# Одержимый. Любовь, что ломает и лечит

Lun Tik

Иногда самые сломанные из нас становятся самыми целыми, когда находят тех, кто видит за осколками – силу, за болью – любовь, за тишиной – крик.

История Артемия и Лики – не просто путь через хаос, контроль, страсть и страх. Это путь к прощению. К доверию. К свободе быть собой рядом с тем, кто не уходит даже тогда, когда ты рушишься.

Он был тьмой.

Она – светом, который не пытался изменить его, а просто остался.

Они прошли сквозь огонь.

И в самом конце обрели не идеальность – а настоящее. Настолько настоящее, что его не выдумать.

## Глава 1. Лика

Я замерла у входа в кофейню, едва успев сделать шаг к двери. Вдруг – резкий толчок, глухой удар, и по блузке расползается горячее пятно. Кофе. Чёрт возьми, весь кофе – на меня.

– Простите, пожалуйста, – выпаливаю машинально, поднимая глаза на виновника.

И тут же жалею, что вообще открыла рот.

Передо мной – парень. Высокий, поджарый, с такой чёткой линией плеч, что даже в этой дурацкой ситуации я невольно отмечаю:

«Фигура – огонь».

Но взгляд… Взгляд – как лезвие. В нём ни капли раскаяния, только кипящая злость.

– Блядь… Смотри, куда идёшь! Сука! – его голос – низкий, с хрипотцой – режет воздух. – Нельзя что ли под ноги смотреть?

Внутри вскипает раздражение. Я и так в дерьме – блузка испорчена, настроение на нуле, а он ещё и орёт.

– Я же извинилась, в чём проблема? – отвечаю резче, чем хотела. – Посмотри, я в такой же ситуации, как и ты!

Он окидывает взглядом моё платье, потом своё – на рукаве тёмное пятно. Скрипит зубами.

– Дерьмо, – выплёвывает сквозь зубы.

Я делаю глубокий вдох. Ладно. Спокойно. Не поддаваться на провокации.

– Согласна. Что будем делать? Слушай, мне правда жаль, что так вышло. Давай оплачу химчистку или пришлёшь чек – переведу деньги.

Он вдруг замирает. Смотрит на меня – не в глаза, а будто сквозь них. Потом неожиданно спрашивает:

– Как тебя зовут?

Я теряюсь.

– Лика. Моё имя Лика. Зачем спрашиваешь?

– Не важно, – отрезает он. – Давай так: сделаем вид, что ничего не было. Забудь.

– Но… Я же… – пытаюсь возразить, но он обрывает на полуслове.

– Ты тупая? Сказал же – проваливай! Вопрос закрыт.

Кровь приливает к щекам. Вот это наглость.

– Придурок, – вырывается у меня, – вежливости не учили в детстве? Какого чёрта ты оскорбляешь? Или с рождения такой мудак?

И тут я понимаю: перегнула.

Его глаза – холодные, жёсткие – впиваются в меня. В ноздрях бешено пульсируют жилки, кулаки сжимаются. Он делает шаг вперёд, сокращая дистанцию до опасной.

Вокруг нас уже собираются взгляды. Посетители кофейни, прохожие – все следят. Кто‑то шепчется, кто‑то откровенно пялится. Если это попадёт в сеть, родители увидят. А я этого не хочу.

Но отступать поздно.

Он наклоняется ближе, почти касаясь моего лица. Голос – тихий, но от этого ещё страшнее:

– Знаешь, что самое смешное? Ты даже не понимаешь, во что ввязываешься.

Я хочу ответить, огрызнуться, швырнуть в него что‑то колкое. Но слова застревают в горле. Потому что в его взгляде – ни тени шутки. Он не просто злится. Он опасен.

И впервые за весь этот дурацкий день мне становится не по себе рядом с ним.

Я снова перевожу взгляд на шкаф, что стоит передо мной – и невольно задерживаю дыхание.

Он… внушительный. Не просто высокий – а подавляюще высокий. Под два метра, не меньше. Стоит чуть в стороне, но всё равно будто заполняет собой пространство. В толпе такой не затеряется: даже без лишних движений видно – он здесь центр гравитации.

Широкие плечи, словно высеченные из камня. Мощная шея, на которой играют мускулы при малейшем повороте головы. Майка облегает торс, не скрывая того, над чем явно поработали сотни часов в зале: рельефные руки, где вены проступают так чётко, будто прорисованы чернилами. Не перекаченный, нет – всё в меру, но с явным отпечатком дисциплины и силы.

Руки украшены татуировками – не хаотичными, а продуманными. Что‑то замысловатое, с переплетением линий и символов. Я не разбираю деталей, но вижу, как это дополняет его образ: не показуха, а часть его сути.

Лицо… не классически красивое, но притягательное в своей резкости. Насыщенно‑зелёные глаза – как два осколка леса в глубине. Взгляд тяжёлый, цепкий. В нём нет приветливости, только холодная сосредоточенность. Словно он постоянно оценивает, просчитывает, готов к любому повороту.

Губы средней полноты, но с чётким, почти геометрическим контуром – будто кто‑то специально вычертил их идеальной линией. Когда он сжимает их, на лице проступает жёсткость, от которой внутри что‑то ёкает.

Волосы тёмно‑коричневые, стрижка «кроп» – аккуратная, строгая, подчёркивающая черты лица. Ни намёка на небрежность: всё на своём месте, всё подчинено порядку. Он словно создан для мира, где ценятся сила и контроль.

И вот он смотрит на меня. Не украдкой, не мельком – прямо, без тени смущения. В его зрачках вспыхивает огонёк интереса, быстрый, почти неуловимый. Но я успеваю заметить.

Я ловлю себя на том, что разглядываю его слишком пристально. И тут же чувствую, как внутри поднимается волна неловкости. Почему я вообще так вглядываюсь? Почему отмечаю каждую деталь?

Он словно чувствует мой взгляд. Мгновение – и маска возвращается: суровость, непроницаемость, лёгкая угроза в изгибе губ. Шаг вперёд. Слишком близко. Настолько, что я невольно отступаю.

Воздух между нами будто сгущается. Его аура – тяжёлая, напористая – давит, заставляет сердце биться чаще. Я пытаюсь собраться, но мысли путаются. Он пугает. Да, именно пугает – своей уверенностью, своей необузданной энергией, тем, как легко он заполняет собой всё пространство.

Мне становится страшно.

– Лика‑а‑а, – его голос звучит низко, тягуче, словно раскатывается по пустому залу тяжёлыми волнами. – Девушке не стоит бросать оскорбления первому встречному. Особенно если этот встречный – мужчина.

Он делает шаг ближе, и я невольно замираю. В его взгляде – ни тени шутки, ни намёка на снисхождение. Только холодная, расчётливая твёрдость.

– Понимаешь, в чём дело, – продолжает он, чуть склоняя голову, – некоторые люди реагируют на хамство предсказуемо: усмешка, пара колких слов, и всё. Но я не из их числа.

Ещё шаг. Теперь между нами – едва ли полметра. Я чувствую тепло его тела, слышу размеренное дыхание. И от этого становится не по себе.

– Если ты продолжишь в том же духе, – говорит он почти шёпотом, но каждое слово врезается в сознание, как лезвие, – я могу повести себя… неразумно. Очень неразумно.

Его глаза не отпускают моих. В них – ни гнева, ни ярости. Только ледяная уверенность, от которой по спине бегут мурашки.

– Я не люблю, когда со мной разговаривают в таком тоне. Не терплю. И обычно не даю второго шанса. Но тебе… – он делает паузу, будто взвешивает слова, – сделаю исключение.

Молчание. Тягучее, давящее. Я хочу что‑то сказать, но голос будто застрял в горле.

– Считаю до трёх, – произносит он спокойно, почти ласково.

– Один.

Я не двигаюсь.

– Два.

Внутри всё сжимается. Хочется отступить, но ноги будто приросли к полу.

– Три.

Тишина.

Он медленно улыбается – не тепло, не дружелюбно. Это улыбка хищника, который знает: жертва уже в его власти.

– Ну что ж, – тянет он, – видимо, поблажка не сработала.

И в этот момент я понимаю: он не шутил. Ни насчёт «неразумного поведения», ни насчёт того, что не любит, когда с ним так разговаривают.

Теперь мне действительно страшно.

Я никогда не умела вовремя замолчать – это точно не про меня. Когда надо бы прикусить язык, я, наоборот, включаю режим «не сдерживайся».

– Слушай, ты совсем больной? – вырывается у меня прежде, чем успеваю подумать.

– Лика, держи рот закрытым хотя бы сейчас, – его голос ровный, но в глазах уже мелькает что‑то тревожное.

Плевать. Я не собираюсь съёживаться.

– Перед тобой извинились. Не раз. А ты всё равно ведёшь себя как идиот. Мне что, на колени встать? – слова летят, как острые камешки, и я даже не пытаюсь их поймать.

Он вдруг смеётся. Резко, отрывисто. От этого смеха по спине пробегает холодок.

– А ты забавная, Кошка, – произносит медленно, склоняя голову набок. – Ты не замечаешь собственных ошибок, зато чужие видишь в микроскоп. Нечестно, знаешь ли.

Его взгляд становится тяжёлым, цепким. Я чувствую, как воздух между нами сгущается, словно перед грозой.

– Подняла мне настроение, – продолжает он, и в голосе уже нет и тени веселья. – Идея с коленями… забавная. Оценил. Но давай‑ка я объясню ещё раз. Только теперь – по‑настоящему.

В этот момент я наконец осознаю: перегнула. Сильно.

Его лицо меняется мгновенно – будто кто‑то щёлкнул выключателем. Спокойствие сменяется холодной, расчётливой твёрдостью. В глазах – ни намёка на шутку, только жёсткая решимость.

Я хочу отступить, но ноги будто приросли к полу. Попытка сохранить лицо кажется теперь нелепой и жалкой.

Бежать уже бессмысленно.

Парень резко окидывает взглядом пространство, хватает меня за руку – так стремительно, что я даже пикнуть не успеваю. Тянет за угол кофейни, прочь от чужих глаз.

– Что за… – вырывается у меня, но он уже прижимает меня к стене.

Ладонь ложится на горло – не душит, но давит ровно настолько, чтобы я ощутила: это не игра. Внутри всё обрывается. Паника бьётся в груди, как пойманная птица.

С вызовом поднимаю глаза – хочу показать, что не дрогну. Но взгляд его прошивает насквозь. В этих глазах – ни тени сомнения, ни капли жалости. Только холодная, расчётливая твёрдость, от которой по спине ползёт ледяной пот.

«Что он сделает? Насколько далеко готов зайти?»

Пытаюсь удержать контроль, но тело уже предаёт: пальцы дрожат, дыхание сбивается. Гнев вскипает внутри – горячий, жгучий, – но он тонет в волне страха. Я хочу ответить, огрызнуться, швырнуть в него что‑то едкое… но слова застревают в горле.

Каждый его вдох – тяжёлый, размеренный – будто отсчитывает секунды моего поражения. Вены на руках вздулись, лоб покрылся испариной. Он не просто зол – он взбешён. И причина этого гнева – я.

Тишина давит, как пресс. Я чувствую, как трещит по швам моя бравада. Где‑то на краю сознания мелькает мысль: «Надо сдаться. Сказать, что виновата. Сгладить углы». Но гордость – упрямая, глупая – не позволяет.

– Ну? – его голос – низкий, тягучий – разрезает тишину. – И что теперь скажешь?

Я открываю рот, но вместо колкой фразы вырывается лишь судорожный вздох. Впервые за долгое время я действительно не знаю, что ответить.

В этот момент до меня доходит: я перегнула палку. Сильно. Не просто задела его – а ткнула пальцем в открытую рану. И теперь он не отступит. Не простит. Не забудет.

Страх и гнев сплетаются в один клубок, разрывая меня изнутри. Я хочу кричать, бить, вырываться – но тело словно парализовано. Остаётся только смотреть в эти ледяные глаза и понимать: я в ловушке.

И самое жуткое – я не уверена, что хочу из неё выбраться.

– Отпусти, пожалуйста. Я поняла ошибку. Хорошо? Ты меня пугаешь, – выдавливаю из себя, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо.

Но он дрожит. Предательски, неумолимо. И это сводит с ума – я не должна показывать слабость. Только не ему.

Он чуть приподнимает бровь, и в его взгляде мелькает что‑то холодное, почти хищное.

– «Поняла ошибку»? – повторяет он, растягивая слова, будто пробует их на вкус. – Пять минут назад ты была куда смелее. Где вся эта бравада?

Я сжимаю челюсти. Внутри всё горит от унижения, но я удерживаю взгляд. Не опущу глаза. Ни за что.

– Научись вовремя затыкаться, – продолжает он, и каждое слово бьёт, как пощёчина. – Это не так сложно. Но ты предпочла поиграть в дерзкую. А теперь вдруг стала «понимающей». Забавно.

Его ладонь всё ещё давит на горло – не сильно, но достаточно, чтобы я чувствовала: он держит меня. Контролирует.

Я пытаюсь вдохнуть глубже, но воздух застревает в лёгких. Страх пробирается под кожу, заполняет каждую клетку. Но где‑то глубоко, под этим паническим холодом, тлеет упрямая искра: «Не сдавайся».

– Ты прав, – наконец выговариваю я, и голос звучит тише, чем хотелось бы. – Стоило послушать тебя. Но прошу… прекрати. У меня останутся следы. Давай просто… поговорим.

Фраза обрывается. Потому что я чувствую это – горячую каплю, скользящую по щеке. Слеза. Одна. Но она всё решает.

Время будто останавливается.

Я вижу, как его взгляд меняется. В нём больше нет холодной ярости – только что‑то неуловимое, почти человеческое. Пальцы разжимаются. Он делает шаг назад.

Я хватаю воздух, как утопающий – судорожно, жадно. В ушах шумит кровь. Слёзы застилают глаза, но я моргаю, прогоняя их.

Когда зрение проясняется, я вижу его по‑другому.

Он стоит в двух шагах – напряжённый, словно натянутая струна. Плечи чуть приподняты, кулаки сжаты до белизны костяшек. На лбу – капли пота. Дышит тяжело, будто после боя.

И в глазах – борьба. Не со мной. С самим собой.

Я медленно провожу ладонью по шее, ощущая призрачное давление его пальцев. Тело дрожит, но не от страха – от странного, необъяснимого напряжения.

– Пошла отсюда, – бросает он, даже не глядя в мою сторону. Резко отворачивается, словно я – пустое место.

Внутри всё обрывается, но я не могу просто уйти. Нужно сказать. Объяснить. Хоть как‑то восстановить равновесие.

– Прости ещё раз. Я была не права, – слова даются тяжело, будто продираются сквозь невидимую стену. – Но я всего лишь защищалась. Ты начал… Оскорблял, а я подхватила. Так нельзя. Ты мужчина, а я… просто девушка. Вы так любите давить, доминировать, не думая, что за этим стоит. Мне правда стыдно за свои слова. Искренне. Но и ты…

Не успеваю закончить фразу – он резко оборачивается.

И мир замирает.

Его глаза… Они больше не зелёные. Они – тёмные, почти чёрные, как бездонные колодцы ярости. В них нет ни капли человечности – только холодная, расчётливая злость. Я невольно отшатываюсь, чувствуя, как по спине ползёт ледяной пот.

Что не так? Что я опять сделала не так?!

– Я. Сказал. Убирайся. Живо. Блядь.

Голос – низкий, с хрипотцой, от которой внутри всё сжимается в комок. В нём нет ни тени сомнения, ни намёка на компромисс. Только голая, неприкрытая угроза.

Я не жду повторения. Разворачиваюсь и бегу. Ноги подкашиваются, дыхание сбивается, но я лечу к машине, будто за мной гонится сам дьявол.

Только захлопнув дверь, позволяю себе выдохнуть. Но это не облегчение – это начало конца.

Тело бьёт крупная дрожь. Руки не слушаются, словно чужие. В глазах – пелена слёз. Я пытаюсь унять рыдания, но они рвутся наружу, разрывая грудь.

«Чертов псих… – мысли мечутся в голове. – Почему нельзя было просто принять извинения? Почему обязательно нужно было доводить до такого?»

Я никогда не чувствовала себя настолько уязвимой. Не просто испуганной – раздавленной. Как будто из меня вынули стержень, оставив только дрожащую оболочку.

В зеркале – отражение незнакомки. Растрёпанные волосы, размазанная тушь, губы, побелевшие от напряжения. Я судорожно достаю салфетки, стираю следы слёз, пытаюсь привести себя в порядок. Но внутри – хаос.

«Мужчина так себя вести не должен, – мысленно повторяю я. – Это не просто грубость. Это… патология».

Перед глазами снова его лицо – искажённое гневом, с этой пугающей, нечеловеческой холодностью во взгляде.

«Он наслаждался этим, – понимаю я с ужасом. – Ему нравилось видеть, как я дрожу. Нравилось чувствовать свою власть».

Эта мысль пронзает меня, как молния. Я вдруг отчётливо осознаю: передо мной был не просто вспыльчивый тип. Это человек, который умеет пугать. Который знает, как сломать чужую волю одним взглядом, одним словом.

«Пожалуйста, пусть это будет конец, – молюсь я про себя. – Пусть наши пути никогда больше не пересекутся».

Но даже произнося эти слова мысленно, я чувствую – не получится. Что‑то в его взгляде, в его интонации говорило: это не финал. Это только начало.

С трудом взяв себя в руки, завожу машину. В последний раз бросаю взгляд туда, где всё произошло. Его уже нет. Конечно. Он никогда не остаётся там, где оставляет после себя разруху.

Направляюсь в универ, хотя знаю – опоздала. В голове снова и снова прокручивается сцена: его голос, его глаза, его слова, бьющие, как плети.

«Больше никогда, – повторяю я как заклинание. – Больше никогда я не позволю себе оказаться рядом с таким человеком».

Но когда я вхожу в здание университета и замечаю на блузке пятно от кофе, понимаю: сегодня всё идёт не так. И это только начало моих проблем.

Пишу подруге краткое смс:

«Аня, ситуация критическая. Нужно что— то другое». При этом прикрепив фото для убедительности.

Моментально приходит ответ:

«Черт, подруга, ты где была? Бегом лети в аудиторию №343 пока наши не пришли, я тут. У меня есть майка, думаю пойдёт» .

Похвалив все высшие силы за такую подругу, выхожу из машины и бегу в кабинет психологии.

И где‑то на краю сознания, как набат, звучит его голос:

«Я. Сказал. Убирайся».

И я знаю – он не забудет. И не простит.


## Артемий

Подойдя к тачке, я рывком достал из багажника сумку, прямо на улице сдёрнул грязную майку, натянул чистую. Сел за руль, врубил двигатель – и только тогда понял: нервы до сих пор натянуты, как струны.

Злость не отпускает. Она пульсирует в висках, давит на череп, заставляет пальцы сжиматься в кулаки. Блядство.

И надо же было ей открыть свой рот. Я же ясно сказал: «Забудь, ничего страшного». Но нет – надо показать характер. Только не там и не со мной.

В голове крутится один и тот же вопрос: зачем? Зачем грубить незнакомцу? Что за потребность рвать глотку, доказывая что‑то человеку, которого видишь впервые?

Её антагонизм меня и расстроил, и позабавил одновременно. Не понимаю этих женщин. Почему они думают, что грубость – это сила? Что хамство и агрессия делают их круче? Нет. Это просто слабость. Попытка спрятать неуверенность за криком и острыми словами.

Я почти ушёл. Реально. Уже развернулся, сделал шаг – и тут её фраза: «В детстве этому не научили? Или с рождения мудак?»

Как обухом по голове.

Да что она, блядь, может знать о моём детстве?

Внутри что‑то щёлкнуло. Резко. Без предупреждения.

Я обернулся. Шагнул к ней. И в следующий момент уже держал её за горло. Не душил – но так, чтобы почувствовала: я могу. Чтобы поняла – это не игра.

Она замерла. Глаза расширились. В них – страх. Настоящий. Не наигранный.

И тогда я отпустил.

Сделал шаг назад. Смотрел на неё – и видел, как слёзы катятся по щекам. Как дрожит подбородок. Как она пытается собраться, но уже не может.

В этот момент внутри что‑то треснуло.

Сожаление. Оно накатило внезапно, как волна. Тяжёлая, холодная. Я понял, что перегнул. Сильно. Что она не заслужила этого – ни физического давления, ни той ярости, что сорвалась с моих губ.

Но…

Это не моя вина.

Она спровоцировала. Нарочно. Специально. Иначе зачем было лезть? Зачем тыкать носом в то, о чём не имеешь ни малейшего понятия?

Я пытался сдержаться. Реально пытался. Но её слова – как спичка, брошенная в сухую траву. Вспыхнуло всё. Сразу. Без остатка.

«Ты сама это начала», – мысленно говорю ей. Хотя она уже ушла. Скрылась за дверьми машины, оставив после себя только запах страха и мои разрозненные мысли.

Да, я перегнул. Но она тоже не ангел. И если бы повторилось – не уверен, что поступил бы иначе.

Потому что такие, как она, не понимают по‑хорошему. Им нужно показать границу. Даже если это больно. Даже если потом самому противно.

Плевать.

Завожу двигатель, резко выворачиваю на дорогу. Впереди – универ. А в голове – её лицо. Слёзы. Дрожащие губы.

И мой голос, который я сам не узнал:

– Я. Сказал. Убирайся. Живо. Блядь.

Сижу в кабинете по философии, а перед глазами – её лицо. Слёзы. Дрожащие губы. И этот взгляд… не испуганный даже – сломанный.

Чёрт.

Я до сих пор на взводе. Внутри всё ещё кипит, будто в венах не кровь, а расплавленный металл. Злость не ушла – она просто затаилась, ждёт повода вырваться снова.

Прокручиваю в голове каждую секунду той стычки. Детально. Кадр за кадром.

Почему она не замолчала? Почему не отступила, когда я дал ей шанс?

«В детстве этому не научили? Или с рождения мудак?»

Эти слова врезались в сознание, как нож. Я до сих пор чувствую, как внутри что‑то рвалось от них – не просто раздражение, а что‑то глубже, темнее. Что‑то, что я не люблю показывать.

И я сорвался.

Сейчас, трезво оценивая ситуацию, понимаю: перегнул. Сильно. Но…

Она сама напросилась.

Да, я мог сдержаться. Мог развернуться и уйти. Но она специально ткнула в больное место. Специально спровоцировала. Зачем? Чтобы доказать себе, что не боится? Чтобы показать характер?

Глупо.

Безумно глупо.

Она выбрала не того противника. Не то время. Не то место.

Я пытаюсь понять её логику. Может, это был защитный механизм? Может, за этой агрессией – страх? Неуверенность? Попытка доказать себе и окружающим, что она сильнее, чем кажется?

Возможно.

Но это не оправдание.

Потому что когда ты бросаешь вызов человеку, который действительно может ответить – будь готова к последствиям.

Я боялся, что не остановлюсь. Что переступлю черту, после которой уже не будет пути назад. Что эмоции взорвутся, как перетянутая струна, и я сделаю то, о чём потом буду жалеть.

А слухи… Они и так ходят. Лишние поводы мне не нужны.

Но она ушла. В последний момент всё же включила голову. И это… радует?

Нет. Не радует.

Просто снимает часть груза.

Теперь сижу здесь, слушаю монотонный голос преподавателя, а сам не могу выкинуть её из головы. Её глаза. Её слёзы. Её голос, дрожащий, но всё ещё дерзкий.

Но в глубине души понимаю: не всё так просто.

Я мог остановиться раньше. Мог не давить. Мог не говорить того, что сказал.

Мог.

Но не стал.

Потому что где‑то внутри – там, куда я стараюсь не заглядывать – живёт тот самый зверь, которого я едва удерживаю на цепи. И она… она дёрнула за эту цепь.

Злость не ушла. Она просто ждёт.

Ждёт нового повода.

А он будет. Я в этом уверен. Я это чувствую.

От очередной порции мыслей меня вырывает голос Дениса. Вязевцев – мой сосед по парте с первого курса. Забавно: до универа мы вообще не пересекались, а тут – бац! – и сразу нашли общий язык. Теперь он сидит, крутит в руках ручку и пялится на меня с таким видом, будто у него в голове табло: «Хочу спросить, но боюсь».

Перевожу на него взгляд, усмехаюсь:

– Я же вижу, что ты что‑то хочешь спросить. Валяй. Сегодня я, на удивление, разговорчивый.

Он мнётся секунду, потом выдаёт:

– Тёмыч, а ты чего такой угрюмый? Что стряслось? Опять пахан что‑то сказал?

«Пахан». От этого слова внутри всё сжимается. Настроение, и без того ни к чёрту, улетает в бездну.

– Нет. Это мы посмотрим вечером. Я его не видел со вчерашнего дня – после клуба так и не поехал домой. Остался у Вики. Иначе бы просто не устоял на ногах. Ты же кинул меня, блядь. Выбора, как видишь, не было.

Денис морщится, будто я сказал что‑то неприятное.

– Только не говори, что трахался с ней.

В его голосе – странная надежда. И это подстёгивает. Хочется ещё. Хочется поиграть.

– Не переживай, – растягиваю слова, наблюдая за ним.

Он действительно выдыхает с облегчением. Губы чуть дрожат, плечи опускаются.

– Она лишь минет мне сделала. С окончанием.

Его реакция – как взрыв.

Мгновенная.

Неконтролируемая.

Ноздри раздуваются. Пальцы сжимаются в кулаки – костяшки белеют. Скулы напрягаются так, что кажется, кожа вот‑вот лопнет. Глаза темнеют, почти чернеют от злости.

Я усмехаюсь. Его лицо – как открытая книга. Ни тени самоконтроля.

«Точно как моя утренняя Кошка», – мелькает в голове. У Лики глаза становились огромными от страха. А у Дениса – от ярости.

Он смотрит на меня, будто пытается разглядеть ложь. Но я держу лицо. Улыбка – холодная, издевательская. Та самая, которая говорит: «Нет, я не шучу».

Знаю: он не верит до конца. Думает, что это блеф. Но я не стану его разубеждать. Пусть мучается. Пусть гадает.

В голове проносится мысль: «А ведь он не шутил, когда говорил, что имеет на неё виды».

Вика Огнева – его сводная сестра. Узнал недавно. Инцест – дело семейное, но у нас в стране не приветствуется. А Денис реально верит, что она когда‑нибудь посмотрит на него не как на брата.

Смешно.

Искушение подкинуть ему ещё пару грязных намёков почти непреодолимо. Знаю: если сделаю это, драки не избежать. Но…

Смотрю на него. На его сжатые кулаки, на напряжённые плечи. Он в хорошей форме, но я сильнее. Гораздо сильнее.

Бить друга – не круто. Особенно если он не заслужил.

– Выдохни, парень, – говорю, растягивая слова. – Буду знать, что сарказм ты ни хера не понимаешь.

Внутри – азарт. Горячий, пьянящий.

Вот оно. Момент, когда можно поиграть на чужих нервах. Когда можно увидеть, как человек теряет контроль.

Я не злой. Я просто… люблю наблюдать. Люблю чувствовать власть над эмоциями других.

Это как наркотик.

И сейчас я получаю свою дозу.

– Слушай, – продолжаю, нарочито медленно, будто обдумывая каждое слово, – А ты когда‑нибудь думал, что Вика могла бы… ну, знаешь… посмотреть на кого‑то ещё? Не обязательно на тебя.

Вижу, как его лицо искажается. Он пытается сохранить спокойствие, но глаза горят.

– Чего? – хрипло спрашивает он. – Ты о чём вообще?

Улыбаюсь шире.

– Да ни о чём. Просто мысли вслух. Ты же сам говорил, что она… особенная. Вот и думаю: может, ей нужен кто‑то другой? Кто‑то, кто сможет дать ей то, чего ты не можешь.

Он резко встаёт, стул с грохотом падает на пол. В аудитории на секунду затихают разговоры – все оборачиваются на нас.

– Ты что, блядь, несёшь? – шипит он, наклоняясь ко мне. – Ты вообще понимаешь, о чём говоришь?

Я медленно поднимаю руки, будто сдаюсь.

– Спокойно, спокойно. Я просто рассуждаю. Не принимай всё так близко к сердцу.

Он замирает. В глазах – смесь ярости и растерянности. Он не знает, верить мне или нет.

– Знаешь, – продолжаю я, понижая голос, – Иногда лучше не знать правды. Потому что правда может ранить.

Он сжимает кулаки ещё сильнее, но не двигается. Я вижу, как он борется с собой.

– Завали, Тёмыч. Просто завались, – наконец бросает он, садится обратно и отворачивается.

Я откидываюсь на спинку стула, довольный.

Игра удалась.

Пусть теперь мучается. Пусть думает. Пусть сомневается.

Это и есть моя маленькая победа.


## Глава 2. Артемий

Дверь хлопает за мной – глухо, будто отрезает от внешнего мира. Но покоя нет. Ещё в прихожей чувствую: он где‑то рядом. Ждёт.

Захожу в гостиную. Он сидит в своём кресле – как на троне. Спинка прямая, пальцы переплетены, взгляд – сквозь меня.

– Артём, завтра вечером ты нужен, – начинает без предисловий. Голос ровный, металлический. – Мероприятие. Старый товарищ пригласил. Снежана присоединится позже. Потом можешь валить куда хочешь.

Внутри что‑то лопается. Тонкая нить самоконтроля.

– Блядь, это прям обязательно? – слова вырываются резче, чем я планировал. Но уже поздно отступать.

Завтра на вечер наконец‑то перепал секс. Не могу отказаться. Эти мероприятия уже достали.

Он даже бровью не ведёт. Только уголок рта дёргается – едва заметно. Презрение.

– Я там зачем? – продолжаю, чувствуя, как голос наливается ядом. – Решил поиграть в доблестного отца? Поздно. Я давно не маленький мальчик, который бежит по первому звонку. Пусть твоя спутница тебя сопровождает. Или она уже потратила все деньги на новый образ и теперь боится показаться без бриллиантов?

Злость пульсирует в висках. Руки сами сжимаются в кулаки. Я вижу, как он медленно поднимает взгляд – и в нём нет ничего человеческого. Только холодная, расчётливая ненависть.

– Закрой рот, щенок, – его голос тихий, но от этого ещё страшнее. – Ты слишком много говоришь. Забываешься.

Я чувствую, как внутри рвётся наружу зверь. Тот, кого я держу на цепи. Он рычит, царапает рёбра, требует выпустить. Дай волю. Дай волю.

– Ты здесь только потому, что в тебе течёт моя кровь, – продолжает он, и каждое слово – как удар. – И только поэтому я не убил вас. Хотя терпения уже нет. Твоя мать слишком много тебе позволяла. Но я вижу: тьма берёт верх. Это хорошо. Молись, чтобы всё, что я построил, досталось тебе. Потому что на деда не рассчитывай. Ты не заслужил ни уважения, ни наследства.

Его слова врезаются в сознание, как осколки стекла. Но вместо боли – только огонь. Чистый, всепоглощающий гнев.

Я делаю шаг вперёд. Почти вплотную. Смотрю ему в глаза – и вижу там то же, что чувствую сам: ненависть. Глухую, бескомпромиссную.

– Знаешь, что самое смешное? – говорю почти шёпотом. – Ты думаешь, я хочу это наследство? Хочу быть тобой? Нет. Я хочу стереть всё, что ты построил. Хочу, чтобы ты увидел, как рушится твой мир. И знаешь почему? Потому что ты не отец. Ты – ошибка. Моя личная катастрофа.

Он резко вскидывает голову. Глаза – две льдинки, но в глубине уже плещется ярость. Да. Давай. Покажи, кто ты на самом деле.

– Думаешь, я тебя боюсь? – продолжаю, шагнув к нему. – Нет. Знаешь почему? Всё просто. Передо мной последняя мразь, которая считает, что её стоит бояться. Ты сгниёшь в собственной луже крови, и поверь, помогать я тебе не стану.

Вижу, как его пальцы сжимаются в кулаки. Ещё чуть‑чуть.

– Дождись того дня, когда я лично поставлю тебя на колени, – голос звучит ровно, почти ласково, но за этой мягкостью – сталь. – И ты будешь молить о смерти. И попробуй хоть ещё раз сказать что‑то о моей матери. Пожалеешь.

Его лицо багровеет. Вены на шее вздуваются, будто готовы лопнуть. Но мне плевать. Я слишком долго молчал.

– Ты клялся, что не поднимешь на неё руку, – слова льются, как яд. – В итоге причинил ей боль. Из‑за тебя она потеряла ребёнка. Ты, блядь, не смог оказать ей помощь, когда она задыхалась от боли, кашляя кровью. Зато стоял и наслаждался её страданиями, сукин сын. Понравилось? Не сомневаюсь даже, что так и было.

Делаю ещё шаг. Теперь между нами – всего метр. Я чувствую его дыхание. Его ярость. Его беспомощность.

– Она изменяла? Да ладно? Даже горжусь мамой. Несмотря на всю ту боль, смогла жить дальше. А ты… – усмехаюсь. – Ты как шакал, падок на мясо. Трахаешь всё, что движется и лежит. Тебя не волновали ни я, ни мать. Зато Снежана смотрит на тебя с открытым ртом и не видит дальше твоего члена и денег на счету.

Комната наполняется тишиной – густой, тяжёлой, как свинец. Он дышит рвано, глаза горят. Давай. Сделай это. Подними руку.

Отец резко пересекает комнату. Теперь он в метре от меня. Лицо искажено, вены готовы лопнуть.

– Ты, тварь, живёшь только благодаря мне, – его голос – низкий, шипящий. – Ты дышишь только потому, что я тебе это позволяю. Если бы знал, что из тебя вырастет такое отребье, заставил бы твою мать сделать аборт.

Я не отступаю. Только шире расправляю плечи. Слабак.

– У тебя ещё молоко на губах не обсохло, чтобы так со мной разговаривать, – продолжает он, голос дрожит от ярости. – Твоя мать сама довела меня до подобного. САМА. А вот по поводу твоих угроз… поверь, ты не найдёшь на меня то, что сможет меня уничтожить. Я здесь имею больше влияния, чем твой горячо любимый дед. Каждый знает, что со мной лучше не сталкиваться.

Он делает шаг вперёд. Теперь между нами – считанные сантиметры. Я чувствую запах его злости. Его бессилия.

– А теперь закрыл рот и свалил с моих глаз, – шипит он. – Не доводи до греха. Даже не посмотрю на то, что ты мой отпрыск. Рука не дрогнет, когда я прострелю твою голову.

И в этот момент он выхватывает пистолет. Холодный металл смотрит мне прямо в лоб.

Я даже не дёргаюсь.

Только улыбаюсь.

– Ну что, папочка, – говорю тихо, почти нежно. – Давай. Сделай это. Я жду.

В его глазах – вспышка сомнения.

– Боишься? Знаешь, что самое смешное? – продолжаю я, не отрывая взгляда от дула. – Ты думаешь, это меня остановит? Нет. Потому что даже если ты выстрелишь, я уже победил. Ты показал своё истинное лицо. Ты – ничто. Просто старый, озлобленный человек, который боится потерять контроль.

Пистолет дрожит в его руке. Слабак. Всегда был слабаком.

– Ты думаешь, я не знаю, что у тебя за душой? – шепчу я. – Я знаю всё. Каждый твой грязный секрет. Каждую ошибку. И поверь, когда придёт время, я использую это. Всё. До последнего слова.

Тишина.

Он смотрит на меня. Я смотрю на него.

Два хищника. Две ненависти. Два мира, которые никогда не смогут сосуществовать.

Наконец он опускает пистолет. Медленно. Нехотя.

– Проваливай, – хрипит он.

Я смеюсь. Громко. Искренне.

– С удовольствием, – бросаю через плечо. – Но помни: это не конец. Это только начало.

Ты ещё пожалеешь, что родился моим отцом.

Я стоял неподвижно, даже когда дверь с грохотом захлопнулась за отцом. Пистолет, холодный и беспощадный, всё ещё будто жёг лоб невидимым прицелом. Но физическая угроза уже не имела значения. Внутри бушевало нечто куда более разрушительное – вихрь воспоминаний, которые я столько лет пытался заточить в самый дальний угол души.

Медленно поднимался по лестнице. Каждая ступенька словно проваливалась под тяжестью моего шага. Дверь комнаты закрылась, и в тишине, густой, как смола, прошлое ворвалось в сознание с ослепительной ясностью.

…Осень. Дождь стучит в окно, будто пытается что‑то сказать. Я прячусь за дверью – мне тогда было лет двенадцать, не больше. Из гостиной доносятся крики. Мама кричит – впервые так громко, так отчаянно. А отец отвечает холодно, размеренно, словно читает приговор:

– Ты сама довела меня до подобного, хватит разыгрывать спектакль.

Я выглядываю. Мама на полу, прижата к ковру. Её пальцы царапают ворс, будто ищут опору. Она кашляет – глухо, со всхлипами, а на губах алеет кровь.

Во мне что‑то рвётся. Слова вылетают сами, голос срывается:

– Почему?! За что ты так с ней?!

Отец медленно поворачивается. В его глазах – ни капли раскаяния, только ледяная ярость.

– Она сама виновата, – повторяет он, словно вбивает гвоздь. – Всегда сама.

Как? Как можно быть таким? Как можно смотреть на человека, которого должен любить, и видеть лишь повод для ненависти?

Мама снова кашляет. Этот звук режет по живому. Я бросаюсь к ней, падаю на колени, обхватываю её плечи. Её кожа холодная, дрожащая.

– Мам… – шепчу я, но слова тонут в шуме крови в ушах.

Она пытается что‑то сказать, но выходит лишь хрип. А потом её глаза закрываются.

И в этот момент я понимаю: я больше не боюсь.

Я ненавижу.

Ненавижу так, что в груди горит огонь, который уже не потушить. Каждая жилка, каждая клеточка моего тела наполняется яростью – чистой, необузданной, пожирающей всё на своём пути.

Смотрю на отца. Взгляд не дрожит. Голос тихий, но твёрдый:

– Ты заплатишь, – шепчу я. – Клянусь, ты заплатишь за всё.

Вспоминаю, как тогда, в тот момент, не мог пошевелиться – страх сковывал, будто цепями. Теперь цепи разорваны. Больше нет оков. Только правда. Только месть.

Закрываю глаза. Перед внутренним взором – лицо мамы. Её улыбка. Её глаза. То, как она пыталась меня защитить, даже когда сама была на грани.

– Я не подведу тебя, – говорю я ей – той, что живёт теперь только в моей памяти. – Я сделаю то, чего ты не смогла. Я заставлю его ответить.

Комната тонет в полумраке. Дождь за окном всё стучит. Но теперь я слышу в этом стуке не вопрос – а ритм. Ритм моего нового пути.

Из моих воспоминаний меня вырывает звуки входящих уведомлений. Беру телефон и вижу, что несколько сообщений из соцсетей.

Получив сообщение от Насти, я на секунду замираю, разглядывая экран. Губы кривятся в холодной усмешке – не смешной, а той, что обычно пугает людей до дрожи.

Настя Ф: «Ну что, парень, сегодня всё в силе? Я надеюсь, ты сможешь удивить меня».

Внутри поднимается волна раздражения – тихая, но ядовитая.

Опять эта игра в соблазнительницу. Как предсказуемо.

Пальцы сами сжимаются вокруг телефона. Я медленно выдыхаю, гася вспышку злости. Не время. Не с ней.

Читаю ещё раз. В каждом слове – вызов. В каждой букве – наигранная уверенность. Она думает, что держит нить разговора. Думает, что может манипулировать.

Ошибается.

В голове мгновенно выстраивается цепочка реакций:

Она ждёт комплиментов, восхищения, покорного «да, конечно, я тебя удивлю».

Она не готова к тому, что её поставят на место.

Она даже не подозревает, насколько тонкая грань отделяет её «игру» от настоящей опасности.

Я печатаю ответ – медленно, взвешивая каждое слово. Не спешу. Пусть понервничает. Пусть почувствует, как почва уходит из‑под ног.

Артемий К: «Ты путаешь уверенность с наглостью. Это разные вещи. Если хочешь проверить мои способности – будь готова к последствиям. Я не люблю, когда мне бросают вызов без оснований».

Отсылаю. Смотрю на мигающий значок «отправлено». В груди – странное удовлетворение. Как будто я уже вижу, как её самоуверенность трескается под давлением моих слов.

Через несколько секунд приходит ответ. Голос явно дрожит, но она пытается держаться:

Настя Ф: «Я… я просто пошутила. Не хотела тебя задеть, честно».

Слабая.

Я закрываю глаза, представляя её лицо – растерянное, испуганное. В этот момент понимаю: она уже проиграла. Потому что позволила себе шагнуть на мою территорию. А здесь правила диктую я.

Печатаю следующее сообщение – спокойно, но с нажимом:

Артемий К: «Вот и хорошо. Запомни: я не игрушка для твоих игр. Если хочешь быть рядом – учись уважать границы. Иначе разговор закончится раньше, чем ты думаешь».

Её ответ приходит мгновенно – покорный, смиренный:

Настя Ф: «Прости. Я поняла. Больше не буду».

Я откладываю телефон. В груди – лёгкая пульсация удовлетворения. Так и должно быть.

Но даже это не приносит полного покоя. Где‑то на краю сознания – образ Лики. Её глаза. Её страх. Её непокорность.

Она – другая. С ней будет сложнее. Но интереснее.

А Настя… Настя – просто напоминание. Ещё один пример того, как легко люди ломаются под моим давлением.

Следом прилетает входящее сообщение от Вики. Открываю:

Викуся О: «Посмотри на этот угар. Девчонка припёрлась на пары в грязной рубашке. Фото».

Я бегло просматриваю сообщение, не придавая значения картинке, пока мой взгляд не цепляется за цвет волос и черты лица.

Губы сами растягиваются в ухмылке.

Лика.

А это уже интересно.

Мышка сама идёт в лапы кота.

Артемий К: «Она учится в вашем универе? Дай ссылку на её профиль».

Викуся О: «Да. А тебе зачем?»

Артемий К: «Нужно. Без вопросов».

Викуся Огнева: «Ладно, ладно. Держи. Ссылка».

Мысли крутятся вокруг неё – белокурой девчонки с глазами, полными страха и непокорности.

Лика.

Что-то в ней цепляет.

Что‑то, что я не могу объяснить.

Мне нужно не просто поиграть. Мне нужно владеть. Владеть её эмоциями, её телом, её душой. Я хочу видеть, как она ломается под моим давлением, как страх превращается в покорность, а сопротивление – в смирение.

Открываю её профиль. Прокручиваю фото, читаю посты. Девушка из высшего общества – золотая ложка с рождения. Воспитание, манеры, безупречная репутация. Идеально.

Информация скудная: пара снимков, философские цитаты. Учится на юриста в РГУП. Старший брат – Кирилл Дёмин.

Но это лишь фасад. За ним скрывается то, что мне нужно. То, что я смогу сломать.

Улыбаюсь. План уже зреет.

Вика станет моим инструментом. Она задолжала мне услугу – пора взыскивать. Её помощь откроет дверь в мир Лики. А дальше… дальше я сам решу, как играть.

Закрываю телефон. Откидываюсь в кресле. Глаза закрываются. Но даже во сне я вижу её – мою Кошку. Мою добычу.

Скоро ты будешь моей.


## Лика

Аня и я сидим в небольшом кафе, попивая смузи. Я рассказываю ей всё, что произошло утром. Она слушает, не перебивая, но глаза её – два огромных озера недоумения и гнева – говорят больше любых слов. В них плещется ярость, готовая вырваться наружу.

– И вот в таком виде я приехала. Такова история, – заканчиваю я, невольно сжимая стакан в руках.

Аня замирает на секунду – и тут же взрывается:

– Да он… он просто конченный! – её голос дрожит от негодования. – Чуть не задушил?! Да как он вообще посмел?! Знаешь, что я бы сделала? Я бы ему так врезала по голове, чтобы он сразу понял: нельзя так с людьми! Пиздец, подруга, это за гранью. Давай поедем в ту кофейню, посмотрим по камерам, кто он такой, а потом я попрошу Кирилла разобраться с этим подонком. Я сама с ним поговорю – он у меня быстро научится уважать женщин!

Я не выдерживаю и смеюсь – резко, почти истерично. Аня в недоумении уставилась на меня, брови взлетели вверх: «Что не так?!»

– Ань, – я стараюсь говорить спокойно, но внутри всё сжимается при мысли о том, что она предлагает, – это не шутка. Представь, что я скажу Кириллу? «Брат, слушай, тут один подонок возомнил себя правителем мира, мы с ним повздорили, я тоже грубила, назвала его мудаком, а он разозлился, прижал меня к стене, чуть не задушил, но я не закрыла вовремя рот. Давай его посадим за это?» Ты серьёзно?

– Ну и что? – Аня не сдаётся, её глаза горят. – Он должен ответить за свои действия! Кирилл разберётся. Он не позволит такому пройти мимо.

Я глубоко вздыхаю, пытаясь унять дрожь в пальцах. Мысль о том, чтобы обратиться к брату, вызывает у меня ледяной ужас. Кирилл… он, конечно, защитит. Но цена этой защиты – моя свобода, моё право решать самой.

– Ань, я понимаю твой пыл, правда, – говорю я тише, почти шёпотом. – Но я тоже виновата. Я не должна была так резко отвечать, провоцировать его. Это… это моя ошибка.

Она хочет возразить, но я продолжаю:

– Послушай, я не хочу втягивать Кирилла. Он… он слишком серьёзно относится к таким вещам. Если он узнает, что кто‑то поднял на меня руку, он не остановится. Он пойдёт до конца. А я… я не готова к этому. Не готова к последствиям.

В глазах Ани мелькает понимание – и тут же гаснет. Она хмурится, сжимая кулаки.

– Но это несправедливо! – её голос звучит тише, но всё ещё полон негодования. – Ты не должна молчать. Нельзя позволять таким людям уходить безнаказанными.

Я улыбаюсь – горько, устало.

– Я не молчу. Я просто выбираю, как действовать. И сейчас… сейчас я хочу забыть об этом. Больше я его не увижу, и это хорошо.

На секунду в кафе повисает тяжёлая тишина. Аня смотрит на меня, будто пытается прочитать мысли, но я отвожу взгляд.

– Завтра придёшь на мероприятие? – перевожу тему, стараясь звучать непринуждённо.

Аня медлит с ответом. В её глазах всё ещё горит огонь, но она кивает:

– Приду. Но знай: я всё равно считаю, что ты должна что‑то сделать.

Я молчу. Внутри – холодный узел страха. Кирилл. Его сила, его ярость, его защита. Всё это пугает меня не меньше, чем тот незнакомец в кофейне. Потому что когда Кирилл начинает действовать, он не оставляет места для сомнений. Для компромиссов. Для меня.

Подруга вдруг замирает, уставившись в телефон с таким выражением, будто увидела призрак. Её глаза – широко раскрытые, потрясённые – не отрываются от экрана. Она даже не слышит моего вопроса.

– Аня, что там? – спрашиваю, но ответа нет.

Не дожидаясь, выхватываю у неё из рук смартфон – и мир на секунду теряет фокус. Я едва удерживаюсь на стуле, чувствуя, как внутри всё обрывается.

На экране – фотография. Моя фотография.

Я поднимаюсь по ступенькам университета. Спина прямая, голова высоко – попытка сохранить достоинство даже в этой ситуации. Но рубашка… грязная, мятая, с тёмным пятном, которое теперь кажется гигантским, кричащим. А сверху – издевательская надпись:

«Из князи в грязи. Демина удивляет нас новым образом».

В груди – ледяной вакуум. Воздух застревает в горле, не желая проникать дальше. Пальцы сжимают телефон так, что костяшки белеют.

Это не просто фото. Это казнь.

Публичная. Беспощадная.

Каждый пиксель кричит о моей слабости. Каждый взгляд, который упадёт на этот снимок, будет раздевать меня догола. Не физически – морально.

Сердце бьётся о рёбра, как пойманная птица, пытающаяся вырваться из клетки. В висках стучит: «Всё. Всё кончено».

Щеки пылают – не от жара, а от стыда. Огненного, жгучего, разъедающего. Он пожирает мою гордость, оставляя после себя лишь пепел. Ту самую броню, которую я выстраивала годами, методично, тщательно – она трещит. Тонкая, едва заметная трещина расползается по всей поверхности, превращая крепость в руины.

Неужели одно пятно способно разрушить всё?

Мысли мечутся, как загнанные звери:

Кто это выложил?

Когда успели сфотографировать?

Сколько уже человек видели?

Что теперь скажут?

Ладони потеют. Дыхание сбивается. Я пытаюсь собраться, найти хоть каплю хладнокровия, но его больше нет. Оно испарилось вместе с иллюзией контроля.

Внутри – ярость. Горячая, слепящая. На того, кто это сделал. На себя – за то, что позволила этому случиться. На мир, который так легко ломает чужие жизни ради минутного развлечения.

Но под яростью – страх. Холодный, липкий. Потому что я знаю: это не просто шутка. Это начало. Завтра в коридорах будут перешёптывания, взгляды, ухмылки. Мой образ – безупречной, уверенной, чуть надменной студентки – рассыпается в пыль.

И самое страшное – я не знаю, как его восстановить.

Губы дрожат. Я быстро отворачиваюсь, пытаясь скрыть слёзы, которые уже подступают к глазам. Нет. Не здесь. Не сейчас.

– Лика… – голос Ани звучит где‑то далеко, будто сквозь вату. – Лика, ты как?

Я не отвечаю. Просто сжимаю телефон в руке, чувствуя, как осколки моего прежнего «я» царапают изнутри.

– Откуда это?! – мой голос рвётся наружу, резкий, как удар хлыста.

Аня вздрагивает. Медлит с ответом, и эта пауза режет хуже любого слова.

– В группе универа… Автор анонимный, – наконец выдавливает она. – Ничего не узнать.

Внутри что‑то лопается. Анонимный? Конечно. Кто ещё осмелится в открытую?

– Я всё‑таки считаю, надо Кириллу сказать, – твёрдо произносит подруга.

Я резко захлопываю сумку. Движения резкие, нервные.

– Нет. Я сказала – сама разберусь, – слова вылетают ледяными осколками. – Скинь мне это в личку. Сейчас же.

Поднимаюсь, не глядя на Аню. В груди – ураган, но внешне я кажусь спокойной. Почти.

– Пусть смотрят. Пусть смеются. Мне плевать, – бросаю через плечо. – До завтра.

Целую её в щёку – машинально, без тепла – и ухожу, не дожидаясь ответа.

Пролетаю мимо гостиной, даже не замедляясь. Родители, наверное, удивлены – обычно я здороваюсь. Но сегодня… сегодня нет сил на вежливость.

Запираюсь в комнате. Прислоняюсь к двери. Дышу тяжело, будто после забега.

Почему? За что?

Я всегда держала планку. Всегда была той самой «образцовой студенткой» – аккуратной, вежливой, безупречной. Даже с неприятными людьми – ни тени раздражения. Ни одного лишнего слова. Что изменилось?

Руки дрожат, когда набираю ванну. Горячая вода поднимается медленно, как будто издевается. Сажусь на край, жду. Смотрю на своё отражение в зеркале – бледное лицо, расширенные зрачки. Это всё ещё я?

Наконец погружаюсь в воду. Тепло обнимает тело, но не успокаивает. Наоборот – кажется, что каждая капля шепчет: «Ты больше не та, кем была».

Телефон лежит рядом. Не смотри. Не надо.

Но пальцы сами тянутся к экрану.

Пост.

53 комментария. 210 лайков. За протора часа.

Это шутка?

Открываю комментарии. Читаю первую строчку – и внутри что‑то обрывается.

«Когда пыталась бороться с хаосом, но он победил!» – смайлик с закатанными глазами.

Дальше – хуже.

«Кто её стилист? Я тоже хочу с ним поработать)» – смех в конце.

«Возможно, это новый тренд: шик беженца из трущоб!»

«Бомж‑стайл? Отличный лук!»

«Дёмина, тебя домой теперь не пускают?»

Каждое слово – как пощёчина. Как удар под дых. Я сжимаю телефон так, что пальцы белеют. В горле – ком, глаза щиплет.

Нет. Не заплачу. Не здесь. Не сейчас.

Но телефон в руке становится невыносимо тяжёлым. Швыряю его на пол. Пусть разбивается. Пусть исчезает.

Погружаюсь под воду. Закрываю глаза. В ушах – тишина. Мнимая. Потому что в голове всё ещё звучат их голоса. Их смех. Их слова.

Выныриваю. Воздух. Холодный, резкий.

Выхожу из ванны. Вытираюсь насухо. Падаю на кровать – голая, холодная, опустошённая.

Мысли – острые, как лезвия:

Как это остановить?

Кто за этим стоит?

Что скажут завтра?

Смогу ли я вообще туда пойти?

Где взять силы, чтобы не сломаться?

Пытаюсь найти хоть что‑то внутри себя – искру, каплю уверенности. Но там только пустота. Только усталость. Только стыд, который жжёт, как кислота.

Закрываю глаза.

Завтра.

Всё завтра.

И неожиданно проваливаюсь в сон – глубокий, чёрный, без сновидений. Как будто тело сказало: «Хватит. Больше не могу».


## Глава 3. Лика

Проснулась я от назойливого трезвона телефона – будто молоточки стучат в висках. С трудом разлепляю глаза, ощущая, как тело налито свинцовой усталостью. На ощупь нахожу смартфон – экран слепит, будто раскалённая пластина.

Десять пропущенных от Ани. Горсть уведомлений – лайки, заявки в друзья, сообщения. Среди них – имя «Саша Марков». Кто это? Что‑то писал брат.

С раздражённым стоном швыряю телефон на кровать. Каждый звук сейчас – как удар по оголённым нервам. Плестись в ванну, включать воду, смотреть на своё отражение в зеркале – всё это требует немыслимых усилий.

Стою у раковины, механически чищу зубы, когда слышу лёгкий стук в дверь. Мама. Только она так стучит – едва слышно, будто боится потревожить.

– Входи, мам, – выдавливаю из себя.

Она появляется в проёме – такая светлая, такая настоящая. Улыбка, от которой всегда теплеет внутри. Подходит, осторожно проводит ладонью по моим волосам. Этот жест – как якорь в бурю. От него хочется разрыдаться.

– Лика, доброе утро. Как чувствуешь себя? – голос мягкий, пропитанный заботой.

Я оборачиваюсь, заставляю себя улыбнуться. Целую её, обнимаю крепко‑крепко, вдыхаю аромат её духов – сандал, мускус и лотос.

Как же хорошо. Как же больно.

– Доброе, мамуль. Всё хорошо, а что такое?

Она смотрит пристально, будто пытается прочесть меня, как открытую книгу.

– Ты вчера не спустилась на ужин. Папа переживает, и я тоже. Что у тебя случилось?

Внутри всё сжимается.

Врать ей. Врать маме.

Это как нож в сердце.

– Ничего, мам, просто устала, – слова слетают с губ легко, но в груди – тысяча острых осколков.

– Дочь, ты не умеешь врать, – она мягко касается моей щеки. – Ты так быстро ушла в комнату вечером… Что‑то не так. Расскажи мне, я помогу.

Её голос дрожит от тревоги. И это добивает.

Тысяча кошек скребут на груди. Хочется рухнуть на пол, уткнуться лицом в колени и завыть от бессилия. Но вместо этого – улыбаюсь.

– Мам, правда, всё нормально. Был тяжёлый день. Подготовка к сессии, зачёты. Сама понимаешь, стресс и усталость.

Ложь. Полуправда.

Обрывки реальности, за которыми прячется кошмар.

Она всматривается в моё лицо, словно ищет там ответ. Потом кивает – медленно, неуверенно.

– Надеюсь, ты говоришь правду. Если вдруг что, ты знаешь: я всегда выслушаю и помогу найти решение. Люблю тебя, солнышко. Переодевайся и спускайся на завтрак. Мы ждём тебя.

Целует меня и уходит.

Дверь закрывается. Я остаюсь одна.

И только тогда позволяю себе выдохнуть.

Плохая дочь.Подлая.Трусливая.

Совесть грызёт изнутри, как голодный зверь. Мама этого не заслужила. Она заслуживает правды, заслуживает знать, что её дочь сейчас тонет в болоте унижения и страха. Но я не могу.Не могу заставить её переживать.

Выпрямляюсь, смотрю в зеркало. Кто это? Бледное лицо, красные глаза, тень под ними – как следы от ударов.

Снова звук уведомления.

Опять.

Беру телефон.

Саша Марков.

Открываю чат. Три сообщения:

Саша Марков: «Привет, мы не знакомы, но я просто хотел написать тебе о том, что то, что сделали в группе, очень низко… Ты не заслужила такого».

Саша М: «Не принимай всё близко к сердцу. Люди порой жестоки, но это ничего не говорит о тебе, только о них».

Саша М: «Если тебе тяжело, просто знай, что есть люди, которые поддержат тебя. Ты не одна».

И вот тут – всё.

Слёзы хлынут внезапно, неудержимо. Катятся по щекам, падают на рубашку. Я зажимаю рот ладонью, чтобы не всхлипнуть вслух.

Кто он? Почему он это написал?

Но дело не в нём. Дело в словах. В том, что где‑то там, за пределами моего кошмара, есть человек, который увидел. Который не прошёл мимо. Который сказал: «Ты не одна».

Это как глоток воздуха после долгого погружения в тёмную воду. Как луч света в кромешной тьме.

Пальцы дрожат, когда я печатаю ответ:

«Привет… Спасибо тебе за эти слова. Прям вселяют уверенность в том, что правда не стоит обращать на это внимание. Прям не хватало этого».

Отправляю. И тут же жалею.

А вдруг он ответит?

А вдруг придётся продолжать разговор?

Но он пишет сразу:

Саша М: «Конечно. Я верю, что ты справишься с этим. Не позволяй чужим словам задеть тебя. Ты сильнее этого. Если вдруг захочешь поговорить – я здесь».

Я замираю.

Что ответить? Спасибо? Хорошо?

Я не знаю.

Закрываю чат. Не отвечаю.

Потому что если отвечу – придётся признать, что мне нужно это.

Что я не справляюсь.

Что я слабая.

Переодеваюсь. Медленно. Механически. Каждое движение – как через вязкую массу.

Спускаюсь вниз.

Мама улыбается. Папа спрашивает, как дела.

Я улыбаюсь в ответ.

Всё хорошо.

Но внутри – пустота. И страх. И стыд.

И крошечный огонёк надежды, зажжённый незнакомым Сашей Марковым.

## Артемий

Сижу в кафе, пальцы ритмично постукивают по столешнице – единственный видимый признак того, что внутри меня медленно закипает ярость. Кофе давно остыл, но я даже не притронулся к нему. Взгляд прикован к экрану телефона, где застыло сообщение от Лики: «Спасибо за поддержку».

Губы растягиваются в холодной усмешке.

Наивная.

Она действительно поверила. Поверила, что в этом мире ещё осталось место для сочувствия. Что кто‑то вроде меня способен на искреннюю жалость.

Я медленно прокручиваю в голове каждый этап своего плана – как шахматную партию, где все фигуры уже расставлены, а противник даже не подозревает, что игра идёт не по его правилам.

Она думает, что я протягиваю руку помощи. А я просто накидываю петлю.

Вспоминаю её лицо на той фотографии – растерянное, испуганное. Как она пытается сохранить достоинство, когда мир уже начал рушиться вокруг неё. Это не просто уязвимость. Это возможность.

Я чувствую, как внутри разливается тягучее, почти сладостное предвкушение. Как охотник, который видит, что жертва уже зашла в капкан, но ещё не осознала этого.

Скоро осознает.

Каждый её шаг – это ещё один узел в сети, которую я плету. Каждое слово благодарности – гвоздь в крышку её иллюзорного спокойствия. Она сама отдаёт мне ключи от своих страхов, даже не понимая, что делает.

И это… восхитительно.

Экран гаснет, и я резко поднимаю голову. Время. Опять это проклятое время.

Вика опаздывает.

Внутри что‑то щёлкает – тихо, но необратимо. Как предохранитель, который вот‑вот сорвётся. Я не люблю ждать. Не терплю, когда кто‑то позволяет себе относиться к моему времени как к чему‑то несущественному.

Это не просто неуважение. Это вызов.

Достаю телефон, набираю её номер. Гудки тянутся, будто издеваясь. Никто не отвечает.

Сжимаю аппарат так, что костяшки белеют. Ещё раз.

Третий звонок. Пауза.

В голове – чёткая, холодная мысль: если она не ответит сейчас, всё изменится.

Наконец – щелчок. Соединение.

Но я не даю ей сказать ни слова.

– Ты знаешь, сколько сейчас времени? – голос ровный, почти безэмоциональный. Но за этой маской – раскалённая добела ярость. – Или ты решила, что моё время – это просто мусор, который можно выбрасывать без сожалений?

Молчание.

Я жду. Секунды тянутся, как часы.

– Через пять минут будешь здесь, – говорю так тихо, что это звучит страшнее любого крика. – Иначе я уйду. И тогда твои проблемы останутся с тобой. Навсегда.

Отключаюсь. Бросаю телефон на стол.

Взгляд снова падает на экран. Там – её фото. Лика.

Её глаза. Её страх. Её растерянность.

Скоро ты будешь моей.

А Вика… Вика – всего лишь инструмент. Временный. Пока она полезна – она существует. Когда перестанет – исчезнет.

Так всегда.

Так будет.

Спустя десять минут дверь кафе с тихим звоном открывается – она вплывает, небрежно падает на стул напротив. Я даже не поднимаю взгляда от стола. Знаю, что увижу.

Внутри – раскалённая добела ярость. Но я держу её на цепи. Пока.

Медленно поднимаю глаза. Да. Всё как я и думал.

Волосы – в беспорядке, не от ветра, а от чужих рук. Губы – распухшие, будто их терзали часами. Шея в пятнах, которые она тщетно пыталась замазать. Одежда смята, взгляд ещё плывёт от недавнего удовольствия.

И она даже не потрудилась извиниться.

Я скрещиваю руки на груди. Голос – ледяной, обманчиво спокойный:

– Ну что, расскажешь, где тебя носило?

Она моргает, изображая невинность:

– А что? Опоздала немного…

– Немного? – усмехаюсь, но в этой усмешке нет ни капли тепла. – Час, Вика. Целый час я тут сижу, жду тебя. А ты даже не соизволила написать?

Она пожимает плечами, будто это пустяк:

– Прости, не заметила…

– Не заметила? – я наклоняюсь вперёд, голос становится тише, но от этого ещё опаснее. – Или была слишком занята? Может, телефон выпал из рук, когда ты… как бы это сказать… отдыхала?

Её лицо на секунду теряет маску. Попалась.

– Я просто… – начинает она, но я резко обрываю:

– Просто? Что «просто»? Просто забыла о встрече? Просто решила, что моё время ничего не значит? Или просто была слишком увлечена, чтобы вспомнить, что у тебя есть обязательства?

Она молчит. Пальцы нервно теребят край скатерти. Боится. Но ещё не готова сдаться.

Я продолжаю, медленно, словно вбивая гвозди:

– Знаешь, что самое мерзкое? Не то, что ты опоздала. Не то, что я ждал. А то, что тебе абсолютно плевать. Ты даже не понимаешь, насколько это унизительно – сидеть тут, как дурак, и гадать, где ты и с кем.

Она наконец поднимает глаза. В них – смесь вины и раздражения:

– Я не специально…

– Конечно не специально, – перебиваю я, голос звучит почти ласково, но за этой мягкостью – сталь. – Ты никогда ничего не делаешь специально. Ты просто живёшь в своём мире, где есть только твои желания, твои удовольствия, твои… партнёры. А остальное – неважно.

Она открывает рот, чтобы возразить, но я поднимаю руку:

– Нет, послушай. Я дал тебе шанс объясниться. Но ты даже не попыталась. Ты просто пришла, села и думаешь, что всё обойдётся? Что я проглочу это, как всегда?

Её губы дрожат. Она пытается собраться, но я вижу – она на грани. Ещё чуть‑чуть.

– Ладно… – наконец шепчет она. – Да, я была с парнем. Мы… увлеклись. Я потеряла счёт времени. Прости.

Тишина.

Я медленно откидываюсь на спинку стула. Вот оно. Правда.

И теперь – взрыв.

– Ты, сука, серьёзно?! – голос рвётся наружу, громкий, режущий, как нож. – Ты думаешь, это оправдание?! Потеряла счёт времени?! Ты что, ребёнок, который не умеет пользоваться часами?!

Она вздрагивает, отшатывается. Но мне уже не остановить:

– Ты хоть понимаешь, насколько это оскорбительно? Сидеть тут, ждать тебя, как последний лох, пока ты… – я делаю паузу, подбирая слова, но они сами рвутся наружу. – Пока ты трахалась с каким‑то левым мужиком и даже не удосужилась предупредить?!

Её глаза наполняются слезами. Но мне плевать. Она заслужила.

– Я… я не думала, что это так важно… – шепчет она.

– Не думала?! – я резко встаю, стул с грохотом падает назад. – Ты вообще когда‑нибудь думаешь?! Ты хоть раз в жизни задумалась о том, что твои поступки имеют последствия?! Что твоё «не думала» может кого‑то ранить?!

Она молчит. Слёзы катятся по щекам, но я не чувствую жалости. Только ярость.

– Знаешь что? – говорю тихо, почти шёпотом. – Ты не просто опоздала. Ты показала, что для тебя моё время – мусор. Что я – просто фон в твоей жизни.

Делаю шаг к ней, наклоняюсь так, что наши лица оказываются в сантиметре друг от друга:

– И это – самое мерзкое.

Отхожу. Беру куртку. Бросаю на стол купюру:

– Закажи себе что хочешь. Ты сейчас не в том состоянии, чтобы вести конструктивный разговор. Просто… не вздумай никому сказать, что это ты слила ту фотку. Поняла?

Не жду ответа. Разворачиваюсь и иду к выходу.

На улице телефон разрывается. Достаю его – отец. Десяток сообщений от его «подруги».

Сажусь в машину. Завожу двигатель. Рёв мотора – как крик.

Выжимаю газ. 180 км/ч. Внутри всё ещё кипит.

Сжимаю руль так, что костяшки белеют.

Как они все легко выводят меня из себя?

Резко переключаю передачу. Машина дёргается, выскакивает на встречную. Пусть.

В зеркале – моё отражение. Глаза горят. Губы сжаты. Идеально. Именно так я должен выглядеть сегодня вечером.

Быстро печатаю Насте: «11 вечера. Будь готова».

Давлю газ в пол. Машина рвётся вперёд, унося меня прочь от всего этого хаоса.

Но ярость остаётся.

Она сидит внутри. Ждёт.

И я знаю, чувствую: сегодня она найдёт выход.

## Глава 4. Лика

Я стою перед зеркалом, и собственное отражение на мгновение заставляет меня замереть. Не узнаю себя – или, наоборот, вижу ту, кем всегда хотела быть.

Платье… Оно будто вторая кожа. Тонкие бретельки почти не ощущаются на плечах, а открытая спина дарит странное чувство – одновременно уязвимости и абсолютной свободы. Ткань скользит по телу, повторяет каждый изгиб, дышит вместе со мной. Глубокий вырез не кричащий, но откровенный – он подчёркивает линию шеи, ключицы, заставляет взгляд задержаться.

Провожу ладонью по материалу – прохладный, шелковистый, он отзывается едва заметной дрожью. Это не просто одежда. Это – броня. Моя личная броня на сегодняшний вечер.

Макияж едва заметен – лишь лёгкий акцент на глазах, чуть больше объёма на ресницах. Ничего искусственного, ничего фальшивого. Высокий хвост открывает лицо, делает взгляд пронзительнее, ярче. В нём – вызов. В нём – я.

«Ты прекрасна», – шепчу своему отражению. И впервые за долгое время верю в это безоговорочно.

Беру телефон. Камера. Ракурс. Вспышка. Фото готово.

Выбираю музыку для поста – долго, тщательно. Хочется, чтобы каждая деталь была идеальной. Jaenga, «Candles in the Sky». Да, это то, что нужно. Загружаю историю.

Лайки сыплются один за другим. Сообщения от друзей: брат, Аня, одногруппники. Все в восторге. Конечно, в нашем потоке я – та самая девушка, на которую оборачиваются. Но это ничего не значит. Ни один из них не вызывает во мне того трепета, который должна пробуждать настоящая симпатия.

Матвей Климов – единственное исключение. Но и там всё сложно. Он словно магнит для девушек, но сам остаётся равнодушным. Мы иногда играем в «пару» – помогаем друг другу выпутаться из неловких ситуаций. Но дальше игры дело не заходит.

Двадцать один год. А я всё ещё… невинна. Не в физическом смысле – хотя и в нём тоже. В другом. В том, как я смотрю на мир, как боюсь сделать шаг за черту, как не решаюсь нарушить правила, которые сама же и придумала.

Кирилл, мой брат, никогда не заморачивался правилами. Тусовки, гонки на машинах, ночные приключения – его стихия. Даже в обезьянник попадал. Но при этом вырос настоящим мужчиной: ВДВ, ФСБ. Удивительно, как из такого хулигана получился человек, которым можно гордиться.

Смотрю на часы – пора. Ещё раз окидываю взглядом отражение. Улыбаюсь. Выхожу из комнаты.

Внизу – мама и папа. Их вид заставляет сердце сжиматься от нежности. Вот она – настоящая любовь. Без масок, без игр. Они смотрят друг на друга так, как я мечтаю, чтобы когда‑нибудь смотрели на меня.

– Как же красиво вы смотритесь вместе, – говорю я, и голос дрожит от переполняющих чувств.

Они оборачиваются синхронно, будто репетировали это годами. Улыбки – тёплые, родные. Папа подходит, целует в макушку.

– Ты выглядишь прекрасно, солнышко. Все взгляды будут обращены только на тебя. Держи голову всегда поднятой. Не давай им заставить тебя краснеть, – его слова звучат как напутствие, как благословение.

Мы выходим из дома. Садимся в машину. Дорога в ресторан кажется бесконечной. В голове – хаос из мыслей, а тело… тело подаёт странные сигналы. Мурашки бегут по рукам, дыхание чуть сбивается, сердце бьётся чаще, чем должно.

Я пытаюсь успокоить себя: «Это просто нервы. Просто обычный вечер».

Но где‑то глубоко внутри зреет уверенность: сегодня всё будет иначе. Сегодня что‑то изменится.

## Артемий

Приехав в этот пафосный ресторан, я сразу понял: очередное сборище городских «элиты». Какой‑то Максим Сергеевич, близкий друг отца, зачем‑то созвал весь этот зоопарк. Причины? Да плевать мне. Наверняка очередная показуха – то ли повод похвастаться связями, то ли способ втереть кому‑то очередную аферу под видом «выгодного партнёрства».

Направляюсь прямиком в бар. Заказываю виски со льдом. Пью, не торопясь, сквозь зубы, будто пытаюсь смыть привкус этого места. За рулём? Да, конечно. Как будто я впервые. Меня это не колышет. Здесь всё – фарс. Каждый вздох, каждый взгляд, каждое слово.

Окидываю зал взглядом – и тошнота подкатывает к горлу.

Это не банкет. Это выставка тщеславия.

Эти «бизнесмены», «инвесторы», «влиятельные персоны» – просто стая павлинов, распушивших хвосты. Они не разговаривают – они меряются. Чьи часы дороже. Чей костюм сшит на заказ у какого‑то там «эксклюзивного портного». Чья яхта длиннее. Чьи связи «покруче». Они бросают в воздух бренды, как фишки в казино, будто это что‑то доказывает. Будто если назвать вслух «Ролекс», «Феррари» или «Пентхаус в Монако» – это сделает их хоть на грамм значимее.

А их спутницы…

О, эти «дамы высшего общества» – просто живые витрины.

Нарощенные волосы, накачанные губы, вставленные сиськи, наращённые ногти, приклеенные ресницы – всё куплено, всё фальшивое. Каждая из них – как дорогая игрушка, которую выставили напоказ. Они здесь не для разговоров о «крипте», «рынках» или «инвестициях». Они – аксессуары. Такие же, как часы на запястье, как ключи от «Ламборгини», как бутылка «Кристалла» на столе, которую никто не пьёт, но которая обязана быть.

Их интерес – не люди. Их интерес – цифры.

Им неважно, кто рядом. Важно, сколько он может потратить. Новый браслет? Операция на грудь? Поездка на Мальдивы? Всё это – их валюта. Их мотивация. Их смысл.

Я смотрю на это всё и чувствую, как внутри закипает ярость. Не праведная, нет. Грязная, тяжёлая, почти животная.

Потому что я вижу правду.

За всеми этими дорогими костюмами – пустота. За всеми этими улыбками – расчёт. За всеми этими «важными разговорами» – ложь.

Они думают, что они – вершина. Что они – избранные. Что их деньги делают их богами.

Но они – никто.

Просто пыль.

Пыль, которую легко стереть с лица земли.

И самое мерзкое – они даже не понимают, насколько жалкие. Настолько слепые в своём тщеславии, что считают себя королями.

Я делаю ещё глоток виски. Холодный, горький. Как правда. Как этот вечер.

Плевать.

Пусть играют в свои игры.

Я здесь не для этого.

Я здесь, чтобы наблюдать.

И ждать.

Когда всё это рухнет.

Я стоял у края бара, крутя в руках бокал с виски, и в который раз проклинал тот миг, когда согласился сюда притащиться. Уже прикидывал, как бы по‑тихому слинять, но тут ко мне скользнула она – высокая, тощая, с лицом, вылитым по единому шаблону «идеальной куколки».

– Ты здесь один? – пропела она, растягивая гласные, будто мёд из горла выдавливала. Глаза – ленивые, оценивающие – прошлись по мне сверху вниз, словно сканировали: «Сколько стою? Каков потенциал?»

– Допустим, – бросил я без тени интереса, делая глоток. Виски обжёг горло – единственное настоящее ощущение за весь этот фарс.

Она придвинулась ближе, «случайно» коснувшись моей руки. От неё несло духами – дорогими, но удушающими, будто в парфюмерный магазин вломился.

– Ты слишком сексуальный в этой чёрной рубашке… Меня такое заводит. Может, после банкета найдём место потише? Я знаю одно очень… уединённое местечко, – она растянула губы в улыбке, отработанной до блеска. Наверняка этот номер срабатывал сотни раз – на тех, кто клюёт на глянец и пустые обещания.

Я медленно смерил её взглядом – от лакированных ногтей до шпилек, от накачанных губ до выреза, где не осталось места для фантазии. Всё как под копирку: гладкая кожа, искусственные изгибы, глаза без искры. Очередная кукла с ценником вместо души.

Внутри шевельнулось что‑то вроде злорадного удовольствия. Вот оно. То, что я ненавижу больше всего.

Я выдохнул, не скрывая раздражения, и бросил холодно, чётко, чтобы дошло:

– Слушай, шла бы ты на хрен. Неинтересно.

Её улыбка дрогнула, как треснувшее зеркало. Видимо, такой ответ в её сценарии не значился.

– Что? – голос сразу потерял сиропность. – Ну почему же? – она попыталась вернуть кокетство, медленно проводя ногтем по запястью. – Мы могли бы… приятно провести время.

Я развернулся к ней полностью, глядя прямо в эти пустые, нарисованные глаза.

– Повторюсь, – выдохнул с тяжёлым презрением, – мне вообще похер, что у тебя в голове. Я не собираюсь трахать первую встречную, у которой вместо характера – только ценник. Так что, будь добра, иди найди себе какого‑нибудь кошелька поинтереснее. Тут их дохрена – выбирай любого.

Её лицо перекосилось. Губы дёрнулись – то ли от злости, то ли от шока. Видимо, с таким отпором она сталкивалась нечасто. В её мире мужчины обычно растекались лужицей от одного взмаха ресниц.

– Ты хам, – процедила она, теряя весь свой фальшивый лоск.

Я усмехнулся – медленно, с наслаждением.

– А ты шлюха, – бросил ровно, без эмоций. – Так что, давай не будем притворяться, что нас это удивляет.

Развернулся обратно к бару, больше не глядя на неё. Несколько секунд она стояла, будто пытаясь найти слова, которые не рассыпались бы в прах. Потом резко развернулась и пошла прочь – каблуки цокали по мраморному полу, словно отбивали такт её унижения.

Я допил виски, чувствуя, как по губам скользит ухмылка.

Хоть что‑то искреннее за весь этот вечер.

Внутри разливалось тёплое, почти приятное чувство – как после хорошего удара в челюсть. Я знал, что она сейчас где‑то там, за моей спиной, пытается собрать осколки своего самолюбия. Пытается понять, как так вышло, что её «очарование» не сработало.

Пусть думает. Пусть злится. Пусть ищет другого.

Мне было в кайф.

Потому что я ненавидел их всех – этих охотниц за кошельками, этих кукол с пустыми глазами и готовыми улыбками. Ненавидел их фальшь, их расчётливость, их уверенность, что мир крутится вокруг их надутых губ и накладных ресниц.

И видеть, как одна из них получает по заслугам – это было почти искусством.

Я поставил пустой бокал на стойку и подумал: ещё один вечер, ещё одна маска сорвана.

И это, пожалуй, стоило того, чтобы задержаться..

Я вышел на улицу, достал сигарету и прикурил. Дым медленно поплыл в промозглом воздухе – единственный признак жизни в этом мёртвом, фальшивом вечере. Вдохнул глубже, пытаясь смыть с себя приторный запах дорогих духов и лживых улыбок.

Вдруг за спиной – тяжёлые, резкие шаги. Даже не надо оборачиваться: знаю, кто это. Но я не спешу. Пусть понервничает. Пусть почувствует, как закипает кровь, пока я тут спокойно курю, будто его ярости для меня – не больше, чем комариного писка.

– Ты охренел, что ли?! – голос отца рвёт тишину, как наждак по нервам.

Медленно выдыхаю дым. Лениво поворачиваюсь.

Отец – как разъярённый бык: лицо багровое, челюсти сжаты так, что, кажется, зубы вот‑вот раскрошатся. Глаза горят – не от праведного гнева, а от бессильной злобы. Он уже проиграл, просто ещё не понял этого.

– Что ты опять несёшь? – бросаю равнодушно, стряхивая пепел. – У тебя что, других поводов для истерики нет?

– Ты, сука, понимаешь, как ты только что опозорил себя?! Опозорил меня?! – он шагает ближе, тычет пальцем мне в грудь, будто хочет пробить дыру. – Ты, блядь, понимаешь, с кем ты только что так разговаривал?!

Я усмехаюсь. Медленно, с наслаждением. Потому что это – именно то, чего я ждал.

– С силиконовой шлюхой, которая пыталась впарить мне своё «уединение»? Да, в курсе. И что?

Отец дёргается, будто я ударил его. В глазах – смесь ярости и недоумения. Он не привык к тому, чтобы его «авторитет» размазывали по стенке так легко.

– Ты совсем ёбнулся?! Это, между прочим, женщина, а ты как с ней говорил?!

– А мне должно быть не похуй? – прищуриваюсь, глядя ему прямо в глаза. – Может, мне перед ней извиниться? Купить ей цветы? Или, блядь, деньги на карту скинуть за моральную травму?

Его кулаки сжимаются. Я вижу, как он борется с собой – хочет ударить. Но не может. Потому что знает: если ударит, я отвечу. И тогда этот фарс превратится в настоящую бойню.

– Ты ведёшь себя как ебучий ублюдок. С тобой вообще разговаривать невозможно! – шипит он, но в голосе уже не гнев, а бессильная ярость.

Я лишь усмехаюсь. Холодно. Презрительно.

– А мне с тобой ахуенно, конечно. Прям праздник каждый раз. Что ты ко мне доебался, а? Что ты хочешь? Чтобы я с этой бабой поехал, чтоб ты потом мог своим корешам рассказывать, как твой сынок подхватил золотую пиявку?

Отец резко машет рукой, будто пытается отмахнуться от меня, как от назойливой мухи.

– Да иди ты нахер, Артемий.

– Сам туда иди, – ухмыляюсь, делаю последнюю затяжку и бросаю окурок на землю. Раздавливаю его каблуком – медленно, с удовольствием.

Мы смотрим друг на друга. Несколько долгих секунд.

Его взгляд – тяжёлый, полный ненависти и разочарования. Он ненавидит меня не за то, что я сказал. А за то, что я не боюсь. За то, что не сгибаюсь под его давлением. За то, что вижу его насквозь – жалкого, пустого, зависимого от чужого мнения.

Мой взгляд – спокойный. Даже скучающий. Потому что для меня он – не угроза. Он – просто шум. Фон.

– Ты позоришь меня, блядь. Всегда был конченым неблагодарным ублюдком, но это уже перебор. Ты ведёшь себя, как уебан, которого с помойки подобрали, – цедит он сквозь зубы, резко разворачиваясь.

– Да мне, если честно, похуй, – бросаю ему в спину.

Он уходит. Широкими, резкими шагами, будто пытается убежать от самого себя. От того, что я только что показал ему: он – не царь, не авторитет. Он – просто старик, который боится, что его мир рухнет.

А я стою. Смотрю ему вслед. И чувствую, как внутри разливается холодное, почти приятное удовлетворение.

Вот так. Ещё один раунд – мой.

Достаю телефон. Пишу Насте: «Скоро буду. Жди меня».

Не собираюсь больше тратить время на этот гнилой вечер. С меня хватило.

Хочу только одного: чтобы всё было по‑настоящему. Чтобы не было фальши, не было масок, не было этих бесконечных игр.

Настя в этом плане идеальна. Мне плевать на неё. Но потрахаться с кем‑то после всего этого абсурда – звучит как план.

Я швыряю купюры на барную стойку – даже не считаю, сколько. Уже делаю шаг к выходу, но вдруг всё вокруг замирает. Бармен застыл с бутылкой в руке, музыка приглушилась до едва уловимого пульса, а взгляды всех в зале – словно магнитом – прикованы к одной точке.

Я поворачиваю голову.

И мир перестаёт существовать.

Лика.

Блядь. Что она тут делает?

Удар по нервам – такой, что перехватывает дыхание. Воздух сгущается, становится тяжёлым, почти осязаемым. В груди вспыхивает огонь, растекается по венам, сковывает горло. Это не просто желание. Это одержимость. Чистая, необузданная, пожирающая.

Она входит – и зал превращается в сцену, на которой только она. Приглушённый свет гаснет, а она оказывается в центре, окутанная тёплым золотым сиянием люстр. Как в кино. Как в грёзах, которые я гоню прочь, но они возвращаются снова и снова.

Длинное чёрное платье на тонких бретелях скользит по её телу, будто живая тень. Оно не кричит о себе – оно шепчет. Подчёркивает каждый изгиб, каждую линию, не оставляя места воображению, но заставляя его работать на полную мощность. Высокий хвост открывает шею – такую тонкую, такую уязвимую. Ключицы, словно выточенные из мрамора, мягкие очертания плеч…

Её макияж – почти незаметный. Ни грамма фальши. Ни капли силикона, ни грамма дешёвой показухи, которой пропитан этот зал. Только она. Настоящая. Живая. Совершенная.

Я чувствую, как жар разливается по телу – от груди к животу, к паху. Кровь стучит в ушах, заглушая всё остальное. Она двигается – медленно, грациозно, будто не касается пола. Её глаза скользят по залу с лёгким, почти безразличным интересом. Ей плевать на эти фальшивые улыбки, на оценивающие взгляды, на деньги, которые здесь решают всё. Она здесь – но не здесь. В своём мире. В мире, куда мне хочется ворваться, схватить её и утащить за собой.

«Хочу её», – мысль вспыхивает, как искра.

Нет. Не хочу.

Нужна.

Одержимость накрывает с новой силой, захлёстывает волной, от которой невозможно спастись. Я представляю, как беру её за запястье – твёрдо, но не грубо. Как притягиваю ближе, так, что её дыхание касается моей кожи. Как наклоняюсь к самому уху и шепчу:

«Ты даже не представляешь, как сильно я хочу тебя».

Хочу провести пальцами по её шее, почувствовать, как её пульс ускоряется от моих прикосновений. Хочу впиться в её губы – жадно, не сдерживаясь. Сорвать это идеальное платье, оставить следы на её коже – мои следы. Чтобы она знала: она принадлежит только мне. Чтобы каждый, кто смотрит на неё, понимал – она моя.

Настя. Моё сообщение. Желание уйти. Всё это рассыпается в прах.

Теперь есть только она.

Моя жертва.

И я не выпущу её из своих рук.

Все взгляды прикованы к ней. К моей Кошке.

Эти ублюдки даже не пытаются скрыть похоть в своих глазах. Раскрытые рты, жадные взгляды, скользящие по её телу – будто она не человек, а трофей, который каждый из них мысленно уже присвоил. Я чувствую, как внутри закипает ярость – густая, ядовитая, разъедающая рассудок.

Каждый из них хочет её. Представляет, как сжимает её бёдра, как тянет за волосы, как заставляет стонать. В их грязных мыслях она уже разделена на части – объект для удовлетворения их низменных желаний.

И от этого меня буквально корежит.

Кулаки сжимаются так, что ногти впиваются в ладони. Я жду. Жду момента, когда смогу подойти. Когда смогу заявить о своём праве.

Я хочу, чтобы она почувствовала мой взгляд на своей коже – не как лёгкое прикосновение, а как клеймо. Как метку, которая говорит: «Ты моя. Только моя». Хочу, чтобы, ощутив этот взгляд, она обернулась. Чтобы её глаза нашли меня в этом море похоти и грязи. Чтобы в её зрачках отразился только я.

Хочу наклониться так близко, чтобы её дыхание смешалось с моим. Хочу уловить запах её духов – тонкий, едва уловимый, но сводящий с ума. Хочу поймать момент, когда она вздрогнет от моих прикосновений, когда её пульс участится, а губы приоткрыются в беззвучном стоне.

В голове пульсирует одна мысль: уничтожить.

Уничтожить каждого, кто осмелится посмотреть на неё с вожделением. Разбить лица, вырвать глаза, стереть в порошок тех, кто воображает, что может прикоснуться к тому, что принадлежит мне.Она не для них. Она – моя одержимость, моя слабость, моя сила.

Я сделаю так, что она забудет, как выглядит этот зал, эти люди, их грязные взгляды. Она будет видеть только меня. Слышать только мой голос. Чувствовать только мои руки.

Потому что она – моя.

И я не позволю никому даже думать иначе.

Она ещё не видит меня.

Лика скользит по залу, словно не замечая ни жадных взглядов, ни приглушённого шёпота за спиной. Движется с этой своей надменной грацией – будто королева, случайно зашедшая в логово шакалов. Её глаза полузакрыты, губы чуть приподняты в равнодушной усмешке. Она думает, что невидима. Что недосягаема.

О, как же она ошибается.

Я стою в тени, почти сливаясь с бархатной тьмой угла, и чувствую, как внутри разгорается хищная улыбка. Сегодня – мой день. Случайность? Нет. Судьба. Та самая, что всегда играет на моей стороне, когда речь идёт о добыче.

Она пройдёт мимо. Обязательно пройдёт. И тогда…

Я уже представляю, как её взгляд наткнётся на меня. Как эти холодные, уверенные глаза вдруг расширятся – сперва от удивления, потом от тревоги. Она попытается сохранить лицо, конечно. Сделает вид, что ей всё равно. Но я увижу. Увижу, как дрогнут её пальцы, как на секунду замедлится дыхание.

Интересно, попытается ли она уйти?

Скорее всего – да. Но куда? Зал полон чужих глаз, а я не позволю ей скрыться так легко. Я буду следовать за ней тенью, буду появляться там, где она не ждёт. Буду смотреть. Молчаливо. Тягуче. Так, чтобы каждый её шаг сопровождался ощущением моего взгляда на коже – как прикосновение льда. Буду дразнить её молчанием. Буду играть с её нервами, как с натянутой струной. Один шаг ближе – и она вздрогнет. Ещё один – и её пальцы сжаться в кулаки. А потом… потом я наконец заговорю. Тихо. Почти нежно. Но так, чтобы каждое слово врезалось в её сознание:

«Думаешь, ты здесь случайно? Ошибаешься. Ты – моя случайность. Моя игра. Мой приз».

Она попытается сопротивляться. Конечно, попытается. Но я уже вижу, как трещит её броня. Как под этой холодной маской бьётся что‑то живое – страх, раздражение, может, даже любопытство. И это сводит с ума.

Сегодня она узнает, что значит оказаться в моей игре.

И выхода из неё уже не будет.


## Глава 5. Лика

Я вхожу в зал – плавно, размеренно, с той самой улыбкой, которую годами отрабатывала перед зеркалом: лёгкая, отстранённая, почти безразличная. Люстры рассыпают тёплый свет, и он ложится на меня, как вторая кожа – привычно, естественно.

Шум вокруг стихает. Я чувствую это кожей: воздух сгущается, становится плотным от взглядов. Мужчины прерывают разговоры, женщины сжимают губы. Кто‑то перешёптывается.

Опять.

С детства знаю: моё появление – всегда событие. Не потому, что я этого хочу. Просто так заведено. Я – Дёмина. Дочь влиятельного отца, сестра того самого Кирилла, наследница «правильного» круга. Моё лицо, фигура, платье – всё подлежит оценке.

Но сегодня… сегодня что‑то не так.

Я иду, сохраняя осанку, полуулыбку, холодный блеск в глазах. Всё как всегда. Но внутри – странный, колючий дискомфорт. Этот зал… он пропитан фальшью. Улыбки – натянуты. Вежливость – наиграна. Здесь все носят маски, и каждая – дороже предыдущей. Золотые клетки для тех, кто считает себя хозяевами жизни.

И вдруг – оно.

Пристальный взгляд. Жгучий. Властный.

Он не просто смотрит. Он владеет. Без разрешения. Без предупреждений.

По спине пробегает холодок – едва уловимый, но от этого ещё более тревожный. Сердце сбивается с ритма, но я не позволяю себе дрогнуть. Ни шага в сторону. Ни намёка на слабость.

Скольжу взглядом по залу.

Мужчины – их глаза горят восхищением, жадностью, иногда завистью. Ничего нового.

Женщины – их взгляды колючи, полны тихой злобы. «Слишком красива. Слишком уверена. Слишком…»

Но тот взгляд… Он другой.

Он не восхищается. Не завидует. Не оценивает.

Он заявляет права.

Беру бокал шампанского с ближайшего столика. Делаю глоток – медленно, с достоинством. Пальцы чуть дрожат, но никто не заметит. Никто не должен.

– Лика, дорогая, ты сегодня просто ослепительна! – раздаётся рядом. Мужчина лет пятидесяти, с ухоженной сединой и улыбкой, слишком широкой для искренности.

– Благодарю, – отвечаю ровно. Ни тепла, ни холода. Только вежливость, отточенная до лезвия.

За ним ещё один. Ещё. И ещё.

Комплименты льются рекой:

– «Вы как всегда безупречны…»

– «Это платье – просто шедевр…»

– «Ваша красота сегодня особенно ярка…»

Слова скользят по мне, не оставляя следа. Они пустые. Как и эти люди.

Их спутницы смотрят с плохо скрытой неприязнью. «Кто она? Почему все смотрят на неё? Почему она здесь – а не я?»

Я не обращаю внимания.

Мне плевать.

Но этот взгляд… он никуда не исчезает.

Он продолжает следить.

Владеть.

Я сжимаю бокал крепче. Кто ты?

Люди подходят, здороваются, улыбаются. Я отвечаю – ровно, холодно, безупречно. Внутри – буря. Но снаружи – лёд.

Аня приедет через полчаса. Кирилл – ближе к полуночи. Родители уже ушли обсуждать дела с каким‑то спонсором. Я одна.

Совсем одна.

Выпиваю второй бокал шампанского. Залпом. Плевать.

В голове – только одна мысль:

Я не позволю этому месту сломить меня. Я не позволю чьему‑то взгляду заставить меня дрогнуть.

Поднимаю голову выше.

Плечи – расправлены.

Улыбка – на месте.

И я не боюсь.

Я не заметила, как мама оказалась рядом. Её тихий, заботливый голос – «Что‑то случилось?» – пронзил меня, будто игла. Вздрогнула, будто меня застали за чем‑то запретным.

Она смотрела… слишком внимательно. Так, как умеет только она. Не просто глядела – видела. Заметила, как я чуть сжала бокал, как дрогнул уголок губ, как на секунду потускнела моя «светская» улыбка.

– Нет, просто… – я запнулась, чувствуя, как слова застревают в горле. Как объяснить, если сама не понимаю? – Мне не нравится, как на меня все смотрят.

Отец обернулся. В его взгляде – мгновенная тревога, почти испуг:

– Кто‑то был груб с тобой?

– Нет, – я покачала головой, невольно обводя взглядом зал. – Но они… смотрят. Не как обычно. Будто пытаются разглядеть что‑то. Что‑то моё. Личное. То, что я не хочу показывать.

Мама чуть нахмурилась. В её глазах – не упрёк, а глубокая, почти физическая боль за меня. Она чувствовала мой дискомфорт, даже если не могла точно назвать его причину.

– Лика, ты всегда привлекала внимание. Ты красивая, умная, сильная. Почему именно сегодня это тебя ранит?

Я молчала. Потому что не могла подобрать слов. Не могла объяснить, что дело не в комплиментах и не в восхищённых взглядах. Дело в том, как они смотрят.

Сегодня их глаза – как пальцы, которые пытаются нащупать слабые места, пробраться под кожу, добраться до того, что я прячу за безупречной осанкой и холодной полуулыбкой.

Они не видят меня. Они видят образ: дочь Дёмина, девушку из «правильного» круга, украшение вечера. Но не человека. Не девушку, у которой внутри – буря.

– Просто сегодня… я чувствую это острее, – наконец прошептала я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

Мама осторожно положила ладонь на моё запястье. Её тепло пробилось сквозь броню, которую я так старательно выстраивала. От этого прикосновения внутри что‑то дрогнуло.

Так хочется сдаться.

Так хочется сказать: «Забери меня отсюда».

– Дорогая, ты напряжена. Я вижу. Если ты не хочешь здесь быть, мы можем уехать. Папа не будет сердиться. Твоё состояние намного важнее, родная.

Её слова – как спасательный круг. Но я не могу им воспользоваться. Не сейчас.

Я сжала её пальцы – мягко, но твёрдо.

– Мам, мы не можем просто взять и уехать. Папе важно, чтобы мы были здесь. Мы ему нужны.

Она вздохнула – глубоко, тяжело. Я знала: она тоже ненавидит эти вечера, где вежливость – лишь тонкий слой лака над холодным расчётом. Но сегодня – особенный вечер. Отец ждал этого месяцами. И мы должны быть рядом.

Я снова натянула на лицо улыбку. Холодную, безупречную.

Держи лицо, Лика.

– Здравствуй, Максим, сколько лет, сколько зим, – раздался рядом низкий, уверенный голос.

Я чуть повернула голову. Мужчина лет сорока пяти: дорогой костюм, ухоженные руки, взгляд – оценивающий, но не наглый. Он протянул отцу руку, и тот ответил тем же.

– Добрый вечер, – коротко бросил папа.

– А это, я так понимаю, твоя дочь? – незнакомец перевёл взгляд на меня, чуть склонил голову, протягивая руку.

Я сделала шаг вперёд – ровно, без спешки. Коснулась его ладони едва ощутимо, как того требуют правила.

– Лика, – произнесла спокойно, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

– Очень приятно, Лика. Меня зовут Александр, старый товарищ твоего отца. – Он улыбнулся чуть шире, явно находя моё присутствие приятным дополнением к разговору с папой.

Я кивнула, сохраняя нейтральность.

Ещё один.

Ещё один человек, который видит во мне лишь часть отцовского статуса, украшение его вечера.

Внутри – вихрь чувств: одиночество, усталость, злость на себя за то, что не могу просто уйти. Но снаружи – безупречная маска.

Я не дрогну.

Я глубоко вдохнула, пытаясь унять дрожь в пальцах.

Ещё час. Ещё два. Я смогу.

Но в глубине души понимала: этот вечер – не просто испытание. Это очередная грань той жизни, которую я не выбирала, но должна нести, как ношу.

Воздух вдруг стал густым, почти осязаемым – будто кто‑то выключил звук, оставив лишь бешеный стук моего сердца. Я почувствовала его раньше, чем увидела.

Спиной – как электрическим разрядом. По позвоночнику пробежала ледяная волна, заставив мышцы сжаться в немом крике.

Он здесь.

Я обернулась – и мир сузился до двух тёмных глаз.

Они смотрели на меня. Не просто смотрели – прожигали.

Время остановилось.

В голове – хаос.

Почему? Почему именно сегодня? Почему здесь?

Мы не виделись с той самой встречи у кафе – той, после которой я два дня не могла спокойно спать. Той, где его голос, низкий и режущий, врезался в сознание. Той, когда я бежала, задыхаясь от страха, а он смеялся мне вслед.

И вот он – в зале моего отца. Среди наших людей.

Страх ударил в грудь, как кулак. Я невольно отступила на полшага – бессмысленно, глупо, но тело само пыталось отдалиться от источника опасности.

Он стоял всего в нескольких метрах, но его присутствие давило. Как будто пространство вокруг него искажалось, втягивая меня в свою чёрную воронку.

Я не могла отвести взгляд.

А он… он смотрел. Спокойно, уверенно, с этой едва заметной ухмылкой, от которой внутри всё сжималось. В его глазах – ни капли смущения, ни тени вины. Только холодная, расчётливая тяжесть. И что‑то ещё. Что‑то, от чего становилось по‑настоящему страшно.

Он знает, что я его боюсь. Чувствует это.

– Добрый вечер, Максим Сергеевич, – его голос – мягкий, почти вежливый – разрезал тишину. Но за этой мягкостью я отчётливо слышала насмешку. – Артемий. Старый знакомый вашей дочери.

Артемий.

Имя, как лезвие, врезалось в сознание. Теперь я знаю его. Теперь он осязаем.

Он чуть склонил голову, не отрывая от меня взгляда. Этот жест – показная вежливость – только усиливал ощущение угрозы.

Внутри – ураган.

Ненависть. Резкая, жгучая, как кислота. За то, что он появился здесь. За то, что заставляет меня чувствовать себя загнанной в угол. За то, что даже сейчас, в окружении сотен людей, я ощущаю себя совершенно одной перед ним.

Страх. Холодный, липкий, пробирающий до костей. Потому что я не знаю, что он задумал. Потому что его глаза говорят: «Я могу сделать с тобой всё, что захочу». Потому что он уже доказал – он не боится играть по своим правилам.

Злость. На себя. За то, что не могу просто отвернуться. За то, что моё тело предательски дрожит под его взглядом. За то, что я не могу закричать: «Убирайся!»

Он делает шаг вперёд.

Всего один шаг – но мне кажется, что пространство между нами сокращается с пугающей скоростью.

Я сжимаю бокал так, что пальцы белеют.

Не дрогнуть. Не показать слабость.

Но внутри – паника.

Что ему нужно? Почему он здесь? Как он вообще узнал?

Его губы растягиваются в полуулыбке – едва заметной, но от этого ещё более зловещей.

– Лика, – произносит он, и моё имя в его устах звучит как угроза. – Рад видеть тебя в столь изысканной обстановке.

Голос – бархатный, обволакивающий. Но я слышу за ним смех. Смех над моей беспомощностью, над моим страхом, над тем, как я пытаюсь сохранить лицо.

Я открываю рот, чтобы ответить – но слова застревают в горле.

Отец смотрит на него с интересом, мама – с лёгким недоумением. Они не видят того, что вижу я. Не чувствуют этой опасности.

А я… я чувствую всё.

Каждый нерв кричит: «Беги!»

Но я стою.

Потому что если я сейчас отступлю – он победит.

И я шепчу, едва слышно, сквозь стиснутые зубы:

– Что тебе нужно?

Он улыбается шире.

– О, Лика… – его голос звучит почти ласково. – Разве не понятно? Ты.


## Артемий

Я вошёл в зал – неспешно, с ленивой грацией хищника, который уже видит добычу, но не торопится: пусть жертва понервничает, пусть ощутит неизбежность.

Лика.

Она стояла в полуобороте, окружённая родительской заботой – этакая фарфоровая куколка в золотой клетке. Идеальная осанка, безупречная улыбка… Но я‑то знал: под этой маской – дрожь, паника, липкий страх.

Я почувствовал это раньше, чем увидел. Как электрический разряд в воздухе. Как запах крови для зверя.

Она меня боится.

И это… о, это было лучше любого наркотика.

Я замедлил шаг, растягивая момент. Пусть почувствует. Пусть осознает: я здесь. Я рядом. И я не уйду.

– Добрый вечер, Максим Сергеевич, – мой голос звучал ровно, почти вежливо. Но внутри я ухмылялся. – Артемий. Старый знакомый вашей дочери.

Её глаза. Блядь, эти глаза. Они расширились, в них вспыхнул панический огонёк – как у зверька, загнанного в угол. Она пыталась держать лицо, но я видел: внутри неё всё рушится.

Ты думала, что я забуду? Что не найду тебя? Глупо. Я всегда нахожу то, что хочу. Твои попытки держать лицо – смешны. Я вижу, как ты дрожишь. Чувствую, как твоё сердце бьётся быстрее, когда я приближаюсь. Это – моя власть. Моя игра.

– Ах, вот как? – её мать, милая, наивная женщина, даже не понимала, что происходит. – Лика никогда о Вас не рассказывала.

Я вскинул бровь, наслаждаясь каждой секундой.

– Да? – бросил, снова глядя на Лику. – Наверное, просто не было случая. Хотя… нам с Ликой есть что вспомнить, правда?

Шагнул ближе – едва заметно, но достаточно, чтобы она вздрогнула. Её пальцы сжали бокал так, что костяшки побелели. Прекрасно.

Пусть чувствует: я вижу её насквозь.

Пусть знает – она в моей игре.

Отец Лики вмешался – строгий, настороженный взгляд.

– И как давно вы знакомы?

Я выдержал паузу. Эффектная пауза – ключ к игре.

– О, достаточно давно, чтобы знать, что Лика умеет хранить тайны, – склонил голову, не отрывая от неё взгляда. – Не так ли, Лика?

Её губы дрогнули. Она хотела что‑то сказать – но слова застряли в горле. Отлично. Пусть почувствует свою беспомощность. Пусть осознает: она в моей власти.

Я улыбнулся шире, переводя взгляд на её родителей.

– Ах, да, чуть не забыл представиться полностью. Артемий Коршунов. Сын Александра Коршунова.

Удар.

Лика побледнела. Её глаза расширились до предела – будто она увидела призрака. Губы приоткрылись, но ни звука не вырвалось. Она выглядела так, словно её ударили под дых.

Вот оно.

Это мгновение – чистое, незамутнённое наслаждение. Видеть, как рушится её фасад, как страх проступает сквозь безупречную маску.

Она думала, что может спрятаться?

Что может избежать меня?

О, нет.

Я не позволю.

– Вот это неожиданность… – пробормотала её мать, бросая на дочь быстрый взгляд.

– О да, неожиданность, – я рассмеялся, но смех вышел холодным, почти беззвучным. – Но, думаю, не такая уж и неожиданная, верно?

Лика сглотнула. Её пальцы дрожали. Она пыталась собраться, но я видел – внутри неё бушует ураган.

Паника. Ненависть. Беспомощность.

Всё, что мне нужно.

– Артемий… – наконец выдавила она. Голос звучал неуверенно, почти жалко.

– Да, Лика? – я склонил голову набок, изображая искренний интерес. Но на самом деле – дразнил её. – Что ты хотела сказать?

Она молчала. Только смотрела – широко раскрытыми глазами, полными ужаса и бессильной злости.

Смотри на меня. Смотри и бойся. Ты думала, что можешь просто исчезнуть? Что можешь спрятаться от меня? О, нет, милая. Ты моя. Даже если сама ещё этого не осознаёшь.

Прекрасно.

Я знал: этот вечер только начинается. И я не оставлю её в покое. Не сейчас. Не тогда, когда она так красиво ломается под моим взглядом.

Внутри меня разгоралось пламя – холодное, расчётливое, но от этого ещё более сладкое. Я контролирую ситуацию. Я веду игру.

Каждый её вздох, каждый дрожащий палец – как музыка для моих ушей. Я впитывал её страх, её беспомощность, её ярость – всё это питало меня, делало сильнее.

Я – охотник. Она – добыча.

И я буду наслаждаться каждой секундой этой охоты.

Сейчас ты в моей ловушке. Среди своих, но одна. Потому что никто из них не видит, что происходит между нами. Никто не чувствует этот ток, эту связь – болезненную, но неотвратимую.

Ты боишься меня. Ненавидишь. И это делает тебя ещё прекраснее.

Я буду играть с тобой. Медленно. Методично. Пока ты не сломаешься окончательно.

А потом… потом я решу, что с тобой делать.

Максим Сергеевич посмотрел на меня, потом перевёл взгляд на отца – и в его глазах скользнула эта приторная, липкая ностальгия. Та самая, от которой хочется вытереть кожу спиртом.

– Вот ведь как летит время, Саша… – тянет он, смакуя каждое слово. – Я ведь помню Артемия совсем мальчишкой. А теперь – взрослый, уверенный. Прямо вылитый ты.

Вылитый ты.

Я чувствую, как внутри что-то неприятно шевелится – не злость даже, а брезгливость. Сравнение – как чужие пальцы на коже.

Перевожу взгляд на отца.

Он стоит идеально. Слишком идеально. Спина прямая, плечи расправлены, лицо – отполированная маска «успешного мужчины». Но я знаю этот фокус. Я вырос, наблюдая, как он играет в бога. Я вижу трещины. В глазах – густая, вязкая ненависть. Не вспышка. Нет. Медленный, выдержанный яд. Он ненавидит меня не за то, кто я. А за то, что я живу.

– Да уж, вырос, – наконец говорит он. Голос – мягкий, как дорогой галстук, и такой же удавочный. – Хотя не могу сказать, что это доставило мне удовольствие.

Максим Сергеевич моргает. Его жена неловко улыбается – из тех улыбок, которыми затыкают неловкость, как тряпкой кровь.

Шутка. Конечно, шутка.

– Да брось, Саш, – смеётся Максим, хлопая отца по плечу. – Всё-таки сын есть сын.

Отец резко втягивает воздух.

Я почти физически ощущаю, как в нём всё сжимается. Как внутри него поднимается желание сделать что-то непоправимое – и тут же давится страхом. Страхом быть увиденным. Страхом быть собой.

– Сын… – повторяет он, будто пробует слово на вкус. – Забавно. Я бы предпочёл вообще не знать, кем он является.

Он улыбается. И это – самая грязная улыбка из всех возможных.

О, да.

По телу разливается сладкое, липкое удовольствие. Я ловлю каждое его микродвижение: дёрнувшийся уголок губ, напряжённую челюсть, слишком быстрый вдох. Он ненавидит меня так сильно, что это уже интимно. И при этом вынужден стоять здесь. Играть роль. Делать вид.

Я улыбаюсь – медленно, лениво, почти ласково.

– Ну что ты, папа, – мягко говорю я. – Не надо так резко. Мы же одна кровь.

Склоняю голову, будто изучаю редкое насекомое.

– Или ты уже стесняешься собственного вклада?

Его пальцы сжимаются в кулаки. На долю секунды – всего на долю – в глазах вспыхивает чистая ярость. Не контролируемая. Не воспитанная. Настоящая.

И тут же гаснет.

– Не драматизируй, Артемий, – цедит он сквозь зубы. – Ты всегда был склонен к… фантазиям.

Фантазиям.

Я вижу, как ты мечтаешь, папа. О тишине без меня. О мире, где тебе не напоминают, что ты не бог, а просто трус в дорогом костюме. И это – прекрасно.

В этот момент к нам подлетает Снежана.

Сначала – запах. Удушающий, приторный, дешёвый. Слишком сладкий, слишком настойчивый. Как попытка перекричать собственную неуместность.

Потом – она сама.

Макияж кричит громче неё. Губы блестят так, будто она боится исчезнуть, если не будет отражать свет. Глаза подведены слишком щедро – как у человека, который всё время на грани истерики. Она целует отца в щёку – громко, показательно. С нажимом.

Смотрите. Я здесь. Я важна.

Родители Лики переглядываются. Вежливое недоумение, аккуратно спрятанное под хорошими манерами. Они не спрашивают – потому что вопросы здесь задают только равные. А Снежана – не равная. Она – временная ошибка с постоянным самомнением.

Меня накрывает волной отвращения. Чистого, холодного.

Эта женщина – как жирное пятно на белой рубашке. Как фальшивый аккорд, который портит всю мелодию. Она старается казаться частью этого мира, но не понимает главного: сюда не входят – здесь либо принадлежат, либо нет.

Занять место моей матери?

Смешно.

И оскорбительно.

Она что-то говорит – пустое, вязкое, ненужное. Слова пролетают мимо, не за что зацепиться. Она не знает правил. Она думает, что статус покупается платьем и парфюмом. Не покупается.

Взрослые переключаются на дела. Контракты, проценты, цифры. Мы для них – шум на фоне.

Лика рядом напряжена до предела. Я чувствую это кожей. Как она ищет выход. Как её тело уже готово бежать.

– Мы выйдем на воздух, – говорю я, улыбаясь её родителям той самой выверенной улыбкой, от которой люди обычно расслабляются. – Не будем мешать.

Моя рука ложится ей на плечи. Не больно. Не грубо.

Просто неотвратимо. Чтобы она поняла: сопротивляться бесполезно.

Веду её к балкону, чувствуя, как её дыхание становится чаще, как её сердце бьётся всё сильнее.

Вот оно.

Этот момент – как предвкушение перед ударом. Я знаю: сейчас начнётся самое интересное. Сейчас я смогу поиграть с ней – без свидетелей, без масок, без притворства. За нами закрываются двери балкона.

Тишина.

Только мы.

И я улыбаюсь.

Балкон погружался в сумрак – идеальные декорации для маленькой пытки. Лика стояла напротив, прямая, напряжённая, с этим своим упрямым взглядом, будто пыталась пробить во мне дыру. Забавно. Она ещё не поняла, что уже проиграла.

Я медленно обошёл вокруг неё, как хищник, оценивающий добычу. Не тороплюсь. Зачем? Самое сладкое – растягивать момент, смаковать каждую ноту её срыва.

Иногда люди думают, что этому учатся. Что нужны тренировки, схемы, книги.

Чушь.

Это либо есть, либо нет.

Я делал это раньше. Не раз. Почти всегда одинаково – менялись только лица.

…Год назад.

Закрытая вечеринка в лофте. Много стекла, алкоголя и людей, которые отчаянно хотят казаться важными.

Она – подруга подруги. Слишком громкая, слишком заметная, слишком уверенная в себе для того, чтобы быть настоящей.

Я тогда тоже вывел её на балкон.

Сначала – нейтрально.

Всегда так.

– Ты нервничаешь, – сказал я тогда.

Не вопрос. Утверждение.

Она рассмеялась. Защитная реакция.

Я дал ей расслабиться. Дал почувствовать, что её видят.

Потом – первая трещина.

– Забавно, как ты стараешься не выглядеть чужой.

Она напряглась. Совсем чуть-чуть. Но я это заметил.

Дальше – методично.

Не повышая голоса.

Никогда.

Повышают голос те, кто не контролирует ситуацию.

Я задавал вопросы, на которые невозможно ответить правильно. Подмечал мелочи, которые невозможно отрицать. Говорил «я не осуждаю» – и в этот момент уже вонзал нож.

Она продержалась десять минут. На одиннадцатой начала оправдываться. На двенадцатой – злиться. На пятнадцатой – плакать. И вот тогда я понял главное: слом – это не крик и не слёзы. Слом – это когда человек начинает объяснять себя.

После неё была другая. Потом ещё. Менялись декорации, возраст, социальный вес – но схема работала безупречно. Всегда одно и то же: дать ощущение значимости. Подорвать почву. Назвать её неуместной. Заставить доказывать обратное.

Люди ломаются не от грубости. Люди ломаются, когда ты говоришь ровно то, чего они боятся – спокойно.

Я вернулся взглядом к Лике.

Те же сжатые плечи. То же молчание. Та же попытка удержать лицо, когда внутри уже паника.

Нет, она не уникальна. Она – просто следующая. И я уже знал, куда давить дальше.

– Знаешь, что меня всегда удивляло? – начал я тихо, почти задумчиво. – Как люди вроде тебя умудряются сохранять эту… иллюзию достоинства. Будто если держать спину ровнее, а взгляд – холоднее, мир забудет, кто ты на самом деле.

Она дёрнулась, но промолчала. Губы сжаты, пальцы вцепились в локти.

Хорошо.

Держись за остатки гордости, Кошка.

Они скоро рассыплются.

– Ты ведь понимаешь, что вся твоя «неприступность» – это просто… – я сделал паузу, подбирая слово, – маска. И знаешь что самое смешное? Ты сама в неё поверила.

Её глаза вспыхнули – коротко, яростно. Но я уже видел трещину. Тонкую, едва заметную, но такую сладкую.

– Думаешь, я не вижу, как ты дрожишь, когда я подхожу ближе? Как сжимаются твои кулаки, когда ты пытаешься не выдать страх? Ты ведь ненавидишь меня. И это прекрасно. Потому что ненависть – это слабость. Это значит, что ты уже не контролируешь ситуацию.

Шагнул ближе. Не вплотную – нет. Достаточно, чтобы она почувствовала моё дыхание на своей коже. Чтобы поняла: я могу коснуться её в любой момент. Но не стану. Потому что физическое прикосновение – это грубость. А я работаю тоньше.

– Скажи мне, Лика, – голос стал тише, почти шёпотом, – ты когда‑нибудь задумывалась, почему именно тебя выбрали для этой роли? Для роли «дочери влиятельного отца», для роли «идеальной наследницы»? Может, потому что ты… удобная? Потому что ты никогда не задаёшь лишних вопросов? Потому что ты всегда делаешь то, что от тебя ждут?

Её дыхание сбилось. Я видел, как пульсирует вена на шее. Как дрожит нижняя губа – всего на мгновение, но этого достаточно.

– Или, может, всё проще? – продолжил я, растягивая слова. – Может, ты просто…пустое место? Красивая оболочка, за которой ничего нет. Ни мнения, ни воли, ни настоящего характера. Только отражение чужих ожиданий.

Она попыталась что‑то сказать – но слова застряли в горле. Я улыбнулся.

Мне нужно больше.

– Не можешь ответить? – наклонился чуть ближе. – Конечно, не можешь. Потому что ты не привыкла думать. Ты привыкла подчиняться. Привыкла быть удобной. Привыкла прятаться за маской «хорошей девочки». Но знаешь что? Маска трескается. И я вижу, что под ней.

Сделал паузу, давая ей время прочувствовать каждое слово.

– Ты боишься. Боишься, что я прав. Боишься, что все вокруг уже давно видят тебя такой, какая ты есть. Боишься, что однажды кто‑то скажет это вслух – и ты не сможешь больше притворяться.

Её пальцы дрожали. Глаза блестели – не от слёз, нет. От ярости. Но ярость – это тоже слабость. Это значит, что она чувствует. А значит – она моя.

– И самое забавное, – добавил я, отступая на шаг, – ты ведь даже не понимаешь, насколько ты предсказуема. Ты думаешь, что борешься? Что сопротивляешься? Нет. Ты просто делаешь то, что я от тебя жду. Ты играешь по моим правилам. И это самое унизительное.

Молчание. Тягучее, вязкое, пропитанное её болью.

– Но знаешь, что самое страшное? – я улыбнулся – холодно, почти ласково. – Ты никогда не сможешь доказать, что я не прав. Потому что где‑то внутри ты уже знаешь: я говорю правду.

И в этот момент я увидел, как её маска треснула окончательно.

Идеально. Не выдержала.

Я видел, как её глаза наполнились слезами. Она пыталась сдержаться – сжимала кулаки, закусывала губу, – но это было бесполезно. Слёзы проступали упрямо, против её воли: сначала одна, потом вторая, потом сразу слишком много. Плечи дрогнули. Вздох сорвался. И вот уже рыдания вырвались наружу – глухие, надломленные, унизительно настоящие.

Я наблюдал.

Медленно. Внимательно.Как наблюдают за процессом, который долго планировали.

Вот она.

Без оболочки.

Без позы.

Без защиты.

Внутри разлилось плотное, холодное удовольствие. Не вспышка – вязкое, тягучее наслаждение. Я чувствовал себя правильно. На своём месте. Я сделал то, что хотел: довёл, продавил, вынул из неё всё лишнее и оставил голое нутро.

Она была как вещь, которую слишком долго берегли, – и которая наконец сломалась в нужных руках.

Я дал ей поплакать. Намеренно. Пусть захлёбывается. Пусть почувствует, как это – быть ниже.

– Ну вот… – протянул я, когда рыдание всё-таки прорвалось вслух, и уголок моего рта дёрнулся от удовольствия. Я скользнул по ней взглядом – сверху вниз, не торопясь.– Смотри-ка, как быстро ты сдулась.

Наклонил голову, почти ласково.

– И ради этого ты так старалась казаться кем-то? Скажи честно… тебе сейчас хоть немного стыдно за себя? Или уже всё равно?

Она стояла передо мной – слёзы катились по бледным щекам, грудь судорожно вздымалась. Я ждал. Ждал, когда она сорвётся: закричит, бросится словами, попытается укусить в ответ. Ждал сопротивления – чтобы добить окончательно.

Но она сделала нечто иное.

Лика медленно подняла руку и вытерла слёзы. Не резко. Не нервно. Движения – ровные, почти осмысленные. Как будто она возвращала себе тело.

Потом подняла голову.

И посмотрела на меня.

Не с ненавистью. Не с отчаянием.

С удивлением.

Так смотрят на что-то неожиданно мелкое.

– Зачем ты это делаешь? – спросила она тихо, почти шёпотом.

И в этом голосе не было сломанности. Не было просьбы. Была… жалость.

Я замер.

Это не входило в сценарий.

Это было не по правилам.

Она не защищалась. Не оправдывалась. Не пыталась вернуть достоинство – она будто уже вынесла меня за скобки.

– Ты думаешь, что победил, – продолжила она спокойно. – Думаешь, что сломал меня.

Она чуть склонила голову.

– А на самом деле ты просто показал, кто ты. И знаешь… это даже не больно. Это просто неприятно. Как грязь на обуви.

Слова вошли тихо. Без нажима. И именно поэтому – без сопротивления.

Я открыл рот. Хотел ответить. Хотел усмехнуться, бросить что-нибудь ядовитое, вернуть контроль.

Не вышло.

Она уже отвернулась.

Без театра. Без демонстрации. Просто развернулась – и пошла к выходу. Спокойно. Ровно. Почти величественно. Даже слёзы на её лице больше не выглядели слабостью – скорее чем-то личным, недоступным мне.

Я остался стоять.

Удовольствие исчезло так же внезапно, как и пришло. На его месте – пустота. Глухая, неловкая, раздражающая.

Я должен был чувствовать триумф. Я ведь получил своё. Она плакала. Она ушла.

Но почему тогда это ощущалось как поражение?

Потому что я понял слишком поздно: я не сломал её. Она просто вышла из моей власти.

А я остался – на этом пустом балконе, среди собственного эха, с осознанием, что впервые за долгое время не контролировал финал.

И это было хуже любого унижения.


## Глава 6. Лика

Когда он говорил – каждое слово врезалось в меня, как ледяной осколок. Я стояла перед ним, сжав кулаки так, что ногти впивались в ладони, и пыталась удержать внутри рвущийся крик. Но не могла. Ни ответить, ни двинуться, ни даже вдохнуть полной грудью.

Его голос – ровный, почти равнодушный – был страшнее крика. Он не орал, не унижал в лоб. Он разбирал меня по частям – холодно, методично, с пугающей точностью. И от этого было ещё больнее.

«Ты думаешь, что победил… Думаешь, что сломал меня…»

В тот момент я действительно чувствовала, что сломалась. Что вся моя «сила», вся эта маска спокойствия и достоинства – просто иллюзия, которую он с лёгкостью разорвал.

Я ощущала себя обнажённой. Не физически – душевно. Как будто он сорвал с меня все слои, дошёл до самого уязвимого, до того, что я прятала даже от себя.

Внутри – пустота. Но не тихая, а звенящая, острая, наполненная болью и стыдом. Стыдом за то, что не смогла ответить. За то, что стояла и молчала, пока он говорил всё это. За то, что даже сейчас, когда он ждал вспышки гнева, я не могла её выдать.

Но потом…

Потом что‑то изменилось.

Не сразу. Постепенно.

Где‑то глубоко внутри – тихий, но твёрдый голос: «Это не ты. Это не твоя правда».

Я подняла руку – сама не знаю, зачем. Просто чтобы почувствовать, что могу двигаться. Чтобы ощутить хоть что‑то, кроме этой разрывающей боли. Вытерла слёзы. Медленно. Не спеша. Как будто каждое движение было шагом назад – из его власти, из его игры.

И вдруг поняла: он ждал реакции. Ждал, чтобы я закричала, заплакала громче, бросилась на него с обвинениями. Ждал его сценария.

А я не хотела играть по его правилам.

Я подняла голову.

Смотрела на него – и впервые видела не того, кто унижал меня, а человека, который сам был полон боли. Человека, который пытался доказать свою силу, ломая других.

И тогда я спросила:

– Зачем ты это делаешь?

Голос был тихим. Но в нём больше не было дрожи. Не было страха. Было… понимание.

Я не ждала ответа. Я уже знала: он не ответит. Потому что сам не знает. Потому что это не про меня. Это про него.

Я повернулась и пошла к выходу.

Каждый шаг отдавался в груди, но теперь это была не боль – это было освобождение. Как будто я сбрасывала с себя тяжёлую, промокшую от слёз одежду. Как будто выходила из тёмной комнаты на свет.

Он хотел видеть меня сломленной.

А я ушла – не сломленная.

Просто другая.

Когда вышла на улицу, холодный воздух ударил в лицо. Я вдохнула глубоко – и наконец смогла заплакать. Но теперь это были не слёзы поражения. Это были слёзы очищения.

Они текли по щекам, оставляя мокрые следы на платье, но мне было всё равно. Я больше не пыталась их остановить. Я просто шла – вперёд, прочь от него, от его слов, от этой игры, в которую меня пытались заставить играть.

Внутри всё ещё кричало. Но это был не крик боли – это был крик рождения чего‑то нового. Чего‑то сильного.

Дома я закрыла дверь в свою комнату.

Заперлась.

Тишина.

Только я и мои мысли.

Руки дрожали, когда я взяла телефон. Пальцы сами нашли переписку с Сашей. В голове – его слова: «Если будет нужна поддержка – пиши».

На мгновение замерла. Потом набрала:

Лика Д: «Саш, привет… Ты тут?»

И только отправив сообщение, поняла: я больше не та, кто стояла на балконе.

Я – та, кто ушла. Кто не сломалась. Кто начала заново.

Ожидание ответа казалось бесконечным. Экран смартфона мерцал в полумраке комнаты, будто насмехаясь над моим нетерпением. Пальцы непроизвольно сжимались и разжимались – то тянулись стереть отправленное сообщение, то замирали в нерешительности.

Саша М: «Привет, да. Всё хорошо?»

Я замерла, глядя на эти простые слова. «Всё хорошо?» – как будто он мог представить, насколько всё не хорошо. В горле встал ком – не от слёз уже, а от невозможности сформулировать то, что рвалось наружу.

Лика Д: «Мне просто… не с кем поговорить об этом. Вообще».

Сделала паузу, пытаясь собраться с мыслями. Хотелось, чтобы он понял – это не просто «плохое настроение» или «обида». Это что‑то глубже, болезненнее, чем я готова была признать даже перед собой.

Саша М: «Расскажи. Я здесь и слушаю».

Всего три слова – но в них было столько… настоящего. Не дежурная вежливость, не формальное участие. Он действительно хотел услышать. И от этого внутри что‑то дрогнуло – будто трещина в ледяной корке, через которую пробивался робкий лучик тепла.

Набрала воздуха и начала писать, тщательно подбирая слова:

Лика Д: «Сегодня на приёме у отца один человек… Он говорил со мной так, будто я – ничто. Будто всё, что есть во мне, – это просто оболочка, за которой ничего нет. И самое мерзкое – я не смогла ответить. Стояла и молчала, пока он… разбирал меня на части».

Саша М: «Понимаю, что тебе сейчас тяжело это вспоминать. Но скажи: что именно в его словах так задело? Что прозвучало больнее всего?»

Я задумалась. Он не пытался сразу утешить или дать совет – он хотел понять. Это было неожиданно… и почему‑то особенно ценно.

Лика Д: «Он говорил, что я – лишь отражение чужих ожиданий. Что у меня нет своего мнения, своей воли. Что я просто удобная кукла, которая делает то, что от неё ждут. И… почему‑то эти слова попали в цель. Я не могу перестать думать о них».

Саша М: «Знаешь, что я вижу в твоих словах? Человека, который слишком серьёзно относится к мнению того, кто явно не заслуживает такого внимания. Ты позволила его словам стать важнее твоих собственных ощущений. Но это неправда. Ты – не кукла. Ты – живой человек, у которого есть право злиться, обижаться, защищаться».

В груди что‑то сжалось. Не от боли – от странного, почти забытого чувства: меня слышат. Не просто слушают, а понимают.

Лика Д: «Я хотела ответить ему. Хотела сказать что‑то резкое, уверенное. Но в тот момент… я просто не нашла слов. Как будто он забрал у меня голос».

Саша М: «Это нормально – растеряться перед откровенной агрессией. Но знаешь, что не нормально? Позволить ему думать, что он победил. Что его слова – это истина в последней инстанции».

Я замолчала, переваривая его слова. В голове крутилось: «Победил… Он правда думает, что победил?»

Саша М: «Слушай, я не предлагаю тебе опускаться до его уровня. Но почему бы не показать ему, что его слова не имеют над тобой власти? Не в смысле скандала или ссоры – а просто… спокойно, уверенно, без эмоций дать понять: ты видишь его игру и она на тебя не действует».

Лика Д: «Ты говоришь так, будто это просто. Но как? Как показать это человеку, который уверен, что может раздавить меня одним словом?»

Саша М: «А ты попробуй представить его не как всемогущего судью, а как… капризного ребёнка, который кричит, чтобы привлечь внимание. Он хочет видеть страх в твоих глазах, хочет чувствовать свою власть. А если ты не дашь ему этого? Если просто посмотришь на него и скажешь: Я вижу тебя. И ты не так страшен, как думаешь?»

Я закрыла глаза, представляя эту сцену. Его лицо – холодное, самодовольное. И мой взгляд – спокойный, твёрдый, без тени страха.

Лика Д: «То есть… не отвечать агрессией на агрессию, а просто… показать, что его слова для меня – пустой звук?»

Саша Марков: «Именно. Это будет не война, а демонстрация силы. Твоей силы. Потому что настоящая сила – не в том, чтобы унижать других, а в том, чтобы оставаться собой, несмотря ни на что».

Внутри что‑то изменилось. Не взрыв эмоций, не ярость – а холодная, чёткая уверенность.

Лика Дёмина: «Спасибо, Саша. Я… я поняла».

Саша Марков: «Рад, что смог помочь. Помни: ты не одна. Если понадобится – пиши».

Я отложила телефон. В комнате было тихо, но внутри уже не было той давящей пустоты. Вместо неё – странное, новое ощущение: я знаю, что делать.

Медленно, почти невесомо, я улыбнулась.

Он ждёт страха. А получит – спокойствие.

Он ждёт слабости. А получит – силу.Он думает, что сломал меня.

А я только начинаю.


## Артемий

Просыпаюсь с ощущением, будто мне в череп насыпали песка и тщательно потрясли. Во рту сухо, язык липнет к нёбу, голова гудит тупой, вязкой болью. Вчера я перебрал. Сильно. После всего дерьма на том чёртовом мероприятии по‑другому и не получилось. Я даже не помню, как добрался домой – только обрывки, темнота и злость, которая не выветрилась.

Я только успеваю приподняться на локтях, когда дверь открывается.

Без стука.

Как всегда.

Снежана входит так, будто это её комната. Будто она здесь хозяйка. Каблуки чётко, уверенно. Лицо собранное, холодное – из тех, что надевают, когда хотят казаться значимыми. Платье строгое, но с этим своим фирменным намёком на соблазн – мол, «я не просто жена, я – женщина».

Меня передёргивает ещё до того, как она открывает рот. Всё в ней – каждое движение, каждый взгляд – как наждак по оголённым нервам.

– Артемий, – говорит она ровно, с этой своей фальшивой властностью. – Сегодня вечером едем к Дёмину. Будь готов. Отец сказал, чтобы ты пришёл. Если не послушаешь – будешь жалеть. Уяснил?

Что‑то внутри меня щёлкает.

Последний фиксатор слетает.

Я чувствую, как злость поднимается резко, волной, выжигая всё на пути. Голова всё ещё трещит, но это уже неважно. Я резко встаю с кровати. Мир чуть плывёт, но ярость держит на ногах лучше любого кофе.

– Ты ахуела? – вырывается у меня, низко, грубо. – Ты вообще понимаешь, с кем разговариваешь?

Я делаю шаг к ней. Не касаюсь. Даже не нужно. Достаточно того, что я выше, шире, что в моих глазах – чистый, неприкрытый гнев.

– Ты кто такая, чтобы мне приказывать? – продолжаю я, не сбавляя темпа, слова летят одно за другим. – Ты, блядь, кто? Ошибка. Приложение. Временная переменная, которую мой отец таскает за собой.

Её лицо бледнеет, но она стоит. Пытается держать позицию.

Ошибка.

– Ты думаешь, раз раздвинула перед ним ноги, то автоматически получила здесь власть? – усмехаюсь я зло. – Очнись. Ты просто шлюха с пропуском в этот дом. И то – по случайности.

В комнате становится тихо. Давяще.

Мне уже не остановиться.

– Слушай сюда внимательно, – цежу я, приближаясь ещё на шаг. – Ты ничего здесь не решаешь. Не командуешь. Не указываешь. И уж точно не смеешь открывать рот в мою сторону в таком тоне.

Я наклоняю голову, смотрю ей прямо в глаза – и вижу, как в них мелькает что‑то, похожее на страх. Это подстёгивает.

– Если ты ещё раз попробуешь мной распоряжаться, – голос становится тише, опаснее, – Я сделаю так, что ты сама побежишь отсюда, забыв дорогу. Поняла?

Она сжимает губы. В глазах – злость, унижение, страх. Всё сразу. И мне плевать.

– Так что выйди из моей комнаты, – бросаю я напоследок. – И запомни: ты здесь гость. Нежеланный. Временный.

Улыбка кривая, ядовитая.

– И таких, как ты, здесь стирают очень быстро.

Я отворачиваюсь, демонстративно теряя к ней интерес.

Пусть уносит своё самолюбие по коридору.

Пусть знает своё место.

Она молчит.

И это – лучше любых слов.

Я вижу, как её уверенность осыпается прямо у меня на глазах. Не резко – медленно, слоями. Как штукатурка со старой стены. Плечи чуть опускаются, взгляд уходит в сторону, челюсть напряжена так, что, кажется, ещё немного – и хрустнет.

Её нет.

Пустота в оболочке женщины, которая секунду назад думала, что может мне приказывать.

Это чертовски приятно.

Я чувствую себя правильно.

Центром.

Единственной реальностью в этой комнате.

Я – тот, кто решает. Кто ставит точку. И к ней это доходит. Поздно, но доходит.

Чтобы вбить это окончательно, я демонстративно тянусь к телефону. Разблокирую экран. Листаю ленту новостей – медленно, лениво, будто её здесь больше не существует. Ни одного взгляда. Ни полувздоха. Полное, показательное игнорирование.

Ты – никто.

Снежана сжимает губы в тонкую, злую линию. Я чувствую это, даже не глядя. Воздух в комнате меняется. Она разворачивается и, уходя, со всей силы хлопает дверью.

Громко. Детски. Жалко.

– Обиженная сука, – бросаю я в пустоту, даже не повышая голоса.

Швыряю телефон на кресло. Он ударяется о ткань с глухим звуком. Плевать. Сажусь обратно на кровать и хватаюсь за голову, сжимая виски.

Адреналин всё ещё бьёт по нервам. В крови – огонь. В ушах – пульсация. Мысли скачут, накладываются друг на друга, но сквозь этот шум пробивается одно чёткое ощущение:

Я её уничтожил.

Эта тварь больше не посмеет тявкать в мою сторону. Никогда. Она решила, что сможет мной распоряжаться, играть в хозяйку, диктовать условия. Ошиблась. Жёстко.

Теперь она знает своё место.

Но облегчение… не приходит.

Вместо него – злость. Густая, вязкая. Она не уходит, не растворяется. Просто меняет форму. Оседает внутри чем‑то тяжёлым, давящим. Как будто я не выплеснул её – а только вскрыл.

Я сижу, уставившись в пол.

И понимаю, что дело было не в Снежане.

Она – просто мусор. Повод. Удобная мишень.

А вот эта гнетущая тяжесть…

Она никуда не делась.

Она просто затаилась.

В груди – как камень. В голове – гул, будто после взрыва. Каждый вдох отдаётся в висках глухим стуком: «Это не конец».

Я провёл рукой по лицу, стирая остатки фальшивого триумфа.

Что‑то внутри меня щёлкнуло. Не победа. Не освобождение. А что‑то другое. Что‑то… опасное.

В зеркале напротив – моё отражение. Глаза горят, но не огнём победы – огнём пустоты. Я смотрю на себя и вижу: это не я победил. Это она меня задела. Задела так глубоко, что я взорвался.

И теперь эта ярость – не снаружи. Она внутри. Живёт. Пульсирует. Ждёт.

Я медленно поднимаюсь. Подхожу к окну. За стеклом – серый рассвет, размытые силуэты деревьев, пустые улицы. Всё такое… обычное.

А внутри – буря.

Закрываю глаза. Делаю глубокий вдох.

Я замираю.

В голове – вспышка. Резкая, как удар током. Всё остальное тонет в этом мгновении.

Лика.

Её лицо всплывает перед глазами – не заплаканное, не сломленное. Другое. То, которое я не хотел замечать. То, от которого внутри что‑то дёргается.

Закрываю глаза – и вижу её снова.

Взгляд. Не покорный. Не умоляющий. А…понимающий. Как будто она разгадала что‑то, чего не должен был знать никто. Как будто она увидела меня – настоящего.

И от этой мысли по спине прокатывается холод.

Но следом – волна жара. Злости. Раздражения. И чего‑то ещё. Чего‑то, что я не могу назвать.

Я вглядываюсь в серость рассвета, будто там – ответ.

Левый аккаунт.

Эти слова вспыхивают в сознании, как неоновая вывеска. Чёткие. Беспощадные.

Я сам это написал.

Сам дал ей оружие.

Сам подтолкнул.

Сам сказал: «Попробуй».

Смешок рвётся наружу – но я глотаю его. Сжимаю зубы. Потому что это не смешно. Это…опасность.

– Какого хрена я это сделал? – шепчу, стукнув кулаком по раме.

Но ответ уже здесь.

В груди.

В висках.

В каждом ударе сердца.

Я хотел этого.

Хотел увидеть, как она не сломается.

Хотел почувствовать, как она взбрыкнёт.

Хотел увидеть искру – ту самую, которую я сам затушил на балконе.

И теперь…

Теперь я не знаю, что чувствую.

Злость? Да. Она есть. Горячая, едкая.

Раздражение? Конечно. Она посмела ответить.

Но есть и другое. Что‑то, от чего внутри всё сжимается. Что‑то…волнующее.

Она приняла вызов.

Не убежала. Не зарылась в слёзы. Не стала умолять.

Она приняла.

И это… красиво.

Губы кривятся в усмешке. Не злой. Не насмешливой. А какой‑то…странной. Как будто я сам не понимаю, что со мной происходит.

– Дура, – шепчу я, но в голосе нет ни капли презрения. – Наивная дура.

Она думает, что теперь это её игра. Что у неё есть шанс. Что она может что‑то изменить.

А я…

Я уже вижу, как всё будет.

Как она будет идти вперёд, уверенная в своей правоте. Как будет искать слабые места. Как будет верить, что вот-вот – и она победит. И когда она наконец поймёт, что всё это время шла по моему следу… Когда осознает, что каждый её шаг был предсказан… Когда увидит, что её «победы» – это просто мои уступки…

Вот тогда я увижу её настоящую.

Ту, что прячется за слезами.Ту, что проснулась в тот миг, когда она посмотрела на меня и спросила: «Зачем ты это делаешь?».Ту, которую я сам разбудил.

Я отхожу от окна. Сажусь в кресло. Пальцы барабанят по подлокотнику. Ритм – нервный, рваный.

В груди – смесь.

Злость.

Любопытство.

Ажиотаж.

И что‑то ещё. Что‑то, что я не хочу называть.

– Беги, Кошка, – говорю я тихо, почти нежно. – Беги, пока думаешь, что можешь.

Потому что когда ты упадёшь…

Я буду там.

Чтобы поймать.

Или чтобы посмотреть, как ты разбиваешься. Не знаю.

Пока не знаю.

Но это и есть самое интересное.


## Глава 7. Лика

Утро обрушилось на меня, как ледяной ливень.

Я распахнула глаза – и тут же зажмурилась от режущего света. В висках пульсировала тупая, настойчивая боль, а внутри… пусто. Выжженная пустыня, где ещё вчера жили гордость, уверенность, даже просто желание встать с постели.

Медленно, будто каждое движение отнимает последние силы, я сползла с кровати. Ноги едва держали. Зеркало в ванной встретило меня чужим отражением: красные глаза, тёмные круги, губы, побелевшие от напряжения. Я провела рукой по лицу – кожа холодная, словно не моя.

Ненавижу.

Ненавижу это ощущение бессилия. Ненавижу то, как он – Артемий – сумел проникнуть под кожу, оставить там свой ядовитый след. Ненавижу, что позволила ему увидеть меня слабой. Что дала ему эту победу.

Холодная вода из‑под крана не помогала. Она стекала по рукам, по лицу, но не смывала главного – стыда. Не того, который он пытался во мне разбудить. А другого. Более горького.

«Ты сдалась. Ты просто сдалась».

Я сжала край раковины так, что пальцы побелели.

– Нет, – прошептала я, глядя в свои глаза. – Не сдалась.

Это было не убеждение. Это было обещание. Себе.

Когда я спустилась в гостиную, родители уже сидели за столом. Аромат кофе и тостов врезался в ноздри, но желудок сжался в комок – есть не хотелось.

Отец поднял глаза. Один взгляд – и я поняла: он уже всё видит. Не детали, нет. Но что‑то – точно.

– Почему ты так рано ушла, ничего не сказав? – его голос спокойный, но в нём – стальные нотки. – Что случилось?

Я замерла на пороге.

Скажи правду.Просто скажи.

Но язык не поворачивался. Потому что правда – это не просто слова. Это их тревога. Это папина ярость. Это мамино дрожащее «доченька, давай поговорим». Это – цепная реакция, которую я не готова была запустить.

Поэтому я улыбнулась. Легко. Почти беззаботно.

– Просто устала, – сказала я, подходя к чайнику. Движения нарочито плавные, голос – ровный. Маска, которую я надевала сотни раз. – Ничего страшного.

– Устала? – отец прищурился. Он не верил. И не скрывал этого. – Лика, мы оба знаем: ты не уходишь с мероприятий просто потому, что устала. Что произошло?

Я налила чай. Медленно. Тщательно. Следила за тем, как янтарная жидкость заполняет чашку. За тем, как пар поднимается вверх, рассеиваясь в воздухе.

Не дрогнуть. Не выдать.

– Пап, – я повернулась к нему, всё ещё улыбаясь. – А если просто стало скучно? Ну правда. Что мне было там делать?

Он смотрел на меня долго. Слишком долго. В его глазах – борьба: довериться моей лжи или разорвать её в клочья?

Мама, молчавшая до этого, мягко коснулась его руки.

– Пусть отдохнёт, – сказала она тихо. – Вижу, что устала.

Отец выдохнул. Не сдался. Но отступил.

– Ладно, – наконец произнёс он. – Но если что‑то серьёзное – ты знаешь, где мы.

Я кивнула. Улыбнулась ещё раз.

И села за стол.

Чай был безвкусным.

Когда они ушли, я осталась одна. Сидела, уставившись в пустую чашку, и чувствовала, как внутри что‑то медленно, но верно начинает оживать.

Не боль.

Не страх.

А…гнев.

Тихий. Холодный. Но такой чёткий, что я почти слышала его шёпот:

«Он думает, что победил? Пусть думает».

Я подняла голову. Взгляд упал на окно – за стеклом серое утро, размытые силуэты деревьев. Всё такое… обычное.

А внутри меня уже росла буря.

Я провела пальцем по краю чашки.

– Хорошо, Артемий, – прошептала я. – Ты хочешь игру?

Губы дрогнули в улыбке. Не доброй. Не наивной.

– Тогда давай играть.

Потому что теперь я знала:

Эта история – ещё не конец.

Это только начало.

Мама, словно не замечая моей внутренней бури, плавно перетекает к следующей теме:

– Лика, хочу сообщить, что вчера отец позвал на ужин Александра Коршунова и его жену сегодня вечером.

Я уже машинально киваю, почти не вслушиваясь. Мысли где‑то далеко – там, где вчерашний стыд превращается в холодный, расчётливый гнев. Но тут мама добавляет:

– И, к слову, Артемий тоже будет.

Мир на секунду замирает.

Дыхание перехватывает. Пальцы сами сжимают кружку так, что костяшки белеют. По спине – ледяной след, будто кто‑то провёл кончиком ножа.

Он будет тут.

Не просто «будет». Он придёт. Снова. В мой дом. За мой стол. Будет смотреть на меня тем самым взглядом – оценивающим, насмешливым, победным.

И я должна буду улыбаться. Делать вид, что ничего не было. Что его слова, его унижение – просто дурной сон, который растаял к утру.

Но внутри…

Внутри уже не пустота.

Внутри – огонь.

Я медленно отпускаю кружку. Делаю глубокий вдох. Выдох. Лицо – маска. Голос – ровный:

– Вот как?

Мама улыбается, не подозревая, что за этой вежливой интонацией – буря. Что за спокойным взглядом – уже рисуются линии атаки.

Весь день я собираю себя заново.

Не ту Лику, что плакала на балконе. Не ту, что пряталась за масками равнодушия. А новую. Острую. Опасную. В голове – чёткий план. Каждый шаг. Каждое слово. Каждый взгляд. И первое оружие – я сама.

Стою перед зеркалом, разглядывая своё отражение. Кожа ещё бледная, но в глазах – не страх. В глазах – огонь.Тот самый, что он разбудил вчера. Тот, что теперь горит только для него.

Хочешь увидеть, как я сломалась?

Хорошо. Я покажу тебе.

Но не слабость.

А силу.

Выбираю платье – не броское, но убийственно точное. Чёрный шёлк, который обнимает тело, как вторая кожа. Вырез – сдержанный, но достаточный, чтобы заставить его взгляд задержаться. Волосы – не распущенные, а собранные в низкий, небрежный узел, открывающий шею.

Пусть смотрит.

Пусть пытается не смотреть.

Наношу макияж – минимум, но с акцентом. Тени – дымчатые, подчёркивающие глубину взгляда. Губы – не алые, а приглушённо‑розовые, почти невинные. Но в этом «почти» – весь яд.

Смотрю на себя. Это не я. Это – оружие.

Но этого было мало.

Я стояла у зеркала, проводя пальцами по ледяной поверхности стекла, и в голове пульсировала одна мысль: «Недостаточно». Платье, взгляд, лёгкая усмешка – всё это лишь прелюдия. Нужно было ударить глубже. Туда, где больнее. Туда, где задевается не самолюбие, а эго.

И тогда я вспомнила о Матвее.

Губы сами растянулись в улыбке – не доброй, не тёплой, а острой, как лезвие. Матвей Климов. Привлекательный, дерзкий, с этой его вечной ухмылкой, будто он знает что‑то, чего не знают другие. И главное – он терпеть не мог, когда кто‑то лез в чужие дела. А ещё… он умел играть. Играть так, что даже самые искушённые зрители начинали верить.

Идеально.

Я достала телефон. Пальцы дрожали – но не от страха. От азарта. От предвкушения. Экран засветился, и я быстро набрала сообщение:

Лика Д: «Матвей, ты занят сегодня вечером? Мне нужен плюс один на ужин. Желательно с имитацией нежных чувств. Справишься?»

Ответ пришёл почти мгновенно – короткий, насмешливый, в его стиле:

Матвей Климов: «Смотря, что мне за это будет».

Я усмехнулась. Конечно, он не мог просто согласиться. Ему нужно было ощущение игры. Нужно было знать, что он – не пешка, а соучастник.

Лика Д: «Удовольствие от спектакля. Поверь, тебе понравится».

Пауза. Всего пара секунд, но я чувствовала, как он думает. Как взвешивает. Как уже примеряет на себя роль.

Матвей К: «Звучит интригующе. Скоро буду».

Я опустила телефон. В груди – гул, как перед бурей.

Сегодня вечером Артемий поймёт, что значит оказаться не в той роли.

Я спустилась вниз, чтобы предупредить родителей.

– Мама, папа, – голос ровный, почти небрежный, – Матвей приедет на ужин.

Отец поднял глаза от газеты, бровь вопросительно изогнулась.

– Матвей? Климов?

– Да, – кивнула я, не давая им времени на вопросы. – Он… мой парень.

В комнате повисла пауза. Мама замерла, потом медленно улыбнулась – не осуждающе, но…внимательно.

– Ну что ж, – отец отложил газету, – будем рады познакомиться.

Я не стала ничего объяснять. Не стала оправдываться. Просто развернулась и пошла наверх – ждать.

Матвей появился ровно за полчаса до ужина. Я стояла у двери, сжимая пальцами край платья. Глубоко вдохнула – и открыла.

Он вошёл – как всегда, с этим своим почерком. В чёрном, но не строго, а с лёгким налётом небрежности: расстегнутый ворот рубашки, небрежно закатанные рукава. В руках – два букета.

– Привет, – бросил он, глядя мне в глаза. В его взгляде – искра. Игра началась.

Мы прошли на кухню. Родители уже были там. Мама стояла у стола, отец сидел в кресле, листая документы.

Матвей остановился на пороге, окинул комнату взглядом – оценивающе, но без наглости. Потом шагнул вперёд, протянул маме букет – огромные, пышные эустомы, цвета которых переливались от нежно‑розового до лилового.

– Для самой прекрасной женщины в этом доме, – произнёс он, склоняясь к её руке и легко касаясь губами кожи.

Папа рассмеялся – громко, искренне:

– Самая прекрасная женщина в этом доме уже занята, молодой человек. И наедине я вас не оставлю!

Мама засмеялась – звонко, по‑настоящему. Этот смех я слышала редко. Он ей понравился.

Матвей выпрямился, повернулся ко мне. В глазах – насмешка, но и что‑то ещё. Что‑то… тёплое.

– Вообще‑то, ты мой парень, если не забыл, – сказала я, стараясь, чтобы голос звучал капризно, но не наигранно.

Он улыбнулся – медленно, опасно.

– А это, – протянул мне второй букет – поменьше, но изысканный, из белых роз и эвкалипта, – для маленькой прекрасной копии.

Я взяла цветы, вдохнула их аромат. Слишком идеально.

– Давай не будем смущать родителей ещё больше, – сказала я, беря его за руку. Пальцы холодные, но его – тёплые, уверенные. – Пойдём наверх.

Мы поднялись. Как только дверь моей комнаты закрылась, Матвей повернулся ко мне:

– Так что, Лика, – его голос стал тише, серьёзнее, – кто он?

Я посмотрела в его глаза. Он понимал.

– Человек, который думает, что сломал меня, – ответила я. – Сегодня я докажу ему, что он ошибся.

Я спустилась в гостиную в тот самый момент, когда Артемий уже вошёл в дом.

Он разговаривал с Александром Коршуновым, но, едва я переступила порог, его взгляд метнулся ко мне – резко, будто лезвие. Воздух между нами мгновенно сгустился, стал плотным, почти осязаемым. Я почувствовала, как по спине пробежала волна – не страха, а чего‑то другого. Чего‑то, что я не хотела признавать.

Его глаза скользнули по мне – медленно, жадно, с такой силой, что мне пришлось сжать пальцы в кулак, чтобы не дрогнуть. Я видела, как его челюсть сжалась, как пальцы на руке дёрнулись, будто он пытался удержать себя в узде.

Первый удар.

– Лика! – раздался знакомый голос, и в следующее мгновение Матвей вышел из моей комнаты.

Он двигался уверенно, с той самой небрежной грацией, которая всегда заставляла людей оборачиваться. В два шага он оказался рядом, положил руку мне на талию – легко, но властно.

Я обернулась к нему с самой сладкой улыбкой, какую только могла изобразить, и накрыла его руку своей.

– Да? – сказала я мягко, почти шёпотом.

Матвей притянул меня ближе, чуть повернул мою голову – так, чтобы наши взгляды с Артемием пересеклись. Его губы коснулись моей шеи – едва ощутимо, почти невесомо. Но этого было достаточно.

– Ты куда без меня убежала? – прошептал он, и в его голосе звучала такая нежность, что даже я на секунду поверила.

А потом я посмотрела на Артемия.

И наслаждалась.

В его глазах было всё: гнев, недоумение, бешенство. Он был зол. Очень зол. Его пальцы сжались в кулаки, но он не двинулся. Не сказал ни слова. Только взгляд – тяжёлый, обжигающий – метался между мной и Матвеем.

Я прижалась к «парню» чуть сильнее, чувствуя, как его тепло проникает сквозь ткань платья. Как будто это могло защитить меня от того, что я сама же и развязала.

– Гости пришли, – сказала я тихо, но так, чтобы он услышал.

Ну же, Артемий. Покажи мне, что ты будешь делать теперь.

Он сжал губы, взгляд потемнел ещё сильнее. В нём читалось что‑то…опасное. Что‑то, от чего внутри меня что‑то дрогнуло. Но я тут же подавила это чувство. Не сейчас.

Матвей улыбнулся – легко, почти беззаботно – и повёл меня к столу. Я шла, чувствуя, как сердце бьётся где‑то в горле, как каждая клеточка тела кричит: «Остановись».

Но я не остановилась.

Мы сели рядом. Матвей положил руку на спинку моего стула, его пальцы едва касались моего плеча. Я чувствовала его тепло, его уверенность – и это должно было успокаивать. Но вместо этого внутри меня разгорался огонь.

Не мой.

Артемий сел напротив. Его глаза не отпускали меня ни на секунду. В них – не просто злость. В них – вызов.

Ты думаешь, ты победила?

Я улыбнулась ему – мягко, почти ласково.

Посмотрим.

В этот момент я почувствовала, как что‑то внутри меня дрогнуло – будто тонкая нить, которую я так старательно натягивала, вдруг затрепетала. На секунду – всего на секунду – мне захотелось всё остановить. Вернуться назад. Сказать Матвею: «Спасибо, но это уже слишком».

Но было поздно.

Игра началась.

И я сама выбрала правила.


## Артемий

В тот момент, когда я увидел Лику с этим ублюдком, внутри меня что‑то взорвалось – не просто злость, а ярость, первобытная, слепая, будто вулкан, десятилетиями копивший силу под тонкой коркой самоконтроля.

Глаза сами нашли её руку – ту, что сжимала ладонь какого‑то мудака. Потом – его руку, уверенно лежащую у неё на талии. А потом – этот поцелуй. Лёгкий, почти невинный, но от этого ещё более оскорбительный.

Лика смотрела на меня так, будто знала, что делает. Будто заранее просчитала каждую мою реакцию. И она её добилась. Полностью.

– Что‑то не так? – её голос прозвучал легкомысленно, почти игриво. Но в глазах – не смех. В глазах – огонь. Тот самый, который я сам зажёг.

Я перевёл взгляд на этого упыря. Он стоял рядом с ней, расслабленный, самоуверенный, будто имел право. Будто не понимал, на чью территорию зашёл.

– Кто это? – мой голос стал тише, но в нём зазвенел металл. Каждый слог – как лезвие.

– О, точно, ты же не в курсе, – Лика сделала невинное лицо. Слишком невинное. – Артемий, знакомься. Это Матвей. Мой парень.

Тишина обрушилась на комнату – тяжёлая, давящая, будто стены начали сжиматься. Внутри меня всё закипало. Если бы не присутствие остальных, я бы уже давно выкинул этого придурка из дома. Или разбил бы ему лицо. Или…

Или что?

Где‑то на периферии сознания мелькнула мысль: ты сам это начал.

Я ведь хотел, чтобы она не сломалась. Хотел увидеть, как она взбрыкнёт. Хотел почувствовать её сопротивление, её характер. И вот – она ответила. Но не так, как я ожидал. Не тихо, не робко. А ярко. С вызовом. С демонстрацией.

Кулаки сжались так, что ногти впились в ладони. Я ощущал, как злость разрывает меня на части, как в висках бешено стучит кровь. Но где‑то за этим шквалом – ещё что‑то. Что‑то, от чего внутри всё сжималось.

Ревность.

Она хотела войны?

Она её получит.

Но не той войны, которую она себе придумала.

Родители уже давно сидели в столовой, что‑то обсуждали между собой. Мы так и стояли в гостиной – трое в эпицентре бури, которую никто из них не видел.

Я смотрел на неё. Она улыбалась ему, показывая всем видом, что ей нравится его присутствие. Её пальцы легко касались его руки – так, будто это было естественно. Будто она принадлежала ему.

И я понял: это показательное выступление. Специально для меня.

Она играет.

Но играет не по моим правилам.

Её пальцы скользнули по его запястью. Матвей улыбнулся – не мне. Ей. И в этом жесте было что‑то, от чего внутри меня всё рвануло.

Моя.

Эта мысль ударила внезапно, как молния. Не «моя» в смысле собственности. Не «моя» как трофей. А… «моя» как часть меня. Как что‑то, что я не могу отпустить. Что я не хочу делить.

Но я не двинулся. Не сказал ни слова. Только взгляд – тяжёлый, обжигающий – метался между ними.

Ты сама это начала, Лика.

Но теперь правила меняю я.

Я медленно разжал кулаки. Вдохнул. Выдохнул.

Контроль.

Нужно было удержать зверя внутри. Пока.

Потому что если он вырвется – будет хуже. Для всех.

Но это не значит, что я отступлю.

Нет.

Я просто… перестрою игру.

И тогда она поймёт, что её «война» – это всего лишь первый акт.

А настоящий спектакль начнётся позже.

Матвей что‑то шепнул ей. Она рассмеялась – звонко, искренне. И этот смех резанул меня сильнее любого удара.

И тут что‑то внутри меня щёлкнуло.

Не просто злость – взрыв. Как будто кто‑то поднёс спичку к пороховой бочке, которую я сам же годами складывал внутри себя.

Я шагнул вперёд. Медленно. Ощущая, как под рёбрами разрастается горячий, обжигающий ком – не просто ярость, а что‑то более тёмное, более личное.

– Лика, – выдохнул я, и в этом имени было больше, чем просто звук. В нём – вся моя ярость, вся эта чёртова смесь из раздражения, недоумения и… чего‑то ещё. Чего‑то, что я не хотел признавать.

Она повернулась. Не резко. Спокойно. Почти лениво.

И улыбнулась.

Улыбка – тонкая, уверенная, хищная. Она будто знала, что делает. Знала, как это меня режет. Как это цепляет.

– Что? – спросила она мягко, будто я только что позвал её подать соль.

В её глазах – чистый азарт.

Она ждала.

– Ты совсем умом тронулась? – вырвалось у меня. Голос – низкий, с хрипотцой, будто я уже несколько часов кричал.

Матвей рядом дёрнулся. Но я даже не посмотрел в его сторону. Он был фоном. Шумом. Мебелью.

Моё внимание – только на ней.

– Что именно тебя так задело? – она склонила голову, изображая недоумение. – Я что‑то нарушила?

Я сделал ещё шаг. Слишком близко.

Матвей напрягся – я это почувствовал кожей. А она… положила ладонь ему на грудь. Легко. Почти ласково. Как будто удерживая его.

О.

Сука.

Во мне что‑то сорвалось. Не просто злость – собственническая, грязная ярость. Как если бы кто‑то наступил на мою территорию и начал там расставлять мебель. Мою мебель.

– Убери от неё руки, – процедил я, переводя взгляд на него.

Он усмехнулся. Нагло. Медленно.

– Проблемы?

Я улыбнулся в ответ. Спокойно. Почти добродушно.

– Ты даже не представляешь, какие.

Шагнул ближе. Теперь между нами почти не осталось воздуха.

– Я сказал – убери руки. Сейчас.

– Артемий, – вмешалась Лика, голосом, в котором звучало снисходительное раздражение. – Ты выглядишь жалко.

Слово резануло. Глубоко.

Я снова посмотрел на неё.

– Жалко? – тихо переспросил я. – Это ты называешь жалким?

Кивнул на его ладони.

– Ты правда думаешь, что мне интересен этот спектакль?

– Тогда почему ты бесишься? – её голос стал мягче. Почти игривым.

Она играла.

Со мной.

И, чёрт возьми, ей это нравилось. По‑настоящему.

Матвей намеренно провёл ладонями по её талии. Медленно. Демонстративно. Не отрывая от меня взгляда.

Мир в этот момент сузился до одной точки. Моё зрение стало узким, как прицел.

Я резко двинулся вперёд.

– Руки. Убрал.

Голос был тихий. Без крика. Без мата.

Но в нём уже не было игры.

Только предупреждение.

И тут он сделал ошибку.

Он обнял её со спины.

Плотно.

Ладони легли ей на живот. Подтянул к себе. Его подбородок почти коснулся её плеча.

И посмотрел на меня.

С вызовом.

В груди что‑то лопнуло.

Не ревность.

Территория.

Она.

Моя.

Не в смысле любви. В смысле – принадлежности к моей игре, к моему пространству, к моей власти.

И этот сопляк посмел войти туда.

Я шагнул вперёд – резко, почти рвано.

– Я что, сука, на клоуна похож? Или ты, мудак, с первого слова не понимаешь? Я повторяю, в последний, блядь, раз. Убери от неё руки, пока они тебе ещё нужны, – выдохнул я.

И в этот момент голос отца прорезал пространство:

– Артемий. Довольно.

Я застыл.

Челюсть сведена. Кулаки сжаты так, что побелели костяшки.

Лика смотрела на меня.

И улыбалась.

Победно.

Спокойно.

Как будто только что доказала что‑то.

Ну ничего.

Я медленно выпрямился. Выдохнул.

На губах появилась новая улыбка – лёгкая, почти насмешливая.

– Наслаждайся, – бросил я ей. – Пока можешь.

Мой взгляд задержался на её лице чуть дольше положенного.

Обещание.

Не угроза.

Игра.

И она только что сделала ход.

Но партия – моя.

Всегда была.

А теперь…

Теперь она только что подняла ставки.

Отлично.

Я сделаю так, что её победа обернётся поражением.

Медленно.

Больно.

Красиво.

Мы сидели за длинным столом, где взрослые обсуждали проценты, фонды и какие-то скучные перспективы рынка. Голоса сливались в ровный гул.

Меня интересовало только одно.

Лика.

Она расположилась напротив – расслабленно, почти лениво. Пальцы скользят по ножке бокала. Спина прямая. Взгляд лёгкий. Слишком лёгкий.

Матвей держал ладонь у неё на бедре. Открыто. Демонстративно. Она позволяла.

Я заметил это. Отметил. И вместо того чтобы сжать вилку, просто сделал глоток виски.

Злость – примитивный инструмент. Я предпочитаю точность.

– Артемий, ты сегодня необычайно тих, – заметила Снежана.

Я перевёл на неё спокойный взгляд.

– Учусь слушать.

Отец усмехнулся:

– Удивительно. Надо было раньше быть таким, сейчас уже поздно.

– Всё зависит от собеседников, – ответил я мягко.

Лика едва заметно улыбнулась.

– Видимо, его что-то отвлекает.

Я посмотрел на неё.

– Не переоценивай масштаб своего влияния.

Она пожала плечами. Повернулась к Матвею.

– Кстати, спасибо за цветы. Они прекрасны.

– Рад стараться, малыш, – ответил он, сжимая её ногу чуть сильнее.

Я медленно повернул голову к нему.

– Цветы – хороший ход, – произнёс спокойно. – Особенно если нужно быстро произвести впечатление.

Он нахмурился.

– А ты предпочитаешь другие способы?

– Я предпочитаю долгосрочные инвестиции.

Лика замерла на долю секунды.

Попал.

Матвей усмехнулся:

– Не всё измеряется сроками.

– Согласен, – кивнул я. – Есть вещи, которые заканчиваются раньше, чем успевают начаться.

Теперь его челюсть напряглась.

Лика сделала глоток вина, будто наслаждаясь спектаклем.

– Ты сегодня особенно разговорчив, – сказала она.

– Я просто знакомлюсь, – ответил я. – Мне интересно понимать, с кем имею дело.

Я повернулся к Матвею полностью.

– Логистика, да? Но в компании отца?

– Да.

– Сколько лет на рынке?

– Три.

– Амбициозно, – я кивнул. – Три года – это ещё стадия выживания. Самый хрупкий этап.

– Мы растём.

– Все растут. Вопрос – кто выдерживает давление.

Тишина стала плотнее.

Лика положила ладонь на плечо Матвея – жест поддержки. И демонстрации.

Я заметил. Запомнил.

– Скажи, – продолжил я спокойно, – ты привык входить в ситуации, где правила тебе не объясняют?

– А ты их устанавливаешь? – с вызовом спросил он.

Я улыбнулся.

– Нет. Я просто понимаю их быстрее других.

Пауза.

– И иногда это спасает от неловких ошибок.

Лика посмотрела на меня иначе. Уже без лёгкости. Она поняла – я не ревную. Я анализирую.

– Может, тебе стоит расслабиться? – мягко произнесла она.

– Я максимально расслаблен, – ответил я, откидываясь на спинку стула. – Просто не люблю, когда люди переоценивают свои позиции.

Матвей сжал зубы.

– Ты слишком уверен.

– Нет, – спокойно поправил я. – Я просто редко ошибаюсь в расчётах.

Я перевёл взгляд на Лику.

– Ты ведь знаешь.

Её пальцы дрогнули.

Она знала.

Я не повышал голос. Не устраивал сцен. Не обозначал территорию.

Я просто начал считать.

И в какой-то момент за столом стало ясно:игра изменилась.

Я сделал последний глоток и тихо добавил:

– Надеюсь, вы оба понимаете, что некоторые партии длятся дольше одного вечера.

Лика больше не улыбалась так легко.

Матвей больше не выглядел таким уверенным.

А я наконец позволил себе едва заметную улыбку.

Потому что войну не выигрывают криком. Её выигрывают терпением.

И я никуда не спешу.

Я смотрел на них и вдруг понял, что злость – это роскошь для слабых. Злость – это когда ты теряешь контроль. А я никогда его не теряю.

Лика думала, что вывела меня из равновесия. Что этот цирк с цветами, с его рукой у неё на бедре, с её показательной нежностью – удар.

Нет.

Это была разведка боем.

Она хотела войны?

Я сам предложил ей её.

Левый аккаунт.

Сообщения.

Мои же слова: «Устрой мне войну».

Гениально, Артемий. Сам отдал ей спички и теперь удивляешься, что она чиркает.

Губы сами чуть дёрнулись.

Интересно наблюдать, как человек думает, что играет с тобой… не понимая, что ты построил поле.

Матвей.

Смешной персонаж. Слишком прямолинейный. Слишком читаемый. Он держит её так, будто уже победил. Будто получил приз.

Бедняга.

Он даже не осознаёт, что стал инструментом.

Лика использует его, чтобы задеть меня. А я использую его, чтобы посмотреть, насколько далеко она готова зайти.

Вот и вся разница.

Меня бесит не то, что он к ней прикасается.

Меня бесит, что она позволяет.

Будто проверяет границы. Будто хочет увидеть, когда я сорвусь.

Но вот в чём проблема, Кошка.

Я не срываюсь.

Я запоминаю.

Я складываю.

Я жду.

Война – это не крик за столом. Война – это когда ты улыбаешься и даёшь человеку поверить, что он делает шаг вперёд.

А потом он обнаруживает, что шагнул в яму.

Она думает, что это спектакль. Что она дразнит зверя.

Милая.

Я не зверь.

Я архитектор.

И если я захочу разрушить – я не буду ломать громко. Я аккуратно уберу опоры. Матвей исчезнет из её жизни так же легко, как появился. Не через драку. Не через скандал. Через давление. Через цифры. Через обстоятельства.

И самое ироничное?

Я действительно дал ей выбор.

И она выбрала войну.

Что ж.

Я люблю долгие партии.

Особенно когда противник уверен, что уже победил.

Я снова перевёл взгляд на Лику.

Улыбнулся.

Пусть наслаждается.

Пусть думает, что держит ситуацию под контролем.

Иногда надежда – самое изощрённое наказание.

И я подарил ей её сам.


## Глава 8. Лика

Я чувствовала его взгляд – жгучий, пронизывающий, будто лезвие, скользящее по коже. Артемий не просто смотрел. Он анализировал. Разбирал меня на части, искал трещины в броне, пытался понять, где я дрогну.

Он сидел напротив, сжимая стакан так, что костяшки побелели. В его глазах – не просто злость. Там бушевала ярость, тёмная, густая, почти осязаемая. И от этого внутри меня разгоралось странное, пьянящее чувство: я его зацепила.

Но это было хрупкое торжество.

Потому что он не сдавался. Не отступал. Он проверял – меня, Матвея, нашу игру. Его взгляд скользил по нашим жестам, ловил каждое движение, каждую интонацию. Я видела, как он мысленно складывает пазл: «Что между ними? Где фальшь? Когда она сломается?»

– Дети, – вдруг подала голос его мачеха, Снежана, – давайте не будем превращать этот ужин в поле боя.

Я повернулась к ней с самой невинной улыбкой, какую только могла изобразить.

– А мы просто беседуем, – произнесла я мягко. – Правда, Артемий?

Он не ответил. Только посмотрел на меня – и в этом взгляде было столько всего, что у кого‑то другого наверняка дрогнули бы колени. Угроза. Предупреждение. Обещание.

Он знает.

Где‑то на краю сознания мелькнула мысль:«Он видит фальшь. Он чувствует, что это игра».

Но я тут же задавила её.

Нельзя сомневаться.

Нельзя показывать слабость.

Напряжение за столом стало почти осязаемым. Взрослые переглянулись, но предпочли не вмешиваться. Коршунов‑старший бросил на сына предупредительный взгляд:«Не устраивай сцену».

Артемий не устраивал.

Он наблюдал.

И это было страшнее. Потому что я знала: он не отступит. Он просто ждёт момента, чтобы ударить. Ждёт, когда я ошибусь. Когда Матвей выдаст себя. Когда моя маска треснет.

Я медленно перевела взгляд на Матвея.

Пора менять правила.

– Ты не против, если мы выйдем на улицу? – прошептала я, касаясь его запястья. Пальцы чуть дрогнули – единственное, что выдавало моё волнение.

Матвей кивнул, слабо улыбнувшись. В его взгляде – ни вызова, ни агрессии. Только спокойствие. Он играл по моим правилам.

Я поднялась со стула – медленно, нарочито неторопливо. Краем глаза уловила, как Артемий замер. Как его пальцы сжались в кулак.

И тогда я наклонилась к нему – так близко, что почувствовала жар его кожи, уловила едва заметный запах его парфюма.

– Приятного ужина, Артемий, – прошептала я ему на ухо.

Его дыхание сбилось. Всего на секунду. Но я это заметила.

А потом я повернулась и ушла.

Шаги – уверенные, размеренные. Спина прямая. Но внутри – ураган.

Я чувствовала его взгляд. Испепеляющий.

Он следил за мной.

Ждал.

Готовился.

Хорошо.

Пусть ждёт.

Пусть готовится.

Потому что следующий ход – мой.

Когда я переступила порог дома и вдохнула прохладный вечерний воздух, я наконец позволила себе улыбнуться.

Этот раунд – за мной.

Но победа…

Она была горькой.

Потому что где‑то в глубине души я понимала: Артемий не поверил до конца. Он знает, что это спектакль. Знает, что я пытаюсь его задеть. Знает, что за маской уверенности – напряжение, страх, сомнения.

И он ждёт.

Ждёт, когда я сама разрушу свою игру.

Я сжала кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в кожу.

Не дождётся.

Игра только начинается.

И я не собираюсь проигрывать.

Мы вышли в сад. Воздух был прохладным, напоённым ароматами влажной травы и ночных цветов – слишком спокойным, почти издевательски умиротворённым для того хаоса, что бушевал внутри меня.

Матвей держал меня за руку. Его ладонь – тёплая, твёрдая, настоящая. Большой палец неторопливо скользил по тыльной стороне моей кисти – мягко, почти лениво. Будто мы и правда пара. Будто между нами не холодный расчёт, а что‑то живое, естественное.

– Ну? – он остановился и развернул меня к себе, заглядывая в глаза. – Насколько убедительно я справляюсь?

Я приподняла подбородок, глядя на него из‑под ресниц. В его взгляде – ни тени насмешки, только внимательный интерес.

– Более чем. Он почти перестал дышать.

Матвей усмехнулся – легко, без напряжения.

– Ты жестокая.

– Я последовательная, – поправила я, чуть склонив голову. – Он бы сделал то же самое.

И это было правдой. Артемий всегда бьёт первым. Я просто решила не ждать.

Рука Матвея скользнула по моей талии и легла ниже – уверенно, но без наглости. Не требовательно, а как будто по праву.

Раньше я бы отстранилась.

Сейчас – нет.

Потому что это было удобно. Потому что это работало. Потому что его прикосновение не прожигало кожу – оно согревало. Мягким, ровным теплом, от которого внутри что‑то тихо шевельнулось.

– У вас с ним было что‑то серьёзное? – вдруг спросил он, не отрывая взгляда.

Я посмотрела на него – внимательно, пытаясь понять, что скрывается за этим вопросом.

– А ты ревнуешь?

– Я анализирую риски.

Я тихо усмехнулась.

– Умный мальчик.

Он сделал шаг ближе. Слишком близко. Я почувствовала его дыхание у виска – тёплое, ровное.

– Я просто пытаюсь понять, почему ты так отчаянно хочешь его задеть.

Отчаянно.

Слово кольнуло, пронзило насквозь, обнажив то, что я старательно прятала даже от себя.

Я провела пальцем по его плечу – медленно, задумчиво. Ткань рубашки под пальцами – гладкая, прохладная.

– Я хочу, чтобы он почувствовал то же, что и я.

– А если не почувствует?

Я замолчала.

Потому что этот вопрос я себе не задавала.

Если он не почувствует… значит, мне было больнее одной.

Матвей коснулся моего подбородка, чуть приподнял лицо. Его пальцы были осторожными. Почти бережными.

И это сбивало.

Он не был грубым. Не был резким. Он смотрел на меня так, будто я – выбор, а не вызов. Будто я – не поле боя, а место, где можно остановиться.

Он наклонился.

И в этот момент я почувствовала это.

Взгляд.

Тяжёлый. Тёмный. Горящий.

Я не видела его, но знала – он там. На крыльце. В тени. Наблюдает.

Артемий.

И в груди что‑то сжалось – не от страха, а от странного, острого ощущения правильности. Будто именно сейчас, именно в эту секунду всё встало на свои места.

Матвей коснулся моих губ.

Сначала мягко. Проверяя.

Тепло его губ было спокойным. Размеренным. Он целовал не агрессивно – медленно, будто давая мне время отстраниться. Будто спрашивал: «Можно?»

Я не отстранилась.

Я позволила.

Его ладонь сильнее сжала мою талию, и по коже прошла волна – не огня. Не вспышки.

Тепла.

Это было приятно.

И в этом была проблема.

Потому что в глубине сознания вспыхнул другой образ.

Жёсткие пальцы на моей шее.Взгляд, от которого перехватывает дыхание.Поцелуй не осторожный – требовательный. Почти опасный.

Грозный. Яростный. Пугающий.

Тот, от которого колени подкашиваются не потому, что мягко – а потому что слишком.

Я едва заметно задержала дыхание.

Матвей отстранился на секунду – его глаза в полумраке казались тёмными озёрами, в которых отражался свет из окон дома.

– Ты замерла.

Я моргнула, возвращаясь в реальность.

– Просто… – я провела пальцем по его ключице, будто продолжая игру. – Смакую момент.

Он снова наклонился, и на этот раз поцелуй стал глубже. Увереннее. Его губы двигались с новой настойчивостью, но всё ещё бережно, всё ещё спрашивая.

Я ответила – медленно, осторожно.

Но где‑то внутри всё равно жила мысль:

Почему его губы такие спокойные?

Почему мне хочется, чтобы они были другими?

Почему я думаю о человеке, который сейчас стоит в темноте и прожигает меня взглядом?

Я слегка прикусила губу Матвея – сильнее, чем нужно.

Он тихо выдохнул.

А я подумала:

Смотри, Артемий.

Смотри, как легко меня можно целовать.

Смотри, как легко я могу быть с другим.

И почему тогда это ощущается не как победа…

а как доказательство?

Вопрос только – кому.

В этот момент я осознала: это мой первый поцелуй.

Не с Артемием – с кем‑то другим.

И от этого осознания внутри всё перевернулось.

Потому что если бы это был он…

Что тогда?

Я отстранилась – мягко, но решительно.

Матвей посмотрел на меня, в его глазах – ни обиды, ни раздражения. Только вопрос.

– Всё в порядке?

Я улыбнулась – не наигранно, а почти искренне.

– Да. Просто… мне нужно подышать.

Он кивнул, не настаивая.

А я стояла, вдыхая прохладный ночной воздух, и понимала:

Игра набирает обороты, и я не знаю что мне теперь делать дальше.

Громкий хруст гравия под ногами – резкий, угрожающий – разрезал тишину сада.

Я не вздрогнула. Я знала.

– Лика.

Голос Артемия – низкий, хриплый, срывающимся шёпотом, от которого по спине пробежал ледяной озноб. Не насмешка. Не холодный расчёт. Что‑то дикое.

Медленно поворачиваюсь.

Он стоит в трёх шагах – силуэт в полумраке, напряжённый, как сжатая пружина. Руки сжаты в кулаки так, что вены на предплечьях вздулись. Грудь тяжело вздымается. А глаза…

О, эти глаза.

Не злость. Не ревность.

Голод.

Чистый, первобытный, всепоглощающий.

Матвей делает шаг вперёд, загораживая меня.

– Проблемы? – бросает он небрежно, но я слышу, как дрогнул голос.

Артемий улыбается.

Господи, лучше бы он ударил.

Эта улыбка – не человеческая. В ней нет ни сарказма, ни игры. Только обещание боли. Чистое, неприкрытое.

– Да, – шепчет Артемий. – Ты.

Я делаю шаг вперёд, выходя из‑за спины Матвея. Гордость – мой щит, мой меч, моя тюрьма.

– Ты не хозяин этого дома, – говорю чётко, глядя ему в глаза.

Его взгляд метнулся ко мне – острый, как лезвие.

– Но ты прекрасно знаешь, что я решаю, кто к тебе прикасается, – голос тихий, но в нём столько власти, что у меня перехватывает дыхание.

По коже пробегает холод.

Это уже не тот Артемий, который играл словами. Не тот, кто просчитывал ходы.

Передо мной – зверь.

Тот, кто берёт.

– Ты ничего не решаешь, – повторяю я, заставляя голос звучать ровно. – Особенно сейчас.

Матвей усмехается – слишком громко, слишком вызывающе.

И вот тут он делает то, что нельзя было делать.

– Расслабься, – бросает он, глядя прямо на Артемия. – Она сама сделала выбор.

Пауза. Тяжёлая, давящая.

– Первый поцелуй, кстати, тоже был моим.

Время замирает.

Я чувствую, как кровь отхлынула от лица.

Артемий не кричит. Не ругается.

Он движется.

Молниеносно. Бесшумно.

Хватает Матвея за ворот рубашки – с такой силой, что ткань трещит.

– Повтори, – шепчет.

Этот шёпот страшнее любого крика. В нём – вся ярость, вся боль, всё то, что он так долго сдерживал.

Матвей не отступает.

– Она выбрала меня, – чеканит он. – Смирись. Ты для неё – никто.

Артемий смеётся.

Короткий, жуткий звук.

– Никто? – переспрашивает он. – Никто?

Резкий рывок – и Матвей отлетает в сторону, ударяясь о ствол дерева.

– Артемий! – кричу я, бросаясь вперёд.

Но он уже не слышит.

В его глазах – пустота.

Нет больше человека. Только инстинкт. Только ярость.

Он делает шаг к Матвею.

– Стой! – я встаю между ними, упираясь ладонями в его грудь.

Чувствую, как под моими пальцами бешено бьётся его сердце. Как напряжены мышцы. Как он дышит – тяжело, прерывисто.

– Успокойся, – говорю, глядя ему в глаза. – Остановись.

Он не отвечает.

Только смотрит.

Так, будто видит меня впервые.

Будто только сейчас понял, что сделал.

– Ты открыла дверь, Лика, – наконец произносит он. Голос дрожит, но не от слабости – от напряжения. – Теперь не жалуйся на то, что выйдет.

Внутри меня всё сжимается.

Я действительно открыла дверь.

И за ней стояло не эго.Не гордость.

А что‑то тёмное. Что‑то древнее. Что‑то, что может поглотить нас обоих.

– Я не боюсь тебя, – шепчу я.

Он резко хватает меня за плечи.

– А должна, – хрипло отвечает. – Потому что я больше не играю.

Его пальцы сжимаются сильнее.

– Отпусти, – прошу я. Но в голосе – не страх.

Вызов.

Последний.

Я стояла, чувствуя, как под кожей пульсирует напряжение – густое, почти осязаемое. Воздух вокруг нас будто сгустился, стал тяжёлым, пропитанным яростью и вызовом.

Матвей медленно выпрямился, опираясь на ствол дерева. Его губы тронула кривая усмешка – не испуганная, а провоцирующая.

– Что, Артемий, – протянул он, вытирая кровь с разбитой губы, – Испугался, что она выбрала не тебя?

Артемий замер. Всего на долю секунды – но я уловила этот момент. В его глазах что‑то вспыхнуло: не просто злость, а ярость, первобытная, неукротимая.

– Ты понятия не имеешь, о чём говоришь, сучёныш, – глухо произнёс он.

Матвей сделал шаг вперёд – нарочито медленно, демонстративно.

– О, я всё прекрасно понимаю, – он бросил на меня короткий взгляд, и в нём мелькнуло что‑то холодное, расчётливое. – Она выбрала меня. И первый поцелуй – мой. И следующий будет мой. И все остальные.

Артемий двинулся так быстро, что я не успела даже вдохнуть.

Он схватил Матвея за грудки и с силой прижал к дереву.

– Ещё одно слово, – прошипел он, – И я вырву твой язык.

Но Матвей не отступил. Наоборот – он рассмеялся. Коротким, жёстким смехом.

– Больно ты грозный, – бросил он. – Только вот проблема: она не твоя. Никогда не была. И никогда не будет.

Я почувствовала, как внутри всё сжалось.

Он специально это делает.

Матвей выводит Артемия.

Нарочно.

Целенаправленно.

Он не просто защищается – он провоцирует, потому что знает: чем сильнее разозлит его, тем ярче будет шоу. Тем сильнее он докажет мне свою смелость.

– Отпусти его, Артемий, – сказала я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо.

Он не обернулся. Только пальцы на воротнике Матвея сжались ещё сильнее.

– Ты правда думаешь, что она с тобой из‑за тебя? – Артемий почти шептал, но каждое слово звучало как удар. – Думаешь, она смотрит на тебя так, как должна смотреть на того, кто ей нужен?

Матвей резко дёрнулся, вырываясь из захвата.

– А на кого она должна смотреть? На тебя? – он сделал шаг вперёд, почти вплотную к Артемию. – На того, кто играет с ней, как с игрушкой? Кто заставляет её чувствовать себя никем?

Артемий ударил.

Резко, без предупреждения. Кулак врезался в скулу Матвея с глухим звуком. Тот отшатнулся, но устоял.

– Вот теперь интереснее, – выдохнул он, вытирая кровь с губы. – А то всё разговоры да разговоры.

И бросился вперёд.

Они сцепились – два разъярённых зверя, потерявших контроль. Удары сыпались один за другим: глухие, тяжёлые, полные ярости.

Я застыла на месте.

Это не игра.

Матвей бил жёстко, расчётливо – он не просто дрался, он доказывал что‑то. Артемий же…

В нём не было стратегии. Не было просчёта.Только гнев. Чистый, необузданный, всепоглощающий.

Он отшвырнул Матвея в сторону, тот врезался в куст, но тут же вскочил на ноги.

– Слабовато, – хрипло бросил он. – Или это всё, на что ты способен?

Артемий зарычал – буквально зарычал, как зверь – и снова бросился вперёд.

На этот раз они упали на землю, сцепившись, катаясь по гравию. Удары, хрипы, рычание – всё смешалось в один дикий звук.

– Хватит! – я бросилась к ним, пытаясь оттащить Артемия. – Остановитесь! Вы убьёте друг друга!

Но они не слышали.

Артемий схватил Матвея за горло, прижал к земле.

– Последний шанс, – выдохнул он. – Убирайся. И больше не смей к ней приближаться.

Матвей усмехнулся – даже в таком положении он улыбался.

– Или что? – прохрипел он. – Убьёшь меня? Так давай. Убей. Потому что иначе она всё равно будет моей.

Что‑то во мне оборвалось.

Хватит.

Я схватила Артемия за плечо и с силой дёрнула назад.

– Отпусти его! – закричала я. – Сейчас же!

Он обернулся.

В его глазах – пустота.

Нет больше человека.Только ярость.

Но когда он увидел моё лицо – что‑то изменилось.

Дыхание сбилось. Пальцы разжались.

Матвей, хрипло дыша, поднялся на ноги.

– Видишь, – прошептал он, глядя на меня. – Он не может без тебя. И никогда не мог.

Артемий резко поднялся.

– Заткнись, нахуй. – тихо, почти беззвучно.

Но Матвей не остановился.

– Она нужна тебе так сильно, что ты готов убить за неё. Но при этом ты никогда не скажешь ей этого. Потому что ты боишься?

Артемий замахнулся.

Я бросилась вперёд и встала между ними.

– Достаточно! – голос дрожал, но звучал твёрдо. – Вы оба – остановитесь.

Они замерли.

Оба тяжело дышали. Оба были в ссадинах, с разбитыми губами, с глазами, полными ярости.

Но теперь они смотрели не друг на друга.

А на меня.

– Вы думаете, это обо мне? – я говорила тихо, но каждое слово отдавалось в тишине сада, как удар. – Но это не так. Вы сражаетесь не за меня. Вы сражаетесь за своё эго. За гордость. За то, кто из вас сильнее.

Матвей открыл рот, но я оборвала его:

– Молчи.

Повернулась к Артемию:

– И ты.

Сделала шаг назад.

– Что тут, чёрт возьми, происходит?! – голос отца резанул воздух, как выстрел.

Я вздрогнула и резко обернулась.

Отец стоял в нескольких шагах – высокий, напряжённый до предела. Челюсть сжата так, что на скулах заходили желваки. Рядом – мама, побледневшая, с глазами, полными настоящего страха. Снежана застыла чуть поодаль. Коршунов-старший – холодный, как мраморная плита.

Мы. Привлекли. Всех.

Чёрт.

Артемий медленно выпрямился. Грудь тяжело вздымалась, кулаки всё ещё были сжаты так, что побелели костяшки. Его взгляд – тёмный, бешеный – по-прежнему был прикован ко мне.

Он ещё не остыл.

Ни на грамм.

Отец быстро оглядел картину: Матвей с разбитой губой, Артемий – взъерошенный, с горящими глазами, и я – между ними, с дрожащими руками.

Лицо отца потемнело.

– Матвей. Лика. В дом. Сейчас же.

Это был не просто приказ. Это была сталь.

Матвей фыркнул, утирая кровь тыльной стороной ладони.

– Да он сам на меня кинулся, – бросил он зло, даже не думав снижать голос.

– Закрой рот, – тихо, но так, что по коже пошёл холод, сказал Артемий.

Матвей резко повернулся к нему:

– А то что? Снова полезешь?

И вот тут…

Я увидела.

Как у Артемия щёлкнуло.

Он сделал шаг вперёд – резкий, хищный.

– Я тебе сейчас объясню, кто на кого полез, – процедил он сквозь зубы. – Только в этот раз без свидетелей. Понял меня?

– Артемий, – жёстко бросил мой отец.

И это сработало.

Не полностью.

Но достаточно, чтобы он остановился.

Медленно.

Неохотно.

Коршунов-старший шагнул вперёд, его губы искривились в холодной усмешке.

– Ну разумеется, – протянул он ядовито. – Стоило отвернуться на пять минут – и ты уже устроил цирк.

Артемий перевёл на него взгляд.

И в его глазах вспыхнуло такое…

Меня пробрало до костей.

Это была не просто злость.

Это была старая, глухая ненависть.

– Он сам начал, – глухо сказал Артемий.

– Да пошёл ты, – огрызнулся Матвей. – Ты первый…

Он не договорил.

Артемий даже не повысил голос.

– Я сказал. Закрой. Рот.

Тихо.

Страшно.

Матвей дёрнулся, но отец уже выставил руку перед ним.

– Хватит, – отрезал папа.

И впервые за всё это время он посмотрел прямо на Артемия.

Не мягко.

Не дружелюбно.

По-взрослому.

Жёстко.

– Я не знаю, что между вами произошло, – сказал он ровно. – Но я точно знаю одно.

Пауза.

Тяжёлая.

– Ты больше не повышаешь голос на мою дочь. И не подходишь к ней в таком состоянии. Мы друг друга поняли?

Воздух между ними натянулся.

На секунду мне показалось, что Артемий сейчас взорвётся.

Но…

Он только медленно выдохнул через нос.

– Я. Её. Не трогал, – раздельно произнёс он.

– Но напугал, – спокойно, но жёстко парировал отец.

И положил руку мне на плечо.

Тёплую.

Надёжную.

Родную.

Этот жест…

Он был как щит.

И Артемий это увидел.

Я заметила, как у него на долю секунды дёрнулась челюсть.

Снежана осторожно шагнула вперёд:

– Может, не стоит так давить на мальчика, он просто…

– Не лезь, – резко бросил Артемий.

Она замерла.

– Артемий… – тихо начала она.

И вот тут его сорвало.

По-настоящему.

Он резко повернулся к ней – глаза полыхнули такой яростью, что у меня внутри всё сжалось.

– Я сказал. Не лезь, – голос низкий, опасный. – Не строй из себя заботливую. Тебе самой не противно?

– Я пытаюсь помочь…

– Ты? Помочь? – он коротко, зло усмехнулся. – Серьёзно?

Шаг к ней.

Снежана побледнела.

– Я прекрасно слышал, как ты называешь меня проблемой, – каждое слово – как удар. – Так что давай без этого дешёвого спектакля. Не моя ты мать. И никогда ею не будешь.

Тишина рухнула тяжёлой плитой.

Снежана отшатнулась, будто её ударили.

Коршунов-старший даже не попытался её поддержать.

Наоборот.

Он смотрел на сына с холодным раздражением.

– Неблагодарный щенок, – процедил он. – Всё тебе не так.

И вот теперь…

Артемий повернулся к нему медленно.

Очень медленно.

– А ты когда-нибудь пробовал быть нормальным отцом? – тихо спросил он.

У меня по спине прошёл холод.

Опасно.

Очень опасно.

Глаза Коршунова потемнели.

– Следи за языком.

– А то что? – усмешка у Артемия вышла злая, кривая. – Ударишь? Попробуй. Не впервой.

Воздух между ними вспыхнул.

Папа рядом со мной напрягся. Мама крепче сжала мою руку.

– Поедешь со мной. Сейчас же, – ледяным тоном приказал Коршунов.

– Как скажешь, – лениво бросил Артемий, но в голосе кипела злость. – Ты же у нас любишь командовать. Особенно когда поздно.

Это был удар.

Прямой.

Больной.

Лицо Коршунова на секунду перекосило.

– В машину, – процедил он.

Артемий перед тем как уйти…

Посмотрел на меня.

Долго.

Тяжело.

Так, что у меня внутри всё сжалось в тугой узел.

Потом развернулся и пошёл к машине.

Не оглядываясь.

Отец мягко, но уверенно притянул меня к себе.

– Всё, – тихо сказал он мне в волосы. – Я рядом. Пойдём домой.

И в этот момент…

На фоне всей этой ярости…

Я вдруг особенно остро поняла разницу.

Кто за кого готов рвать.

А кто – нет.

И почему взгляд Артемия до сих пор жжёт кожу.

Даже когда его уже нет рядом.

Когда мы с Матвеем и родителями вошли в дом, напряжение, которое царило в воздухе, стало почти осязаемым – густым, тяжёлым, будто пропитанным невысказанными словами и страхом. Отец стоял в центре гостиной, широкоплечий, сильный, и его взгляд был напряжённым. Но в глубине его глаз я заметила не столько злость, сколько беспокойство – такое знакомое с детства, когда он находил меня заплаканной после ссоры с подружками или испугавшейся грозы.

Мама, как всегда, была рядом с ним – чуть в стороне, но так, чтобы в любой момент оказаться рядом со мной. На её лице читалось лёгкое выражение тревоги, которое она не пыталась скрыть. В этом было что‑то родное, почти целебное: она никогда не притворялась, что всё хорошо, если видела – мне плохо.

– Лика, что происходит? – спросил отец, и в его голосе не было упрёка. Только волнение. Настоящее, живое. Такое, от которого внутри что‑то дрогнуло.

Я почувствовала, как напряжение в комнате растёт, и внутри меня что‑то сжалось – будто пружина, которую слишком долго держали в напряжении. Я не знала, с чего начать, как объяснить всё то, что произошло, но понимала: уже не могу скрывать правду. Больше не могу.

Матвей положил руку мне на плечо – осторожно, поддерживающе. Я положила свою руку поверх его и посмотрела ему в глаза. Он кивнул и шепнул:

– Начни с самого начала.

– Я… – голос дрожал. Я сглотнула, пытаясь унять дрожь в губах. – Я случайно налетела на Артемия в кафе. Не заметила его – он стоял рядом с моим столом. Кофе пролился на мою блузку. И он… он был груб со мной. Резко заговорил, будто я нарочно это сделала. Я не понимала, почему так.

Отец прищурился, явно не понимая, о чём я говорю. Я продолжала, пытаясь собраться с мыслями, чувствуя, как слова рвутся наружу – наконец‑то, после всех этих дней молчания.

– И потом, на банкете, он был резок. Я пыталась поговорить с ним, пыталась наладить какой‑то контакт, но он… не давал мне шанса. Будто я – пустое место. Будто меня нет.

Я почувствовала, как голос начинает срываться. Мама подошла ближе и села рядом со мной на диван, слегка коснувшись моего плеча. Это прикосновение дало мне ощущение безопасности. Она не осуждала. Она просто была рядом. И это дало мне силы продолжить.

– Я не могла понять, почему он так со мной, – прошептала я, чувствуя, как к горлу подступает ком. – Это было страшно. Я чувствовала себя… беспомощной. И тогда я пригласила Матвея. Мне нужна была поддержка. Я не хотела оставаться одна с этим чувством. Я думала, что если мой парень будет рядом, мне будет легче. Что я смогу… защититься.

Отец внимательно выслушал меня. Его лицо, ещё недавно строгое и напряжённое, смягчилось. Он присел напротив меня на низкий пуфик, так, чтобы наши глаза были на одном уровне. В его взгляде больше не было той настороженности, которая была раньше. Он понял – всё было не так однозначно, как ему показалось.

– Лика, – сказал он мягко, и в его голосе звучало такое искреннее беспокойство, что у меня защипало в глазах. – Ты могла бы нам всё это рассказать. Сразу. В любой момент. Мы всегда готовы тебя поддержать. Мы – твоя семья.

Мать положила руку на мою ладонь. Её пальцы были тёплыми, нежными. Я почувствовала, как она ободряет меня своим прикосновением – без слов, просто здесь, рядом.

– Ты не должна была чувствовать себя так, – сказала она тихо, и её голос был полон нежности и заботы. – Совсем одна. Ты не одна, Лика. Мы с отцом всегда рядом. Ты нам важна. Больше всего на свете.

Я не смогла удержать слёзы – они наворачивались на глаза, горячие, тяжёлые. Закрыла их на мгновение, чтобы скрыть свою слабость, но в тот момент я почувствовала, как мне становится легче. Злость, страх, тревога, которые так долго сидели во мне, начали отступать – будто кто‑то наконец снял с моих плеч огромный груз.

– Спасибо, – тихо произнесла я, сдерживая эмоции. – Я не знала, как вам всё это объяснить. Просто мне было страшно. Я не могла справиться с тем, что происходит. Я боялась, что вы подумаете, будто я сама виновата…

Отец вздохнул, встал и подошёл ко мне. Он обнял меня – так, как когда‑то в детстве, когда я прибегала к нему с разбитыми коленками или из‑за обидных слов одноклассниц. Его руки были крепкими, надёжными, а голос – тихим и твёрдым:

– Лика, – сказал он. – Мы всегда будем рядом. Всегда. Ты можешь рассчитывать на нас. Но тебе нужно понимать: мы сможем помочь только тогда, когда ты будешь открыта с нами. Когда доверишься. Ты не должна всё держать в себе. Никогда.

Я почувствовала его тепло, его силу, его любовь – и в этот момент весь страх, вся боль, всё напряжение, которое я носила в себе, стали немного меньше. Будто кто‑то выключил внутренний шторм.

– Мы тебя любим, – сказала мама, и её взгляд был полон такой заботы, такой нежности, что я наконец позволила себе расплакаться. – И всегда будем рядом. Не забывай об этом. Никогда.

Я кивнула, шмыгнула носом и улыбнулась сквозь слёзы. В груди стало легче – впервые за долгое время.

– Я поняла, – прошептала я. – Спасибо.

Отец слегка отстранился, вытер слезу с моей щеки большим пальцем и улыбнулся – тепло, по‑отцовски.

– А теперь, дети, – он посмотрел на нас с Матвеем, – можете подняться наверх и немного отдохнуть от всего этого. Мы с мамой тоже пойдём к себе. Доброй ночи.

Он наклонился и поцеловал меня в лоб – так, как делал, когда я была маленькой и боялась темноты. Мама обняла меня ещё раз, шепнула на ухо: «Всё будет хорошо», – и я поверила.

Матвей взял меня за руку и повёл наверх. Я даже не сопротивлялась. В первый раз за долгое время я чувствовала себя в безопасности.

Дверь в комнату закрылась, и Матвей остался стоять рядом, внимательно наблюдая за мной. В его глазах читался вопрос, который он пока не озвучивал, – но в этом молчании чувствовалась искренняя забота, а не любопытство.

– Лика, – наконец произнёс он, чуть склонив голову и опустив скрещённые руки, – я хочу услышать всю правду. Без недомолвок. Что на самом деле произошло между тобой и Артемием?

Я сжала пальцы в кулак, чувствуя, как внутри снова поднимается тревога. Но после всего, что произошло сегодня, скрывать правду больше не имело смысла. Я глубоко вздохнула, пытаясь унять дрожь в голосе.

– Всё началось случайно, – начала я, подбирая слова. – Я столкнулась с ним в кафе, не заметила его – и весь мой кофе пролился на его рубашку. Он сразу начал грубить, будто я сделала это нарочно. Тогда я не придала этому большого значения, но потом… Потом была та ночь на банкете.

Я опустила взгляд, не в силах выдержать напряжённый, но полный участия взгляд Матвея.

– Он снова был груб? – тихо спросил он. Голос звучал ровно, но я чувствовала, как под этим ровным тоном закипает не ярость, а боль за меня.

– Да, – кивнула я. – Только хуже. Он… он унизил меня, назвал меня… – я запнулась, горло сжалось, – назвал меня шлюхой. Я не понимаю, за что он так, но мне было ужасно больно. Поэтому я попросила тебя прийти сегодня. Мне нужна была поддержка, мне было страшно оставаться с этим один на один.

В комнате повисла напряжённая тишина. Матвей сделал шаг ко мне, его лицо стало мягче, но в глазах читалась решимость. Он несколько раз сжал и разжал кулаки, явно стараясь держать себя в руках – не ради угрозы, а чтобы не дать эмоциям захлестнуть себя и напугать меня ещё сильнее.

– Значит, он не просто грубил, он издевался над тобой? – его голос стал тише, но не жёстче – в нём появилась какая‑то глубокая, почти отцовская твёрдость.

Я молча кивнула, чувствуя, как к глазам подступают слёзы.

– Чёрт, Лика, – Матвей провёл рукой по волосам, затем мягко выдохнул и сделал ещё шаг ко мне. – Думаешь, я теперь просто буду стоять в стороне? После всего этого?

Я подняла на него глаза, не понимая, о чём он говорит.

– Что ты хочешь сказать?

Он приблизился ко мне, но не резко – осторожно, давая мне время отстраниться, если я захочу. Его взгляд стал твёрдым, но не угрожающим, а защищающим.

– Я хочу сказать, что теперь наша игра выходит на новый уровень, – произнёс он, и в его голосе звучала не агрессия, а твёрдая уверенность. – Раз он думает, что может обращаться с тобой так, то пора показать ему, что у тебя есть защита. Слух о том, что мы пара, станет реальностью. И я не для показухи это сделаю. Я буду рядом – по‑настоящему. Не позволю ему снова делать тебе больно.

Я ошарашенно смотрела на него, не зная, что сказать. В его словах не было вызова или желания отомстить – только искреннее желание оградить меня от боли.

– Матвей… – начала я.

– Я не спрашиваю, Лика, – мягко перебил он, приблизившись ещё ближе, но не нарушая личного пространства. – Я говорю тебе, как будет. Ты не должна проходить через это одна. Я здесь. Я с тобой.

Хотела возразить, но в этот момент он осторожно, без напора, положил ладони мне на плечи. Тепло его рук передалось мне, успокаивая. Затем, всё так же медленно и бережно, он притянул меня к себе – не резко, а мягко, давая понять, что я могу отстраниться в любой момент.

Его губы коснулись моих – не жадно и не требовательно, а тепло, бережно, почти невесомо. В этом поцелуе не было страсти – только поддержка, обещание защиты и тихое «я рядом». Он словно говорил без слов: «Ты в безопасности. Я не дам тебя в обиду».

Я замерла, сердце бешено забилось, но не от страха – от неожиданного ощущения защищённости. В голове царил хаос, но я не отстранилась. Внутри меня что‑то взорвалось – не буря, а волна облегчения, тепла и благодарности. Впервые за долгое время мне не было страшно. Потому что его поцелуй был слишком настоящим. Слишком добрым. Слишком защищающим.

Матвей слегка отстранился, заглянул мне в глаза и улыбнулся – мягко, ободряюще.

– Всё будет хорошо, – прошептал он. – Я рядом.

И в этот момент я ему поверила.


## Артемий

Как только я переступил порог дома, всё внутри уже горело от злости – не просто жгло, а выжигало изнутри. Гудящая челюсть, саднящие ссадины на лице – Матвей постарался на славу, но это было ничто по сравнению с тем, что ждало меня здесь.

Отец стоял посреди гостиной – прямой, холодный, будто высеченный из гранита. Руки скрещены на груди, лицо – маска ледяного безразличия. Ни крика, ни ярости – только эта убийственная, всепоглощающая пустота в глазах.

– Я разочаровался в тебе окончательно, – его голос прозвучал ровно, без эмоций, и от этого стало ещё страшнее. – Собирай вещи и убирайся.

Я замер, чувствуя, как земля уходит из‑под ног. Слова будто ударили под дых – резко, болезненно, выбивая воздух из лёгких.

– Что? – хрипло переспросил я, не веря своим ушам.

Отец даже не дрогнул. Не моргнул. Не показал ни единой эмоции.

– Ты всё понял, – повторил он, чеканя каждое слово. – Ты больше мне не сын.

Кровь застучала в висках. Я сжал кулаки так, что ногти впились в ладони, оставляя полумесяцы на коже. Внутри всё вскипело – ярость, боль, отчаяние – всё смешалось в один клубок, готовый разорвать меня изнутри.

– Ты серьёзно? – голос дрогнул, но я заставил себя говорить твёрже. – Ты это сейчас серьёзно?

Он сделал шаг вперёд, и вот тут маска безразличия дала трещину. В его глазах наконец вспыхнула злость – холодная, расчётливая, годами копившаяся.

– А тебе кажется, что я шучу? – прошипел он. – Ты позоришь нашу фамилию, устраиваешь сцены перед уважаемыми людьми! Дёмин ясно дал понять, что видеть меня, а тем более, тебя, больше не хочет. И я не намерен разбираться с последствиями твоего идиотизма.

Я рассмеялся – коротко, горько, почти истерично.

– Так вот как ты это видишь? – я шагнул к нему, не обращая внимания на боль в разбитой челюсти. – Главное, чтобы твои дружки не смотрели косо, да? А на меня тебе наплевать?

Отец посмотрел на меня – долго, оценивающе, будто видел впервые. Затем медленно, почти с наслаждением, кивнул:

– Рад, что ты наконец понял.

Эти слова ударили сильнее любого удара. Внутри что‑то оборвалось – последняя ниточка, связывавшая меня с иллюзией семьи. Я сжал челюсть, сдерживая порыв кинуться на него, вцепиться в горло, заставить почувствовать хоть каплю той ярости, что разрывала меня сейчас. Но какой смысл? Он не поймёт. Никогда не понимал.

Вместо этого я резко развернулся и взлетел по лестнице, перепрыгивая через ступеньки. В комнате сорвал с вешалки спортивную сумку и начал швырять в неё вещи – без разбора, хаотично, всё, что попадалось под руку: рубашки, джинсы, книги, даже старую фотографию, где мы с матерью смеёмся на пляже. Пальцы дрожали, но я не позволял себе остановиться.

Спускаясь обратно, я даже не взглянул на него. Просто шёл, чувствуя, как каждый шаг отдаётся в груди тупой болью.

– И не вздумай возвращаться, – вдруг произнёс отец, когда я уже был у двери.

Я остановился. Рука на дверной ручке сжалась до побеления костяшек. Хотел сказать что‑то напоследок – резкое, язвительное, чтобы задеть его так же больно, как он меня. Но… зачем? Что бы я ни сказал, он не услышит. Никогда не слышал.

Медленно выдохнул, пытаясь унять дрожь в руках. Внутри всё кипело, бурлило, требовало выхода – бить кого‑то? Разнести всё к чёрту? Да, хотелось. Но сейчас мне нужно было другое.

Резко распахнул дверь и вышел в ночь. Холодный ветер ударил в лицо, остужая горящие щёки. Я сделал шаг вперёд – один, второй, третий – и остановился, запрокинув голову к тёмному небу.

«Больше не сын», – эхом отдалось в голове.

Горькая усмешка искривила губы. Хорошо. Пусть так. Если для него я – только позор и обуза, то пусть. Больше никаких ожиданий. Никаких попыток заслужить одобрение. Никаких иллюзий.

Я сжал кулаки, чувствуя, как ногти снова впиваются в кожу. Боль – острая, резкая – отрезвила.

Теперь я свободен. По-настоящему свободен. И пусть это свобода через боль, через предательство, через ненависть – она моя.

Развернулся и пошёл прочь – быстро, решительно, не оглядываясь. Дом, который никогда не был мне домом, остался позади. А впереди – только тьма и неизвестность. Но даже они казались лучше, чем оставаться здесь.

Я вытащил из кармана телефон, быстро нашёл нужный контакт и прижал трубку к уху. Пальцы дрожали – не от страха, а от кипящей внутри ярости, которую нужно было куда‑то выплеснуть.

– Где ты? – голос был низкий, напряжённый, почти рычащий.

– У себя, – Настя даже не удивилась звонку. Она знала, зачем я ей набрал. Знала, что в такие моменты я иду только к ней – как к последней пристани, где можно не притворяться.

– Жди. Скоро буду.

Я сбросил вызов, запрыгнул в машину и со злостью захлопнул дверь – так, что стекло задребезжало. Завёл двигатель, надавил на газ, и машина сорвалась с места, визжа шинами по асфальту.

Мне нужно было почувствовать скорость – бешеную, неконтролируемую. Шум мотора, рёв двигателя, прохладный воздух, бьющий в приоткрытое окно – хоть что‑то, что заглушит гул в голове. Перед глазами всё ещё стояло лицо отца: его равнодушный взгляд, холодный, будто он смотрел не на сына, а на пустое место. Его слова – «Можешь не возвращаться» – врезались в сознание, как нож.

«Ты больше мне не сын».

Я ударил ладонью по рулю.

– Да пошёл ты! – выкрикнул в пустоту салона. – Пошёл к чёрту, старый ублюдок!

В висках стучало. В груди – будто раскалённый ком, который жжёт, разъедает, не даёт дышать.

«Позоришь фамилию… Дёмин не хочет тебя видеть…»

Да плевать мне на Дёмина! Плевать на его мнение, на его дружбу, на все эти фальшивые улыбки за бокалом виски!

Я вспомнил, как в детстве ждал его одобрения – хоть слова похвалы, хоть взгляда, в котором будет не раздражение, а гордость. Как старался быть «достойным», как учился подавлять эмоции, чтобы не «смущать» его. Как в пятнадцать лет выиграл городской турнир по фехтованию и прибежал к нему, сияя от счастья, а он лишь холодно бросил: «Не переоценивай себя. Это случайность».

Случайность.

Всё, что я делал, было для него случайностью. Ошибкой. Позором.

А теперь – «не сын».

– Ну и хорошо! – я снова ударил по рулю. – Отлично! Раз я не сын, то и ты мне не отец. Никаких долгов. Никаких ожиданий. Никаких проклятых правил! Сука!

Скорость росла. Стрелка спидометра ползла вправо. Ветер свистел в ушах, но не мог заглушить голоса в голове.

«Ты невыносим. Ты позоришь нас. Ты – проблема».

Проблема.

Вот что я для него. Не сын. Не человек. Проблема, которую нужно устранить.

Я сжал зубы так, что заныли челюсти. В глазах защипало – не от ветра, а от чего‑то другого, чего я не хотел признавать. Но ярость была сильнее. Ярость – моя броня. Моя защита. Мой двигатель.

«Больше никаких правил. Больше никаких должен. Я буду тем, кем хочу. И если ты не хочешь меня знать – это твоя потеря. Не моя».

Я припарковался у её дома, вышел из машины и зашагал к подъезду, набирая её номер.

Она ответила почти сразу.

– Да?

– Открывай, – мой голос был низким, хриплым, пропитанным всей этой бурей внутри. Она замолчала, но я слышал в динамике её тяжёлый вдох.

– Ты уже приехал?

– Настя, блядь, открывай.

Она не стала спорить.

Дверь подъезда щёлкнула, пропуская меня внутрь. Я взлетел по лестнице, не дожидаясь лифта, и остановился перед её квартирой. Она открыла дверь, лениво прислонившись к косяку. На ней был один лишь халат, а на губах играла самодовольная улыбка.

– Ну, здравствуй, Артемий…

Я не ответил. Не было сил на слова. Не было желания играть в её игры. Мне нужна была разрядка – выплеск, хоть какая‑то возможность выжечь из себя всю эту ярость, заглушить боль, стереть из памяти холодный взгляд отца.

Когда я прижал Настю к стене, она только довольно ухмыльнулась, будто ждала именно этого. Но мне было плевать на её ожидания. На её удовольствие. На неё саму. Я схватил её за шею, заставив взглянуть мне в глаза. В её взгляде мелькнуло удивление, но она не сопротивлялась.

– Открыла дверь – теперь терпишь, – выдохнул я, не давая ей шанса на возражения. – Сегодня я не буду нежным. Сегодня я буду настоящим.

Вопросов не было. Был только грубый, злой, почти яростный секс – не близость, а битва, в которой мне было плевать, что будет с ней. Мне нужно было сбросить этот огонь, этот гнев, который жёг меня изнутри, разъедал, не давал дышать.

Каждое движение было резким, жёстким, бескомпромиссным – как удар кулаком в стену, только вместо штукатурки – плоть. Я вцеплялся в её плечи, оставляя следы пальцев, скользил ладонями по спине, сжимая до боли. Она стонала – то ли от удовольствия, то ли от боли, – но мне было всё равно. Эти звуки лишь подстёгивали, разжигали ярость ещё сильнее.

Я держал её так, как мне было нужно, не давая даже шанса перехватить контроль. Её попытки сопротивляться лишь распаляли меня – я ломал их, подавлял, вбивая в сознание: сейчас здесь только я, только моя воля, только моя боль.

В какой‑то момент я прижал её лицом к подушке, удерживая за волосы. Её дыхание сбилось, стало прерывистым, но я не сбавлял темпа. Всё внутри кипело, бурлило, требовало выхода – и я давал ему волю, выплёскивал ярость в каждом толчке, в каждом резком движении.

Перед глазами снова всплыло лицо отца – его ледяной взгляд, эти слова: «Ты больше мне не сын». Я стиснул зубы, сжал кулаки, впиваясь пальцами в её кожу. Ненавижу. Это слово пульсировало в висках, отдавалось в груди, гнало вперёд. Я трахал её, пока гнев не начал угасать, пока в груди не осталась лишь пустота, пока тело не ослабло от напряжения.

Она – всего лишь сосуд, через который я изливал яд. Я не видел в ней человека, только объект для своей разрушительной энергии. Её тело стало полем боя, а я – безжалостным завоевателем. Я ломал сопротивление, игнорируя её боль, истязая так же, как истязала меня моя собственная жизнь.

Её пальцы вцепились в простыню, ногти скользили по ткани. Я слышал её рваное дыхание, чувствовал, как дрожат её плечи под моими руками, но это не останавливало – наоборот, подливало масла в огонь. В какой‑то миг она попыталась повернуться, посмотреть мне в глаза, но я резко вернул её в прежнее положение.

– Не смотри, – хрипло бросил я. – Просто терпи.

Это был не секс. Это было саморазрушение под видом близости, грязное и жестокое жертвоприношение на алтаре моей боли. Я пытался выжечь из себя всё: обиду, предательство, годы ожидания хоть капли тепла от человека, который никогда не считал меня своим сыном.

Когда всё закончилось, я отстранился, чувствуя только одно – временное облегчение. Никакой нежности, никаких слов. Просто усталость и затухающий внутри пожар. Дыхание ещё сбивалось, сердце колотилось где‑то в горле, но ярость, что жгла меня всю дорогу сюда, наконец отступила – хотя бы на время.

Я молча поднялся, оделся, застегнул ремень и направился к двери. Пальцы слегка дрожали, но я сжал их в кулаки, заставляя успокоиться.

– Уходишь? – хрипло спросила она, всё ещё лёжа, еле переводя дыхание. Её голос прозвучал неожиданно тихо, почти потерянно.

Я даже не обернулся.

– Да.

Вышел из квартиры, захлопнул за собой дверь и глубоко вдохнул холодный ночной воздух. Он обжёг лёгкие, отрезвил, вернул в реальность. В груди всё ещё пульсировала злость, но уже не так ярко – скорее, как отголосок, как затухающие угли. Настя дала мне возможность выместить всё, что копилось внутри, но даже после этого я не чувствовал облегчения. Скорее, пустоту. Тяжёлую, густую, всепоглощающую.

Оперся рукой о стену подъезда, опустил голову, пытаясь отдышаться. Перед глазами всё ещё стояло лицо отца, его слова, его взгляд. Но теперь к ярости примешалось что‑то ещё – горькое, колючее, похожее на осознание.

Что я сделал?

Эта мысль ударила неожиданно, почти физически. Я сжал переносицу, пытаясь отогнать её, но она уже проникла внутрь, начала разъедать по‑новому – не яростью, а чем‑то более опасным.

Но я тут же отбросил её.

Нет. Сейчас не время. Сейчас нужно просто идти вперёд. Куда угодно. Лишь бы подальше отсюда.

Развернулся и зашагал прочь, утопая в темноте улицы, в шуме ночного города, в собственной пустоте.

Сел в машину, завёл двигатель и рванул с места – резко, яростно, будто пытался убежать не от места, а от самого себя. Не знал, куда ехать, просто давил на газ, выжимая скорость до предела. Шум мотора, мерцающие фонари за окном, размытые силуэты деревьев – всё это сливалось в единое целое, но мысли не отпускали. Они рвали сознание на части, не давали забыться.

Перед глазами всплыл чёртов момент – Лика и Матвей. Её тело в его руках, его губы на её шее… Я сжал руль так, что побелели костяшки, мышцы рук свело от напряжения. В груди вспыхнул гнев – намного сильнее, чем тот, что я пытался утопить в сексе с Настей. Казалось, он снова раздирает меня изнутри, выворачивает наизнанку, сжигает заживо.

Какого хрена?

Почему это вообще цепляло? Почему картинка, где она позволяла другому держать её так, будто она его собственность, вызывала такую ярость? Я ведь сам только что был с другой. Делал всё, чтобы заглушить боль. Так почему не сработало?

Я резко свернул на обочину, заглушил двигатель и ударил кулаком по рулю. Удар отдался болью в костяшках – но это было ничто по сравнению с тем, что творилось внутри. Глупо. Чёртовски глупо. Я снова оказался там, где не хотел быть: в своих мыслях, в этом грёбаном водовороте эмоций, от которых пытался бежать. Но, похоже, ни скорость, ни грубый секс, ни злость не могли избавить меня от одного простого факта – я ненавидел видеть её с кем‑то другим.

«Почему я вышел за ними тогда? Зачем? – внутренний голос звучал жёстко, безжалостно, заставляя заглянуть в самую глубь себя. – Ты знал, что увидишь. Знал, что будет больно. Но всё равно пошёл. Почему?»

Потому что не смог остаться на месте. Потому что что‑то внутри – то, что я годами пытался задушить, – рванулось наружу. Я не хотел, чтобы он касался её. Не хотел, чтобы она смотрела на него так, как могла бы смотреть на меня.

«А была ли она когда‑то твоей?» – ехидно прошептал голос.

Была. В моих мыслях – точно была. В том кафе, когда она случайно пролила кофе, когда подняла на меня глаза – испуганные, но не озлобленные. Когда ответила грубостью на мою грубость. Тогда что‑то дрогнуло внутри. Что‑то, что я поспешил задушить.

А потом я увидел её с ним. И всё понеслось к чертям.

«Зачем влез в драку? – продолжал допрос внутренний голос. – Ты же мог просто уйти. Проигнорировать. Сделать вид, что тебе всё равно».

Но я не смог. Потому что видеть её в его руках – это как нож в сердце. Как напоминание о том, чего у меня никогда не будет. О том, что я сам возможно оттолкнул. О том, что теперь она принадлежит ему – официально, открыто, без всяких недосказанностей.

Я запустил пальцы в волосы, сжал их, пытаясь унять эту бурю.

«Ты злишься не на Матвея. Ты злишься на себя», – прозвучало в голове, и от этой мысли стало ещё больнее.

Да. Я злился на себя. За то, что был груб с ней в кафе. За то, что не нашёл в себе сил извиниться. За то, что позволил гордости и привычке отвечать злостью на всё живое встать между мной и… чем? Шансом? Возможностью?

Я ударил по рулю ещё раз – слабее, почти устало.

Всё это время я пытался доказать отцу, миру, самому себе, что мне никто не нужен. Что я – одинокий волк, которому чужды слабости. Но стоило увидеть Лику в объятиях другого, как вся эта броня треснула. Рассыпалась в прах. Потому что глубоко внутри я хотел, чтобы она была моей. По‑настоящему. Не на одну ночь, не для выплеска эмоций – а просто моей.

И осознание этого жгло сильнее любой злости. Потому что теперь было поздно. Она выбрала его. А я остался с разбитым лицом, разбитым сердцем и разбитыми иллюзиями о собственной неуязвимости.

Я откинулся на спинку сиденья, закрыл глаза и сделал глубокий вдох. Холодный воздух обжёг лёгкие, но не смог остудить пожар внутри.

– Чёрт, – прошептал я в тишину салона. – Чёрт…

Я сидел в машине, уставившись в темноту перед собой, а в голове крутились обрывки мыслей – острые, как осколки стекла.

Война. Я сам её начал. С левого аккаунта, анонимно, будто трус. Подначивал, провоцировал, проверял границы. А она… она взяла и приняла правила. И в этой игре я проиграл. Проиграл так, что до сих пор жжёт где‑то под рёбрами.

«Кошка…» – мысленно произнёс я это прозвище, и внутри что‑то дёрнулось. Я хотел её. Чертовски сильно хотел. Хотел так, как никогда ничего не хотел. Но теперь она не просто недоступна – она против меня. После всего, что было.

В голове всплыли два пути. Два чётких варианта.

Первый: извиниться. По‑настоящему. Попробовать быть… другим. Мягче. Внимательнее. Показать, что я могу быть не монстром, а человеком.

Я сжал руль так, что пальцы заныли.

Нет.

Это не я.

Хрень какая.

Второй вариант был проще. Привычнее. Правильнее.

Играть дальше. Грязно. Извращённо. Подло.

И тут внутри что‑то проснулось. Что‑то тёмное, хищное, давно дремавшее – мой внутренний зверь. Он поднял голову, принюхался, оскалился в предвкушении.

О, да…

Он ликовал. Радовался. Ждал.

Я почти слышал его низкий, утробный рык где‑то глубоко внутри – он одобрял мой выбор. Он жаждал этого.

Представил её лицо – испуганное, растерянное, злящееся. Представил, как она будет метаться, не зная, куда бежать. Как будет пытаться понять, что у меня на уме. Как её эмоции – страх, гнев, отчаяние – станут моими игрушками.

Зверь внутри урчал от удовольствия. Он уже видел свою добычу. Видел, как она пытается ускользнуть, как мечется в расставленных сетях. И знал: она не уйдёт. Никуда не денется. Потому что я не позволю.

– Да… – прошептал я, и губы сами растянулись в хищной улыбке. – Так будет лучше.

Она думает, что победила? Что поставила меня на место? Что я сломлен и отступлю?

Ошибается.

Я не отступлю. Я буду давить. Буду провоцировать. Буду делать всё, чтобы она снова и снова реагировала. Чтобы её эмоции – любые, даже ненависть – были направлены на меня. Чтобы она не могла забыть. Чтобы не могла перестать думать.

Матвей? Он – помеха. Но и инструмент. Я использую его. Покажу ей, что он – не тот, за кого себя выдаёт. Раскрою его слабости. Заставлю её усомниться.

А она… она будет метаться. Между ним и мной. Между страхом и любопытством. Между отвращением и тем, что она пытается в себе задушить.

Я откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза, представляя её лицо. Её взгляд – то испуганный, то злой, то растерянный. И внутри всё сжалось от предвкушения.

Да. Так будет лучше.

Я не стану извиняться. Не стану умолять. Не стану играть по правилам «нормальных» людей.

Я буду Артемием. Тем самым. Безжалостным. Ублюдком. Манипулятором. Тем, кто любит ломать. Тем, кто питается чужими эмоциями, когда им больно.

Потому что это – я. Настоящий. Без масок. Без фальши.

И если она когда‑нибудь всё же станет моей – а она станет, я это чувствую, – то только после того, как пройдёт через всё это. Через боль. Через страх. Через борьбу. Через меня.

Зверь внутри одобрительно рыкнул. Он уже чуял запах добычи. Уже видел, как она попадается в ловушку. Как бьётся в ней, всё сильнее затягивая узел.

Я открыл глаза. В груди горело – не от злости теперь, а от холодной, расчётливой, животной решимости. План созрел. Жёсткий. Беспощадный. Идеальный.

– Ну что, Кошка, – прошептал я в тишину салона, и улыбка вышла почти звериной. – Игра продолжается. И на этот раз я не проиграю. Я не просто выиграю – я сломаю тебя. Медленно. Красиво. Так, чтобы ты запомнила это навсегда.

Завёл двигатель. Вырулил на дорогу. Фары выхватили из темноты асфальт, а я уже видел следующий ход. Следующий шаг в моей охоте.

Мой зверь внутри довольно урчал. Он ждал. Он был голоден. И он знал: добыча уже не уйдёт.

Я провёл рукой по лицу, стиснул зубы так, что заныли челюсти, и вытащил телефон из кармана. Пальцы дрожали – не от страха, а от этого невыносимого, кипящего внутри напряжения, которое готово было разорвать меня на части. Оно копилось весь вечер: с момента, когда отец выгнал меня из дома, когда я выплеснул ярость на Настю, когда увидел Лику в объятиях Матвея… Оно жгло, разъедало, не давало дышать.

Быстро нашёл нужный контакт и тут же прижал трубку к уху.

– Денис, мне нужна помощь, – голос звучал хрипло, сдавленно, будто я не говорил, а выдавливал слова сквозь ком в горле.

На том конце повисла пауза, а потом прозвучал его спокойный, но напряжённый голос:

– Что случилось?

Внутри всё кипело, бурлило, и я знал: если сейчас не найду выход, просто сорвусь к чёрту. Разорву кого‑то голыми руками. Разнесу стену. Разломаю себя изнутри.

– Надо подраться, – выдохнул я, сжимая телефон так, что пластик заскрипел. – Найди мне место. Любое. Сейчас. Срочно.

– Подраться? – Денис фыркнул, но его голос был осторожным, настороженным. – Ты вообще в себе? С кем ты хочешь драться?

Я закрыл глаза, пытаясь унять эту бурю внутри. Перед глазами снова всплыли картинки: отец с его ледяным взглядом, Настя, её растерянный взгляд после того, как я ушёл, Лика в руках Матвея…

«Ненавижу», – пульсировало в висках.

– С кем угодно, – процедил я сквозь зубы. – Главное, чтобы хватило. Чтобы отвлекло. Чтобы я перестал думать. Чтобы перестал чувствовать эту чёртову пустоту, которая жрёт меня изнутри. Мне нужно выпустить это. Сейчас. Иначе я сойду с ума.

В трубке повисла тишина. Я слышал, как Денис дышит – глубоко, размеренно, будто взвешивает мои слова.

– Есть одно место, – наконец произнёс он. – Неофициальные бои. Без правил, без страховки. Там дерутся до тех пор, пока один не сдастся или не упадёт без сознания. Но, Артём… – его голос стал серьёзнее, – там могут тебя разнести нахрен. Это не спортзал, не спарринг. Там бьют всерьёз.

Я усмехнулся – коротко, горько, почти истерично.

– Именно это мне и нужно, – прошептал я. – Не спарринг. Не игру. А бой. Настоящий. Где я смогу разнести кого‑то в кровь. Или чтобы разнесли меня. Без разницы. Главное – чтобы на несколько минут перестать чувствовать это. Чтобы боль физическая заглушила всё остальное. Чтобы не видеть её лицо. Не слышать его голос. Не чувствовать, как эта пустота внутри растёт, заполняет меня целиком.

Денис тяжело вздохнул. Я почти видел, как он проводит рукой по лицу, взвешивая риски.

– Ладно, – наконец сказал он. – Приезжай ко мне. Дальше вместе поедем. Но учти: если ты там ляжешь, я тебя вытаскивать не буду. Сам в это влез.

– Договорились, – я сбросил вызов, сжал телефон в ладони и на мгновение замер.

Ладони вспотели. Сердце колотилось где‑то в горле. Но внутри, под всей этой яростью и болью, появилось что‑то ещё – слабое, едва уловимое ощущение облегчения.

Осталось немного. Совсем чуть‑чуть – и я наконец смогу разнести кого‑то в кровь, пока не почувствую ничего. Ни боли. Ни предательства. Ни этой проклятой, выжигающей душу пустоты.

Только удар кулака. Только хруст кости. Только кровь, пот и ярость – чистая, первобытная, освобождающая.

Я захлопнул дверь машины, завёл двигатель и резко вывернул руль. Фары выхватили из темноты дорогу, а я уже не думал ни о чём. Только о том, что скоро – совсем скоро – смогу выпустить зверя. Дать ему волю. Позволить ему разорвать эту боль на куски.

Когда я подъехал к дому Дениса, он уже стоял на улице, скрестив руки на груди. Фонарь над подъездом бросал резкие тени на его лицо – оно было хмурым, напряжённым.

– Ну и рожа у тебя, – Денис смерил меня взглядом, явно не в восторге от того, что видел, когда я опустил стекло машины. – Готов объяснить, какого хрена творится, или мне придётся выбивать из тебя ответы?

Я закатил глаза, но понял: просто так он не отстанет. В конце концов, я сам его набрал. Сжал руль так, что костяшки побелели.

– Всё, блядь. Всё происходит, – выдохнул я, резко отпустив руль и ударив ладонью по приборной панели. – Отец выставил меня из дома. Сказал, чтобы я свалил к чёрту. Садись в машину – расскажу.

Денис приподнял брови, молча открыл дверь и сел рядом. Пристегнулся – машинально, по привычке. Я проследил за его действиями и усмехнулся. Как хорошо он меня знает. Слишком хорошо.

Нервно провёл рукой по затылку, чувствуя, как снова закипает злость – не просто тлеет, а вспыхивает, как бензин, облитый огнём.

– Долгая история, – начал я, и голос уже дрожал от сдерживаемой ярости. – Семейные разборки. Коршуновы, Дёмины, их грёбаные ужины, где все улыбаются, будто ангелы, а за спиной режут поглубже. Я повздорил с Матвеем – тем типом, что везде таскается с Ликой. Как выяснилось, её парнем. Мы подрались. Кулаки, кровь, боль – всё как надо. Но знаешь что? Это не помогло.

Денис присвистнул, но не перебивал. Смотрел прямо вперёд, слушал. Его молчание давало мне пространство – пространство, чтобы сорваться.

– Потом отец решил, что с него хватит, – продолжил я, и голос зазвучал громче, жёстче. – Выгнал меня. «Ты больше мне не сын» – вот так, просто. Как будто я – мусор, который можно выкинуть на помойку!

Я ударил по рулю – раз, другой. Звук удара эхом отдавался в груди, но не заглушал боли.

– Чтобы хоть как‑то выбросить эту злость, я поехал к Насте, – я рассмеялся – коротко, горько. – Думал, трахну её – полегчает. Но знаешь что? Ни хрена. Даже после этого внутри всё так же горит. Как будто в груди раскалённый уголь, который не потушить.

Денис нахмурился:

– Подожди, а Лика тут при чём?

Я зло выдохнул, развернулся к нему – глаза, наверное, горели, как у безумца.

– При том, что эта маленькая дрянь специально выёбывается! – голос сорвался на крик. – Привела этого ублюдка, позволяла ему лапать себя на моих глазах. Он её, блядь, целовал, а она позволяла! Я видел, как она улыбается ему, как держится за него, как будто он ей нужен! Как будто я ей не нужен!

Я даже не заметил, как начал орать. Слова вырывались сами, как из прорвавшейся плотины. Я задыхался от ярости, от боли, от чего‑то ещё – от того, что боялся назвать даже про себя.

– Она должна была бояться меня! Должна была отшатнуться, когда я подошёл. Должна была показать, что я – тот, кого она видит. А она… она просто стояла и улыбалась ему. Как будто меня нет. Как будто я – пустое место!

Голос сорвался. Я замолчал, тяжело дыша. В ушах стучала кровь. Руки дрожали – не от слабости, а от дикой, животной энергии, которая рвалась наружу.

Денис какое‑то время молчал. Потом тяжело выдохнул и покачал головой:

– Тёма, ты себя слышишь? Ты уже всю голову себе этой девчонкой забил. Ты, блядь, ненавидишь её или втрескался?

Я замер. Слова Дениса ударили, как пощёчина. Внутри что‑то треснуло. Я уставился на него – и вдруг понял: он прав. Я потерял контроль. Не просто злился – я сходил с ума. Из‑за неё. Из‑за того, что она выбрала не меня. Из‑за того, что я сам всё испортил.

– Оба варианта, – огрызнулся я, но голос уже звучал тише, слабее. – И то, и другое. Ненавижу её за то, что она делает со мной. И…

Я замолчал. Не смог договорить. Но Денис и так всё понял. Он положил руку мне на плечо – коротко, твёрдо.

– Короче, раз тебе так хреново, то ладно, покажу тебе, где эти бои, – сказал он. – Но если ты там не только выпустишь злость, но и окончательно себе голову снесёшь, не жалуйся.

Я кивнул. В груди всё ещё бушевала буря, но теперь я видел её отчётливо – видел, как теряю себя, как ярость пожирает меня изнутри. И знал: если не остановлюсь, если не найду способ справиться с этим – я просто перестану быть человеком. Останусь только зверем.

Мы не стали задерживаться. Мне плевать было на скорость, на красные светофоры, на всё. Дорога была напряжённой – я гнал, будто за мной гналась сама тьма, будто если остановлюсь хоть на секунду, она меня поглотит. Денис молчал, только иногда бросал на меня взгляды, в которых читалась смесь недоверия и беспокойства. Я знал, что он хотел сказать – мол, я перегибаю, что это уже не просто злость, а какая‑то одержимость. Но мне было насрать. Абсолютно.

Наконец мы свернули в переулок, проехали через несколько узких улиц и остановились у какого‑то заброшенного склада. Вокруг стояли машины, слышались приглушённые голоса, смех, мат, лязг металла. Денис хлопнул дверью, вышел и махнул мне следовать за ним.

– Тут всё просто, – бросил он, пока мы шли к металлической двери. – Входишь, регистрируешься, дерёшься. Правил почти нет. Только не убей никого. И не дай убить себя.

Внутри ангара было жарко и душно, воздух пропитан потом, кровью и сигаретным дымом. Толпа сгрудилась вокруг импровизированного ринга, где двое мужиков мутузили друг друга так, что кровь брызгала на пол. Я пробежался взглядом по лицам – злость, адреналин, безразличие. Эти люди пришли сюда за тем же, за чем и я: за возможностью выпустить зверя, который рвётся наружу.

– Ну что, кого хочешь в противники? – лениво спросил организатор, толстяк с ожогом на щеке. Его глаза блестели в полумраке, как у гиены, почуявшей добычу.

Я скользнул взглядом по бойцам, задержался на одном – высокий, широкоплечий, с застывшим выражением холодного спокойствия.

– Его, – ткнул я пальцем.

Толстяк окинул меня взглядом и ухмыльнулся:

– Смелый. Но не слишком умный.

– Мне плевать, – процедил я, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. Боль отрезвляла, напоминала: я здесь не для игры. Я здесь, чтобы разрушить.

Он пожал плечами и крикнул:

– У нас новый боец!

Толпа взревела, предвкушая зрелище. А я только сжал кулаки, чувствуя, как гнев, копившийся весь вечер, наконец нашёл выход. Он пульсировал в висках, жёг горло, рвался наружу.

Я вышел на ринг, скидывая с себя лишнюю одежду. В воздухе висел запах пота, крови и сигаретного дыма. Толпа ревела, но все эти звуки были для меня глухим фоном. Я ждал, когда выпустят моего соперника, уже представляя, как раскрошу ему лицо, как выплесну всю эту злость, что разрывала меня изнутри.

И вдруг – как удар в грудь.

Боковым зрением я заметил знакомый силуэт. Матвей. Он стоял среди толпы, спокойно наблюдая за происходящим. Его лицо было безразличным, но меня не обманешь. Этот ублюдок наслаждался моментом. Он пришёл посмотреть, как я буду биться. Как буду истекать кровью. Как буду унижаться перед толпой.

Всё внутри взорвалось. Зверь, которого я так долго держал на цепи, рванул на волю. Цепи лопнули. Разум отступил. Остались только ярость, ненависть и дикое, первобытное желание уничтожить.

Я вспыхнул мгновенно, будто по венам вместо крови пошёл чистый бензин. Перед глазами потемнело, в ушах застучало так, что казалось, голова вот‑вот взорвётся.

– Нет, нахрен его, – я резко развернулся и махнул рукой организатору, указывая прямо на Матвея. Голос прозвучал низко, хрипло, почти нечеловечески. – Дай мне этого ублюдка!

Толпа взвыла от неожиданности. Кто‑то засмеялся, кто‑то зааплодировал, кто‑то заорал: «Да ладно?!»

Организатор усмехнулся, оглянулся на Матвея, словно спрашивая разрешения. Тот медленно поднял голову, встретился со мной взглядом – и на его губах появилась эта его фирменная кривая ухмылка.

– Ну что, герой? – громко бросил Матвей, делая шаг ближе к рингу. – Раз так хочешь, то давай. Посмотрим, сколько в тебе осталось смелости. Или ты только с бабами и умеешь разбираться, Коршунов?

Я не ответил сразу. Просто смотрел на него – в упор, не моргая. Чувствовал, как внутри всё закипает, но не от паники, а от дикого, животного удовольствия. Вот оно. Наконец‑то. Наконец‑то он сам лезет в петлю.

– Раздевайся, – бросил я коротко. – И выходи.

Матвей усмехнулся:

– Что, язык проглотил? Или уже понял, что сейчас получишь по полной?

– Молчи, – отрезал я. – Говорить будешь, когда я разрешу. А пока – раздевайся и выходи на ринг. Или ты уже передумал?

Он на секунду замер, явно не ожидая такой реакции. Но отступать было поздно – толпа уже гудела, требовала зрелища.

– Ладно, Коршунов, – прошипел Матвей, расстегивая рубашку. – Но потом не плачь.

– Плакать будешь ты, – бросил я, скидывая футболку. – И умолять остановиться.

– Да ты просто псих, – Матвей бросил рубашку кому‑то в толпу. – Совсем крыша поехала?

– Именно, – я растянул губы в жёсткой улыбке. – И сейчас ты узнаешь, что бывает, когда психу дают волю.

Организатор хлопнул в ладоши:

– Так, пацаны, хватит трепаться! Либо деретесь, либо проваливайте.

Я не отрывал взгляда от Матвея. Внутри всё горело – не от страха, а от чистого, концентрированного азарта. Я ждал этого. Ждал, когда он сам даст мне повод. И вот он – стоит передо мной, самоуверенный, наглый, ещё не понимающий, что уже проиграл.

– Один удар, – произнёс я тихо, почти шёпотом, но так, чтобы он услышал. – Всего один удар – и ты упадёшь. Я дам тебе шанс. Последний. Уйди с ринга. Сейчас.

Матвей рассмеялся – громко, вызывающе:

– Ты что, пугаешь меня?

– Нет, – я сделал шаг вперёд, почти касаясь канатов. – Я даю тебе выбор. Но если ты останешься… – я замолчал на секунду, давая ему прочувствовать каждое слово, – …ты выйдешь отсюда на носилках.

Его улыбка дрогнула. На мгновение в глазах мелькнуло что‑то – не страх, нет, скорее злость и раздражение. Он понял: я не шучу. Я готов.

– Посмотрим, кто из нас упадёт первым, – бросил он, сжимая кулаки.

– Не «посмотрим», – я оскалился. – Ты упадёшь. И ты это знаешь. Просто ещё не хочешь в это верить.

Организатор громко объявил:

– Бой начинается через минуту! Готовьтесь!

Я сделал глубокий вдох. В груди клокотала ярость, но теперь она была холодной, расчётливой. Я не просто хотел его побить. Я хотел, чтобы он запомнил этот момент. Чтобы знал: когда он задевает моё, он задевает меня. А я не прощаю.

– Начинай считать секунды, Матвей, – процедил я сквозь зубы. – Это последние спокойные мгновения в твоей жизни на ближайшие десять минут.

Он сжал челюсти, но ничего не ответил. Просто встал в стойку – и в его глазах наконец‑то появилось то, что я так ждал: понимание. Он понял, что шутки кончились.

– Давай, – выдохнул я. – Покажи, на что ты способен. Покажи, что ты не просто дешёвая тень рядом с ней.

Матвей дёрнулся, будто я ударил его. Его лицо исказилось от злости.

– Сейчас ты за это ответишь, – прошипел он.

– Наконец‑то, – я улыбнулся, по‑настоящему, впервые за весь вечер. – Наконец‑то ты перестал болтать и начал злиться. Так гораздо интереснее.

Меня трясло, но не от страха – от ненависти. Этот бой должен был случиться.

Когда мы начали драться, всё вокруг исчезло. Были только я и он – наши тела, воздух, звуки ударов и дикая ярость, что заставляла каждый мой мускул работать на полную мощность. Первый обмен ударами – жёсткий, без разведки. Я бросился вперёд, как разъярённый бык: левый хук в челюсть, правый прямой в корпус, снова левый – в висок. Матвей отшатнулся, но тут же контратаковал: апперкот в подбородок, боковой в рёбра.

Не было ни страха, ни жалости – только желание раскрошить друг друга, вырвать из тела как можно больше боли, чтобы показать, кто здесь настоящий мужчина, кто заслуживает стоять рядом с Ликой.

Матвей был не из тех, кто легко сдаётся. Он бил точно и сильно, с холодной расчётливостью, пытаясь сбить меня с ног. Я чувствовал, как его кулаки врезаются в моё тело – удары были выверенными, будто он заранее просчитал каждый мой шаг. А я, в свою очередь, пытался заставить его почувствовать, что он зашёл слишком далеко.

Я пошёл в атаку – серия ударов: левый‑правый‑левый, попытка подсечь его защиту. Но Матвей ловко ушёл в сторону, сделал шаг вбок и тут же всадил мне жёсткий хук в солнечное сплетение. Воздух вышибло из лёгких, перед глазами на секунду потемнело.

В этот момент я понял, что недооценил его. Он не был просто соперником – он был врагом. И я осознал это слишком поздно.

Он начал брать верх. Его движения стали быстрее, удары – жёстче. Он работал комбинациями: два удара в корпус, один в голову, резкий джеб в нос, чтобы сбить дыхание. Я пытался отвечать, но его защита была непробиваема. Он уходил от моих атак, словно знал, куда я ударю за секунду до того, как я это сделаю.

Удары сыпались градом: в живот, в лицо, по рёбрам. Я чувствовал, как кровь из носа и губ не прекращала течь, как каждая его рука оставляла на моём теле новые синяки и ссадины. В висках стучало, дыхание сбивалось, но я заставлял себя держаться на ногах.

Его глаза горели холодным огнём. С каждым ударом он словно вбивал в меня свои слова:

– Ты вообще не достоин её, – сказал он, всаживая кулак мне в живот, заставляя воздух вырваться из лёгких. – Ты даже не подойдёшь к ней на километр, понятно? Ты никто для неё, а она – не для тебя. Ты просто пыль под её ногами.

Каждое слово про Лику, каждое движение его тела, которое пробивалось сквозь мою защиту, разжигало во мне ещё больше ярости. Я пытался бороться, но уже не мог найти брешь в его обороне. Матвей был как зверь – хладнокровный, расчётливый, беспощадный.

Он провёл серию ударов: джеб в лицо, хук в ухо, апперкот в челюсть. Я отшатнулся, упёрся спиной в канаты. Матвей не дал мне передышки – резкий боковой в висок, затем ещё один, точнее, жёстче. Мир перед глазами поплыл, звуки стали глухими, будто я оказался под водой.

Очередной удар Матвей нанёс мне прямо в челюсть. Я почувствовал, как зубы вонзаются в десну, а кровь хлынула рекой. Вкус железа заполнил рот. Я с трудом удержался на ногах, но тело уже не слушалось – мышцы горели, руки дрожали, дыхание вырывалось рваными хрипами.

Сквозь гул в ушах я еле слышал его голос, но слова всё равно прорезались в голове, как раскалённое железо:

– Ты не мужчина, Артемий, – произнёс он, тяжело дыша, но оставаясь абсолютно устойчивым. – Ты – ничтожество. Ты думал, что можешь просто взять то, что хочешь? Но ты даже не способен удержать то, что у тебя было.

Я покачнулся. Перед глазами мелькали вспышки. В груди что‑то треснуло – не кость, нет, а что‑то глубже. Гордость. Самоуверенность. Вера в то, что я могу всё.

Толпа ревела, но для меня всё превратилось в глухой шум. Я стоял, шатаясь, с трудом удерживаясь на ногах, и впервые за долгое время осознал: я проиграл. Не просто бой – я проиграл самому себе.

Матвей сделал шаг назад, опустил кулаки. Он не добивал – ему было достаточно. Он уже показал, кто здесь сильнее.

– Теперь ты понял? – бросил он, вытирая кровь с разбитой губы. – Или ещё раунд для закрепления?

Я не ответил. Просто стоял, сжимая кулаки, чувствуя, как ярость сменяется чем‑то другим – горьким, тяжёлым, неизбежным.

– Ты не мужчина, Артемий. Ты – ничтожество.

С этими словами он сделал последний решающий удар. Я почувствовал, как мир вокруг взрывается на тысячи осколков – вспышка боли, глухой стук затылка о пол, и затем… тишина. Не абсолютная, нет – она была наполнена гулом толпы, криками, чьим‑то хохотом, но для меня всё это звучало, будто из другого измерения.

Я лежал в грязи, в луже собственной крови. Каждый вдох давался с таким трудом, будто рёбра были сломаны в дюжине мест. В глазах плыло, но я всё ещё видел ноги Матвея – он стоял надо мной, тяжело дыша, с разбитыми костяшками, с каплями крови на лице. Он не торжествовал. Он просто знал. Знал, что победил. И в этом было что‑то гораздо более унизительное, чем сам проигрыш.

Денис рванул ко мне. Я услышал его голос – резкий, злой, но не презрительный. Он опустился на колени, схватил меня за плечи, начал трясти:

– Тёма, очнись! Слышишь меня? Очнись, чёрт тебя побери! Ты что, совсем с ума сошёл?! Думал, это решит твои проблемы? Думал, если изобьёшь кого‑то, то станешь сильнее? Да ты только что показал всем, какой ты на самом деле!

Я попытался что‑то сказать, но из горла вырвался лишь хрип. Во рту – кровь, песок, горечь поражения.

– Скорую вызвали? – рявкнул Денис в толпу. – Быстрее, мать вашу!

Кто‑то отозвался, но я уже не слышал. Мир сузился до одной точки – до лица Дениса, до его глаз, в которых не было отвращения. Там была злость, да. Но ещё – тревога. И это резануло больнее любого удара.

«Он беспокоится. А я… я просто разрушил себя», – пронеслось в голове.

Скорая приехала быстро. Медики склонились надо мной, задавали вопросы, щупали, проверяли зрачки. Я пытался сосредоточиться, но сознание плавало где‑то на грани. Денис стоял рядом, отвечал за меня – коротко, чётко, не отводя взгляда.

– Он в сознании, но дезориентирован, – сказал врач. – Нужно в больницу, проверить на сотрясение и переломы.

Меня начали укладывать на носилки. В этот момент я снова поймал взгляд Матвея. Он не ушёл. Стоял в стороне, скрестив руки, и смотрел. Не с насмешкой. Не с жалостью. С пониманием. Будто знал, что сейчас во мне что‑то сломалось – не кости, а что‑то глубже.

– Поехали, – бросил врач, и носилки качнулись.

Денис пошёл рядом, положил руку мне на плечо:

– Держись, Тёма. Разберёмся со всей этой хренью потом.

Я закрыл глаза. Боль пульсировала в висках, но внутри что‑то изменилось. Не просто разочарование – прозрение.

«Я проиграл не Матвею. Я проиграл себе. Позволил злости, гордости, страху управлять мной. Думал, что сила – в кулаках, в ярости, в том, чтобы сломать другого. Но это не так. Это слабость. Настоящая сила – в контроле. В умении не поддаваться. В способности встать после падения – не чтобы отомстить, а чтобы стать лучше».

Матвей проиграл. Потому что думал, что победил, сломив меня. Но он не знал главного: падение – это не конец. Это точка отсчёта. Я сжал кулак. Боль пронзила руку, но я не разжал его.

«В следующий раз я буду другим. Не жестоким. Не безумным. А сильным».

– Всё будет хорошо, чувак, – повторил он. – Терпи.