# Красные звезды

Евгений Школдин

Лирическое произведение о памяти, которая сохраняется не в памятниках и знаках, а в людях и их судьбах. Красные звёзды на деревенских домах становятся символом прошедшей войны и напоминанием о поколении ветеранов, постепенно уходящем в прошлое. Автор поднимает тему уважения к подвигу, ценности человеческой жизни и важности сохранения исторической правды. Произведение заставляет задуматься о том, что память о войне живёт не только в наградах и знаках, но и в душе, в поступках и в честном отношении к прошлому.

## Глава

Когда-то в деревнях прибивали к домам и оградам красные звёзды. Не для красоты – как знак. Как тихое, без слов сказанное: здесь живёт человек, который видел войну.

Звезда сияла на солнце, ржавела под дождём, мёрзла на ветру – но держалась. Держалась упрямо, будто знала: пока она на месте, память не уйдёт. Как держались они – те, кто возвращался с фронта не победителями, а выжившими.

Теперь звёзд почти не осталось. Да и ветеранов – тоже.

Но если закрыть глаза и сделать шаг назад – не на год и не на два, а на целую жизнь, – можно снова увидеть деревню такой, какой она была: с запахом дыма из печных труб, с влажной свежестью утренней травы, с тёплой стружкой у крыльца и домами, которые умели хранить память лучше любого архива.

Не будем торопиться. Здесь торопиться нельзя. Здесь каждый дом – как страница, каждый забор – как строка, а каждая звезда – как подпись под судьбой.

Улица Ёлочная

Улица Ёлочная всегда казалась уютной: будто сама природа прижала её к себе, укрыла елями и тишиной. Дорога тут мягкая, песчаная, после дождя пахнет грибами и сырой корой, а по утрам на проводах сидят воробьи – как на перекличке.

Дом номер семь – чуть в стороне, с покосившейся калиткой и забором, который видел больше, чем хотелось бы. На нём – красная звезда. Облупилась, по краям пошла ржавчина, но всё равно будто греет взгляд, как огонёк в ночи.

За оградой слышится стук – ровный, тяжёлый. Дрова колют. Сначала думаешь: внуки помогают старику. Или сын приехал. Но нет.

Это Платон Кондратич сам.

Он выходит из-за сарая – высокий, широкий в плечах, в растёгнутой телогрейке, с топором, будто продолжением руки. Руки у него крупные, с узловатыми пальцами: такие не для праздника, а для жизни. Поднимает полено – и рубит коротко, уверенно, без лишнего движения. Каждый удар – как точка.

Возле крыльца – аккуратная поленница, сложенная ровно, как по линейке. Рядом – старый табурет, на котором всегда лежит верёвка: то ли для дров, то ли для хозяйства, то ли просто так – чтобы было под рукой.

– Здорово, Платон Кондратыч! – кричит кто-то с дороги.

Он не оборачивается сразу: сперва опускает топор, вытирает лоб рукавом, прищуривается – и только потом отвечает, будто не слова выбирает, а меру.

– Здорово, здорово… – говорит спокойно. – Погоди, не стой – простынешь. Ветер сегодня колючий.

И снова – топор. И снова – сухой треск, будто ломается не дерево, а сама тишина.

Платон Кондратич служил на войне в контрразведке и закончил её в звании майора. Но никогда этим не хвастал. О войне говорил мало – будто каждое слово там стоило дорого, и потому лишних не осталось.

Если его расспрашивали – отмахивался:

– Война – это не кино. Не надо про неё. Про войну молчать легче, чем говорить.

А после войны вернулся домой – и жил так, как живут те, кто много видел: строго, спокойно, с достоинством. Не улыбался зря, но и не был суровым – просто берег себя и людей, как берегут огонь в печи: чтобы не погас и не разгорелся лишнего.