# Морок

Ю. Аксенова

Английский журналист Фрэнк Смит, долго проработавший в России, женился на русской и забрал Алю с собой как частичку русского мира, который успел полюбить. А научился ли понимать? В их доме царят согласие и достаток, подрастают дети. Но однажды жена отправляется налегке пешком до ближайшего магазина – и в наступивших сумерках не может найти дорогу домой. Муж, посмеиваясь над топографической беспомощностью супруги, выходит ей навстречу. Стараясь сблизиться, они непостижимым образом оказываются всё дальше друг от друга. Наваждение длится, идут часы, дни, недели, разделяющее супругов расстояние неумолимо растёт, а дорогие образы блёкнут в памяти, оставляя лишь пронзительное чувство утраты. Год – или целую жизнь – спустя журналистское расследование вновь приводит Фрэнка в Москву. Только здесь у него есть призрачный шанс узнать среди случайно встреченных женщин потерянную и забытую жену. Но для того, чтобы вернуть отнятое счастье, им обоим нужно доискаться до причин охватившего их морока.

## Книга первая. Развилка

> Как посмел ты красавицу эту,

> Драгоценную душу твою,

> Отпустить, чтоб скиталась по свету,

> Чтоб погибла в далёком краю?

> Н. Заболоцкий «Облетают последние маки»

> I knew you were waiting in the street,

> I heard your feet,

> But could not meet

> My lilia…

> “Lili Marlene”

Тяжелый, суматошный день близился к концу. Фрэнк наконец смог уединиться в своём кабинете. Он сел не за письменный стол, а в кресло и снова взял в руки журнал «Звездная жизнь».


Вчера в кафешке на первом этаже, которую посещали все работники телецентра, Фрэнк обратил внимание на странное поведение одного из сотрудников. Это был молодой парень – оператор, кажется, развлекательных программ. Блуждающий взгляд, замедленные движения, реплики невпопад. Было похоже на воздействие наркотиков или сильного стресса. В принципе, это не касалось Фрэнка напрямую, но, принадлежа к руководящему составу компании и привыкнув нести ответственность бо́льшую, нежели ответственность за работу только собственной команды, Фрэнк не мог пройти мимо подобных странностей. Когда он подошел, отсутствующее выражение на лице молодого человека сменилось удивлённо-благоговейным, на нём явственно читалось: «Надо же, сам Фрэнк Смит обращается лично ко мне!» Но оживление мгновенно угасло, как бывает у человека, лишь на мгновение сумевшего забыть о своём горе. Фрэнк без труда выяснил, что в странности поведения Тима виноваты не наркотики, а глубокая личная драма. Слушать Тима Фрэнку было и смешно, и трогательно. Парень только что получил полную отставку у девушки, без которой, ему казалось, не мог жить. Дополнительно она его припечатала развернутой характеристикой его качеств как человека и, главное, как любовника. Фрэнк, тщательно скрывая смешинку в углах губ, бросил несколько ободряющих фраз и только тут – по реакции Тима – понял, что тому отчаянно плохо, так лихо, что он балансирует на грани жизни и смерти. У Фрэнка защемило сердце: он одновременно подумал о сыне, который был ещё слишком маленьким для любовных переживаний, и вспомнил собственную не очень счастливую молодость. Фрэнк пригласил молодого человека в свой кабинет и, отодвинув все неотложные дела, около часа с ним разговаривал. Расспрашивал, уговаривал, рассказывал кое-что из собственной жизни. Пока добился, что у Тима заблестели глаза и взгляд стал менее отсутствующим, уже пора было ехать в аэропорт встречать жену.

А сегодня отрывки из этого разговора – те самые, что касались личной жизни Фрэнка Смита, были опубликованы в одном из самых грязных и скандальных изданий Лондона – в журнальчике «Звёздная жизнь», в рубрике «Приватная беседа».

Ещё в начале рабочего дня шеф вызвал Фрэнка к себе, осторожно показал журнал. Увидев изумление на лице Смита, принялся наливать ему воду в стакан и коньяк в рюмку. Мистер Робинсон не ошибся: понадобилось и то, и другое – уже после нескольких прочитанных Фрэнком фраз.

Пока обсуждали инцидент с мистером Робинсоном, с непосредственным начальником Тима и некоторыми другими должностными лицами, Фрэнк, стараясь сохранять объективность и, не веря в собственные слова, твердил, что молодого человека всё-таки нельзя считать пойманным с поличным: ведь это не он затеял беседу. Шеф, с сочувствием глядел на одного из своих лучших сотрудников и мягко возражал: «Достаточно лишь немного быть наслышанным о Вашем характере».

Потом Фрэнку позвонил Тим (на рабочем месте его не застали). Молодой человек умолял «мистера Смита» поверить, что непричастен к грязной истории, и предлагал ему поискать в своем кабинете прослушивающие устройства. Фрэнк отвечал холодно и односложно. Тогда молодой человек пообещал, что больше не станет ему докучать, но примется самостоятельно искать виновников. Фрэнк передал коллегам весь разговор. «Жучки» в его кабинете для очистки совести поискали. И нашли. Правда, вчера во время беседы с Тимом Фрэнк пару раз выходил в общую комнату – дать текущие распоряжения своим сотрудникам. Так или иначе, теперь, помимо судебных разбирательств со «Звёздной жизнью», компании предстояло серьёзное внутреннее расследование. Целый день, помимо текущих дел, занимались разработкой стратегии, организацией оперативных мероприятий и обсуждением их первых результатов. Дополнительные переживания у Фрэнка были связаны с тем, что кто-то из его команды мог оказаться причастным к истории с прослушивающими устройствами. В равной мере ему не хотелось, чтобы к истории оказался всё-таки причастен Тим.

Все эти события, связанные с информационным шпионажем, конечно, не прибавляли ни радости, ни здоровья. Однако все они являлись пусть редким и неприятным, но закономерным элементом его беспокойной работы. Вместе с тем, было одно совершенно субъективное обстоятельство, которое беспокоило Фрэнка значительно глубже всех объективных событий.


Вернувшись в собственный кабинет, Фрэнк погрузился в мягкое кресло. Журнал послушно распахнулся на нужной странице.

Фрэнк мог бы гордиться: «приватная беседа» с ним по меркам «Звёздной жизни» получилась пресной и нравственной сверх всякой меры. Никаких саморазоблачений, намеков на смещённую ориентацию, внебрачные связи или сексуальные домогательства к сотрудницам, никаких тайных пристрастий. Конечно, там, где Фрэнк говорил «изредка случается», автор журнальной версии уверенно ставил наречие «всегда». Тем не менее, текст был похож на статью об основах семейной жизни в издании для подростков: не совсем целомудренный по форме, но безупречно чистый по сути. Если бы Фрэнк знал, что дает интервью, то сказал бы примерно то же самое, исключая некоторые слишком личные подробности, которые, к счастью, «Звёздная жизнь» как раз переврала до неузнаваемости.

Он снова и снова листал другие страницы скандального издания и недоумевал, зачем они вообще напечатали эту «беседу». Для контраста с другими материалами номера? Или… Просто ещё ни разу никому не удавалось раскрутить Фрэнка Смита на интервью о его личной жизни. Попытки такие учащались с каждым годом его работы в качестве автора и ведущего одной из самых популярных и уважаемых информационно-аналитических программ. И начальство иногда намекало, что ему бы стоило быть более открытым для публики, но этот вопрос Фрэнк даже не дискутировал. Так что если нарушение информационной блокады по данной теме – такая уж сенсация, то сенсацию они получили. Теперь Фрэнку предстояло выдержать череду битв с коллегами, которые станут добиваться новых откровений, но это беспокоило его меньше всего.

В который раз, морщась от ощущения, что его прилюдно раздели и попытались окунуть в грязь, Фрэнк перечитывал «беседу». И в который раз его взгляд цепляла одна и та же фраза, и сердце падало, и становилось стыдно и безотчетно страшно. Фрэнк напоминал себе: это ни для кого, кроме меня, не имеет значения! Тогда приступ раскаяния проходил.


– Ты сразу домой? – спросил Гарри.

– Домой. – Фрэнк впервые за этот день улыбнулся с удовольствием – не оскалился от досады и злости.

– Джей вернулась? – тепло спросил Гарри.

– Да, я вчера её встречал.

– А дети – как обычно?

– Угу. До конца лета будут жить у бабушки в Подмосковье.

– Хорошо у вас там. И здесь у вас тоже хорошо, – вздохнул Гарри. – Ладно, пока. Джей – привет!

– Спасибо. Кстати, приходи к нам в выходные. Джей тебе из Москвы что-то припёрла. Весьма объёмное: я тащил! Мне не показывает, но я догадываюсь.

– Класс! Я, кажется, знаю: это в мою коллекцию! Поцелуй её за это от меня. Только в щёчку, а не в губы – смотри, не перепутай: я целую твою жену исключительно целомудренно. Прийти-то я не смогу: мне же в субботу в Кувейт лететь.

– Ой, прости, я не сообразил, – спохватился Фрэнк. – Может, завтра заскочишь?

– Я попробую. Только завтра уже пятница, так что если я и заскочу, то на минутку. Пускай Джей никаких разносолов не готовит: не успею съесть.

– Получишь сухим пайком, – уверенно пообещал Фрэнк.


Его автомобиль бесконечно долго полз по центру в вечерних пробках. Фрэнк снова и снова обдумывал варианты развития расследования и, понимая, что вопросов больше, чем ответов, всё-таки пытался догадаться, что же произошло на самом деле. В голове навязчиво мелькали оператор Тимоти, «жучки», страницы «Звёздной жизни». Сердце ныло, сколько он ни прижимал его холодной рукой. Хотелось скорее добраться до дому и принять горизонтальное положение.

Обычно Фрэнк раньше покидал забитую автомобилями магистраль, сворачивая в лабиринт прилегающих улиц – на удобный, годами проверенный объездной маршрут. Но сегодня он хотел попасть в торговый квартал: купить что-нибудь, что порадует жену в этот дождливый и не по-летнему прохладный день.

Еле-еле найдя место у тротуара, чтобы приткнуть машину, Фрэнк с облегчением вылез наружу, под моросящий дождик, и пешком отправился вдоль витрин. В магазине экологически чистых продуктов – Фрэнк купил для Джей клубники: в Подмосковье она не успела поесть вволю любимой ягоды, которая только начала созревать. А в лавочке колониальных товаров ему приглянулся один шарфик. Шарфики и платки были слабостью жены, и Фрэнк пользовался этим, когда не мог подыскать ничего другого. Но в данном случае он нашёл действительно подходящую вещь. Однотонно окрашенный шарф, тёплого и насыщенного цвета, среднего между жёлтым и оранжевым. Её любимый цвет! Он как раз создавал противовес пасмурному дню. Казалось, что ткань сама светится, прогоняя сумрак. Фрэнк осторожно пощупал её. Шёлк был нежный, тончайший, из тех, что продергиваются сквозь игольное ушко. Дорогая вещь, но это не важно.

Прогулка по торговому кварталу отвлекла его от навязчивых мыслей о неприятностях на работе. Теперь Фрэнк думал только о доме и о том, как быстрее до него добраться. Первым же поворотом он увел машину из плотной, почти застывшей железной лавы в боковую улицу с гораздо менее интенсивным движением.

Вырвавшись наконец из забитого транспотром центра, Фрэнк резко прибавил газ. Скорость не превышал, но почти и не сбавлял на поворотах, полагаясь на хорошие шины. Когда он свернул на очередном перекрестке, за серой пеленой измороси не сразу заметил старушку, которая ступила на мостовую, собираясь перейти улицу. Ударил по тормозам. Старушка, услышав их визг, проворно отскочила в сторону. Автомобиль ещё несколько метров пронёсся заклиненными колёсами по мостовой, обдал перепуганную старую леди водой с мокрого асфальта. Фрэнк оглянулся и успел увидеть, как старушка качает головой и грозит ему пальцем, точно нашкодившему ребенку. Потом он – уже на ощупь – включил аварийку и посидел неподвижно, пережидая черноту в глазах. Когда к нему вернулось зрение, Фрэнк поспешно вышел из машины, чтобы извиниться, однако старушка растворилась в сумраке.

От прохладного воздуха и дождевых капель, падавших на лицо, в голове прояснилось. Фрэнк огляделся, надеясь заметить старую леди в отдалении, но та, скорее всего, свернула в какой-нибудь подъезд и теперь наверняка обсуждала с приятельницей упадок современных нравов. Осматриваясь, Фрэнк наткнулся глазами на какую-то бумажку или вещицу, белевшую на мостовой в том злополучном месте, где он чуть не задавил бабульку. Фрэнк подумал, что она могла обронить нечто важное, и поднял из лужи этот предмет. В руках его оказалась заламинированная купюра достоинством в один фунт стерлингов. Заинтересованный, Фрэнк повернул купюру другой стороной. Здесь поверх рисунка шла черная надпись крупным готическим шрифтом: «Самое дорогое, что у меня есть». Одновременно Фрэнк заметил аккуратную дырочку в углу ламината и догадался, что это брелок. Остроумно! Главное дело, фунт стерлингов, кажется, настоящий. Он усмехнулся, стряхнул с вещицы грязную воду и положил в карман ветровки. Вряд ли заламинированный фунт принадлежал старой леди. Так что хозяина уже не найти. Сыну понравится! Прицепит к рюкзачку: ходит обвешанный этими брелками. Или вдохновится идеей и смастерит что-нибудь сам. Он любит придумывать вещи – фантазия у мальчика работает, и руки на месте.

Фрэнк вернулся к машине, и только тут заметил, что она всё ещё стоит посреди дороги, моргая жёлтыми аварийными фонарями. Хорошо, улица малопроезжая! От досады на себя Фрэнк стукнул кулаком по боковой стойке. Сел за руль, пробормотал: «На сегодня с лихачеством закончено». Он выключил, наконец, аварийную сигнализацию, аккуратно тронулся и пополз, не превышая сорока. До дому оставалось совсем чуть-чуть.

* * *

К тому моменту, когда Фрэнк открывал калитку небольшого палисадника перед подъездом своего жилища, дождь прекратился, и даже облака, вроде, начали разбегаться.

– Держи! Это – чтобы смуглой девушке из солнечного Подмосковья жизнь на туманном острове не казалась слишком пресной и бесцветной! – сказал он, отдавая жене гостинцы.

Она едва успела поставить корзинку с клубникой на пол в прихожей.


Её растрепавшиеся волосы щекотали Фрэнку нос. Он опустил в них лицо, коснувшись губами её макушки, и замер, прижимая жену к себе. Шевелиться больше не хотелось. Хотелось стоять вот так, держа её в объятиях, как можно дольше. Джей тоже податливо притихла, обвив его руками, как будто прислушиваясь к нему. Затем разжала руки и, приложив свои ладони к плечам мужа, слегка отстранилась.

– Дай я посмотрю на тебя!.. Ну и видок! Замученный ты какой-то.

Фрэнк улыбнулся:

– Есть немножко.

– Тогда садись, – велела жена, – придётся за тобой поухаживать.

Он послушно сел на пуфик около двери. Жена сняла с него куртку, повесила её. Наклонилась.

– Не надо! – воскликнул он.

– Ну, перестань! Не порть красоты момента.

Она аккуратно стащила с него ботинки.


Полулежа на диване в гостиной, Фрэнк, конечно, всё рассказал жене, которая села у него в ногах с миской клубники, о событиях прошедших двух дней. Он давно знал: Джей расспросит о любых его делах и неприятностях так, что захочется всё выложить, и выслушает так, что станет легче. И на этот раз, тихо разговаривая с женой, потеряв счёт времени, Фрэнк чувствовал, как тревоги и огорчения тяжелого дня растворяются, теряют власть над его душой.

Правда, одну тему Фрэнк постарался обойти – и преуспел в этом. Она не имела прямого отношения к сути событий, не влияла на расследование истории. Но эта тема заставляла Фрэнка испытывать стыд и тревогу. Всё было настолько субъективно и, на сторонний взгляд, несущественно, что Фрэнк был уверен: если жена и прочитает злополучное «интервью» в «Звёздной жизни», она ничего не заметит. Даже она, со своей тонкой проницательностью, ни о чём не догадается, пока он сам не расскажет ей. Фрэнку стало бы легче, если бы он рассказал, но он боялся, что Джей передастся его иррациональная тревога, а пугать её Фрэнку совсем не хотелось.


Долго ли, коротко ли, они, наконец, заметили, что проголодались, и встал вопрос об ужине. Фрэнк категорически воспротивился тому, чтобы Джей возилась с готовкой: только что вернулась – и сразу к плите! Приехав в Англию раньше намеченного срока, она и так поступилась ради него своими желаниями.

– Пойдём в ресторан, – предложил он. – Или лучше, знаешь что? В кино. Хочется что-нибудь лёгенькое посмотреть. И там поедим в кафешке.

Жена с сомнением посмотрела на него. Она явно колебалась. Ей нравилась идея, но муж вернулся с работы таким разбитым! Фрэнку, честно говоря, и правда, не очень хотелось двигаться с места, хоть он и чувствовал себя гораздо лучше.

– Давай так, – вдохновенно воскликнула Джей после короткого раздумья. – Мы закажем ужин на дом в «Забавном торопыге», а пока его доставят, я схожу в видеопрокат и возьму что-нибудь хорошее. Может, про природу взять, а не художественный, как ты думаешь? Я бы ещё раз что-нибудь с Эттенборроу посмотрела, а ты?

– Отлично. Давай вместе сходим.

– Ну, Фрэнки! Ну, зачем?! – запротестовала она. – Ведь ты целый день провёл на работе, устал. А я сидела в четырех стенах и в сад-то не выходила из-за дождя. Мне же в удовольствие пройтись, дохнуть свежего воздуха.

– Ладно, – сказал Фрэнк и поднялся с дивана, чтобы извлечь из-под кипы газет на журнальном столике меню «Забавного торопыги».

– У тебя деньги в куртке есть? Я возьму? – крикнула жена из прихожей.

– Конечно, что ты спрашиваешь!

– Спасибо! – Жена показалась в дверях гостиной. Она была уже одета, на шее – подаренный им шарф. Фрэнк улыбнулся: он не сомневался, что Джей сразу нацепит обновку, если вещь действительно понравится. Она терпеть не могла ждать и выбирать подходящий момент. – А то лень наверх подниматься за кошельком.

Она скрылась, через минуту хлопнула входная дверь.

Фрэнк взглянул на часы. Они с Джей слишком долго просидели, беседуя и обнимаясь. Уже так поздно! Не надо было её никуда отпускать.


«Мистер Смит, но как Вы её нашли? – с тихим отчаянием в голосе спросил тогда Тимоти. – Как Вы поняли, что она – именно та женщина, которая Вам нужна и которой нужны Вы?» «Да не надо никого искать, метаться и прилагать бешеные усилия: само придёт, и Вы сразу её узнаете!» В данном случае, с его слов было записано точно. Лучше бы они всё переврали.

Во-первых, это была неправда! До того, как встретил Джей, Фрэнк и ошибался, и отчаивался, и даже побывал в браке. И узнал он её не сразу: он до сих пор каждый день и каждый час, проведённые с женой, заново делал открытие, что оказывается, они подходят друг другу, что они могут и хотят быть вместе.

Во-вторых и главное: с каким самодовольством он это сказал! Как будто в том, что он встретил Джей, была его заслуга! Как чудовищно было похваляться этим хрупким, абсолютно не заслуженным счастьем, этим непостижимым подарком судьбы! Советы он давал этому бедному мальчику, учил жизни… Чему он мог научить? Разве он знал, разве понимал, как ему досталось то, что досталось и надолго ли ему это дано.


Фрэнк снова взглянул на часы. С тех пор, как за Джей закрылась дверь, прошло не больше четверти часа.

Он устроился за журнальным столиком у окна с кипой свежих газет и принялся их просматривать, прислушиваясь, не брякнет ли калитка и не раздадутся ли шаги на дорожке, ведущей к крыльцу.


Фрэнк терпимо относился к разлукам с любимой женой и детьми – как коротким, так и длительным. Умел находить радость в телефонных звонках, электронных весточках, предвкушении встреч. Но почему-то в этом году, когда она, как обычно, повезла детей на лето в Россию, он извёлся за тот месяц, что она провела на даче. Звонки на этот раз не помогали, он не мог дождаться встречи. Осунулся, стал раздражаться по пустякам. Он совершенно не понимал, в чём дело, и решил, что виною излишней сентиментальности – его сороковник, который в последнее время стал разными способами напоминать о себе.

Джей особенно любила в Подмосковье конец мая и июнь, всегда старалась это время провести там. Она собиралась вернуться 25 июня. Она всегда так поступала, если ездила одна, без него, и, расставаясь, утешала его одними и теми же словами: «Солнце повернёт на зиму, мне станет грустно, и я приеду к тебе». Но на этот раз она, видимо, почувствовала что-то особенное в его голосе и, поменяв билет, вернулась почти на неделю раньше. Фрэнк был ей горячо благодарен и очень её жалел: Джей так всегда старалась надышаться, насладиться самым долгим днём в году. В Москве ей бы это удалось: там сейчас стояла отличная погода, а здесь – целый день шёл серенький дождь, солнце так и не показалось из-за облаков.


Привезли заказанный ужин. К счастью, он был плотно упакован, так что не издавал никаких раздражающих аппетит запахов.

На улице стояла тишина. Её лишь изредка нарушал шум какой-нибудь проезжающей машины. Прошла компания галдевших и громко гикавших юнцов, нетрезвых, судя по их неразборчивым выкрикам. Простучали и удалились одинокие шаги.

Фрэнк опять взял маркер, нацепил, поморщившись, совсем новое для него орудие труда – очки – и, вернувшись к работе с газетами, постепенно увлёкся.

Когда Фрэнк вновь взглянул на часы, то обнаружил, что они начали отсчитывать второй час с тех пор, как жена вышла за порог. Облака так и не расступились, от чего небо было тёмным. Как быстро и незаметно наступил поздний вечер!


Фрэнк обругал себя за то, что забыл о времени. Он почти не сомневался: что-то произошло, раз её нет так долго.

Фрэнк набрал номер её мобильного. Жена ответила с третьего гудка.

– Что случилось, милый? – спросила она с легкой тревогой в голосе.

– Это у тебя что случилось? – У него камень свалился с души, он не мог говорить, не улыбаясь. – Тебя уже знаешь, сколько нет?

– Фрэнки! – она рассмеялась. – Но я же выбираю. Тут столько всего!

– Такое количество фильмов Эттенборроу? – поддел он её.

– Я разные смотрела, – ответила она мягко. – Но я уже закончила, сейчас иду.

– Я тебя встречу! – неожиданно для самого себя воскликнул Фрэнк. – Ты в каком: том, что слева от нас или том, что справа? – Названия улиц у Джей было бесполезно спрашивать: она их никогда не запоминала – ни в Москве, ни в Лондоне, ни в каком-либо другом городе мира, – сколько бы ни прожила на одном месте.

– Слева, если стоять спиной к нашей калитке. Ну, где цветочный рядом, – чётко ответила жена. – Но время-то детское, – спохватилась она, – я сама дойду. У нас спокойный район.

– Мне тоже хочется пройтись, – весело сказал Фрэнк и отключил связь.

Он бегом помчался в прихожую, не надевая куртки, торопливо сунул ноги в расхлябанные садовые кроссовки без шнурков.

Фрэнк вышел за калитку. В густых сумерках самого долгого вечера в году улица была странно молчалива и пустынна: ни машин, ни прохожих, лишь кое-где горели окошки, но не доносилось ни музыки, ни голосов. Как будто город уже спал глубоким сном. Фрэнка охватило чувство нереальности происходящего. Он подумал, что в его доме, возможно, что-то случилось с часами и, на самом деле, уже глубокая ночь. Ему стало не по себе, кровь отхлынула от головы и сердца. Взглянул на дисплей мобильника – тот показывал какую-то совсем уж ни на что не похожую цифру. Сообразил, что сегодня служба безопасности вытряхивала содержимое его телефона, после чего он забыл выставить время.

Фрэнк скорым шагом двинулся в направлении, указанном женой. На ходу он попытался позвонить в службу точного времени, но звонок несколько раз срывался, и он бросил телефон обратно в карман. Ему очень хотелось поскорее встретиться с женой и отогнать навязчивое ощущение одинокой затерянности во времени и пространстве.

Сзади послышались торопливые шаги, гулко отдававшиеся в тишине. Оглянулся. Его догонял незнакомый мужчина в рабочей одежде. Фрэнк отвернулся, продолжая свой путь. Мужчина с мрачным лицом обогнал его и свернул за угол – туда же, куда направлялся и сам Фрэнк. В руках его блеснул какой-то крупный металлический предмет. Субъект моментально стал ему подозрителен. Фрэнк прибавил шаг, чтобы держаться от него на небольшом расстоянии, подумав неопределённо: «Мало ли, что!» Джей всё не появлялась.

Чуть впереди раздался душераздирающий крик на высокой ноте. Фрэнк вздрогнул от неожиданности. Крик длился, к нему присоединился утробный бас. Только теперь он распознал кошачью свадьбу. Рабочий, шедший впереди, наклонившись, поднял что-то с тротуара и швырнул в палисадник. Кошки, коротко взревев, умолкли, затем с лёгким топотом выскочили на улицу, галопом промчались перед Фрэнком и юркнули в другой палисадник. Город оживал, но какой-то суровой и безрадостной ночной жизнью.

В начале следующего квартала уже светилась витрина круглосуточного видеамагазинчика. Джей на улице не было. Рабочий свернул в узкий переулок, вскоре оттуда раздались восклицания и гогот нескольких пьяных голосов. Фрэнк поморщился: такой раньше был интеллигентный, приличный район! Тут же устыдился собственного снобизма.

Наконец, он дошагал до дверей лавочки. Поднимаясь по ступенькам, подумал: может, и к лучшему, что жена ещё здесь и они всю обратную дорогу проделают вместе. Ощущение зыбкой нереальности, от которого не мог избавиться на улице, покинуло Фрэнка, как только он вошёл внутрь и встретил приветливую улыбку знакомого продавца. Он сразу оставил своё намерение спросить у этого человека, сколько сейчас времени.

Фрэнк огляделся, ожидая увидеть жену. Он заметил, что в помещении подозрительно тихо. Сделал несколько шагов вдоль стеллажа, заглянул за него – и обомлел: никого! Сердце упало.

– Скажите, пожалуйста, – он заставил себя говорить спокойно, – к Вам только что заходила женщина за видеофильмом?

– Да, сэр.

– В серой ветровочке?

– Да, да, Ваша жена была здесь, – подтвердил хозяин магазинчика, демонстрируя хорошую зрительную память (ведь Фрэнк и Джей много раз заходили к нему вместе).

– Надо же! Я вышел её встречать и как-то с ней разминулся, – счёл нужным объяснить свои расспросы Фрэнк. – Она давно ушла?

– Минут десять назад – сразу после Вашего звонка, – снова блеснул наблюдательностью владелец лавки.

– Спасибо!

Фрэнк вышел на улицу. Здесь он достал мобилу и подрагивающими пальцами вызвал её номер.

– Ты где? – В голосе жены звучало глубокое изумление. – Я уже в нашем саду. В доме темно.

– Я не понимаю, как мы с тобой разминулись! – возбужденно крикнул ей Фрэнк. – Ты шла обычной дорогой?

– Какой же ещё?

– Ладно. Иди в дом, я сейчас тоже приду.

– Ты, может быть, в правый ходил, а не в левый?

– Да в левый же.

– Ну ладно, я тебя тут жду, у калитки.

Фрэнку хотелось настоять, чтобы она вернулась в дом: пустынная улица с гулкой тишиной, с темнотой обочин казалась ему сейчас не знакомой и приветливой, а чужой и потенциально опасной. Но жена уже отключила связь – по своей московской привычке экономить минутки разговора.

«Странно, как странно! – думал он на ходу. – Тумана нет, другой дороги домой тоже нет…»

Фрэнк почти бежал. Когда он, приближаясь к калитке, не увидел Джей, то не удивился: наверное, продрогла на сыром ветру и ушла в дом. Но от взгляда, брошенного им на окна дома, сердце дало сбой и провалилось в пустоту: ни одно из них не светилось! Дом имел совершенно нежилой вид, стоя тёмной, бездыханной громадой. Палисадник встретил его мёртвой тишиной.

Фрэнк хотел выкрикнуть имя жены, но горло не повиновалось ему. Казалось, если он сейчас разобьёт тишину, разрушится хрупкое равновесие между всем, чего он боится, и всем, что он любит, и неизвестно, в какую сторону качнутся весы. Не выпуская из ладони прутья калитки, Фрэнк оглядел палисадник. Жена, если бы ей и пришла в голову такая фантазия, не могла бы спрятаться за низенькими кустиками или за тонким вишнёвым деревцем. Не было её и на лавочке под окном, на которой она часто сидела, любуясь звёздами, вдыхая ночной аромат цветов табака.

Он мучительно медлил перед тем, как войти. Перед его мысленным взором неслись – одна чудовищнее другой – картины из криминальных хроник, кадры, которые он нещадно требовал вырезать из блоков, подготовленных для его программы. Фрэнку в единый миг явилось множество кошмаров: от кровавых лохмотьев с кусками костей на зелёной лужайке до жёлтого шёлкового шарфа, валяющегося…

Фрэнк яростно тряхнул головой, отгоняя видение. Он никогда прежде не позволял себе подставлять в подобные картинки образы близких людей, не позволял себе бояться за них, считая это занятие, по меньшей мере, неконструктивным. Но сейчас страх чуть не одолел его.

В кармане пронзительно запиликал телефон. Фрэнк увидел на экране её номер, но не успокоился.

– Фрэнки! – голос жены подрагивал, в нём слышалась растерянность. – Ты только не волнуйся. – Он стиснул рукой телефон. – Я сама не понимаю, как это вышло, но я немного заблудилась.

– Что?!

– Понимаешь… Я, когда ждала тебя у нашей калитки… Мне не хотелось стоять столбом, хотелось подвигаться. И я зачем-то перешла дорогу. Я думала тебя ещё издалека заметить. Ну, с перекрёстка виднее. И отошла несколько шагов. А потом… Наверное, налетел лёгкий туман! Впрочем, ты же меня знаешь!..

Он слышал, что жена улыбается, более того, едва сдерживает смех. Ничего хорошего её веселье не предвещало, свидетельствуя о том, что ей очень не по себе.

– Короче, я не сориентировалась и пошла по тому переулочку, – это слово она произнесла по-русски, – не нашему, перпендикулярному. То есть, я теперь думаю, что так получилось. Но когда я дошла до следующего перекрёстка, я была уверена, что это наш перекрёсток, и снова куда-то повернула. Потом ещё сворачивала. И я теперь не понимаю, где я.

– Ну, ты, мать, даёшь!.. – пробормотал Фрэнк по-русски.

Джей нервно фыркнула.

Фрэнк не мог прийти в себя от изумления. Он не понимал, как такое могло случиться. В его душе досаду на нелепость происходящего перехлёстывали нежность и сочувствие к жене: Джей всегда отличалась некоторой, как она любила повторять сама, «географической тупостью».

Он сказал со всей уверенностью и убедительностью, на какие был способен в этой ситуации:

– Родная моя, прежде всего, успокойся. Ничего страшного не случилось. Ведь ты хорошо знаешь наш квартал. Посмотри внимательно, не торопясь, на дома. Внимательно, на каждый дом. Ты обязательно узнаешь какой-нибудь дом и сообразишь, что это за улица.

– Я уже смотрела! И сейчас смотрю! – В голосе жены плеснула паника. – Я не узнаю ни одного. Ничегошеньки, – она снова сбилась на русский язык, – не узнаю!

– Успокойся родная, ничего страшного. Ты просто ни разу не была на этих улицах в ночное время. Поэтому ты не можешь узнать знакомых тебе мест.

Он продолжал с улыбкой:

– Мы с тобой, пожалуй, займемся восполнением этого пробела. Давненько мы не шлялись вечерами по тёмным переулкам!

Жена слишком звонко рассмеялась в ответ.

– Слушай, – вдруг спохватился он, – но ведь на каждом доме есть табличка.

– Фрэнк! – сказала она серьёзно. – Я не могу их прочитать. Темно и очень мелкие, неразборчивые буквы.

– Везде? – поразился он.

– Они тут стандартные.

Фрэнк задумался: он не мог сообразить, что же ещё ей посоветовать. Был один вариант, но уж очень муторный. Джей заговорила первой:

– Фрэнки, я вот что сделаю. Я пойду по этой улице вперёд. Либо найду где-нибудь хорошо освещённую табличку, либо увижу перекрёсток, на котором уже была.

Фрэнк тихо вздохнул.

– Видно, так и придется сделать.

Ему совсем не нравилось, что она будет бродить одна по тёмной улице. Можно было ещё попробовать позвонить в какой-нибудь дом, но неловко в столь позднее время, даже если окошки горят – перебудишь ещё детей; Джей на это точно не решится.

– Только, знаешь что, – сказала жена, – я мобилу не подзаряжала. Мне бы надо поэкономить. Я пока отключусь, а когда сориентируюсь, позвоню.

– Да, конечно, – ответил Фрэнк, покачав головой. Только не хватало остаться сейчас без связи! – Постой! – спохватился он. – В любом случае, позвони мне через десять минут!

Жена обещала.

Что-то ещё беспокоило Фрэнка, помимо того факта, что её телефон теперь для него не в доступе. Беспокоило сильно, и он мучительно искал, что же ещё такого было в её словах. Сердце отчаянно колотилось, мысли прыгали. Наконец, он ухватил за хвост ту мысль, которую искал. Жена собралась экономить заряд батареи. Но она всегда регулярно проверяла его и не доводила до нулевых отметок! Значит, она допускает, что мобильник будет нужен ей ещё в течение долгого времени, то есть что она может вернуться не очень скоро. Почему? Фрэнк издал короткий стон. Да что же такое с его женой?!

Он прижался спиной к ограде своего палисадника, вцепился обеими руками в прутья решетки. Ему хотелось броситься по следам жены. По тому маршруту, который она сбивчиво описала: на перекрёсток, маячащий сейчас справа впереди, потом по перпендикулярному переулку до следующего перекрёстка. Ему представлялось, что, прибежав туда, он увидит жену, торопливо шагающую ему навстречу, радостно закричит её имя, прижмёт к себе. Он бы ни на шаг её больше не отпустил! Но сознание твёрдо требовало: «Оставайся на месте. Не смей отходить от дома!» Дом – это ориентир. Если жена вернётся первой и опять не обнаружит его у калитки, как бы вновь не вышло какой-нибудь глупости. Из двоих кто-то один должен оставаться на месте.

Фрэнк выскочил на улицу без куртки, в лёгкой рубашке с коротким рукавом, и теперь его бил озноб. Но он не решался даже на минуту зайти в дом, покинув свой наблюдательный пост. Он ждал, сцепив зубы, не отрывая глаз от рокового перекрёстка, кажется, даже не моргая.

Когда она позвонила снова, он не сразу сообразил, как взять трубку, пока не догадался разжать пальцы, сцепленные на чугунном пруте решётки.

Жена коротко сообщила, что новостей нет. Конца улицы ещё не видно.

– Пожалуйста, послушай меня и скажи только «да», если правда то, о чём я спрошу, – произнёс он заранее заготовленную фразу. – Ответь мне: тебя похитили? Ты в опасности?

Жена ответила не сразу. Фрэнк напряжённо ждал. Наконец он услышал в трубке её безмерно удивлённый голос:

– Что?! Фрэнк, что с тобой? Какое похищение?.. Фрэнк, что случилось?! – её голос стал тревожным. – Что-то с тобой? с детьми?

Фрэнку пришлось потратить много слов и использовать всю силу убеждения, чтобы успокоить её. Теперь он был почти уверен, что жена находится в здравом уме и не похищена.

И всё же…

– Извини, милая, я не хотел тебя напугать!

Фрэнк намеренно назвал её «honey». Это обращение Джей запретила ему употреблять по отношению к ней ещё в самом начале их романа, называя «переслащенными сантиментами». Всякий раз, когда он забывал о запрете, кроме самых интимных моментов, жена с каким-нибудь новым оттенком иронии переводила это слово на русский язык.

Сейчас Фрэнк, затаив дыхание, ждал, что она ответит.

– Я понимаю, ты на меня сердишься, и поделом, – сказала жена после секундной заминки, – но называть родную жену «липкой и приторной» – это уж слишком!

У Фрэнка отлегло от сердца. Раз она заметила эту ерунду и не дала спуску, значит, у неё действительно всё в порядке. Он издал что-то среднее между смешком и вздохом, невольно пробормотал:

– Ну, слава Богу!

– Ты, выходит, проверял меня? – догадалась Джей. – Артист!

– Пойми, – оправдывался Фрэнк. – Я ведь не могу тебя видеть. Ты так странно потерялась, да ещё на ночь глядя. Мне мерещится Бог знает что!

– Я понимаю, – вздохнула жена.

Они рассоединились, и Фрэнк остался наедине с тишиной пустой ночной улицы.


Время тянулось, ничем не заполненное, кроме сырого ночного воздуха. Однажды улица ожила деликатным гулом мотора и шуршанием шин полуночного автомобиля по мокрому асфальту. Протопотали мимо и в отдалении принялись орать кошки. Стук открывающегося окна, неопределенный звук – и кошки затихли. Из соседнего дома вдруг полилась музыка, но быстро стихла. За углом прошаркали подошвы двух пар ног, слышалось тихое воркование влюблённой парочки. Улица, как будто очнувшись от сумеречного забытья, жила медленной, но полнокровной ночной жизнью.

Фрэнк пытался коротать время, представляя, как его жена идёт по своей улице без названия. Он видел тусклые фонари, горящие через три на четвёртый и не дающие света, бугристый асфальт мостовой, палисадники, тонущие в темноте и сливающиеся с черными стенами домов. Ни единого освещённого окна. Кое-где на стенах домов – белеющие таблички с неразборчивыми надписями. Посередине дороги брела одинокая серебристая фигурка. Она то и дело сворачивала то на правый, то на левый тротуар, останавливаясь и подолгу вглядываясь в белеющие таблички. Затем она брела дальше, спотыкаясь на выбоинах.

У Фрэнка от этой картины так стиснуло сердце, что он предпочёл открыть глаза. Светлая фигурка продолжала брести по тёмной улице перед его мысленным взором. Тогда он крепко потёр кулаками веки, чтобы отогнать виде́ние, и снова погрузился в созерцание сырой лондонской ночи.


– Фрэнки! – в голосе жены звучали радость и возбуждение. – Я дошла до конца этой жуткой улицы. Тут она упирается в другую, покрупнее. Освещение гораздо лучше. Я сейчас перейду…

– Не делай этого! – крикнул Фрэнк. Он впервые в жизни испытывал жгучее раздражение по отношению к любимой, ненаглядной жене. Он точно знал, что, если бродить беспорядочно по незнакомым местам, шанс заблудиться будет только возрастать. Нельзя увеличивать неопределённость! – Поворачивай назад, иди обратно, до другого конца той улицы, по которой ты только что шла! – в необъяснимой панике воскликнул он.

– Солнышко, – примирительно сказала жена умиротворённым голосом, – но я только посмотрю табличку.

Фрэнк сразу остыл. Он не понимал, что на него нашло. «Чего я от неё требую?! – подумал он. – Ведь там, по её словам, светлее, а значит, безопаснее. И ей спокойнее. Бедная и так страху натерпелась!»

– Да, да, конечно, – ответил он смущённо.

– Фрэнк! – раздалось в трубке через несколько мгновений. – Я, наверное, попала в какой-то иностранный квартал. Здесь дома очень чудно́й формы, и таблички все какой-то непонятной вязью написаны…

– Нет, – прошептал Фрэнк. Его лоб покрылся испариной. Никакого иностранного квартала, никакой арабской, китайской и тому подобной улицы в этом районе Лондона отродясь не было. Но он опять заставил себя успокоиться: ну когда он в последний раз праздно шатался по Лондону? Даже гуляя с детьми, старался вывезти их в парк, на природу. А так, чтобы по кварталу… нет, конечно! Мало ли что изменилось.

– Родной, ты, главное, не волнуйся, не переживай за меня. – Он нервно усмехнулся, закусил губу. – Здесь очень спокойно. Во многих домах свет, музыка. Но на улице ни одного человека. До утра не так уж долго. Я тут посижу на лавочке, на автобусной остановке…

– Какой номер маршрута? – вкрадчиво спросил Фрэнк, не веря в удачу.

– Да нету номера, милый, – с бесконечной усталостью ответила жена, – Если б был… Так что я утра подожду здесь, а тогда уж язык до Киева доведёт.

– Не надо до Киева, – тихо попросил он, с трудом преодолевая дрожь в голосе, – давай лучше до дома.

– В общем, ты не волнуйся. Теперь всё будет хорошо. Поспи хоть немного. Пока.

– Пока.

Они разъединились одновременно.

Фрэнк судорожно вздохнул и машинально опустился на бетонное основание садовой ограды. Он положил голову на подставленные ковшиком ладони. Откуда-то накатила такая пронзительная печаль, которой он не мог сопротивляться. Было несказанно жалко Джей, себя, пропавшего вечера, простывшего ресторанного ужина на двоих. И было чувство, которому Фрэнк не позволял облечься в слова. Чудилось, что ему больше не встретиться с Джей.

Когда Фрэнк заметил, что его судорожное дыхание похоже на всхлипы, он поднялся с холодного бетона и побрёл в дом. Не раздеваясь, лёг на диван, сковырнул с ног кроссовки и заснул пустым чёрным сном без сновидений.

* * *

Проснулся Фрэнк, когда в окна гостиной уже вовсю лилось солнце. Вчерашней непогоды не было в помине. В первый миг ему показалось, что всё хорошо, как обычно. Потом он вспомнил, и свинцовая тяжесть опять придавила всё его тело.

Он был уверен, что, если бы жена уже вернулась, она бы сразу разбудила его, зная, что он обрадуется, а ещё вернее, сидела бы рядом с диваном и ждала, когда он откроет глаза. Даже если бы ей понадобилось отойти, она не стала бы терзать его неизвестностью ни секунды, и оставила какой-то неопровержимый знак своего присутствия.

Но слабая надежда у него ещё теплилась.

Фрэнк заставил себя встать и обойти все помещения дома, хотя он сразу обнаружил, что в прихожей нет её туфель и её куртка не висит на вешалке у двери.

Ему понадобилось некоторое время, чтобы свыкнуться со своим невесёлым открытием. Затем он сделал необходимые телефонные звонки на работу: предупредил, что из-за форс-мажорных домашних обстоятельств задержится или вовсе сегодня не придёт, отдал необходимые распоряжения. Третий звонок – на мобильный жены – окончился монологом механического голоса, сообщившего, что «абонент временно недоступен».

Прихватив с собой телефон, он вышел в палисадник и сел на лавочку под стеной дома, уже вовсю нагретую утренним солнцем. Даже обнажённой кожей лица, шеи и рук Фрэнк не чувствовал тепла. В горле стоял кол. Он вяло думал о том, что где-то на свете есть полиция, служба спасения, частный сыск. Он даже отдалённо не представлял, с какой просьбой мог бы обратиться в эти инстанции. Найти в цивилизованном, густонаселённом городе женщину, находящуюся в здравом уме и трезвой памяти, способную самостоятельно передвигаться и разговаривать по-английски, имеющую в кармане некоторую сумму денег и мобильный телефон.

Когда жена позвонила, у Фрэнка оборвалось сердце. Только теперь он обнаружил, как сильно надеялся услышать звук её шагов за оградой или бряцанье открывающейся калитки. Интуитивно он знал заранее, что кошмар прошлой ночи не закончится так легко, и всё-таки очень расстроился.

– Милый, как ты? – спокойно и грустно спросила жена.

– Всё в порядке. Где ты? – сказал он глухо, не в силах справиться с волнением.

– Я в том же квартале, ну, откуда прошлый раз звонила. Здесь нет никого, кто сносно говорил бы по-английски. Я только выяснила, как проехать на Трафальгарскую площадь. Правда, придётся с пересадкой – двумя автобусами. Я спрашивала про подземку – они не понимают, наверное, здесь нет поблизости метро. В общем, я сейчас на остановке и туда поеду.

– Двумя автобусами? – переспросил Фрэнк без тени иронии, скорее, с обреченной усталостью.

Жена, умница, сразу догадалась о подоплёке его вопроса и поспешно ответила:

– Но я хорошо поняла, как ехать. – И честно добавила с лёгким смешком: – Мне кажется, хорошо поняла.

– Давай, родная, выбирайся скорее, – попросил он.

– Фрэнки, а ты… – она помялась явно для приличия, – тебе будет очень сложно подъехать туда меня встретить? Я так устала, – пожаловалась она. – Мне как-то страшно! – И неожиданно шёпотом добавила: – Мне кажется, я теперь никогда ничего не найду.

Фрэнку стало так жалко жену – заплутавшую, потерянную, голодную, что он забыл о собственных страхах и сомнениях.

– Я и собирался тебя встретить, – бросил он небрежно, – я дома, между прочим; на работу не пошёл.

Он хотел пошутить, что готов встречать её хоть целый день, но шутка показалась зловещей.

– Так что еду.

– Встречаемся у колонны?

– Конечно. И вот ещё что. Жди! Приедешь, и не сходи с места, никуда больше не двигайся, пока я не подойду. Ни шагу от колонны, поняла? – внушал он ей, как ребёнку.

– И ты меня жди, – потребовала она.

– Я-то никуда не денусь, – улыбнулся он через силу.

«Не надо никого искать! Всё само придёт» – с досадой вспомнил Фрэнк собственные хвастливые слова.

На Трафальгарскую площадь Фрэнк отправился подземкой, побоявшись застрять в утренних пробках. Перестраховался, конечно, ведь рабочий день давно начался. Но он был уверен, что ей – на двух автобусах – в любом случае, дольше. Да и не хотелось лишнее время ждать: он измучился от ожидания.


Около Нельсона ему сразу бросилась в глаза знакомая фигура. Сердце радостно прыгнуло. Но Фрэнк подошёл ближе, и иллюзия рассеялась раньше, чем он увидел лицо женщины. Сердце шлёпнулось обратно в ледяную пустоту.

Вокруг колонны он обошёл несколько раз, внимательно разглядывая толпящихся там туристов и прогуливающихся горожан. Наконец, остановился, и даже перестал вертеть головой по сторонам: когда – если! – Джей доберётся сюда, она обязательно его увидит. Солнце пекло. Ноги подгибались: сказывались не проходящая тревога и недосыпание двух ночей, считая предыдущую, когда они с женой встретились после томительной разлуки. Однако Фрэнк не решался отойти подальше, в тень. В толпе туристов, среди безумных голубиных стай можно найти друг друга, только если стоять у самого подножия колонны. Он скоро перестал замечать физические неудобства. Стоял неподвижно, смотрел остановившимся взглядом перед собой. Порой его волосы обдавало ветерком от крыльев кишащих вокруг голубей. Он не замечал. Тень от колонны подползла к его ногам. На время накрыла его целиком. Удалилась куда-то за спину.

Пару раз Фрэнк вздрагивал. Ему казалось, что он видит жену на тротуаре на той стороне Черинг-Кросс. В первый раз он двинулся навстречу, но женщина прошла мимо. Сходство казалось таким сильным, что Фрэнку хотелось её догнать, и он заставил себя сообразить мутящимся от солнца и усталости сознанием, что если бы это была его Джей, она направилась бы к Нельсону. Во второй раз он только проследил глазами за быстро удаляющейся фигурой.

Несколько раз его выводили из заторможенного состояния телефонные звонки: ему, как обычно, много звонили по делу. Он старался отвечать покороче и снова погружался в ожидание.

Наконец Фрэнк услышал в трубке голос жены. Он молча ждал, что она скажет.

– Ты очень сердишься? – спросила она. Её голос звучал тихо, как бы издалека. Интонаций было не разобрать.

Он не отвечал. Вначале накатило бешеное раздражение и он сумел бы только зарычать в трубку. Затем оно так же внезапно отхлынуло. Но Фрэнк онемел от открытия простого факта, которого следовало ожидать: батарея её телефона почти села!

– У тебя есть деньги? – крикнул он.

– Есть… – то ли «много» она сказала, то ли «немного», он не разобрал. – Я куплю телефонную карту.

На мгновение на душе у него потеплело: жена, как обычно, прочла его мысли между произнесённых слов. Но он снова замолчал, не желая в который раз задавать вопрос «Где ты?» Сама скажет.

– Любимый мой! – даже сквозь плохую связь Фрэнк услышал, что голос её дрожит. – Поверь, я всё сделала так, как они сказали… Наверное, они сами что-то напутали… У меня такое ощущение, что я заехала куда-то на самую окраину. Я тут выяснила: место называется «Чесхам»

– Как?

– Мне тут написали… подожди… или «Чешам»…

– Чешэм? – переспросил Фрэнк, не веря своим ушам: ведь это местечко находится уже за кольцевой.

– Ну, да.

То ли сигнал стал получше, то ли он привык разбирать слабые звуки. Фрэнк отчетливо услышал, как она всхлипнула. И вдруг закричала, истерично рыдая, перемешивая английскую и русскую речь:

– Фрэнк! Солнце моё, родненький! Забери меня отсюда! Я не могу больше! Я не понимаю, что со мной происходит. Я хочу к тебе, я хочу обратно, домой!!! Фрэнк!

Фрэнк крепко зажмурился, зажал рот рукой. Он не мог, не мог сказать: «Всё будет хорошо! Мы скоро встретимся». Он никогда ей не врал в том, что было действительно важно для них обоих.

И всё-таки следовало её приободрить.

– Любимая, слушай меня внимательно! – сказал он уверенно. – Никуда больше ехать тебе не надо. Главное, что я теперь точно знаю, где ты. Найди какую-нибудь лавочку, посиди на ней, отдохни, успокойся. Я приеду и заберу тебя.

– Фрэнк, когда ты меня найдёшь? – спросила она голосом, полным тоски.

Ему стало не по себе от того, что Джей, прекрасно владевшая английским, так коряво сформулировала свой вопрос: вместо «Когда ты за мной приедешь?» – «Когда ты меня найдёшь?» Ей так плохо, так одиноко, что распадается приобретённый всего несколько лет назад языковой навык? Или ею тоже владеет это безотчётное ощущение преграды, непостижимо возникшей и неосязаемо стоящей между ними?

Перейдя на русский, чтобы она перестала чувствовать себя такой одинокой и заброшенной, Фрэнк произнёс несколько очень ласковых и предельно интимных слов и по её короткому, смущённому ответу почувствовал, как она оттаяла и приободрилась. Затем он выяснил название улицы, на которой Джей находилась и готова была его ждать.

– Только не переживай! – неожиданно попросила она. – Береги себя! Всё как-нибудь образуется.


Чтобы не терять времени, Фрэнк взял такси. Назвал сначала Чешэм, но, пока пробирались по центру, сообразил, что маршрут проляжет совсем неподалёку от его дома, и решил заехать. Он сейчас не переживал о расходах на такси, но очень хотелось сесть за руль собственной машины: вынужденное бездействие его изводило.

Дома, торопливо собираясь, машинально подумал, что надо, на случай перемены погоды, захватить ветровку. Брать с вешалки свою куртку, к которой вчера прикасалась жена, заботливо снимая с его плеч, было так горько, как будто он в последний раз в жизни дотрагивался до её рук. Фрэнк закусил губу и торопливо сказал себе: «Не сметь! Она жива и здорова. С ней ничего ужасного не произошло. Несколько смешных и досадных случайностей. Разве можно её из-за этого едва ли не хоронить?!»

Он перехватил куртку поудобнее и привычным жестом сунул руку в карман, проверяя, есть ли там деньги. Денег не было ни в одном кармане, ни в другом. «Ах, да! – вспомнил он, – Джей ведь вчера выгребла у меня деньги, когда пошла в прокат». Хотел бы он знать, сколько там было: на что ей этого может хватить?

«Самое дорогое, что у меня есть» – вспомнилась ему фраза. Фрэнк, до сих пор двигавшийся с лихорадочной поспешностью, приостановился. Что это? Откуда эта фраза? Нечто холодное, противно прикасаться, бумага, деньги… ламинат. Есть! Заламинированная бумажка в один фунт стерлингов – то ли настоящая купюра, то ли хорошая копия, и посередине во всю длину – трудночитаемая готическая вязь надписи: «Самое дорогое, что у меня есть». Забавная вещица, поднятая им вчера из лужи на том месте, где стояла старая леди, которую он чуть не задавил и которую обдал с ног до головы водой из-под визжащих колёс.

«Неразменный фунт», как Фрэнк тогда ещё, усмехнувшись, окрестил заламинированные деньги, вчера тоже лежал в кармане куртки. Значит, жена прихватила его вместе с другими бумажками и монетками. «Как она могла не заметить?» – с тоской подумал Фрэнк. Если бы жена заметила эту штуковину, она бы подошла к нему – вместе посмеяться, и оставила бы её дома, не взяла бы с собой. Фрэнк не смог бы толком объяснить, какое имеет значение, прихватила Джей «неразменный фунт» с собой или нет. Однако напрашивалась метафора: самое дорогое, что у него было – потерял! Метафора казалась сентиментальной, как сопли в сахаре. Но на Фрэнка от неё веяло бесконечной тоской, от которой стыло сердце. И губы, не слушаясь хозяина, навязчиво повторяли: «Самое дорогое, что у меня есть… Потерял… Потерял… Потерял…»


Улицы с указанным Джей названием в Чешэме не оказалось – Фрэнк узнал об этом сразу, причём опросил, перепроверяя информацию, несколько человек. Тем не менее, он честно исколесил весь небольшой городок в буквальном смысле вдоль и поперёк, внимательно оглядывая автобусные остановки, лавочки, вообще все обочины, пристально всматриваясь в каждую проходящую мимо женщину.

Когда объезд Чешэма был закончен, Фрэнк вышел из машины около одной из автобусных остановок. Там под стеклом висела крупная и красочная карта транспортных маршрутов Лондона и окрестностей. Фрэнк хотел попытаться определить по карте номера тех автобусов, которыми Джей сюда добиралась, чтобы проехать вдоль автобусного маршрута. Он не успел найти на карте Чешэм: взгляд его почти сразу упёрся в другое название. Фрэнк ахнул. Как он мог раньше об этом не подумать?!

Местечко Чесхант – к северу от Лондона. Поэтому Джей произнесла так странно: «Чесхам»; она просто не разобрала от руки нацарапанное на каком-нибудь клочке бумаги слово – в конце вместо «nt» прочитала «m». Нужно было попросить её произнести незнакомое название по буквам. А ещё следовало надеть очки, когда перед выездом из дому рассматривал атлас, выбирая маршрут. Может, тогда второе, похожее, название бросилось бы в глаза…

Фрэнк быстро вернулся за руль и покатил в сторону кольцевой. Дороги были забиты битком: вечер пятницы, начало выходных. Солнце уже клонилось к закату. Было безумно совестно перед женой, которая так давно его ждёт. И ещё Фрэнка терзало ощущение ускользающего времени, какого-то безнадёжного опоздания.


Новый телефонный звонок жены застал его, когда он только-только выбрался на кольцо. Он вначале обрадовался, что получил возможность всё ей объяснить, успокоить её и попросить ещё немного подождать. Но Джей торопливо сообщила – её голос доносился совсем издалека, – что обнаружила свою ошибку и собралась вернуться на электричке в Лондон.

«Нет! – хотел крикнуть Фрэнк. – Ни в коем случае никаких электричек!» Даже он-то с трудом разбирался в расписании железных дорог Королевства. Для Джей, которая за город, чаще всего, выезжала с ним на машине, которая всем видам городского транспорта предпочитала привычное метро, несмотря на разительные отличия старенькой лондонской подземки от шикарного московского метрополитена, – Джей было совершенно противопоказано пользоваться английскими электричками.

Произнести это вслух Фрэнк не успел, потому что в следующей фразе жены услышал подтверждение своих опасений и понял, что опоздал. Она прокричала на грани слышимости:

– Но я ошиблась. Я еду в поезде, который идёт в…

Звук её голоса пропал. Трубка некоторое время безмолвно шуршала. Затем раздалось оглушительное мерзкое пиликанье – у Фрэнка мурашки прошли по спине, и синтезированный голос насмешливо сообщил, что «связь прервана». Фрэнк глянул на дисплей. Экранчик жизнерадостно предлагал «возобновить вызов». Фрэнк отказался. Больше всего на свете ему сейчас хотелось вызвать её номер. Однако он понимал, что жена сама будет пытаться дозвониться ему снова и ей дорога каждая секунда вызова.

Фрэнк остановился на обочине.

Минуты текли, оставалось всё меньше сомнений в том, что батарея её аппарата села окончательно. Фрэнку было ясно, что теперь Джей сможет позвонить, только когда выйдет из поезда, со станции, если у неё остались деньги на телефонную карту. Правда, кто-то из пассажиров мог бы дать ей свой мобильник – в обмен на денежную компенсацию израсходованных минут, но остались ли у неё деньги?

Фрэнк развернул карту и стал внимательно её изучать. От Чесханта по железной дороге прямой путь – только на Кембридж. Но ей незачем ехать до Кембриджа. Возможно, она сойдёт раньше, и как угадать, где именно. Всё равно следовало пока ехать вперёд, пробираясь в плотном потоке автомобилей. Он уже тронул машину с места, когда раздался новый звонок. Слышимость была отличная. Она всё-таки нашла пассажира с телефоном. Джей торопливо сообщила, что поезд оказался экспрессом и идёт без остановок до Кембриджа. Он успел в ответ только коротко бросить: «Еду!»

Стараясь развить максимальную скорость в плотном потоке на кольцевой, Фрэнк лавировал так лихо и сложно, как никогда в жизни, с удивлением отмечая богатые возможности своей хорошей машины, которых он прежде не использовал. Ему хотелось как можно скорее оказаться на загородной трассе, где народу, конечно, тоже будет много, но средняя скорость потока выше. Ещё издали заметив указатели развязки с автомагистралью, Фрэнк предусмотрительно перестроился в крайний левый ряд и после нескольких крутых виражей наконец оказался на прямой, как стрела, многополосной трассе. Здесь он сразу подался в крайний правый и понёсся со скоростью потока. Сквозняк из распахнутого окна трепал волосы. Напряжение немного спало.

Глядя прямо перед собой на серую ленту дороги, отслеживая впереди и в зеркалах заднего вида аккуратные автомобильчики, размеренное, затейливое движение которых напоминало картинку в примитивной компьютерной игре, и поглядывая на краснеющий диск солнца, время от времени появлявшийся в левом окне, Фрэнк пытался осмыслить события истекающих суток. Он перебирал в памяти все телефонные разговоры с женой, восстанавливал в воображении безумные маршруты её передвижений, собственные скачки́ в пространстве. Цепочка, состоящая из досадных случайностей и нелепых ошибок, всё время рвалась и путалась в его утомлённом сознании. Фрэнк упорно принимался выстраивать её заново. Постепенно из мешанины событий совершенно ясно выступил перед Фрэнком только один факт: вот уже почти сутки, как они с женой пытаются встретиться – и с каждым шагом оказываются всё дальше друг от друга. Сначала расстояние между ними составляло не более одной мили, теперь оно исчисляется десятками миль.

Фрэнк встрепенулся и стал искать верстовой столб или дорожный указатель, на котором было бы обозначено расстояние. Указатель-то вскоре и появился перед его глазами. «Ковентри 20» – было написано на нём. Фрэнк сначала даже обрадовался: недалеко осталось! А потом похолодел от ужаса. Ковентри! Ни секунды не надеясь, что ошибся в чтении, он всё же доехал до следующего указателя, стоявшего на очередном перекрёстке, и остановился на обочине.

Как он ухитрился свернуть на дорогу, которая вела в Бирмингем?! Неужели только из-за того, что на указателе стояло также слово «Ковентри» и он автоматически идентифицировал его по первой букве с «Кембриджем»?

– Наваждение, – вслух произнёс он.

Это не было жалобой на непостижимые обстоятельства, не было выкриком раздражения, не было метафорой. Просто это слово точно определяло характер происходящего. Фрэнк никогда не отличался суеверием или набожностью. Он и сейчас не думал о мистических материях. Но слово «наваждение» объясняло его затуманенному усталостью сознанию всю невозможную череду простых совпадений и нелепых случайностей.

Фрэнк с самого начала не представлял себе, чем жене и ему могли бы помочь служба спасения, полиция и любые другие организации, занимающиеся розыском людей. «Они не помогут, – подумал он и теперь. – Только я сам должен найти её. Если не найду – я её не достоин! Тогда ей просто не к кому будет возвращаться». Эта мысль казалась безупречно логичной и непреложной. Но от этой мысли Фрэнк всё глубже увязал в тяжёлой растерянности, переставая ориентироваться в окружающей действительности. Ему вообще было очень трудно думать, в особенности, удерживать одну и ту же мысль дольше мгновения. Под воздействием длительного эмоционального напряжения сознание плыло, путалось. Он не представлял, что им с женой теперь делать. Что они оба ни предпринимали, с каждым шагом она – всей душой стремясь к нему – отступала всё дальше.

Между тем, Джей, вероятно, подъезжала к вокзалу в Кембридже, если уже не сошла на перрон. Следовало как можно скорее ехать вперёд. Судя по карте, ему совсем немного оставалось до поворота на прямую трассу, ведущую в Кембридж. Далеко, конечно, но дорога там хорошая, да и выхода другого нет. Фрэнк сложил карту и сидел неподвижно.

Скоро позвонит обеспокоенная жена, спросит, где он. Он так боялся этого звонка, не представлял, как повернётся язык сказать, что он ошибся. Хотя, ему уже казалось, было бы почти нереальной удачей, если бы он попал по назначению.

Он понимал, что нужно немедленно трогаться в путь – и не мог шевельнуть ни рукой, ни ногой, охваченный неодолимой апатией. Наконец, он заставил себя повернуть ключ. Машина лихорадочно дернулась и встала, мотор заглох. Тогда Фрэнк опомнился, снял её с передачи, завёл.

Впереди как раз замаячил указатель поворота на Кембридж, когда зазвонил телефон. Жена так же торопливо, как и в предыдущий раз, сообщила Фрэнку, что не сошла в Кембридже – то ли проспала остановку, то ли не смогла открыть дверь в купе старого образца – она объяснила неразборчиво из-за спешки, и теперь поезд везёт её в Ноттингем.

– Может, и к лучшему, – ответил Фрэнк, – потому что я в Ковентри.

В нём мгновенно вспыхнула надежда, что все недоразумения остались позади и теперь начнётся полоса везения. Дорожная карта, которую он успел изучить в деталях, стояла перед глазами.

– Постой, – успел крикнуть Фрэнк прежде, чем Джей отключила связь, – тебе лучше выйти в Петербороу. Слышишь?

– Ноттингем, Фрэнк, – ответила жена, и трубка запиликала отбой.

Фрэнк понимал: у неё не было времени на то, чтобы думать и обсуждать варианты.


Спокойно, уже без лихорадочной гонки Фрэнк докатил в густеющих сумерках до Ноттингема. Он немного приободрился. Единственное, о чём он старался не думать – это о билетном контроле. Он был уверен, что у жены уже заканчиваются деньги и она не сможет уплатить штраф. Он только надеялся, что она сразу оплатила проезд до конечной остановки, хотя слабо представлял, как его карманных денег могло на это хватить. А ведь у неё нет при себе ни единого документа! Если Фрэнк позволял себе отдаться во власть этих тревожных мыслей и пессимистических предчувствий, сердце начинало тяжело и неровно колотиться, перехватывало дыхание. Когда ему удавалось подавить тревогу и забыть о дурных предчувствиях, сердце успокаивалось и он только ощущал холод в груди.

Странно: чем ближе он подбирался к вокзалу в Ноттингеме, тем слабее становилась его надежда на добрые перемены.


На железнодорожном вокзале он провёл сутки. Днём и ночью дежурил на перроне. Выучил наизусть расписание поездов. Свою приметную машину поставил так, что от выхода её было видно обязательно, даже из-за голов толпы: договорился с полицейским, чтобы тот разрешил припарковать автомобиль там, где даже остановка была запрещена. Полицейскому пришлось рассказать – без подробностей – почти подлинную историю, приукрасив её взбалмошностью любимой жены и полным незнанием ею английского языка. Человек попался отзывчивый, да и программы Фрэнка регулярно смотрел. Проникся, выписал специальное разрешение.

Честно говоря, он ни на что уже не надеялся. Только на собственную выдержку и терпение. Он был готов ждать столько, сколько потребуется. Правда, было бы гораздо лучше, если бы у Джей была возможность вот так сидеть на месте и ждать его. По истечении суток Фрэнк признал нецелесообразность дальнейшего ожидания. Если уж Джей не удалось сразу попасть сюда, далее она не будет стремиться в Ноттингем: как таковой, этот город ей не нужен.


Она позвонила из Шотландии. Сказала: сначала, вроде, кончились деньги, а затем она обнаружила, что деньги будут, но нельзя тратить много. Фраза звучала так коряво, что Фрэнку почудилось – она подзабыла английский язык.

«Чем она там будет зарабатывать?» – тоскливо думал он.

Фрэнк не предполагал ничего запредельно ужасного, вообще ничего конкретного. Просто Джей не работала с тех пор, как стала его женой, и Фрэнку представлялось какое-нибудь тяжёлое и муторное занятие, приносящее гроши, особенно если учесть, что у неё не было с собой паспорта. По той же причине переслать ей деньги он не имел возможности.

Почему она не обращается за помощью к властям, спросил Фрэнк. О чём я могу попросить? Как объясню, что со мной произошло? – ответила она печально. Нас с тобой отправят к психиатру. Он пытался спорить, но она напомнила об абсурдности происходящего. Сказала: представь, как будет комично, если по всему Соединенному Королевству будет носиться не одна обезумевшая иностранка, а целая компания, состоящая из полицейских, спасателей и представителей социальных служб! Фрэнк представил это – как кадры из простенькой комедии про мистера Питкина. Было действительно очень смешно. Фрэнк нервно хохотнул и закусил губу, чтобы не заплакать. Милый, что я натворила? – спрашивала она. Фрэнк хотел объяснить, что она тут ни при чём, что виноват только он один, но удержался, так как понял, что от его самобичевания ей не будет легче. Ты не голодаешь, спросил он, замирая от ужаса в ожидании ответа. Я невыносимо голодна, ответила она, мне не хватает тебя!

В Эдинбург он летел самолётом. Самолёт совершил вынужденную посадку на восточном побережье, в Ньюкасле. За несколько минут до того, как полёт был возобновлён, она позвонила и сказала, что шофер, араб, плохо понимавший по-английски, завёз её вместо Эдинбурга в Хеленсбург – на западном побережье.

– Возвращайся в Лондон, – попросила она мёртвым голосом, – ты работу потеряешь!

– Разве мне это сейчас важно?! – в сердцах воскликнул Фрэнк. И тут у него наконец родилась совершенно новая идея, ещё с Ноттингема зревшая в его голове: – Послушай! Попробуй вернуться домой, пока меня там нет!

Она поняла и согласилась.

– Если всё пойдёт хорошо, мне за глаза хватит на это суток. Если в течение суток я не позвоню тебе из дому, возвращайся в Лондон. И… не жди моего звонка.

Фрэнк замер.

– Нет, Джей!.. – он хотел сказать, что нельзя прекращать попытки встретиться.

– Да! – с ожесточением ответила она. – Я устала, Фрэнк! Я больше не могу!

Фрэнк похолодел.

– Что ты собралась делать? – спросил он осторожно.

– Не знаю точно, – ответила она, опять тихим, мёртвым голосом, – возможно, поживу в… – она остановилась и потом чуть живее сказала: – А, ты об этом? Нет-нет, я не собираюсь кончать жизнь самоубийством, нет. Нужен…

Связь оборвалась, и она больше не перезванивала: видимо, закончилась телефонная карта.

Фрэнк прождал ещё сутки. Сам себе удивлялся: обошлось без волнения, без мандража ожидания. Только холодная тяжёлая неподвижность всех чувств.

Один раз за эти сутки раздался телефонный звонок, который и оживил его, и напугал. Звонила её мать. Голос, почти не отличимый от голоса дочери, со знакомыми, милыми сердцу интонациями. Но что ей сказать? Как сохранить в тайне происходящее?

Тёща с тревогой спрашивала, куда все подевались, почему не отвечает городской телефон и мобильный дочери. Фрэнк пробормотал, что жена уехала из Лондона на несколько дней по делу. С трудом наплёл что-то про неполадки с телефонами, ссылаясь на магнитные бури и плохую работу операторов связи. Потом спасительная идея пришла ему в голову, и он перешёл в наступление. Спросил о самочувствии пожилой женщины, о детях. Разговор о детях вышел подробный. Обсудили неуёмную активность сына, и разыгравшийся у дочки диатез, и сбившийся напрочь у обоих режим дня… Какая-то приятельница гостила в этот момент на даче и помогала во всём…

У Фрэнка впервые за всё время бесплодных поисков потеплело на душе, однако он ни на секунду не мог позволить себе расслабиться и забыть о главном. Пообещав тёще, что Джей позвонит сама, как только связь наладится, он дал отбой.

По прошествии суток он набрал номер домашнего телефона. Вот тут сердце всё-таки засбоило, но после четвертого или пятого гудка опять выровнялось в ледяном спокойствии.

Осунувшийся, почерневший, Фрэнк вернулся в Лондон. Он уже ничего не чувствовал и не переживал. В груди застыла ледяная глыба.

Он вышел на работу. Сотрудники с островной холодной деликатностью старательно делали вид, что ничего не замечают и не задавали никаких вопросов. Единственный человек, который бы заставил его всё выложить – Гарри – к счастью, уехал в командировку на Ближний Восток. Фрэнк чувствовал, что с ума сойдёт от боли, если ему придётся что-то рассказывать о случившемся.

Её мать не звонила, и Фрэнк этому только радовался: он не представлял себе, что ей сказать. О детях он не беспокоился: если что-нибудь случится, она сразу даст знать. Он был уверен, что Джей сама нашла способ связаться с мамой. Что именно она сочинила, дабы не тревожить пожилую женщину, Фрэнк не представлял. Поэтому молился про себя, чтобы тёща не объявлялась подольше, пока… пока ситуация… Он уже не думал: «уладится», но хотя бы как-то определится.

* * *

Размеренно текли дни, недели.

В студии замечали, что Фрэнк меняется. Во всём его поведении появилась глухая отчуждённость. Он стал холоден и сух в общении. Резок с начальством. Строгость, которую он и в прежние времена проявлял к подчинённым, теперь почти не скрадывалась мягким юмором. Тем не менее, наблюдатели сходились в том, что при всех внешних изменениях поведения, Фрэнк по-прежнему внимателен к людям и к нему всегда можно обратиться с просьбой: если проблема серьёзная, он не откажет в помощи. Честно говоря, если раньше Фрэнк был отзывчив от того, что жизнь его была наполнена счастьем, то теперь он с тайным удовольствием брался помогать в решении чужих проблем, так как они хотя бы ненадолго отвлекали его от собственного несчастья.

Жена ещё дважды давала о себе знать.

Однажды от неё пришла длинная телеграмма из Белфаста. Она писала, что забыла номер телефона, а адрес вот ещё помнит. В каждой фразе он слышал полузабытый родной голос. Последними словами телеграммы были: «Забери меня отсюда!» Подпись: «Ванька Жуков». Она пыталась шутить! Это так тронуло Фрэнка, что ледяная глыба в его груди сдвинулась и заворочалась. Горло сжало, он час простоя на коленях у кровати, уткнувшись лицом в её одеяло и не сдерживая слёз.

Он, конечно, рванулся в Ирландию. Он носился сначала по Белфасту, а потом и по всей провинции. Его очень английская внешность, его оксфордский выговор, лондонские номера его дорогой машины отнюдь не способствовали поискам. Передач его студии здесь никто не смотрел. Он плевал на всё: на косые и злые взгляды, на опасность ночных прогулок, на заборы и баррикады, перекрывающие улицы – и шёл напролом. И он напал на её след! Но след этот стремительно растаял в морском порту. Когда Фрэнк удостоверился, что ниточка оборвалась невосполнимо, с ним ничего особенного не произошло. Он посидел полчаса, опустив руки и голову на руль, в ожидании парома. Усталость последних дней немного отступила, и он деловито покатил обратно в Лондон. Хуже ему не стало: некуда было хуже. Хотя…


После Белфаста Фрэнк почувствовал неодолимую потребность услышать голоса своих детей. Будто вынырнув ненадолго из глубокого забытья, он внезапно осознал, что длительное молчание их бабушки с каждым днём всё меньше походит на счастливую случайность. Он решился позвонить в Россию. Московский номер тёщи отвечал пустыми гудками. Номера её мобильного телефона не существовало в природе: служба сотовой связи исправно сообщала, что «неправильно набран номер», и предлагала повторить попытку. Он повторял. Затем он попросил Гарри, который к тому времени уже приехал и всё от него знал, слетать в Москву и выяснить, в чём дело. Друг вернулся с серым лицом и с появившейся в волосах сединой. Долго не мог начать говорить, глядя на Фрэнка с сочувствием и растерянностью.

Гарри поставил на уши московскую милицию, ФСБ, посольство Великобритании. Где пользовался официальными каналами, где дружескими связями.

В Москве никогда не проживала женщина с биографическими данными тёщи Фрэнка. В подмосковном дачном посёлке не существовало дома, который принадлежал её дочери. В посольстве не были зарегистрированы дети Фрэнка. Ни в этом году, ни в прошлом, ни в позапрошлом, когда они ездили вчетвером, потому что Фрэнк специально брал отпуск в июне, и когда он сам носил в посольство их документы.

Фрэнк, вопреки опасениям Гарри, не дрогнул от полученного известия: тяжёлое наваждение стало привычным фоном его существования. Он и не удивился. Он этого ожидал: Джей исчезла, и ушли все, кто появился в его жизни благодаря ей. Они все исчезли, и теперь из цепи дурацких совпадений, из затянувшейся игры случайностей это превратилось в факт его новой жизни.


В тот же день Фрэнк дал объявление о продаже дома со всей обстановкой. Он назначил заведомо низкую цену, так что в течение недели покупатели нашлись, и сделка была оформлена. Новое жильё Фрэнк купил в фешенебельном доме современной планировки. Это была двухуровневая квартира на третьем и четвертом этажах. Никаких палисадников с садовыми калитками и скамейками, никаких витражей на окнах, вместо лестницы с широкими деревянными ступенями – сверкающий лифт. Когда Фрэнк входил в свою новую квартиру со спортивной сумкой, в которой лежало всё его имущество, оставшееся от прежней жизни, через плечо, у него, как в день исчезновения жены, болело сердце – холодной, режущей болью. Когда он захлопнул за собой дверь, сел на мягкий, стильный диван и включил новости по БиБиСи, боль прошла.


Всё же он получил ещё одну весточку от жены – с Континента. Это снова была телеграмма, в которой она назначала место и время встречи. Место было подобрано прекрасно. Невозможно, находясь на континенте, не попасть во Францию, если этого хочешь. Невозможно во Франции не найти Париж. Ни один экскурсовод не выпустит человека из Парижа живым, если тот не побывает в Нотр-Дам. Фрэнк должен был оказаться перед алтарём Нотр-Дама через день. Телеграмма заканчивалась фразой: «Если и на этот раз не получится, я не стану больше мучить тебя и себя». Подписи не было вовсе. Телеграмма содержала грубые грамматические ошибки.

Телеграмма сначала пришла на старый адрес и попала к Фрэнку только поздно вечером. Он сразу позвонил в аэропорт: все новости были полны сообщениями о том, что автомобильный тоннель закрыт на профилактику. Фрэнк Смит и сам порассуждал в эфире о степени надёжности этого сооружения. Оказалось, что погода ночью ожидается нелётная, и он заказал билет на утренний рейс.

Всю ночь он пролежал без сна, горько жалея о том, что она не написала письма: он, раз уж нельзя слышать голос, хоть погладил бы пальцами пляшущие буковки знакомого почерка! Боль утраты, притихшая было внутри, опять его терзала. Даже в том, что она не решилась послать письмо, он узнавал свою единственную с её стойкой привычкой, приобретённой за десяток постсоветских лет, не доверять почте сообщений, которые должны поспеть к определённому сроку.

Трое суток над Англией бушевал ураган. Ни суда, ни тем более паромы не выходили в бурлящее море. За трое суток из аэропортов Великобритании не поднялся в воздух ни один самолет. Трое суток Фрэнк методично обходил владельцев частных судов: от крошечных катеров до торговых и рыболовецких шхун. Он предлагал сумму, равную своему банковскому счёту, плюс стоимость квартиры, плюс всё, что можно занять у друзей и знакомых, плюс ссуда в банке, на которую он мог рассчитывать, плюс заём, который дал бы ему профсоюз. Он умолял, вставал на колени, заламывал руки, пускал скупую слезу, угрожал, хватал за грудки, приглашал сниматься на телевидение. Всё это он проделывал без единой эмоции, руководствуясь только холодным расчётом, только своим знанием людей и представлениями о том, кого и чем можно тронуть, пронять.

Отважные мореплаватели великой морской державы, его соотечественники все, как один, выбирали жизнь. Не доверяя стихии, предпочитали собственную безопасность обогащению своих детей и внуков. До авиаторов Фрэнк добраться не успел: на четвертые сутки установился штиль. Первым же рейсом Фрэнк вылетел в Орли.


Он подходил к Собору и, как тысячу лет назад на Трафальгарской площади, цепко вглядывался в туристическую толпу. Смотрел у дверей. Войдя внутрь, сканировал пространство храма. Конечно, её не было у алтаря! Ведь она не понимала по-французски. У неё не было шансов узнать из газет, обрывков разговоров или телевизионных передач о шторме, разыгравшемся в Проливе, о небывалом стихийном бедствии, узкой полосой прошедшем по континентальному побережью Пролива и не коснувшемся внутренних территорий Франции.

Фрэнк долго остановившимися глазами смотрел на алтарь. Он не был верующим. Да и жена его тоже не была религиозна. Однако сейчас он, не сознавая, что делает, перекрестился. Фрэнк редко наблюдал, как люди это делают. Он безотчётно сложил пальцы правой руки единственным известным ему способом, и этим двоеперстием по-прежнему безотчётно медленно перекрестился справа налево. Склонив голову, он повернулся и побрёл, пошатываясь, к выходу. Оказавшись снаружи, он машинально пошарил глазами, отыскивая, где бы присесть, и опустился прямо на парапет тротуара, отмечающий место, где в старые времена, видимо, начиналась паперть. Уткнул лицо в ладони.

Он сейчас остро ненавидел себя за то, что не пустился через Пролив один. Судном он управлять не умел. Но на лодочке, а то и вплавь… Почему эта мысль вовремя не пришла ему в голову? Он ведь в молодости был умелым и сильным пловцом. Да и потом навыка не терял. Каждый раз, когда купались где-нибудь на большой воде, жена подговаривала его на авантюры. Они вдвоём заплывали в такую даль, что жена уставала или успевала замёрзнуть (она плавала уверенно, но медленно) задолго до возвращения; тогда Фрэнк с радостью тащил её обратно на себе. Может, если бы он бросился в бурлящие волны, ему и на этот раз удалось бы её вытащить?..

Нереально. Однако что было реального в зыбкой действительности наваждения, в которой он теперь постоянно жил? А утонуть – как славно было бы утонуть!..

По берегам Сены, по бульвару Сен-Мишель, по бульвару Сен-Жермен, по аллеям Люксембургского сада ветер нёс невзрачные сухие листья. Зачем она выбрала этот город? Она же никогда его не любила! Фрэнк силился вспомнить черты её лица – и не мог. Любимая!..


Гарри встречал его в аэропорту. Фрэнк об этом не просил, но когда звонил, назвал номер рейса. Гарри тоже был зелено-бледен, щёки запали, взгляд опустошенно-растерянный. Он не приветствовал Фрэнка, не выражал сочувствия. Внимательно посмотрев в лицо друга, спросил только:

– Как ты?

Фрэнк медленно ответил:

– Никак.

– С тобой поговорить? – спросил Гарри.

Фрэнк после краткого раздумья покачал головой:

– Уже не о чем говорить.

Когда подошли к машине, Гарри положил руку на его предплечье и, заглянув в глаза, спросил в третий раз:

– Хочешь напиться?

– Я ничего не хочу, – ответил Фрэнк. Он тоже посмотрел в глаза Гарри и сказал мягко: – Не думай, что мне так уж плохо. Я давно в этом живу, свыкся. Позаботься о себе.

* * *

Не то, чтобы Фрэнк намеренно старался вытравить воспоминания. Наоборот, он рад был бы их сохранить. Но так само получалось, что они уходили, улетучивались с неправдоподобной стремительностью.

Гарри после разговора в аэропорту ни о чём Фрэнка не спрашивал и ни о чём ему не напоминал. Фрэнку иногда хотелось узнать, что происходит с памятью о его семье у Гарри, для которого они все тоже были почти семьёй. Но Фрэнк мучительно стыдился перед другом. Ему казалось, что Гарри однажды скажет: «Ты не уберёг, а я бы уберёг!» – и будет прав. Поэтому Фрэнк отдалился от Гарри.

Многочисленные знакомые, приятели, коллеги по работе с неизменной деликатностью обходили любые опасные темы.

Когда Фрэнк продавал дом, он стремился под влиянием острого горя избавиться от всех вещей, соприкосновение с которыми отзывалось непереносимой душевной болью, напоминая ему о прежней жизни. Он, пожалуй, и теперь не жалел о том, что сделал. До сих пор его сердце разрывалось, если он, проходя мимо магазина детских товаров или женской одежды, видел вещи, которые хотел бы купить своим детям или жене. Он не вынес бы жизни в музее ушедшего прошлого. Но фотографии… Он не представлял себе, что её черты так скоро изгладятся из его памяти. Что он с огромным усилием будет вспоминать разрез её глаз, форму губ, расположение родинок на теле.

Он стал бояться, что, если однажды ему посчастливится снова с ней встретиться, он её не узнает.

С трудом припомнив телефонный номер того дома, в котором прожил с любимой несколько лет, Фрэнк однажды набрал его. Проделать это, а потом слушать свободные гудки оказалось настоящей пыткой. И зачем только в человека встроен этот механизм бессмысленной надежды?!

Новые хозяева, купившие дом со всей обстановкой, зная, что прежний владелец ничего не желает забирать с собой, проявили безупречную порядочность: они могли бы продать фотографии или оставить на чердаке до лучших времён, когда коллекционерская цена на них возрастёт… Они сожгли в каминном огне все до единой.

Сниматься на видео жена не любила. Правда, Гарри – специалист экстра-класса – иногда снимал своей профессиональной камерой детей, и родители, конечно, попадали в кадр. Но все кассеты переправлялись бабушке в Москву.

Он забывал её привычки, характерные словечки, манеру одеваться. Чем больше усилий Фрэнк прилагал, чтобы припомнить детали, тем скорее рассыпался целостный образ его супруги. Поначалу он тяжело переживал эту последнюю потерю, тот факт, что и память отнята у него неведомой и неодолимой силой. В этот период он мечтал сойти с ума, чтобы любая встречная женщина казалась ему его единственной любимой.


Он действительно стал приглядываться к женщинам, которые ему встречались. Он пока ещё безошибочно определял: это не она! Но, вместе с тем, он неожиданно обнаружил, что другие женщины вызывают у него вполне определённый интерес. С этого момента ему стало значительно легче, как будто отсохла наконец какая-то часть души, которая долго мозжила и не давала о себе забыть.

Тем не менее, его вовсе не тянуло в водоворот лишённых души телесных наслаждений. Он, конечно, позволил себе несколько чисто технических интимных встреч, чтобы удостовериться – после стольких лет, проведённых с одной-единственной, что ЭТО бывает и с другими женщинами. Даже физическое удовлетворение, которое он получил от этих встреч, было минимальным. Ему было невыносимо совестно перед партнёршами за отсутствие каких-либо чувств со своей и с их стороны и тошно от необъяснимого ощущения совершаемого предательства. После этого Фрэнк стал искать.

Он вовсе не надеялся, что сумеет найти похожую на неё: не могло быть ни единой женщины, на неё похожей. Но он старался выбрать ту, что была бы симпатична ему своими душевными качествами, а не только физически привлекательна, ту, к которой чувствовал бы участие и дружеское расположение.

Со временем Фрэнк стал надеяться, что таким образом встретит и вернёт её: просто они не сразу узнают друг друга, а постепенно будут узнавать!

Он опять сблизился с Гарри. Посвятил того в свою теорию встречи и приобрёл привычку спрашивать: «Как ты думаешь, это она?» Друг неизменно отвечал: «Нет». Фрэнк почему-то испытывал от этого удовлетворение.


Она приснилась Фрэнку в начале нового года – на святках, как говорят люди, приверженные традициям. Светлый и нежный сон, в котором звучал её голос, в котором он держал её руки в своих, неотрывно смотрел в её сияющие глаза, легко сдувал с её лба падавшие пряди волос и чувствовал обнажённой кожей предплечий прикосновение шёлковистых макушек и горячих ладошек своих детей. Он проснулся от собственного всхлипа, в глазах плескалась горячая влага. Сквозь плотно сжатые веки проникал белый свет позднего воскресного утра. Не открывая глаз, Фрэнк начал вспоминать сон.

Он отчётливо помнил тепло прикосновения, чувство нежности и умиления, радость встречи. Но… Господи, какого же цвета были её глаза?! А её волосы?

Фрэнк издал протяжный стон и сделал резкое движение головой и руками. Его локоть уперся в живое и тёплое. Он замер. Хотелось ещё немножко полежать, не открывая глаз, и помечтать о том, что, когда он откроет их, то увидит рядом с собой ту, которую узнает безошибочно.

– Ты что, Фрэнк? – раздался хрипловатый со сна голос.

Фрэнк поморщился: он надеялся ещё немного побыть наедине с собой.

– Ничего. Спи: ещё рано.

Она пошевелилась и, плотнее прижавшись к его плечу, притихла.

«Не так бы она сказала!», – подумал он с досадой. Он не знал, что именно «не так». В голосе женщины не было ни недовольства, ни жеманного каприза. Но не было и чего-то, единственно для него важного. «Что бы сделала она?» – спросил он себя.

Она бы тёплыми со сна губами легонько прижалась к его коже, осторожно скользнула бы ладошкой по груди и, прощекотав плечо поднимающимися ресницами, тихо спросила таким ясным голосом, как будто не спала мгновение назад сладко и крепко: «Что ты, родной мой?» А может, и совсем по-другому. Она бы сонно пробормотала только одно слово: «Рассказывай!» И ему было бы, как день, ясно, что она имеет в виду сон, который заставил любимого мужа застонать и заметаться в постели. А он придумал бы на ходу какую-нибудь нелепую и комичную историю, чтобы её посмешить.

Фрэнк аккуратно высвободился из объятий, поднялся, накидывая халат, с кровати и подошёл к окну.

За окном спокойно сыпал мелкими пылинками снег. Снег лежал на подоконнике, покрывал уютной свежей простынёй мостовую, белел нарядными островками на красной черепице крыш. Всё это отчётливо напоминало Фрэнку Москву – город, в котором он когда-то прожил и проработал несколько лет и который он успел полюбить, как почти все места на Земле, где побывал. Воспоминание о Москве было окрашено той же сладкой нежностью, что и его утренний сон, и одновременно – горечью невосполнимой потери. Фрэнк не мог понять, почему. Будто возвращение туда было ему заказано. Но ведь он как раз поедет в Москву очень скоро: официальный визит премьера запланирован на начало января. Смиту обещано эксклюзивное интервью с обоими деятелями одновременно.

– Фрэнк, ну мне тоже подниматься или ты ещё поваляешься?

– ТЫ ещё поваляешься! – ответил Фрэнк как мог мягче. Женщина послушно откинулась на подушки.

И снова на него накатило: как бы ОНА себя повела? По-другому. Да ясно же… Просто… Не важно, как… С любовью. И с любовью он бы ей отвечал. Единственная моя! Жена моя! Фрэнк вцепился пальцами в холодный каменный подоконник. Было же у неё имя!

Чтобы отвлечься от навязчивых и бесплодных мечтаний, Фрэнк подошёл к книжной полке, взял первый попавшийся журнал. Он слегка подмёрз, поэтому быстро вернулся к кровати и снова забрался под одеяло. Женщина в постели затравленно смотрела на него, её взгляд, казалось Фрэнку, говорил: «Ты меня не любишь! Как же мне быть?» Под его пристальным наблюдением она совсем смешалась, вылезла из-под одеяла и, забрав одежду, ушлёпала в ванную. Фрэнк вздохнул с облегчением.

Полулёжа в постели, чего раньше никогда себе не позволял, если не был болен, Фрэнк листал журнал, но буквы рассыпались перед его глазами горстью бессмысленных закорючек: он опять вернулся мыслью к воспоминаниям о потерянной жене. Собственно, не было никаких воспоминаний – вот в чём беда! Ну почему он раньше, как только понял, что теряет память о ней, не записал всё, что ещё можно было сохранить? Журналист, филолог хренов!

Не в первый уже раз солидно, словно океанский лайнер в скромную бухту, в сознание вплыл вопрос: «А было ли всё это: супружество, несколько лет семейного счастья, потеря жены и всего, что с ней связано, при странных обстоятельствах? Признайся себе: ведь пригрезилось? Примечталось в безрадостных сумерках ушедшего года… Теперь настал новый год – чистый лист. Стыдно взрослому, солидному мужчине предаваться пустым мечтаниям. Пора трезво взглянуть на жизнь!» Только слабый, робкий, не облечённый в слова протест, шевельнувшийся на дне души, напомнил Фрэнку, что эта мысль – не его собственная, какая-то привнесённая извне, общеобязательная. Тревожно заколотившимся сердцем он почувствовал: ещё день-два – и он сдастся напору этой рациональности, забудет о том, что когда-то он помнил о том, что когда-то была женщина, которую он любил и которая любила его.

Фрэнк поднялся, достал из кармана пиджака новенький ежедневник, открыл на первой странице, где предлагалось намечать «стратегию на год», и записал: «Она есть!!!» Подумал, что, если окончательно всё забудет, то не поймёт, о чём идёт речь в этой записи, и добавил: «Где-то на свете есть моя жена, мать моих детей. Я её ищу».

## Интерлюдия

В последний день уходившего года, когда все нормальные люди наслаждались рождественскими каникулами, Фрэнку пришлось делать работу, которую он от души ненавидел. В работе этой не было ничего нового, эту пытку он переносил каждый год. Уже несколько лет подряд в канун Нового Года двое любимцев зрителей – Фрэнк Смит и Бетти Николсен, ведущая нескольких популярных развлекательных программ – совместно вели грандиозное Рождественское шоу. Главной изюминкой шоу были совершенно необычные, со множеством изобретательных сюрпризов, над которыми трудился целый штат сценаристов, телемосты. Бесс работала в студии, а Фрэнк – на улице.

Съёмочная группа всегда выезжала куда-нибудь в симпатичный тихий пригород. Приваливала целая толпа участников шоу. Как водится на подобных мероприятиях, людей отбирали и приглашали заранее, а место проведения мероприятия огораживали. Вотще! Обязательно какие-нибудь ушлые прохожие просачивались сквозь ограждения, и их уже было не отличить от санкционированных участников. В едином порыве просто любопытные, и любители во что бы то ни стало попасть в кадр, и поклонники лично Фрэнка Смита тянули руки к микрофонам, чтобы задать свои вопросы. Работа с разношёрстным контингентом была полна опасностей и подводных камней, а всё действо в целом казалось Фрэнку довольно бессмысленным.

В программу шоу обязательно входили беседы по душам с ведущими, возможность задать вопросы лично им и обязательно получить ответ. Фрэнку всегда приходилось туго, так как он не хотел отвечать на вопросы о семье, а совсем не отвечать не разрешалось правилами игры. Поэтому он непрерывно отшучивался. Причём делать это следовало очень остроумно, чтобы люди, смеясь, забывали о сути своих вопросов. На этот раз он вообще не представлял, как быть. На ледяном ветру, несшемся с Атлантики, стоя в распахнутом стильном пальто и без головного убора, он покрывался испариной каждый раз, как вспоминал о приближении этой части телемоста.

Как только первый вопрос о его личной жизни прозвучал, волнение оставило Фрэнка. Он не торопясь обвёл глазами собравшуюся публику. Спросил:

– Среди вас есть те, кто смотрел наше Рождественское шоу в прошлые годы?

Толпа оживилась, отозвалась множеством утвердительных возгласов.

– А Вы, – обратился он к автору вопроса, – сколько раз смотрели наше шоу прежде?

– Каждый год смотрю, с самого начала. Раз пять, по-моему, – был ответ.

Фрэнк с облегчением вздохнул: такой ответ его очень устраивал.

– Ну и на что же, – вкрадчиво сказал он, стараясь придать голосу одновременно максимальную доброжелательность и непреклонность, – Вы, в таком случае, рассчитывали, задавая свой вопрос?

Он готов был добавить: «Надеялись, что я изменю ради Вас своей традиции?» Но разъяснений не потребовалось: публика, хорошо знавшая манеру ведущего отшучиваться от любых разговоров о личной жизни, дружно захохотала. Фрэнк мысленно поблагодарил своих зрителей за то, что они у него всё-таки умные, и добрые.

Когда шум утих, произошла небольшая заминка: боясь также быть поднятыми на смех, люди не торопились задавать новые вопросы. Фрэнк собрался было заговорить, чтобы разрядить атмосферу, но тут совсем поблизости от него поднялась рука.

Микрофоном завладела пожилая дама в шубе из натурального меха и в крупных бриллиантах.

– Я – русская графиня, – сказала она, – и я хочу обратиться к мистеру Смиту по-русски.

Фрэнк вежливо улыбнулся.

– Господин Смит, я слышала, что Вы долго работали в России, что Вы знаете и любите язык моей Родины, – с усилием произнесла русская графиня, терзая и коверкая язык своей исторической Родины.

– Это правда, – тихо, но внятно вставил Фрэнк.

– У Вас, наверняка, есть любимый русский поэт, – безапелляционно заявила аристократка. – Я прошу Вас прочесть несколько строк Вашего любимого стихотворения на русском языке.

Она одновременно картавила, отверждала «т» и запиналась на каждом окончании. Фрэнку было мучительно неловко её слушать; на языке вертелась колкость: «Леди, не мучайте себя, говорите по-английски – я понимаю и это наречие!»

Он поблагодарил за вопрос, торопливо перевёл для публики весь диалог и на несколько мгновений задумался. Прочитать стихи по-русски – это драгоценные секунды выброшенного экранного времени, ведь никто ничего не поймёт. Ладно, одну строфу. Прикрыться Брюсовым? «О, закрой свои бледные ноги!». Не стоит так шутить со старушками. Что же прочесть? Чтобы не затягивать паузу, Фрэнк открыл рот… «Принесли букет чертополоха…»

Он и сам не знал, что помнит это стихотворение…

…Снилась мне высокая темница
И решётка, чёрная, как ночь,
За решёткой – сказочная птица,
Та, которой некому помочь.
Но и я живу, как видно, плохо,
Ибо я помочь не в силах ей.
И встаёт стена чертополоха
Между мной и радостью моей…[1]

– Это Николай Заболоцкий, – добавил он, закончив читать.

Какое-то время он молчал, ничего не видя и не слыша вокруг, оглушённый смыслом только что прочитанных строк. Затем очнулся и посмотрел на публику. Люди стояли серьёзные, притихшие, неотрывно глядели на него. Не могли одни стихи их так зачаровать. Видно, что-то у него произошло с лицом. Бетти очень вовремя перехватила инициативу.

– Боюсь, Фрэнк, тебя, да и меня заодно, теперь уволят за скрытую рекламу. После того, как ты прочитал эти красивые и притягательно непонятные стихи, я думаю, многие захотят записаться на курсы изучения русского языка.

Бетти даже в своих развлекательных программах редко несла такую чушь. Но Фрэнк благодарно улыбнулся ей в ответ.

Потом его внимание вновь привлекла русская графиня, которая всё ещё владела микрофоном.

– Спасибо, – сказала она. – Я не знаю поэта Забо-лот-ного, но я услышала красивые стихи. И Вы… как это говорится?.. – она театрально пощёлкала пальцами, – вложили в них всю душу, – с апломбом закончила старуха.

Фрэнк разозлился. «Поэт вложил в них душу. А я только прочёл, как мог. И только потому, что не придумал, как по-другому от тебя отделаться!» У него, разумеется, не было времени на то, чтобы произнести про себя эту фразу, она лишь мелькнула в сознании – и Фрэнк уже забыл о русской, передавая микрофон в протянутую над головами руку.

Зрители, стоявшие в непосредственной близости от человека, которому достался микрофон, вежливо расступились. Теперь в перекрестии прицелов камер оказался небольшого роста сухенький очень пожилой джентльмен. Уже улыбаясь новому участнику телемоста, уже говоря ему какие-то ободряющие слова, Фрэнк успел подосадовать на выбор, сделанный помощниками: второй представитель старшего поколения подряд. Впрочем, что же делать, если они всегда – самые активные участники подобных мероприятий.

– Я очень люблю Вашу передачу и стараюсь всегда её смотреть, – начал старик с той неторопливой основательностью, с тем трогательным уважением к каждому произносимому слову, на какие ещё способны только люди его времени.

Фрэнк улыбнулся:

– Спасибо на добром слове.

– Да, за последние полгода я не пропустил ни одной передачи. Даже когда попал в больницу, лёжа под капельницей, попросил, чтобы мне в палату доставили телевизор. Обещал врачу, что не стану смотреть кино и футбольные матчи. Сказал: только посмотрю Фрэнка Смита – и Вы можете забрать у меня пульт.

У Фрэнка щипало глаза. Не получалось у него привыкнуть к проявлениям народной любви! Он каждый раз бывал искренне тронут, но чувствовал себя неловко и с нетерпением ждал, когда же человек закончит свою тираду. Впрочем, даже если и не принимать во внимание тонких движений собственной души, с лирическим вступлением пора было заканчивать и переходить к сути вопроса. Фрэнк уже собрался прервать пожилого джентльмена, но тот сам приступил к делу.

– И вот какой у меня вопрос. Почему ни разу за эти полгода Вы не коснулись темы, которая будоражит многих? Я имею в виду проблему так называемой неразменной купюры. Я доверяю только Вашему мнению и хотел бы узнать, как Вы относитесь к этой теме, а также – собираетесь ли в дальнейшем её осветить? Спасибо.

Старик с достоинством наклонил голову и отдал микрофон подошедшему помощнику.

Фрэнк глубоко вздохнул. Медленно произнося: «Спасибо Вам за тёплые слова…» и так далее, он лихорадочно соображал, как выкручиваться. Не зря он внутренне сопротивлялся этому мероприятию. В прежние годы более или менее обходилось. А сегодня – просто анекдот: третий вопрос – третья проблема!

Фрэнк слыхом не слыхивал ни о какой «проблеме неразменной купюры». Старик не производил впечатления озорника или сумасшедшего. Если некое нашумевшее событие прошло мимо внимания Фрэнка по понятным ему одному причинам, в этом просто нельзя признаваться. Сказать: «А я ничего такого не знаю», когда все вокруг только об этом и говорят – расписаться в вопиющем непрофессионализме. Если же ему подстроили ловушку – ради развлечения или из соображений конкуренции, то даже безобидная фраза, вроде «Я наблюдаю за развитием событий», прозвучит чудовищной нелепостью.

Осторожно, с неопределённой улыбкой, мягко, чтобы, не дай бог, не обидеть почтенного пенсионера, Фрэнк произнёс:

– Вы бы хотели, чтобы именно я занялся этой темой?

Фрэнку очень хотелось сделать умоляющий жест в сторону Бесс, чтобы она его выручила, но это исключалось. Зато, пока говорил, он придумал спасительную фразу, обращённую к соведущей: «Бесс, почему тебя никто не спрашивает о неразменной купюре?» Прозвучало бы хамовато, но всё-таки выход.

Ему опять повезло. Толпа вздохнула, зрители секунду обдумывали слова ведущего – и снова наградили его дружным смехом. Улыбнулся и старик – автор вопроса, поставившего Фрэнка в тупик. Теперь Фрэнк был почти уверен, что неведомая ему «проблема неразменной купюры» действительно существует и будоражит умы. Что с ней делать дальше, он пока не очень понимал, но тут, наконец-то, вмешалась Бесс, заметившая неладное.

– Фрэнк, мы с тобой ещё раз убедились, что загадка неразменной купюры живо интересует многих наших телезрителей. Мне бы хотелось узнать, что думают по этому поводу гости, собравшиеся сегодня в студии.

Фрэнк внимательно слушал оживлённый диалог в студии. Среди повторявшихся на разные лады «считаю, что есть», «считаю, что нет», «правительство уделяет недостаточно внимания», «надо немедленно прекратить досужие разговоры» он так и не уяснил для себя сути проблемы. Только определил, что какое-то действительно крупное событие, которое разворачивалось в последние несколько месяцев, прошло совсем мимо его сознания. Узнаваемым казался Фрэнку только сам поминутно звучавший термин «неразменная купюра».

Когда, закруглив обсуждение в студии, коварная Бесс вернула Фрэнку вопрос старика относительно его намерений исследовать и осветить, наконец, животрепещущую тему, он искренно ответил, что собирается ознакомиться с проблемой более глубоко, чем делал это до настоящего момента.

Снова наступила его очередь беседовать с участниками телемоста.

Спустя ещё час напряжённой работы Фрэнк и думать забыл о проблеме «неразменной купюры».

## Книга вторая. Другая история

> Жизнь брала под крыло,

> Берегла и спасала,

> Мне и вправду везло.

> Только этого мало.

> А. Тарковский «Вот и лето прошло»

> Случай приводит их в Париж в один и тот же день. Он – молодой колумбийский наркобарон, она – вдова чабана из Башкортостана. Они проводят в Париже три сумасшедшие ночи: Он – в казино отеля «Мариотт», она – на вокзале Сен-Дени, и уезжают назад, так и не познакомившись.

> М. Задорнов

Я – в метро. Иду вдоль платформы. Здесь, на «Киевской», она длиннющая. Мне нужно пройти станцию из конца в конец. Я пристально смотрю в лица встречных мужчин. В последнее время это стало моим любимым развлечением во всех общественных местах: на улице, в метро, в библиотеке, в длинных коридорах института. Я стараюсь увидеть всех: даже юношей и стариков. Но когда приходится выбирать в густой толпе, предпочтение отдаю ровесникам и тем, кто на вид несколько старше.

Я смотрю неотрывно. При этом я высоко поднимаю голову – не знаю, почему, просто подбородок сам тянется вверх – и всей кожей лица чувствую, что на нём застыло выражение глубокой горечи. Скорбное выражение я могла бы заменить на любое другое, но зачем?

Большинство людей, попадающихся мне навстречу, как и я, хранят на лицах непраздничное, угрюмое выражение. Одеты, как обычно: кто в чёрное, кто в коричневое. Новогодье, скоро Рождество, весёлая иллюминация на улицах, яркие открытки, шарики и забавные игрушки на всех углах. А наше мрачное настроение создаёт контраст весёлому и доброму празднику, который я так всегда любила.

Внимательно вглядываюсь. Если мужчина случайно это замечает, он обязательно торопливо отводит глаза. Я думаю, что моё внимание кажется каждому из них вполне естественным, но пугает: эта уже не совсем юная, замотанная и, судя по её взгляду, напичканная неврозами женщина явно напрашивается в его жизнь и в его сердце! Зря, конечно, боятся…

Сколько сарказма в моём «зря»! Злая становлюсь. Нехорошо…

Я ищу. И у моих поисков есть вполне определённая цель. Я хочу увидеть того мужчину, к которому потянется моя душа. Я стараюсь не обращать внимания на внешность. Глаза, выражение лица – вот что важно.

…Так. Осмотримся в вагоне… Вокруг нет. Ну-ка, а в том конце?.. Здесь тоже нет. Зато есть свободное место…

Да, хотела бы я понять, почему сердце ни к кому не тянется. Почему оно молчит, как партизан после допроса с пристрастием?..

Эй, сердце! Смотри, какой симпатичный! Глаза большие, серые, как я люблю. Молчит. Как заледенело. «Заметает зима, заметает всё, что было…» А что было? Не помню. Я раньше такой не была. Какой была? Просто жила, как живётся.


Это случилось совсем недавно. В ноябре, в Париже.

Ольга, попутчица, сказала: «Париж – город для двоих». Я ясно поняла, что она намерена вернуться сюда вдвоём. И вдруг почувствовала: я сюда ни с кем вдвоём не приеду, я одна – и буду одна.

Почему-то я этого не осознавала до того, как Ольга сказала про двоих. Как ревела, вспомнить страшно. На виду у всего Парижа. Это перед отъездом было. В последний день. Мы как раз вечером должны были улетать, а я чуть не опоздала, народ с ног сбился – меня искали. В нормальном состоянии со стыда бы сгорела. А тогда почти всё равно было. Почему я опоздала-то? А, я убежала тогда. Все – в Лувр, а я не хотела. Из-за Ольги этой с её разговорами по душам… Интересно, как она сейчас: может, собралась в Париж на Рождество, вдвоём?.. Я убежала и шла, куда глаза глядят. Нет, определённо шла: вдоль Сены, по набережной, чтобы холодный ноябрьский ветер продирал до костей. Чтобы душевную боль заглушить. Как бы не так!

Иду-иду, вроде даже легчает. Смотрю, Нотр-Дам передо мной. Как не зайти? Внутри туристов полно – а пусто. И ясно, что вся жизнь отсюда ещё веке в семнадцатом ушла; остались одни стены, которые давно потеряли и память, и способность чувствовать. Надеялась: хоть с собором пообщаюсь – всё не одна. Нет, и тут одна.

Пробило. Села на лавку – и реветь. Едва ли не в голос – не помню. Люди подходили, да всё не те. Не те… Нет, не хотелось им ничего рассказывать: never mind – и привет.

И как я только ухитрилась в таком состоянии на этого пьяного внимание обратить – на свою голову?!


…Ой, какая была? Ну, так и есть: моя! Проехала. Ах, ты! И без того припозднилась… Да ладно. Кому это всё надо – ничегонеделание моё…


Кому я всё время рассказываю эту историю?

Лене сразу рассказала. Вере тоже рассказала, хоть знаю, что она растреплет мужу, но ему-то дела нет. Павлику рассказала – во всех подробностях; почти насильно заставила того меня выслушать, хоть он торопился куда-то и вовсе не был настроен долго со мной беседовать.

Почему она меня не отпускает? Почему я всё время её мысленно кому-то рассказываю и не могу остановиться?..


Я увидела его, как только вышла из Собора. Нет, не так сразу. Я взяла зеркало, стала разглядывать лицо: не слишком ли зарёванное. Заметила, что волосы надо поправить, и повернула зеркальце немножко вбок. Мне показалось, что этот мужчина буквально вырос за моей спиной. Он стоял в отдалении, я видела почти целиком его фигуру и, конечно, ни лица, ни глаз не могла бы разглядеть толком. Да я и не старалась. Мне только почудилось, что он смотрит прямо на меня. Помню, что такое ощущение было, но теперь уже не понимаю, откуда оно взялось. Ни один незнакомый мужчина ни до, ни после не смотрел на меня так прицельно с такого отдаления. И одновременно показалось, что более приятного и симпатичного я ещё в жизни своей не встречала.


…Так, приехали. Вы выходите? Спасибо! Ой, маленький, осторожнее! Ну, теперь беретку…


Я захлопнула зеркало и обернулась. В первый момент растерялась: нет его. А потом увидела. Мужчина уже повернулся спиной ко мне, но я узнала одежду: он был удивительно прилично для его безобразного состояния одет. Я поняла, почему он как будто вырос за моей спиной: он, видимо только что поднялся с тротуара. Его красивое демисезонное пальто – длинное, чёрное, материал мягкий, ворсистый, даже на вид умопомрачительно натуральный – сердце заходится от одного эстетического удовольствия… Так вот, его пальто было измято и в пыли, и пара-тройка сухих листьев к нему пристали. Короткие волосы встрёпаны.

Он медленно удалялся от меня: шёл, заметно пошатываясь, держа руки в карманах и от этого сильно ссутулившись, кажется, что-то даже мычал про себя.

В целом, он ещё бодренько держался, но ведь день только начинался.

Я – будто не русская! – не люблю и не жалею пьяных. Противны они мне. Потому что я чувствую: человек уже не принадлежит себе, и прёт из него нечто обобщённо-примитивное, мутное и дурно пахнущее, как… Фу…

Но от этого с утра надравшегося француза или нашего, командировочного, веяло на меня, как из зеркала, лишь глубокой безнадёжностью одиночества.


…Ох, на этом перекрёстке теперь сто лет не перейти. И славно: ещё немножко времени есть подумать…


Пьяненький брёл по направлению к мосту. При виде его сутулой изгвазданной спины и шаткой походки моё сердце стискивалось от сочувствия. Я неизвестно с чего вдруг решила, что он нуждается в помощи. Такой одинокий, заброшенный! Эта его дорогая одежда, приличный вид… Никому не было дела до того, почему ещё недавно благополучный человек стремительно опускается, ещё немного – и сорвётся с моста, камнем пойдёт на дно.

Мне казалось, я явственно чувствую эту обречённость, и что помощь нужна срочно, прямо сейчас, а то будет поздно!..


Только не плакать: тушь от влажности воздуха и так еле держится!..


Я ускорила шаги, чтобы догнать его, и тут же холодная, едкая мысль по-хозяйски вошла в сознание: ты, дорогая, так ошалела от одиночества, что бросаешься вслед за первым встречным пьяным мужчиной? И вторая, холодно-доброжелательная: отражение, он лишь твоё отражение; тебе так плохо, что на черной доске чужой спины ты читаешь послание собственной души… И я замедлила шаг, но продолжала идти за ним вслед…

Обе сентенции я повторяла себе десятки раз. Но мне по-прежнему больно вспоминать эту парижскую полувстречу. И за себя больно, и за того человека – по-отдельности. И за себя больно по-другому, чем за него…

Мне следовало подойти. Что́ стоило? Только в глаза заглянуть…

Я решила, что догоню его, если он остановится на мосту, но он, двигаясь по синусоиде, не останавливаясь, прошаркал на другой берег Сены и скрылся из моих глаз в толпе.

О чём я плачу? О судьбе чужого человека… О своей судьбе…


– Привет, Ленчик! Я сегодня опять припозднилась. Совсем разучилась приходить вовремя. Начальник меня не искал?

– Он у генерала на совещании.

– Вот и славно.

– Ты не заболела? У тебя глаза красные.

– Нет, просто тушь потекла… От снега; я её смывала в туалете.

– Разве снег идёт?

– Не смотри в окно: сейчас не идёт.

– И не шёл. Он весь над Европой вывалился. Нам на этот раз ничего не перепало. А ты опять плакала.

– Нет.

– Я же знаю!

– Совсем чуть-чуть. Не ругай меня! Вот, я тебя увидела – и мне уже весело.

– Я тебе не клоун!

– Перестань, я сейчас умру от смеха!..

– Опять дети снились?

– Угадала, снились. Но я из-за таких снов не плачу. Это радость моя единственная – детей во сне видеть.

* * *

Такой снег! Такой дивный снег невозможно было пропустить! Фрэнк охотно покинул квартиру и отправился работать. Хотя у него оставались ещё целых два дня каникул. Но снег!..

Мелкая бриллиантовая пыль, сверкающая в мягких лучах зимнего солнца, которой он любовался первого января, оказалась лишь предвестницей невероятного в этих краях снегопада. Густо, крупными хлопьями снег валил непрерывно двое суток. На третьи поутих, и Англия очнулась прочно укутанной в его толстую пелену. Стояли автомобили, еле ползли поезда, сверкали девственной белизной взлётно-посадочные полосы, снегоуборочная техника горела и ломалась…

Все эти события в мельчайших деталях и с точки зрения макрокосмических процессов освещали его коллеги. Бродили по телеэкранам коты, по брюхо утопающие в снежных полях и брезгливо отряхивающие лапки на порогах хозяйских домов; появлялись с частотой рекламных роликов метеорологи, предлагавшие зрителям припомнить страшный ноябрьский ураган и другие не менее грозные погодные явления недавнего времени и сделать выводы из этих воспоминаний; сельские жители упоённо демонстрировали всему свету, как под тяжестью мокрых снежных масс прогибаются крыши их птичников и навесы веранд. Было бы в высшей степени странно остаться в стороне от дружного хора телевизионных бытописателей снегопада.


Заснеженная улица пахла детством и праздником. Когда он был мальчишкой, отец каждый год в Рождественские каникулы вывозил семью на какой-нибудь горнолыжный курорт. Начинали с Шотландии, потом стали пересекать Пролив, в конце концов, не осталось таких снежных склонов в Западной Европе, где они бы не побывали. Отец любил путешествовать; Фрэнк у него перенял эту непоседливую любовь, определившую выбор профессии и образ жизни на десятки лет.


Гарри попросил Фрэнка встать у перекрёстка. Видны будут сразу две улицы: сугробы у тротуаров, бурое снежное месиво под ногами и на проезжей части, выбеленные балконы, козырьки, карнизы, крыши. При каждом порыве ветра на землю планируют нежные белые облака.

– Проснуться однажды утром – и обнаружить себя героем сказки… Как романтично, как чудесно! Но так ли уж хорошо жить в сказке? Теперь мы с вами сможем ответить – каждый по-своему – на этот вопрос. Недавно на наш остров пришла с запозданием всего на неделю настоящая рождественская сказка…

Фрэнк шагнул вперёд. Нога неудержимо поехала вбок по раскатанному льду. Он непроизвольно взмахнул руками, стараясь удержать равновесие, но всё-таки полетел вниз.

Он здорово приложился боком и, кажется, рассадил руку, упав удачно – на левую, свободную от микрофона. В первый момент Фрэнк, подняв глаза, увидел бесстрастный объектив камеры, по-прежнему направленный на него, и расхохотался, потому что автоматически представил свой ледовый пируэт со стороны.

– Оказывается, это и вправду опасно, – озабоченно сообщил он объективу.

Фрэнк приподнялся, но остался сидеть на заснеженном тротуаре: он совсем не был уверен, что с рёбрами всё в порядке, – и продолжал опираться на руку, чтобы не было видно крови, наверняка бегущей из ссадины.

– Гораздо опаснее, чем можно было бы предположить, сидя дома и любуясь из окна необычной красотой этого дня. Я сделал всего один шаг и превратился из пешехода в… – теперь Фрэнк позволил себе поморщиться от боли и досады, – по крайней мере, надеюсь, что не в пациента травматолога!

Опять слегка поморщившись, он поменял положение: сел на корточки, провёл ладонью по мостовой.

– Итак, прелестный снег коварен, он прячет под собой беспощадный лёд.

Всем своим видом показывая, что уже готов легко, как пружина, распрямиться во весь рост, Фрэнк безмятежно улыбнулся в камеру своей знаменитой, тёплой и в меру ироничной, улыбкой:

– Будьте осторожны!

И махнул Гарри рукой с микрофоном:

– Всё, хватит!

Гарри опустил камеру и аккуратно, глядя под ноги, направился к нему, но Фрэнк уже поднялся сам и, засунув микрофон в карман, отряхивал пальто.

– Рёбра целы? – спросил Гарри.

Фрэнк сделал пару глубоких вдохов.

– Вполне. Рука вот только…

Посмотрел. Кровь медленно заливала широкую ссадину на ладони. Фрэнк наклонился и, зачерпнув чистого снега, потёр ранку, чтобы удалить грязь.

– Жалко! – посетовал Гарри. – Через два дня – к нашему эфиру – всё растает, твои фортели будут неактуальны.

– Пригодится, – возразил Фрэнк, – такие впечатления долго не забудутся. И вспоминать станут с удовольствием, кроме сильно пострадавших, конечно. Мол, эка, что мы пережили! А впрочем… Отдай сейчас в новости. Ты прав: дорога ложка к обеду.

Оба засмеялись: они любили эту русскую поговорку, так подходившую для горячих тем, даже теперь, когда в роли горячего обеда выступали снег и лёд.

* * *

– Кто на этот раз? – спросила Лена. – Как обычно: мальчик и девочка?

– Да. Мальчику было лет пять, а девочке – годика три. Я с ними алфавит разучивала. Почему-то латиницу. И знаю во сне точно, что это – их первые буквы. Я вчера с Малышкой английским занималась – наверное, поэтому. Представляешь, у девчоночки каникулы, а она всё равно учиться рвётся, сама, нравится ей!

– Ты «Евроньюс» утром смотрела?

Лена старается меня отвлекать от разговоров о детях. То ли считает, что меня эти мысли расстраивают, то ли вообще опасается за моё психическое здоровье: мол, как бы не развилась идея фикс. Она совсем не права. Совсем не права, но я не в силах её переубедить.

– Нет. Я проспала опять, – ответила я, испытывая стыд за свою леность и нерадивость, проступающие особенно заметно рядом с Ленкиным энтузиазмом.

– Зря! Они сегодня такие прикольные репортажи показывали.

– Ну, какие? – улыбнулась я.

Глядя на Лену, невозможно не улыбаться: из неё просто брызжут энергия и готовность радоваться жизни. У неё тоже всё наперекосяк, но она не превращается в сопливую даму печального образа, вроде меня.

– Я тоже видела. Правда, забавно!

Вошла Танюшка. Танюшка совсем молоденькая, в отличие от нас с Земляникиной, старых кочерёжек; только институт окончила. У неё есть почти любимый будущий муж и будущий, но уже очень явственно существующий, ребёнок. Она светла и гармонична, весёла и полна любви – аж через край. Тем не менее, общение с Татьяной даётся мне с некоторым усилием.


Я слишком сильно чувствую всё, что происходит в её теле. Это сродни де жа вю. Мне кажется, что я знаю каждое ощущение. Когда Татьяна жалуется на какие-нибудь неудобства, я с трудом прикусываю язык, чтобы удержаться от совета. Что скрывать от самой себя: мне этого остро не хватает – рожать детей. Но рожать несчастливую безотцовщину – нет… Нет, нет, это не обсуждается! Что приятно: как правило, я не ошибаюсь в своих невысказанных советах и прогнозах. Может, бросить мне все свои дипломы в унитаз и выучиться на акушерку?..


– Привет, Танюш! Ну, давайте, девчонки, рассказывайте, что вам такого интересного по телевизору показали.

– Да это так не расскажешь: это надо было видеть!

– Ленка, поганка, прекрати меня поддразнивать!

– Да нет, правда, там… ничего особенного. В Европе сильные снегопады и нулевая температура, так что гололёд страшенный. Они просто снимали, как люди на льду падают.

– Лена, ну, прикол же не в том, что обычные люди, прохожие. Представляешь… – Таня обернулась ко мне, и я решила, что пора вылезать из насиженного кресла, уступить это почётное место ей. – Сиди, сиди, я ещё не устала!.. Ну, вот, представь: человек, например, посыпает тротуар песком, но идёт при этом спиной вперёд – и сам же падает.

Я хмыкнула:

– Это, наверное, постановочные съёмки.

– Нет, – горячо возразила Земляникина. – Видно, что нет. Они просто не знают, как со льдом обходиться надо. У дворника нет сноровки песок сыпать, лопатой орудовать. А ещё там было… помнишь, Тань?.. как корреспондент шлёпнулся? Он рассказывает что-то очень серьёзно – про снег, про зимнюю сказку; медленно идёт вперёд. Улица вся заснеженная, такая умиротворяющая обстановка. И вдруг – раз! Он сильно ударился, плашмя, но виду не подал, улыбнулся… Он высокий ещё, ему падать было далеко…

Я ясно представила себе стремительное падение с высоты, ну, хотя бы моего чуть выше среднего роста, и меня передёрнуло.

– Да, девочки, – сказала я, стараясь удержать на лице лёгкую ухмылочку. – Представляете, вот так жить? Грохнулся оземь, треснулся со всего маху, а дальше улыбайся как можно более естественно и делай вид, что тебе не больно, что так и было задумано.

– Брось, это не жизнь, это только работа.

Я промолчала: и без того слишком увлеклась! Ещё немного – и примусь жаловаться, и сама поверю, что несчастнее меня никого нет на свете.


Я не стыжусь прилюдно плакать, но жаловаться ненавижу. Это – всё равно, что публично раздеваться, приговаривая: посмотрите, какая я бедная, вот, у меня и бельишко драненькое…

Зло подумала…

Я всё чаще злюсь. Утром сегодня копалась в сумочке, не могла найти заколку, и злилась – аж рычала от злости, и сумочку хотела порвать, как мокрую газету – и не могла остановиться. Ещё чуть-чуть – и стану привыкать. Что со мной? Раньше такой не была.

Надо держаться. Держаться, держаться. Зубами, когтями. Вслепую, втёмную. Нельзя поддаваться злости и страху. Это будет конец… Конец чему? Надежде… На что надежде?.. Страшно!.. Плохо мне. Неужели никогда ничего не изменится? Неужели так теперь будет до конца? Одиночество, бессмыслица и терпение, терпение, терпение… Так и тянуть до конца блёклую, постылую лямку никому не нужного груза. Ни богу свечка, ни чёрту кочерга…

Прочь, ночные мысли, прочь!.. Прочь!!!

Что ещё сегодня произошло примечательного?

Да! Как я забыла?! Мне спать остаётся часов шесть от силы. Я завела будильник, чтобы утром посмотреть «Евроньюс». Не то, чтобы очень уж девчонки меня вдохновили своим рассказом. Просто я ведь почти по всем российским каналам новости и аналитические программы смотрю, когда получается, так отчего же отказывать во внимании Европе? Мама считает моё увлечение вредным для душевного равновесия: как ни включишь, взрывы, войны, теракты. А я не вслушиваюсь. Меня спроси потом – с трудом припомню, что в стране и в мире происходит. Только, если новости не включу, я и не чувствую, что домой пришла.

* * *

Фрэнк второй час ворочался с боку на бок и не мог заснуть. Бессонница оказалась обстоятельством неожиданным и совсем нежелательным. Завтра тяжёлый день – первый после каникул – съёмки снегопада не в счёт. Целый день прорабатывать вместе с Линдой программу, вечером её эфир. За Линду Джемс он пока ещё волновался больше, чем за себя.

Он лёг сегодня пораньше, наслаждаясь ощущением покоя, проистекавшим от того, что женщины, с которой он провёл несколько недель, нет в его доме и больше не будет. Даже стильная, до сих пор не обжитая квартира, в которую он переехал меньше полугода назад и к которой всё не мог привыкнуть, показалась ближе и роднее.

Тем не менее, ему не спалось. Между рёбрами как будто насыпали битого стекла – последствие вчерашнего падения – и Фрэнк всё пытался улечься так, чтобы не кололо. Но слабая, вполне терпимая боль напоминала о себе ровно в те моменты, когда он начинал задрёмывать. Голова, совершенно свободная от мыслей, казалась пустой, и всё тело казалось пустым и лёгким, как воздушный шарик, заполненный… чем их там заполняют, чтобы они летали? Заснуть в таком подвешенном состоянии было почти невозможно.

Наконец Фрэнку всё-таки удалось как-то угреть бок и соскользнуть в дрёму.

Негромкий женский голос, отчётливый в тишине, произнёс совсем близко: «Мне очень плохо!» Сердце бешено заколотилось. Судорожный вдох – и Фрэнк открыл глаза. Голос ещё резонировал в ушах, как будто прозвучал не во сне, а наяву.

Фрэнк вздохнул и сел, опершись спиной о деревянное изголовье кровати. «Что же я так плохо сплю?» – подумал он. Стал перебирать в уме все темы, которые могли его тревожить.

Прежде всего, эта женщина. Ведь он слышал в полудрёме женский голос. Они расстались по-хорошему; Фрэнк поговорил с ней по-человечески, постарался объяснить, что дело в нём и его заморочках. Она всё равно плакала. Фрэнк решил, что в дальнейшем воздержится от подобных экспериментов. Лучше уж с теми, кому всё равно. Он убедился, что сердцу не прикажешь – и довольно. Фрэнк принял это решение ещё до того, как за ней закрылась дверь – несколько дней назад – и перестал мучиться чувством вины. Да и голос, услышанный во сне, совсем не походил на её голос.

Неприятности с машиной? Он ухитрился крепко «поцеловаться» с каким-то «Порше». Но переживать не из-за чего: обошлось глубокой вмятиной на боку, правила нарушил тот водитель, все хлопоты лежали на страховой компании. Опасности не было, потому что всё произошло на малой скорости, в плотной городской пробке. Фрэнк и вспоминал-то об этом инциденте только когда видел помятое крыло своей машины: не хотел он оставаться без автомобиля и собирался отдать его в мастерскую только на время своей командировки.

В командировку… Скоро уже.

Премьер едет в Москву сразу после русского Рождества, а за ним и перед ним потянется журналистская братия. Фрэнку предстоит не просто освещать визит: не его уровень. Ему обещано уникальное интервью – целый час беседы сразу с обоими главами государств: британским премьером и русским президентом. Это – большая честь, это – шикарный эксклюзив. Надо бы радоваться и волноваться. Но Фрэнк чувствовал себя неприлично уверенно и спокойно, а радовался только одному: грядущей новой встрече с Россией.

Визит премьера планировался коротким – всего полтора дня, а Фрэнк собирался задержаться в Москве немного подольше – дня на три, пожалуй. Как хорошо, что теперь он может себе позволить такую роскошь!


С ноября Фрэнк взял на работу Линду Джемс. Теперь они готовят программы попеременно – через неделю. Двадцатисемилетняя Линда – отличный ведущий и перспективный автор. Зрители приняли Джемс холодно, но быстро привыкли и скоро полюбят. Она, естественно, пока в другой весовой категории: молода, малоизвестна (была, по крайней мере!). Светит отражённым светом, старательно повторяя стилистику, заданную Смитом, и не пытаясь что-либо изменить. Ещё минимум года два спокойной жизни – пока Линда не начнёт строить собственный имидж и искать собственную нишу – Фрэнку обеспечены. А там и самому пора будет что-то менять.

Линда просилась к Смиту в программу давно; уже, наверное, больше года назад впервые подошла и сказала, что хотела бы у него работать. Джемс тогда отвечала за коротенькие утренние новости, и Фрэнк никак не мог взять в толк, почему она утверждает, что готова идти к нему с сильным понижением – даже простым редактором – только возьмите! Штат у него был укомплектован, кроме того, он вовсе не хотел унижать Линду мелкой для неё должностью. А в каком ещё качестве Джемс могла бы ему пригодиться, не представлял. Время от времени Линда намеренно маячила у него перед носом в коридоре или в кафе, чтобы напомнить о своём существовании, но деликатно молчала.

Как только Фрэнк принял решение взять себе помощника, он тут же подумал о Линде и, проанализировав разные варианты, понял, что лучшей кандидатуры не найдёт. Молодец, девчонка! Упорства ей не занимать, ведь она всё-таки добилась своего. Умную настойчивость в деловых отношениях Фрэнк, как любой здравомыслящий руководитель, очень ценил.

Линда всегда со вкусом одевалась и не доставляла хлопот стилисту, если не считать её стойкой любви к украшениям на грубом кожаном ремешке. Впрочем, эту деталь она легко согласилась прятать перед эфиром. В остальном, Смит не знал с ней проблем.

Помимо таланта, трудоспособности и дисциплинированности, Линда обладала ещё одним качеством, которое очень устраивало её руководителя. У напарницы глаза горели энтузиазмом, и Фрэнк хоть немного заражался от неё интересом к работе, которую делал в последнее время по преимуществу без души, механически, выезжая только на своём огромном опыте и крепком профессионализме.

Привлекая Линду к работе, Фрэнк не просил у руководства дополнительного финансирования. Просто поделился с новой сотрудницей значительной частью собственного гонорара. Мистер Робинсон удивился и долго не давал согласия на перемены; другие коллеги также недоумевали, зачем Смиту всё это понадобилось, что тот выигрывает. Он всем отвечал правду: хотел большей свободы – и получил её! Никто, кажется, до конца не верил; подозревали всё – от адюльтера до политического заговора. А у него, наконец – впервые за несколько лет – появилось время для творческих командировок, для вдумчивой разработки тем, которые его хоть как-то увлекали.


Перед поездкой в Россию Фрэнк определённой темы и приблизительно не формулировал. Он был уверен, что стоит ему попасть в хорошо знакомую, любимую, бесконечно изменчивую страну, и интересная, оригинальная тема сама его отыщет, чтобы затем вылиться в серию увлекательных, забавных и трогательных сюжетов.

Итак, совсем скоро он снова пройдётся по улицам Москвы, подышит морозным (если повезёт!) воздухом с терпкой примесью автомобильной гари, может, смотается на денёк-другой в провинцию, любуясь по дороге бесконечными заснеженными полями, белыми на белом церковками и обязательно завалится всем телом в огромный чистейший сугроб…

А может, и не серия сюжетов? – уже засыпая, размышлял Фрэнк. Может, получится целый фильм? Трёх дней мало. Мало, чтобы сделать что-то стоящее, мало, чтобы… чтобы…

Неделя! – решил он, и тут же дремотная усталость навалилась на него всей тяжестью, укутывая, как толстое ватное одеяло, погружая в блаженную темноту, забытьё.

* * *

Мои сослуживицы продолжали уютно о чём-то щебетать; небыстро, как маятник метронома, мелькали Танюшкины спицы: она вяжет для Земляникиной какой-то потрясающей сложности кофтец; время от времени начиналась примерка с обязательной перебранкой. Дважды заходил заместитель начальника отдела Толик – ещё вполне трезвый и милый: в очередной раз поздравил с наступившим новым годом, принёс нам яблок из собственных закромов.

Я сидела на самом своём любимом месте, в уголку, за столом, хлебала голый горячий чай из кружки – разумеется, фирменный Ленкин «Земляничный», – регулярно подсыпая заварку, и думала: «Зачем я здесь? Что я тут делаю?» Размышляла спокойно, без надрыва, просто я не понимаю… правда, не понимаю: зачем? какой смысл?

Дело не в том, что мы должны приходить и отсиживать положенное время – есть ли работа, нет ли работы. Я могла бы заниматься тем, что мне интересно. Для этого надо выбивать средства, составлять кучу бумаг, уговаривать людей, которым это совсем не нужно. Или поискать возможность устроиться в другой институт или в КБ. Нет сил. То есть желания. Значит, не слишком-то интересно. Не так: интересно, но зачем? Зачем и кому может пригодиться то, что я сделаю из прихоти, из собственного интереса? И зачем это мне? Сердце не забьется быстрее; моя душа останется сухой и холодной. Моя душа, как у любого человека, хочет, прежде всего, любить. А любить всё подряд и всех подряд она разучилась. Я разучилась. Поэтому я не вижу ни в чём смысла. Не вижу, не вижу, не вижу…

Когда я стала сухой и чёрствой, когда разучилась видеть смысл? Нет сомнений: бесконечно долгая, тяжёлая, однообразная подёнщина в шотландской глубинке. И ожидание… Больно вспоминать. Годы, впустую выброшенные из жизни!


Когда я только начинала учиться в Англии, в Лондоне, я была полна надежд и увлечена своей темой. Всё мне удавалось в тот год: и личная жизнь, и карьерный рост, и именную стипендию, вот, получила, в Англию поехала – сказка!

Работу сделала на совесть, но труд оказался тяжким, почти непосильным: приходилось одновременно осваивать и язык, и огромный объём литературы, потом – ещё хуже! – писать текст на английском. Надорвалась я тогда, что ли? Я вышла из университетских стен совсем опустошённая. О дальнейших занятиях наукой даже думать не могла; от вида чистого листа бумаги начинало тошнить. Как будто какой-то предохранитель в голове перегорел. Я держала в руках этот солидный диплом и не понимала, зачем он мне нужен. Был ведь уже один, отечественного образца, и тоже очень солидный.

Может, если бы я тогда же вернулась домой, то быстро отдохнула бы и пришла в себя. Пашка и мама были готовы отогреть и помочь. Всё вспоминалось бы, как дурной сон.

Я зачем-то предпочла в этом дурном сне остаться ещё на два года.

Я ждала чего-то. Я всё время чего-то ждала… Все отношения, что начинали прорастать и развиваться в Москве до поездки, в конце концов засохли и умерли: я не старалась поддерживать, не жалела. С доледниковых времён остался Павлик. Весь отмороженный – не от себя – от меня отмороженный… Чего я ждала, теперь даже не могу чётко определить. Формально была надежда, что дадут место под мой великолепный диплом и неглупый научный проект. Но ведь я скучала по России, рвалась домой…

Самое яркое воспоминание: тоска по дому. Я всё время рвалась домой. Теперь я в родной Москве – и я непрерывно тоскую и рвусь куда-то, как будто мой дом находится за тридевять земель…

Зачем я так настойчиво добивалась того, чтобы именно в Англии получить работу по специальности?.. Он всё не появлялся… Кто? О чём это я?! Спать хочу, сил больше нет. Всё ли вспомнила важного, что было за день? Вроде, полегчало…

Спать, спать…

* * *

Звонок по телефону внутренней связи оторвал Смита от размышлений над неудачным текстом сюжета, который писал один новый сотрудник.

– У меня к тебе просьба, – сказала Линда, и Фрэнк слегка удивился, услышав в её голосе давно, казалось, преодолённую робость.

– Лин, ты хочешь попросить у меня невозможного?

– Не знаю, Фрэнк. Я надеюсь, что это вполне осуществимая просьба, – Линда вновь обрела уверенность: это было слышно.

– Ну, тогда рискни.

– Фрэнк, ты не мог бы дать мне перевод тех стихов, которые читал во время шоу? Для эфира.

– Зачем?! – поразился Фрэнк.

– Ну, вот! Я так и знала, что тебе ещё никто не сказал. Сотни звонков в редакцию, Фрэнк! После окончания телемоста телефон просто раскалился, но даже и теперь, спустя две недели, некоторые звонят. Зрители хотят знать, какие стихи Фрэнк Смит читал во время шоу с таким выражением лица… Ой! – осеклась Линда, – то есть… я хотела сказать, что ты читал очень вдохновенно и получилось, правда, красиво… Так как насчёт перевода, ты согласишься? – торопливо закончила она.

Пока Линда оправдывалась, Фрэнк успел переварить информацию.

– Почему бы и нет, – спокойно произнёс он. – Зрители имеют право знать, какую именно лапшу им вешали на уши в течение целой минуты эфирного времени. Я только не понимаю, – добавил он, не сдержав в голосе лёгкого раздражения, – что ты тянула-то так долго?

– Я не хотела тебя беспокоить, пока ты отдыхал. Это же не что-то такое экстренное.

Фрэнк уже взял себя в руки: молодая старательная сотрудница не виновата в том, что он – старый и опытный – не умеет, ну не умеет он вести эти чёртовы шоу! Когда придёт время Лин, она будет справляться с этим лучше него и не станет декламировать по полчаса Петрарку или Лорку, например, хотя она в совершенстве владеет итальянским и испанским языками.

– Лин, – сказал он уже без упрёка, – это информация, а информация – всегда нечто экстренное, даже и тем более, если касается такой драгоценной персоны, как я. Что ж я тебе прописные истины объясняю?

Линда почти не смутилась: тоже успела взять себя в руки.

– Фрэнк, извини, я мельком видела тебя после того эфира, ну, после шоу, ты выглядел таким измочаленным, что я решила лучше не напоминать тебе лишний раз о работе на каникулах. Насчёт информации учту, больше не повторится.

– Угу. Я сейчас напишу тебе текст. То есть, разумеется, перевод. Комментарий делай сама, какой хочешь.

– Здорово! Спасибо!

Фрэнк положил телефонную трубку и надел очки, которые стал носить меньше года назад – пока только для письма и чтения – и то иногда игнорировал: не мог привыкнуть к тому, что поле зрения сужается и невозможно, в задумчивости подняв взгляд, сфокусировать его на отдалённых объектах. Шевельнул мышью. На дисплее сонных рыб океанских глубин резво сменил текст. Он поморщился и, отодвинув клавиатуру, взял лист бумаги.

«Мне снилась высокая тюремная башня…»

Он долго мучился со строчкой «но и я живу, как видно, плохо». «Моя жизнь также полна бедствий»… нет… «печали, горя»… Зачеркнул всё. «Я тоже живу неправильно»… «У меня ненормальный образ жизни» – господи, какое уродство! «Мне тоже плохо»… Ему, правда, стало нехорошо – видно, от напряжения в глазах: и без очков плохо и в очках не лучше. Кровь слишком сильно запульсировала в жилах, и легко, как от шампанского, закружилась голова. Некстати вспомнился тревожный сегодняшний сон. Фрэнк, подавляя непонятное волнение, быстро закончил перевод.

Переносить написанный от руки текст в компьютер не хотелось. Он вынул себя из-за письменного стола, с наслаждением потянулся, разминаясь, и направился в общую комнату, к столу Джемс.

– Держи, Лин! – Фрэнк небрежно бросил листок перед ней и добавил ободряюще: – Делай с этим, что хочешь.

– Подожди немного, пожалуйста! Я прочитаю.

Другой реплики Фрэнк и не ожидал. Он понимал, что Линда должна обязательно откорректировать перевод: чтобы текст звучал более красиво, или более трогательно, или более трагично и так далее – в зависимости от замысла сюжета. Но редактировать перевод, не зная оригинала, и, главное, без его, Фрэнка, санкции, молодая сотрудница ни за что не решится. Он понимал это, и всё-таки надеялся сбежать. Не удалось. Фрэнк покорно сел.

– Я вслух, можно?

– Конечно, – радушно кивнул Фрэнк и подумал: «Отдавая на съедение свой палец, имей в виду: аппетит приходит во время еды!»

Он смотрел сквозь всю комнату в окно, на быстро несущиеся и меняющие очертания клочья облаков, пока Линда читала, запинаясь, не без труда разбирая его почерк, стихи Заболоцкого в его кустарном переводе.

– Фрэнк, извини, пожалуйста!

Искреннее сожаление в тихом голосе.

– За что?!

– Мне не следовало тебя об этом просить. Если ты не хочешь, это не пойдёт в эфир…

– Да почему?! – изумился он. – Тебе не нравится мой перевод? Ну, поправь, закажи кому-нибудь в стихотворной форме, поищи в интернете, в конце концов. В чём дело-то?

– Мне нравится, – поспешила заверить Джемс. – Просто я поняла… то есть… это, наверное, что-то очень личное…

– С чего ты взяла? – Фрэнк успешно скрыл за усмешкой нешуточное раздражение. – Это было первое, что мне вспомнилось, бог его знает, почему. Так что действуй!

Он решительно поднялся, начальственно хлопнув ладонью по её столу, и вышел в коридор.


Фрэнк стоял у окна и смотрел на голубые проталины неба. Он давно бросил курить, ещё когда… когда работал в России… Он не мог вспомнить, в связи с каким событием это произошло, хотя тогда оно казалось очень важным и значительным. Факт тот, что он уже несколько лет не носил с собой ни сигарет, ни зажигалки. А сейчас курить хотелось. Но в курительную комнату Фрэнк не пошёл: во-первых, далеко, а во-вторых, там придётся общаться, поддерживать разговор. Он в последнее время не переносил пустых разговоров.

– Фрэнк, привет! Что-нибудь случилось? – мимо пробегал старый приятель ещё по хронике Боб Ханна.

– С чего ты взял?

– На тебе лица нет!

– Разве? – Фрэнк провёл ладонью по лицу и улыбнулся: – По-моему, всё на месте. Роберт, ты-то как?

– Так же, – Боб отмахнулся зажатой в руке дискетой и потрусил дальше.

Другие сотрудники проходили мимо, здоровались. Сколько раз за день поздороваешься с одним и тем же человеком – трудно сказать: не упомнишь, встречались сегодня или третьего дня. Фрэнк отвернулся к окну и подумал: «Далось им моё лицо! Может, пора менять род занятий, если с лицом всё так паршиво?»

* * *

Стол, за которым работала Линда, отделяла от остальных лёгкая стеклянная перегородочка, непонятно для чего сделанная: и на виду всё, и звуков почти не гасит.

Как только руководитель решительным шагом отбыл в направлении коридора и за ним закрылась дверь, из-за ближайшего от стеклянной перегородки стола поднялась молодая женщина и подошла к Линде.

Линда, скривив один угол рта, грустно улыбнулась сотруднице и спросила едва различимым шёпотом, чтобы люди, остававшиеся по ту сторону перегородки, ничего не услышали:

– Ну и кого, по-твоему, любит этот мужчина?

– Не знаю, Лин, – так же тихо ответила собеседница. – Я даже не знаю, что тебе посоветовать: выбросить его немедленно из головы или приложить все усилия, чтобы его завоевать.

Линда покачала головой:

– Салли, я не завоёвываю мужчин. Я беру только то, что принадлежит мне по праву. Только если бы я была нужна ему…

– Лин, нужными становятся!

– Похоже, что нет! Нет; рождаются.

* * *

Утро следующего дня он встретил в самолёте. Яркое солнце, радостно бьющее прямо в глаза через толстое стекло иллюминатора, внизу, в густой туманной дымке – земля, голая, чёрная, с обнажёнными венами рек, кое-где прикрытая белыми лоскутами снега и облаков. Чем ближе к России – тем ровнее и ярче белый снежный покров, чем дальше вглубь её территории – тем плотнее облачность. Серая громада циклонических снежных туч приблизилась, надвинулась, стала захлёстывать крылья, лизать окна обманчиво нежными языками.


Разве возможно не любить страну, с которой столько пережито вместе? Это – как ребёнок, который растёт и меняется, болеет и учится, шалит, радуется, расшибает коленки на твоих глазах!

Фрэнк впервые приехал сюда вместе с Гарри в августе девяносто первого года. Ненадолго. С девяносто третьего устроился в России основательно. Фрэнк не любил вспоминать беспросветную осень девяносто третьего, все эти мрачные события, активным наблюдателем которых он был. Хотя, пожалуй, именно тогда началось его настоящее карьерное восхождение: его как-то сразу заметили зрители на родине – на фоне эффектно горящих зданий, на фоне центральных улиц Москвы, заполненных вперемешку зеваками, танками, трассирующими пулями. Заметили – и полюбили, и больше он уже не давал им забыть о себе. Но всегда совестился того, что его главная встреча со зрителем произошла именно так: на чужом пожаре, на чужой беде.

Потом были годы, наполненные азартом работы. Потом был чудный девяносто седьмой…

Фрэнк знал, что заразился от русских этой манерой маркировать жизнь – как общественную, так и личную – номерами годов. Вместо цифр собственного возраста, вместо названий значимых событий – календарными эвфемизмами: в семнадцатом, после тридцать седьмого, ещё до девяносто первого, как в девяносто третьем.

Для него особенно хорошим был девяносто седьмой. Год огромного творческого подъёма – просто полёта, который окончился лестным предложением от руководства компании. А в начале девяносто восьмого он уже вернулся в Лондон, сразу скакнув через несколько ступенек – приглашённый вести не просто новости, а итоговую пятничную программу, и с тех пор бывал в России только наездами.

Как во всём мире, здесь больше всего говорили о ценах, любви и войне. Никто не мог точно ответить, какая по счёту чеченская кампания развёрнута в настоящий момент, но помнили наперечёт все денежные реформы…


Ближе к Москве тучи расступились, опять ослепительно засверкал под лучами низкого, но такого яркого зимнего солнца снег. Самолёт пошёл на снижение.

* * *

Сегодня – славный денёк. Как я люблю солнце: оно без следа развеет любую тоску! На градуснике за стёклами – минус двадцать три. А в квартире батареи калят от души, поэтому, стоя в струящихся из окна солнечных лучах, невозможно отделаться от ощущения, что наступила весна, что нужно надеть короткую юбку и непременно лёгкое пальто – иначе запаришься, и что с работы вернёшься засветло и ещё при дневном свете успеешь пройтись по рынку.

Я люблю эти январские иллюзии: ведь солнце, и правда, повернуло на лето, и всё, что сейчас только чудится и мечтается, скоро сбудется наяву… Всё, что касается природы…

Поганое, не новогоднее настроение последних дней улетучилось. Вот что значит, Рождество!

Я рада, что сегодня холодно, и можно надеть не бесформенную демисезонную куртку, а мою любимую дублёнку, которая фантастически удлиняет и облагораживает фигуру, превращая её в какую-то ионическую колонну.

Как это ни смешно, но именно сегодня я вновь надеваю свой шёлковый шарфик. Ещё перед Новым Годом бросила его в стирку, потом он пересох на верёвке, потом лежал несколько дней, а мне то лень, то недосуг было погладить.

Мама, конечно, попыталась воззвать к моему здравому смыслу: такой мороз, а я – шёлковый шарфик!.. Я мирно промолчала, дала ей время вспомнить, что я, во-первых, всё равно сделаю, как считаю нужным, а во-вторых, проходила так весь на редкость морозный декабрь – и ничего со мной не случилось.

Я – не закалённая, наоборот, мерзлячка ещё та. И шарфик мне не для форсу. Он меня греет. И веселит. У него такой чудесный солнечный цвет! С чем бы сравнить? С серединкой солнечного цветка одуванчика, пожалуй. Он как будто светится изнутри и освещает любой пасмурный день, любую хмурую ночь.

Я привезла его из Франции. Угрохала на него большую часть денег, которые брала с собой. В каком же городе я его купила? В Реймсе, должно быть. Или в Париже.

Не знаю, что буду делать, когда он заносится, застирается, порвётся! Он благополучно выдержал уже несколько стирок, ничуть не полинял. И отстирывается пока до первозданной чистоты. Тьфу-тьфу, не сглазить! Я просто не могу отказать себе в удовольствии носить его каждый день! Если не носить – то хотя бы просто держать при себе. Что называется, моя вещь.

Ах, будь что будет! Раз сегодня холодно, складываю шарфик вдвое и обматываю вокруг шеи… Теперь беретку… Платок в кармане… Перчатки…

Мам, я пройдусь немножко. Что на рынке купить? Думаешь, не работает? Вообще, да, наверное. Ну, тогда в магазин зайду, в «Зелёный дом», он точно работает. Да, нет, там не намного дороже; а у нас кефир кончился.

* * *

Президент на ногах перехаживал грипп. Он держался бодро, но болезненное состояние выдавали покрасневшие глаза, которые он невольно щурил в ярком свете софитов, и прорывавшийся время от времени вопреки воздействию сильных лекарств кашель.

Время, отведённое на интервью, подходило к концу: они беседовали уже чуть больше часа. Ритуальный чай, едва пригубленный, давно остыл. Фрэнк заметил, как премьер потёр подлокотники кресла, мол, не пора ли прощаться с господами журналистами, а то у нас ещё много дел. Но президент неожиданно заметил вслух, что никому из присутствующих так и не удалось выпить чаю, и предложил сделать это теперь. Попросил помощников налить всем горячий чай. Фрэнк понял это как приглашение к неформальной части беседы. В живом разговоре обо всём на свете уже он сам, Фрэнк Смит, станет главной темой, объектом расспросов российского лидера. Что ж, нормальная практика. Как правило, если беседа принимает такой оборот, жди интересных предложений или подарков.

Непринуждённо исполняя ритуал беседы «за чашкой чая», Фрэнк прикидывал, о чём попросить российского президента, когда настанет момент. Была у него одна сумасшедшая идея… Озвучив её, Фрэнк рисковал остаться ни с чем, но ни в чём другом ему, откровенно говоря, помощь российских властей не требовалась. Наконец, президент осведомился о его творческих планах, ловко увязав их в одной фразе с вопросом о том, чем мистер Смит намерен заняться в оставшиеся несколько дней своей российской командировки. Фрэнк понял, что момент настал.

– У меня есть одна давняя мечта, – начал он, подавшись вперёд, к президенту и как бы перестав замечать соотечественника.

Фрэнк просто и кратко изложил свою идею. Ему давно хотелось сделать фильм о военной науке, в том числе, российской.

– Меня ни в коей мере не интересуют военные тайны, секретные перспективные разработки, – заверил он.

Его интересовали судьбы рассекреченных изобретений и ученых, их создателей. Что происходит после того, как тайное становится явным? Сколь активно внедряются бывшие военные секреты в мирное производство? Кем? Кто помнит имена изобретателей?

Если бы удалось провести исследование здесь, в России, далее он переключился бы на Европу и, возможно, Америку. Получится очень интересно.

– Честно говоря, я пока не знаю, как подступиться к реализации этой идеи. Как Вы полагаете, господин президент, – на этот раз Фрэнк намеренно обратился к главе российского государства официально, а не по имени-отчеству, – моя мечта осуществима?

По тому, как сверкнули утомлённые, больные глаза собеседника, Фрэнк определил, что добился своего: президент услышал в его словах и уважение, и иронию – вызов. Российский лидер взял паузу, обдумывая ответ.

Фрэнк спиной чувствовал, как замер, вжимаясь в своё кресло и стараясь стать возможно менее заметным, британский премьер. Фрэнк успел подумать: «Спасибо, дорогой соотечественник, за поддержку, но Вам от моей работы ничего не перепадёт: никого с собой не возьму, никаких материалов, кроме тех, что пойдут в эфир, не отдам!»

Ему всё удавалось в этот день!

Президент, наверное, по взгляду прочёл, воспользовавшись исправленной и дополненной методикой Шерлока Холмса, мысли своего собеседника.

– Думаю, что вполне осуществима, – веско уронил он.

Фрэнк, был уверен, что собеседник недаром дал согласие: есть определённый государственный интерес… Мысленно Фрэнк снова парировал: «Никакой скрытой рекламы тоже не будет!» Но, помимо государственного интереса, светился в глазах президента азарт: вызов был принят! И Фрэнк рискнул усложнить задачу.

– Как Вы полагаете, – теперь он снова обратился к президенту по имени-отчеству, – я мог бы прийти со своей съёмочной группой в один из научно-исследовательских институтов Министерства обороны уже завтра утром?

На этот раз высокопоставленный собеседник не раздумывал ни секунды.

– Да.

Теперь Фрэнк не отказал себе в удовольствии покоситься на премьера, хотя и так знал, что тот мысленно аплодирует.

Фрэнк представлял себе, как будет выглядеть на экране вся эта выразительная перекличка взглядов. Хорошо, что взял с собой именно Гарри: другой оператор не успел бы сориентироваться, а Гарри наверняка снял всё, как нужно.

Обсуждение формальностей, согласование списка учреждений, в которые будет допущена британская съёмочная группа, назначили на вечер, Фрэнка сразу познакомили с человеком, которого обязали ему «помогать».

Шагая по кремлёвскому коридору, Фрэнк подумал со всем доступным ему на тот момент состраданием, что у начальника научного центра, куда его поведут завтра с утра, будут такие же воспалённые и усталые глаза, как сегодня у главы российского государства.


Он поменял свои планы, решив остаться в России на целых две недели. В ближайшую пятницу вести программу придётся опять Линде, она же подготовит следующую, но он вернётся в Лондон в ночь с 19 на 20 и проведёт её сам. Впервые Джемс останется без его руководства и поддержки. Фрэнка это беспокоило, но – надо же когда-то начинать!

* * *

Нежная розовая розочка доверчиво разворачивает тонкие, тёплые лепестки. Над нею тугой бутон тянется к свету, танцуя на тонком стебле. Свежая зелень колючих листьев выстилает изнывающие от жары жабры… жернова… саженцы…

Ты уже закончила, Малышка? Думаешь? Подсказать? Ну, сама – так сама, я тебя не тороплю.

Я сижу в маленькой, уютной Малышкиной комнатке, на углу письменного стола – семь лет без взаимности, но по-другому тут не разместишься. Малышка увлечённо щёлкает упражнения, которые я для неё выбрала из разных учебников, а частью придумала. Эти упражнения – тест. Они все – с двойным дном, с забавным подтекстом. Ученица об этом не знает. По её улыбке, смеху я легко определю, достаточно ли глубоко она понимает то, что читает. Девчоночку мою рассмешить тяжело: она очень серьёзная, когда учится. Но улыбается она сейчас часто, значит, мой и её труд не пропал даром.

Однако я отвлеклась от наблюдений, любуюсь рисунком на обоях, в которые то и дело упирается мой блуждающий взгляд, и мысленно играю словами, стараясь этот рисунок описать.

Цветочки на обоях, оборочки на платьях кукол, мягкие игрушки на полочках и диване, ночник в виде месяца, люстра в виде букетика, разноцветные пастельных тонов бантики на каждой ручке дверцы шкафа, комода, тумбочки… Комната девочки. Оформляя комнату, её мама всячески подчеркнула это – с любовью и вкусом. Живя в такой комнате, можно чувствовать себя только желанным ребёнком, любимой доченькой, красотулечкой и, вообще, лапуленькой. В качестве неожиданного бонуса, Малышка оказалась в добавок умной и серьёзной.

Я бы не смогла оформить комнату для дочери лучше. Разве что попросторнее. Не хватает места, чтобы играть, возиться и танцевать. Впрочем, для игр должна быть отдельная комната – не та, которая спальня…

Что-то я размечталась…

Что-то мне сегодня не по себе. Сердце не на месте.

Я с мамой почти поругалась. Я как раз собиралась, чтобы идти к Малышке, когда мать как бы про себя, как бы невзначай пробормотала: «Опять чужого ребёнка идёшь учить…» Мне захотелось запустить в неё учебником, который я в тот момент держала в руке. Я сдержалась, надеясь, что она спохватится, хотя сердце уже заныло и я знала, что его теперь долго не унять. Но мама продолжила исполнение знакомого репертуара.

# Примечания

1

Н. Заболоцкий «Чертополох»