Мацуока Сэйго
Япония глазами японца. Все о культуре страны восходящего солнца

Seigou Matsuoka

Nihonbunka no Kakushin ‘Japan Style’ wo Yomitoku

© 2020 Seigou Matsuoka. All rights reserved. Publication rights for this Russian edition arranged through Kodansha Ltd., Tokyo.

Перевод К. Скопиной под редакцией Т. Наумовой

В оформлении обложки использована иллюстрация: LanaDzi / Shutterstock / FOTODOM

Используется по лицензии от Shutterstock / FOTODOM

Во внутреннем оформлении использована иллюстрация: paseven / Shutterstock / FOTODOM

Используется по лицензии от Shutterstock / FOTODOM

© Наумова Т.А. и Скопина К.А., перевод на русский язык, 2025

© Мартыщенко Ю. А., макет, 2025

© ООО «Издательство «Эксмо», 2026

Введение
«Японские фильтры» – ключ к пониманию культуры Японии

Кажется, это случилось в конце 1970 года: я впервые попробовал блюдо под названием «Тарако-спагетти» в небольшом ресторанчике «Кабэ-но ана» в Сибуя[1]. Оно произвело на меня неизгладимое впечатление.

Паста была пропитана соусом из сливочного масла и тресковой икры тарако, а поверх неё, словно живые существа, «плясали» тончайшие полоски водорослей нори. Я ел её палочками, а не вилкой. Помню, что самым вкусным были как раз эти измельчённые водоросли.

Я пребывал в отличном настроении и был убеждён, что будущее Японии в полном порядке. Спустя некоторое время ресторанчики рамена по всей стране, вслед за «Кабэ-но ана», стали один за другим придумывать свои оригинальные рецепты блюд.

Вскоре после этого Comme des Garçons, Миякэ Иссэй и Ямамото Ёдзи выпустили поразившие мир впечатляющие модные коллекции, а Иноуэ Ёсуи, Имавано Киёсиро и Кувата Кэйсукэ исполнили ряд сенсационно успешных хитов, смело экспериментируя с языком и музыкальными стилями. Большой фурор произвёл также выход сериала на основе полнометражного аниме «Акира» Отомо Кацухиро.

«Прекрасно! Япония на подъёме», – казалось мне тогда. Недавно, закончив работу над третьим номером журнала об искусстве «Ю» в издательстве «Косакуся», я занимался выпуском восемнадцатитомной энциклопедии «Арт Джапанеск» для издательства «Коданся». По моей просьбе Ёкосука Нориаки и Дзюмондзи Бисин совершенно по-новому отсняли шедевры из списка национальных сокровищ Японии, и мы планировали сделать их полную фотоколлекцию.

Десять лет спустя я внезапно осознал, что Япония погружается в кризис. У всех на устах была приватизация и глобальные корпорации, менеджеры устремились получать MBA[2], популярные артисты-комики, покорив телевидение, принялись баллотироваться на государственные должности, и всё вокруг вдруг стало слишком каваи[3] на вид и на ощупь. Мой друг, писатель Сиба Рётаро, выпускавший в то время исторический альманах «Коно куни-но катати» («Облик нашей страны») в издательстве «Бунгэй сюндзю», печально вздыхал, приговаривая, что Японии пришёл конец.

Прошло ещё десять лет. Рухнула Берлинская стена, и разразилась война в Персидском заливе, которая породила новые проблемы. Тем временем Япония, переживая последствия краха экономики «мыльного пузыря», продолжала пребывать во власти эстетики «каваи».

Затем появился интернет, и я начал надеяться, что мы, наконец, снова сможем задействовать силу своей уникальной «техники редактирования»[4]. Однако Япония электронной эпохи слишком охотно бросилась в объятия американских технологий, что вдобавок привело к повсеместному засилью поверхностного псевдо-японского стиля.

Это, впрочем, не означало, что спагетти с икрой тарако и оригинальные рецепты рамена куда-то исчезли. Напротив, японская кухня стала ещё более изобретательной, аниме продолжало исправно изображать на экране печали и радости подрастающего поколения, в Японии появился свой рэп, а Ивица Осим[5] призвал национальную сборную по футболу привнести в игру больше «японского духа». Но о чём бы ни свидетельствовали эти явления, неолиберальный «политический театр» Коидзуми-Такэнака[6] и бум монетаризма, охвативший мировую экономику, с лёгкостью положили им конец.

Самобытная японская философия продолжала оставаться в тени. Серьёзных попыток объяснить, что стоит за такими явлениями, как Джей-поп (J-pop), аниме или современное японское искусство с точки зрения основ культуры, практически не предпринималось. Тогда я подумал, что стоит вновь перечитать «Записки дурака», «Книгу пяти колец», «Книгу чая», «Перед рассветом» и подобную им классику, и в результате сам начал писать и говорить о разных вещах. Эта книга, призванная помочь устранить мои собственные сожаления и угрызения совести от отсутствия таких объяснений, представляет собой попытку прояснить истинную сущность японской культуры, пролить свет на её подлинную природу и фундаментальные ценности.

«Культ риса», «культура столпов», «боги-гости», роль каны, секреты синто-буддийского синкретизма, тактовый размер мабёси и японские музыкальные инструменты, значение понятий сусаби и ики, связь между ритуалом о-хараи и платежом сихараи, обучение в духе манэби и японское образование, особенности взаимоотношений между аристократическими и военными родами, а также дуалистическое мышление, практика двойных стандартов и многое другое – в этой книге я кратко рассматриваю внушительный ряд тем, предлагая свой взгляд на отношения между ними. Получился в своём роде уникальный путеводитель по японской культуре, вобравший в себя множество различных аспектов.

Японскую культуру многие считают сложной, при этом сводя все попытки разобраться к рассуждениям о ваби-саби. Меня часто просят рассказать о ней простыми словами, но я не хотел бы этого делать. По моему глубокому убеждёнию, ценность японской культуры состоит в том, что она высококонтекстна. Её подлинная сущность кроется в неочевидных и не столь простых для восприятия при первом знакомстве элементах и способах коммуникации, которые отнюдь не всегда стоит делать максимально доступными.

Если у вас вызывает отклик каллиграфия Кукай, поэзия Тэйка, дзен-буддизм Догэн, театр Но Дзэами, чайные чаши Тёдзиро, хайку Басё, кукольный театре Бунраку Тикамацу, живопись Окё, исследования Норинага, романы Огай или женские портреты Рюсэй, то не надо стремиться их упрощать. Попытайтесь понять всё это через такие концепции их создателей как канка-кэкко[7], усин[8], тинтё-мимоэ[9], дзибун-но хана[10], омокагэ[11], саби[12], модоки[13], инисиэ-гокоро[14], кандзё[15], битай[16] и подобные им комплексные суждения.

И если при этом вы скажете, что всё это слишком сложно, то позвольте спросить: можете ли вы утверждать, что понимаете идеи Платона, живопись Рафаэля, этику Спинозы, «Критику чистого разума» Канта, «Великого инквизитора» Достоевского, «В поисках утраченного времени» Пруста, «коэффициент искусства» Дюшана, экзистенциализм Сартра, джаз Колтрейна и поп-арт Уорхола? Думаю, коль скоро вы смогли уяснить всё это, то вполне сможете понять также японскую философию и эстетику.

Поскольку такой подход требует определённых усилий, я хочу предложить в помощь некоторые полезные инструменты. Назовём их «японские фильтры».

Среди них фильтр «приходящих богов», «рисовой культуры», синто-буддийского синкретизма, азбуки кана, семейного дома иэ, театра Кабуки, утончённого индивидуального вкуса суки, образов прошлого омокагэ, принципов обучения манэби, фильтр «управления государством и заботы о народе» кэйсэй-саймин и другие. Прочитав эту книгу, вы поймёте, что они означают.

Истинная природа японской культуры состоит в непрерывной изменчивости. Её выражают не боги ками или будды, не поэзия вака или национальная философия кокугаку. Она раскрывается в том, что всё это, так же как музыка баллад токивадзу и искусство театра Кабуки, живопись нихонга и эстрадные песни эпохи Сёва, костюмы с матроской и аниме, постоянно меняется. Эти изменения обычно происходят посредством образов прошлого омокагэ и благодаря обострённому восприятию непостоянства мира уцурои. Они и составляют суть «японского стиля».

Чтобы по-настоящему проникнуться этой мыслью, необходимо сначала поближе познакомиться с японской мифологией, эстрадой эпохи Сёва, комиксами 60-х годов и многими другими явлениями, чтобы, в достаточной мере погрузившись в них, почувствовать подлинные границы «переломных моментов» японской истории и культуры.

Такие события, как битва на реке Пэккан, смута годов Дзёкю и Китайско-японская война, в числе многих прочих, красноречиво указывают на эти «линии переломов». Стоит уделить им должное внимание.

Не сделать этого – всё равно что пытаться понять пуританство, не зная историю войны королевы Анны, или изучать барокко, упуская из виду войну за испанское наследство.

Между тем, прежде чем мы успели опомниться, японскую культуру стали сводить к разговорам о ваби-саби, Фудзияме, манге «Звезда Кёдзин»[17] и игре «Супер-Марио».

Не имею ничего против, но чтобы не ограничиваться только этим, настоятельно советую прочитать «Письмо сердца» Мурата Дзюко, «Комплекс понятия ики» Куки Сюдзо, «Теорию ремёсел» Янаги Мунэёси и «Десять историй весенних ночей» Ока Киёси. Или хотя бы «Спросите Рикю» Ямамото Кэнъити, «Теорию гейш» Ивасита Наофуми и «Философию ракуго» Накамура Нобору.

Япония создала цельную, но многообразную культуру, и нам следует хорошенько разобраться, что представляет собой это многообразие.

Многие японцы ошибочно думают, что знают свою культуру, не стремясь к пониманию её глубинных основ, но без такого стремления, это невозможно. Упрощённые теории о Японии приводят ко множеству заблуждений. Надеюсь, эта книга поможет положить им конец.

Лекция I
Возведение столпов
Поговорим о культуре «сотворения столпов», из которой берёт своё начало общество древней Японии

«Чёрные корабли» под названием «рис», «железо», «иероглифика»

Во-первых, я хотел бы сказать, что для более широкого взгляда на историю Японии имеет смысл рассматривать её как страну, куда неоднократно прибывали «чёрные корабли». Такой взгляд поможет лучше понять её особенности, и, напротив, без него правильно оценить многое в ней будет трудно. В этой книге я придерживаюсь такого подхода.

Помимо «Чёрных кораблей» Перри,[18] до берегов Японии добирались британские корабли, русские фрегаты Путятина и не только они. Именно «чёрные корабли» привезли сюда первое огнестрельное оружие, на них неоднократно приплывали христианские миссионеры.

Само собой разумеется, монгольское вторжение времён династии Юань, а кроме него дзен-буддизм, чай, неоконфуцианство и китайский справочник по естествознанию «Хондзо комоку»[19] тоже были «чёрными кораблями», поразившими сознание японцев. Здесь под «чёрными кораблями» я имею в виду все то, что знакомило Японию с культурами других стран.

Ещё раньше Японию преобразил приход буддизма, строительных технологий и конфуцианства. Но что стало для неё самым первым потрясением?

Первыми «чёрными кораблями», прибывшими сюда в древности, без сомнения, были «рис», «железо» и «китайская иероглифика». Всё это попало в Японию практически друг за другом. Примерно через десять тысяч лет замкнутой жизни периода Дзёмон, рис, железо и иероглифика кандзи были завезены из Китая, полностью преобразив Японию. Это было важнейшим событием, произошедшим в период Яёй, который охватывает приблизительно двести-триста лет до и после начала новой эры.

Чтобы понять, почему рис, железо и китайская иероглифика были «чёрными кораблями», нужно немного узнать об обществе и культуре предшествующего их прибытию периода Дзёмон.

Японский архипелаг отделился от Азиатского континента около двадцати миллионов лет назад, а свою нынешнюю форму приобрёл, как считается, около трёх миллионов лет назад. В геологии такие структуры называют «островными цепями» или «островными дугами», поскольку они представляют собой дугообразную гряду островов, напоминающих маленькие цветы на ветке дерева. Я образно называю Японский архипелаг «архипелаг-дверная ручка», потому что по форме он действительно похож на «ручку», прикреплеёную к огромной «двери» Азиатского континента.

Сто пятьдесят тысяч лет назад по территории Японии бродили мамонты, слоны Наумана и тигры, но примерно к началу десятого тысячелетия до н. э. все они полностью вымерли. В промежутке между этими временными отрезками Японские острова начали заселять люди. Вероятно, их привлекли и побудили остаться благоприятные природные условия: мягкий климат, богатая флора и чистые источники питьевой воды. Скорее всего, около тридцати тысяч лет назад здесь появились первые постоянные поселения людей, которых позже стали назвать «люди Дзёмон».

Около двенадцати тысяч лет назад «люди Дзёмон» начали создавать особую керамику. Самый древний её тип относится к Начальному Дзёмон. Благодаря характерному тонкому линейному орнаменту он получил название рюсэнмон доки. Развитие керамических изделий продолжилось в периоды Раннего, Среднего, Позднего и Заключительного Дзёмон.

В период Раннего Дзёмон появляются гладкие изделия цилиндрической формы с плоским дном. Тогда же люди Дзёмон начали изготавливать разнообразные серьги и практиковать погребения в согнутом положении. В период Среднего Дзёмон появляются крупные поселения с большими домами, возникают керамика «змеиного» орнамента дзямон и культы поклонения богам мужского и женского начала. Продолжает распространяться анимизм. Именно к этому периоду также относится найденная на территории современных префектур Нагано и Ниигата керамика стиля каэн доки (букв. «керамика с пламенеобразным орнаментом»), которая так поразила когда-то художника-авангардиста Окамото Таро.

У людей Позднего Дзёмон отмечается зарождение кооперации и разделения труда. Появляются общинные кладбища и каменные гончарные круги, начинают повсеместно изготавливаться ритуальные атрибуты. В период Заключительного Дзёмон начали практиковаться украшение тела и лица татуировками бунсин. Слово бунсин также можно прочитать как ирэдзуми, а иероглиф бун, кроме того, имеет чтение ая, как в выражении ая-о цукэру («наносить узор»). Древние японцы тех времён переходят к выращиванию мелких злаковых растений (пока ещё не риса). Для употребления в пищу злаки варили либо толкли.

В обществе Дзёмон развивалась система устной коммуникации дзёмонго или «язык Дзёмон», который соответствует бесписьменному протояпонскому языку. Его использовали до появления идеографической письменности, но стоит отметить, что японцы издревле полагались в большей степени именно на ханаси котоба, то есть на устную речь, и именно поэтому верёвочный орнамент на керамике Дзёмон и узоры ая имели столь большое значение.

Наконец, в обществе Дзёмон появились рис, железо и немного позже иероглифика. Само собой разумеется, для японцев того времени это были явления невероятного масштаба и значимости. Они стали теми самыми первыми «чёрными кораблями», прибывшими на Японские острова в роли «глобализаторов» развития. Именно здесь находится отправная точка превращения Японии в страну с целостной и многогранной культурой.

Что привезли в Японию три «чёрных корабля»

Рис произвёл настоящую революцию в питании древних японцев. Заливное рисоводство выработало у людей не только определённые пищевые привычки, но и сформировало сельскохозяйственный цикл года, который определялся ритуалами, связанными с урожаем. Многие праздники и обряды Японии произошли от этой ежегодной череды «молитв и благодарений», центральным объектом которых было рисовое зерно и рисовой колос. О том, как именно сельскохозяйственный цикл повлиял на жизнь японцев, я подробно расскажу в третьей лекции «Ежегодный цикл инори и минори».

Стоит отметить, что заливное рисоводство значительно облагородило ландшафт страны. Красоту деревенских пейзажей Японии отмечала ещё Изабелла Бёрд в своей книге «Нехоженые тропы Японии» (изд. «Коданся гакудзюцу бунко»), посвящённой её путешествию по стране в 1890-х годах.

Культура железа, сменившая культуру выплавки бронзовых изделий, позволила японцам создавать более прочные, эффективные и долговечные орудия труда и оружие. Если бронзовые изделия использовались, как правило, в ритуальных целях, например, для изготовления обрядовых колоколов и копей, то выплавка железа имела исключительно практическую значимость. Кстати, в Китае при императорском дворе времён эпохи Хань существовал трактат «Рассуждения о соли и железе», в котором два этих природных элемента рассматривались основополагающими для жизнедеятельности государства. В Японии вплоть до послевоенного времени периода Сёва, когда компании «Железо и сталь Явата» (Yawata Iron & Steel) и «Железо и сталь Фудзи» (Fuji Iron & Steel) объединились в корпорацию «Сталь Японии» (Nippon Steel Corporation (сейчас Nippon Steel & Sumitomo Metal), воспевалась идея «Железом куётся государство». После объединения компания «Сталь Японии» быстро превратилась в лидера японского рынка по объёму продаж, обогнав компанию «Хитати», и сумела сохранить свои позиции до 1980-х годов, когда её опередила автомобилестроительная корпорация «Тойота».

В древности железо выплавляли в печах татара. Это осуществлялось следующим образом: железосодержащий песок или железная руда помещались в плавильную печь, сложенную из глиняных кирпичей, затем за счёт тепла от сжигания древесного угля расплавленное железо соединялось с углеродом, и в результате получалась сталь. Для поддержания тепловой энергии кислород последовательно подавался в печь с помощью мехов фуйго. Работать с фуйго было непросто – это делали крепкие мужчины, раздувая их ногами и прилагая при этом большие усилия. Искры пламени, вздымающегося от расплавленной стали, разлетались вокруг, и рябь причудливых огненных вспышек напоминала силуэт восьмиглавого и восьмихвостого змея Ямата-но ороти из японских мифов. В окрестностях провинций Идзумо и Ясуги (современная префектура Симанэ) в старину существовали «кланы татара» (татара-но итидзоку), что нашло своё отражение в полнометражном анимационном фильме Миядзаки Хаяо «Принцесса Мононокэ». Необычного вида мужчины в странных одеждах, охраняющие печи, как раз являются выходцами из такого клана.

Что же привёз в Японию третий «чёрный корабль» под названием «иероглифика»? В первую очередь он дал возможность древним японцам обрести систему письменности и вырваться из длительного периода безграмотности.

Но вот что важно отметить: освоив китайскую письменность, японцы не перешли на китайский язык. Они внедрили её в структуру собственного языка и стали использовать по-своему, что позволило в итоге создать оригинальную слоговую азбуку кана. Подробно я расскажу об этом во второй лекции.

Строительство «страны столпов»

Знакомство с рисом, железом и иероглификой в корне преобразило японское общество периода Яёй, за которым последовал период Кофун. К этому моменту на территории страны образовались крупные племенные союзы, из которых выделялся могущественный клан Ямато, чьи правители впоследствии сосредоточили в руках политическую власть, положив начало древнему государству Ямато и японской императорской династии. Предводители клана Ямато стремились установить своё господство над всей территорией Японских островов.

Под властью двора Ямато сложилось централизованное государство, была основана столица, установлены сборы налогов и податей, сформировалась правовая система Рицурё, проводились разнообразные ритуалы, а в систему государственного управления был интегрирован буддизм. В целом этот процесс можно описать как создание «страны столпов» хасира-но куни.

Хаясия Тацусабуро (1914–1998), историк и исследователь средневековой Японии, в своей работе «Древняя культура Японии» (изд. «Иванами гэндай бунко», 1971 г.), высказывает такую мысль: «В древней Японии доминировала «культура столпов» хасира-но бунка, а в средневековой – «культура пустого пространства» ма-но бунка». Хаясия видит в этом различии развитие и смену фундаментальной парадигмы истории культуры Японии.

Что же представляет собой «культура столпов»? Вероятно, первое, что приходит на ум при слове «столп» – это колонны в древнегреческих храмах или колоннады Древнего Рима, однако японская «культура столпов» представляет нечто большее, чем просто символ или метафору «опорных сооружений» страны. Японцы вложили в понятие хасира гораздо более глубокий смысл.

Для наглядности приведу следующий пример: одно из слов, обозначающих синтоистских божеств ками звучит как онбасира, где (御) означает «досточтимый, священный», а басира – «столп». Кстати сказать, для счёта богов ками используется счётный суффикс[20] хасира. Иными словами, божества-ками считались столпами, а сами столпы – божествами, что существенно отличает японские колонны от колонн в храмах Аполлона. Древнегреческие и древнеримские храмы имели прекрасные каменные колонны, но их точно не воспринимали как богов. Статуи Зевса и Аполлона устанавливали в задней части храма или наосе.

Между тем, божествами в японских синтоистских святилищах считаются сами колонны. В Исэ-дзингу, Идзумо-тайся и других крупных храмах центральная опорная колонна симбасира почитается как божество. Деревянный столп храма является олицетворением божества. В центре платформ даси и ямабоко, которые участвуют в религиозных шествиях дзюнко на многих фестивалях, также установлен подобный столп. Праздники начала года Дондояки-мацури и Бонтэн-са́ма-мацури включают в себя украшение высокими колоннами. Более того, центральной частью японских жилищ древности, особенно крестьянских домов, являлась опорная колонна дайкоку-басира. И когда, начиная с середины средневековья, в гостиных японских домов появилась ниша токонома, её неотъемлемым элементом также стал опорный столб токо-басира. Отталкиваясь от всех этих фактов, Хаясия Тацусабуро и назвал древность Японии «культурой столпов».

Истоки культуры «установления столпов»

Почему столпы были так важны? Столп – это то, что возводят, и японцы всегда придавали большое значение процессу возведения.

Когда закладывалось новое поселение, первопроходцы сначала устанавливали один вертикальный столб в его центре. Иногда роль такого столба выполняло дерево, которое выбирали по принципу наличия у него каких-то особых признаков, отличающих его от остальных. Это называлось мурататэ («основание», «возведение поселения»). Страна состоит из множества поселений. Поэтому, если есть слово мурататэ, то понятно и появление слова кунитатэ («основание страны»).

Позже, в период Бакумацу (1853–1869) и Мэйдзи (1868–1912) выражение ми-о татэру («повышать социальный статус») дополнилось словом риссин («достижение успеха»), куни-о татэру («основание страны») – риккоку («построение государства»), а кокородзаси-о татэру («наполнить сердце решимостью») – рисси («стремление к успеху»). Все они содержали иероглиф 立 (рицу, татэру) и в широком смысле были связаны с умением «возводить или воздвигать столпы».

Корни почитания столпов уходят глубоко в прошлое и находят своё отражение в именах японских богов, которые фигурируют в первых японских хрониках «Кодзики» и «Нихон сёки». В этой книге я не планирую подробно останавливаться на японской мифологии, но по мере необходимости буду к ней обращаться.

Сейчас я хотел бы напомнить о богах, которые стояли у истоков создания мира. В первых строках «Кодзики» говорится: «Когда были положены начала Неба и Земли, на Равнину Высокого Неба Такамагахара, явились божества: Амэ-но минакануси, Верховный владыка середины Неба, Таками-мусуби, Глубокочтимый мировой дух творения на высоком Небе и Каму-мусуби, Божество – мировой дух творения. Эти три Бога были богами-одиночками, которые явились, не открывая своих ликов».

После сотворения Неба и Земли эти три Божества скрылись. Появление и исчезновение Амэ-но минакануси, Таками-мусуби и Каму-мусуби было внезапным. Их называют дзока-сандзин («Три бога высокого творения») или тагаки-сандзин («Три бога высоких деревьев»). Они возникли ещё до появления «мириад богов ками»[21]. В «Нихон сёки» их имена указаны немного иначе, но сейчас это неважно.

Сначала в самом центре высокого Неба возник Бог Амэ-но минакануси, опираясь на которого Бог Таками-мусуби сотворил множество различных уз мусуби, а затем, опираясь на эти узы, Бог Ками-мусуби соединил последующих богов священными узами с Землёй. Кстати, Таками-мусуби также известен как «Бог высоких деревьев».

Вслед за тремя Богами-творцами появились боги по имени Умаси-асикаби-хикодзи, Бог-юноша прекрасных побегов тростника, и Амэ-но-токотати, Бог навечно утвердившийся в небесах. Это было до того, как Боги-творцы создали земную твердь.

Итак, Умаси-асикаби-хикодзи приготовился создать земную твердь, используя лёгкий материал, похожий на асикаби («ростки тростника»), плавающие на поверхности воды. И, как говорится, именно посреди этих приготовлений явился бог Куни-но токотати-но ками, Бог навечно утвердившийся на земле. Таким образом, считается, что Куни-но токотати-но ками явился от чего-то похожего на тростниковый росток, растущий между Небом и Землёй.

Из этих примеров можно понять, что в именах первых японских божеств используются слова мусуби («узел», «узы») и тацу («возводить», «строить»), о которых я сейчас расскажу подробнее.

Японская мифология описывает этих трех Богов-творцов и последовавших за ними двух других богов, как появившихся самыми первыми, за которыми явился Куни-но токотати-но ками, создавший земную твердь. «Нихон сёки» уделяет особое внимание его появлению, и история гласит, что Куни-но токотати-но ками появился сразу после сотворения мира и заложил основы страны.

Священные узы мусуби и Боги священного творения

Сотворение Япо нии началось с того, что земля стала постепенно обретать твёрдость и форму, готовясь к появлению пяти первых небесных божеств амацугами, вслед за которыми явился Куни-но-токотати, Бог Навечно Утвердившийся на Земле. После Куни-но-токотати родилось Семь Поколений богов. Последние два божества этого поколения были супругами, и звали их Идзанаги и Идзанами. Они спустились с небес на остров Оногородзима («Сам собой сгустившийся остров»), воздвигли небесный столб амэ-но михасира и возвели брачные покои, где вступили в магуай, то есть супружескую связь.

Так начинается невероятно символичный миф о сотворении Японии, который объясняет обстоятельства создания Японских островов исключительно через понятия мусуби и тацу. Но почему в ранних мифах уделяется такое большое внимание процессу установления связей мусуби? Что вообще такое мусуби?

В древней Японии слово мусуби записывалось знаками 産霊. Иероглифы 産 (мусу) и 霊 (хи) вместе читались как мусуби. Слово мусу, означающее «создавать», «порождать», «взращивать», и по сей день используется в таких выражениях, как кокэ-но мусу мадэ («пока не вырастет мох») или гохан-о мусу («приготовить рис на пару»). Что касается иероглифа 霊 (хи), то он означает «душа» или «дух». Мусуби, таким образом, можно трактовать, как «связь, которая несёт в себе духовную энергию» или «узы, через которые передаётся духовная энергия». Таким образом, мусуби – это связь, узы, которые содержат в себе силу.

Мусуби выражает особенно важную для множества японских понятий идею «духовно связанных между собой творений, берущих начало от первоистока».

По этой причине в большинстве символических и религиозных обрядов Японии почти всегда используются различные узлы. Наиболее очевидными примерами этого являются узлы священной верёвки симэнава и «узлы счастья» из бумажных шнуров мидзухики. Сюда же можно отнести завязывание волос узлом магэ, завязывание узлов на химо – шелковых шнурах для кимоно и пояса оби, а также завязывание бумажных лент на ритуальном синтоистском жезле нуса. Даже в словах мусуко («сын») и мусумэ («дочь») скрывается мусуби. Если учесть, что в древней Японии мальчиков называли хико, а девочек – химэ, то получается, что слово мусуко образовано из двух частей, мусу и хико, так же, как и мусумэ состоит из мусу и химэ.

Другие примеры употребления слова мусуби встречаются в борьбе сумо, где существует выражения мусуби-но итибан («финальный поединок») и ёкодзуна («высший ранг борца сумо»). Его можно также заметить в составе таких сочетаний, как юино («подарки при помолвке») и кэккон («брак», «женитьба»). В прошлом неотъемлемой частью любого путешествия были «рисовые колобки» о-мусуби, которые поддерживали силы в пути. Сама Япония также была известна как «Страна Мусуби» (мусуби-но куни).

Обряд «закладки фундамента» и «земля рождения»

Понятия мусуби и тацу занимали важное значение в процессе формировании Японии как страны, что нашло своё символическое отражение в именах первых пяти богов.

По сей день самым ярким и понятным символом значимости этих двух элементов остаётся церемония закладки первого камня дзитинсай, которая проводится в виде обряда с молитвой о благополучном строительстве.

Во время проведения этой церемонии на месте будущего здания устанавливают четыре бамбуковых столба, между которыми натягивают верёвку симэнава, очерчивая таким образом границы ритуального пространства. В центр ограждённого участка помещают алтарь, украшенный зелёными ветками священного дерева сакаки. Затем синтоистский жрец перед алтарём, обращаясь к местному божеству, совершает молитву о его покровительстве во время предстоящих строительных работ. В ритуале дзитинсай также переплетаются между собой элементы мусуби и тацу, а значит, эта традиция в определённой степени воспроизводит сюжет «зарождения» Японии из первых мифов.

Архитекторы Наито Хироси и Кума Кэнго, с которыми я близко знаком, придают большое значение церемонии закладки первого камня, а историк архитектуры Судзуки Хироюки утверждал, что жилое строительство в Японии началось вместе с поклонением божеству-хранителю местности тирэй.

В церемонии дзитинсай земля, отведённая под фундамент здания, рассматривается как «земля рождения» убусуна. Именно поэтому убусуна является ещё одним значимым японским понятием.

Убусуна – это земля, на которой родился человек[22]. Японцы с древних времён верили, что она охраняется божествами местности убусуна-гами или убусуна-са́ма. Кроме того, поскольку человеку даётся имя в той местности, где он родился, убусуна-гами одновременно являются и родовыми божествами удзигами.

Убусуна-но ками и удзигами не принимают человеческий облик. Они являются частью силы земли, и поэтому время от времени их необходимо умилостивлять и высказывать им своё почтение.

Человеку тоже необходимо периодически оживлять чувства, связывающие его со священной землёй своего рождения. Это действие носит название тамафури (букв. «встряхивание души»). Сегодня оно осуществляется от лица желающих синтоистскими жрецами в виде обряда, цель которого обновление связи с родной землей, и состоит из молитвы норито, обращенной к конкретному месту рождения.

Существовало также понятие родильного домика убуя – места непосредственного появления на свет новой жизни. Для проведения родов в древности строились временные хижины. Считалось, что с рождением новой жизни на свет появлялась новая душа тама и её духовная сила рэйрёку. Возведение родильного домика убуя являлось формой создания защитного пространства, где женщина производила на свет новую жизнь, сопровождаемую духом мусуби.

Родина и «Страна Вечности» Токоё

Если посмотреть на все эти явления шире, то можно заметить, что и убусуна, и убуя – это модель Родины. Когда я думаю о Японии, то всегда задаюсь вопросом, как мы, японцы, воспринимаем свою Родину[23]. И прихожу к выводу, что Родина для нас – это, прежде всего, «мать» бококу (Родина-мать). Иными словами, Родина для японцев имеет образ матери. При этом интересно, что слова сококу (букв. «страна предков», «отечество», «отчизна») и бококу в Японии можно услышать крайне редко. Не знаю, связано ли это с тем, что японцев смущает их сильная эмоциональная окраска, или с тем, что мы в целом осторожны в выборе слов, но японец скорее назовёт свою родину вага куни и ватаситати-но куни («наша страна») или просто «Нихон» (Япония). Даже в речах императора слова «Отчизна» и «Родина-мать» почти не встречаются. Я считаю, что следовало бы употреблять их чаще.

Однажды, ещё в самом начале своих исследований японской древности, этнограф Оригути Синобу[24] назвал образ Родины, которая живёт в сердце японцев хаха-га куни («Страна матерей») или хаха-нару куни («Страна покойных матерей»). В фольклоре хаха-га куни часто определяется как токоё (常世, «вечность», «страна вечности»), «священная Страна родной земли, которая всегда нас ждёт». У этнографа Танигава Кэньити есть замечательная работа под названием «Теория Токоё» (изд. «Коданся гакудзюцу бунко») в которой «Страна Вечности» Токоё рассматривается, как прародина всех японцев. Я рекомендую прочитать это произведение.

Ками как «боги-гости»

Полагаю, теперь стало понятно, что «культура столпов» подразумевает собой принцип возведения опор на важных участках пространства.

Для древних японцев возведение опор являлось неотъемлемой частью процесса освоения новой территории и создания на ней чего-либо: от основания поселения до строительства первого государства Ямато. До наших дней связанные с ней обряды дошли в виде церемонии дзитинсай.

Обряд обозначения границ нового места также носит название кэккай («разграничение миров»). Проходит он следующим образом: сначала в необходимой точке устанавливается один столб или в качестве ориентира выбирается особенное дерево (например, камфорное дерево, каштанник, бук, дзельква, дерево гинкго). Затем вокруг него возводятся четыре столба, и между ними натягивается верёвка симэнава, очерчивающая границу пространства. Суть в том, чтобы привлечь, пригласить божество в обозначенное таким образом пространство. Это напоминает проведение церемонии дзитинсай.

В Японии столбы воздвигались в том числе для обозначения четырёх сторон света и ориентации в пространстве. То же самое относится к сцене театра Но[25], посреди которой возводятся столбы ситэ-басира и мэцукэ-басира. Их главная функция – разграничить пространство. Кроме границ, обозначенных этими столбами, на сцене ничего нет, именно поэтому туда спускаются божества в образе актёров амплуа ситэ и ваки[26].

В этом находит своё отражение очень важный момент: японские божества всегда проявляют себя как «боги-гости» (кякусин или мародогами).

Слово кякусин буквально означает «божество-гость». В авраамических религиях единый Бог воплощает в себе Бога-господина, хозяина всего сущего, поэтому ему молятся как Господу-вседержителю. Японцы никогда не воспринимали своих богов ками подобным образом. Причина состоит в убеждении, что японские божества приходят в мир людей из мира Страны Вечности Токоё лишь на время, в силу чего их называют, «боги, становящиеся гостями» (кяку-нару ками) или «боги-гости», где кяку означает «гость».

Если вдуматься, именно это убеждёние лежит в основе мистического восприятия мира, который находит своё отражение в обычае разграничения миров кэккай, предшествующего началу важного дела, во время которого происходит установление столпа и поклонение ему как божеству.

Так поступают потому, что издревле верят: местонахождение японских богов непостоянно, поэтому их надлежит встречать и провожать.

Я ещё не раз буду обращаться к этой теме, а пока остановлюсь на сказанном, добавив лишь, что Оригути Синобу называл приходящих божеств марэбито – «редкий гость».

Столпы современной Японии

Реставрация Мэйдзи стала тем рубежом, на котором Япония вновь остро осознала необходимость «возведения столпов», о которых я писал выше.

Слово «реставрация» здесь указывает на то, что изначально с её помощью подразумевалось осуществить восстановление императорского правления со всей полнотой политической власти, как это было в древности. В то же время её участники и идейные вдохновители задавались вопросом: какие именно черты правления древних эпох следует возродить в новое время? Вначале реформаторы обращались к философии школы национальной науки кокугагу, но со временем стало ясно, что одни лишь древние столпы страну не удержат. Они пришли к выводу, что опорами стремившегося к модернизации государства должны стать соответствующие своему времени ценности, такие как колониальная империя, конституция и парламент, а также предпринимательство и нуклеарная семья. Именно в ходе этого процесса появились такие слова, как риссин («достижение успеха»), риккоку («построение государства»), рисси («стремление к успеху»), а также риккэн («конституционализм»).

Фукудзава Юкити в своём знаменитом сочинении «Призыв к ученью» («Гакумон-но сусумэ») писал о необходимости «обеспечить собственную независимость и независимость своей страны». Он считал, что именно в такой последовательности должны быть выстроены приоритеты: людям следует сначала самим научиться твёрдо стоять на ногах. Однако находились и те, кто видел в этой идее только «слепое следование Западу». Раздавались призывы вернуться к раннему синтоизму, к восстановлению системы правления богов, описанной в «Кодзики». Хотя возрождение «исконного» синто в качестве идеологии Японии нового времени было очевидным анахронизмом, в ходе реставрации Мэйдзи предпринимались попытки установить и такой «столп».

Таким образом, в то время никто не смог определить, в какой форме следует реставрировать монархию, и какой должна быть программа преобразований. Среди серьёзных попыток сделать это можно назвать, пожалуй, лишь два сочинения, написанных в конце периода Эдо: «Записи о небесном столпе» («Тэнтюки») Сато Нобухиро и «Истинный священный столп духа» («Тама-но михасира») Хирата Ацутанэ. Их авторы призывали обратиться к «сердцу» Трёх богов высокого творения дзока-сандзин, трёх первых богов японской мифологии. Однако такая абстрактная и туманная концепция была не способна лечь в основу современного государства. К тому же, согласно сюжету мифа, первые боги сразу же после своего явления скрылись из вида, оставив все дела на богов последующих поколений.

Вместе с тем преподобный Танака Тигаку[27] из школы Нитирэн в эпоху Тайсё преобразовал созданный им ранее в 1884 году (17-ый год Мэйдзи) «Национальный совет процветания и мира» (риссё анкоку-кай) в «Общество столпа государственности» (кокутю-кай). Он предложил объединить синтоистских божеств, почитающихся в разных уголках страны, под эгидой богов-покровителей императорского дома. То есть, укрепление столпа государственности он предлагал начать с внесения изменений в принципы устройства институтов синто.

План Танака явно преследовал цель возрождения и укрепления древней идеи «столпов государства». Однако вскоре его взгляды приобрели правый уклон и, соединившись с идеей «очищения» идеологии «государственного организма» кокутай, стали частью доктрины Исивары Кандзи[28], обосновывающей создание марионеточного государства Маньчжоу-го.

Хочу заметить, что в молодые годы Миядзава Кэндзи[29] также разделял ценности «Общества столпа государственности» и даже делал попытки примкнуть к его членам. Поэтом-певцом Асуры и детским писателем он стал уже после того, как общество отказалось принять его в свои ряды.

Таким образом, в Новое время концепция «установления столпов» стала питательной средой для появления идей ультраправого национализма и печально известного политического лозунга «Восемь углов мира под одной крышей» (хакко итиу).

Лекция II
Япония и Китай: преодолевая границу
Подъём японской культуры на основе «ремикса»[30] китайского языка

Учась у Китая, отделяться от Китая

В этой лекции я хотел бы поговорить о том, как некоторые феномены японской культуры возникли вследствие «преодоления границы между Японией и Китаем».

Под «преодолением границы» я имею в виду процессы «слияния» заимствованных китайских и собственно своих японских элементов культуры, что постепенно сформировало в Японии самобытные стороны самовыражения и познания, а также уникальную для Средних веков и Нового времени систему ценностей.

Здесь имеется в виду следующее: долгое время страны Азии принимали достижения китайской цивилизации в качестве образцов для подражания. Однако Япония, усвоив их, неожиданно стала использовать на свой манер, что проявилось уже при создании таких памятников истории и литературы, как «Кодзики» и «Манъёсю» в период Нара, а с появлением слоговой азбуки кана породило совершенно новый «глокальный[31]» или «креольский»[32] тип культуры.

Более того, все заимствования из Китая продолжали постоянно усовершенствоваться. Как именно это происходило? Путём постепенного «размывания границы между китайским и японским».

Покажу это на трёх примерах.

Учение дзен-буддизма проникло в Японию из Китая. В период Камакура монахи Эйсай и Догэн специально отправились в Китай для его изучения. Когда по всей Японии стали строиться дзен-буддийские храмы, на их территории начали создаваться сады карэсансуй – сухие сады из камней и белого песка, которыми так славится храм Рёан-дзи и Дайтоку-дзи. В Китае сады такого типа не встречаются. Китайские сады, именуемые энрин изобилуют пышной растительностью и множеством камней. Японские сады в стиле дзен стали создавать с минимальным количеством камней и растений. В сухих ландшафтных садах типа карэсансуй вода вообще отсутствует. Для её изображения используются только разного вида камни. Иными словами, количество составляющих элементов сада сознательно уменьшалось.

Чай также был завезён в Японию из Китая. Эйсай[33] писал о его происхождении в своей книге «Записки о питии чая и поддержании жизни» («Кисса ёдзики»). При этом, хотя Япония изначально подражала китайским чайным традициям, со временем они эволюционировали во вкус и манеру японской чайной церемонии ваби-тя, или соан-но тя («чай в соломенной хижине»). Чайные павильоны тясицу, которые создавались для этой цели, тоже обладали уникальной атмосферой. Нидзири-гути — вход в тясицу – был очень маленьким, пройти внутрь можно было только на коленях и по одному. Внутри чайной комнаты устраивалась ниша токонома. Постепенно изменился и размер помещения: из небольшого зала тясицу превратилась в тесную комнатку всего в четыре с половиной татами. Затем площадь уменьшилась до трёх и, в конце концов, всего двух татами. Здесь тоже происходил процесс «уменьшения».

Один из основателей чайной церемонии в духе ваби-тя, Мурата Дзюко, в своём коротком, но важном послании «Письмо сердца» («Кокоро-но фуми»), назвал такой образ мышления «размыванием границ между японским и китайским». Это был очень новаторский тезис.

С древних времён в Японию из Китая импортировались различные предметы интерьера, в том числе ширмы и деревянные перегородки. Хотя большинство из них изначально изготавливалось из прочного дерева, в Японии на их основе стали делать лёгкие раздвижные перегородки фусума и сёдзи. Деревянный каркас при этом оставили без изменений, но деревянное полотно заменили японской бумагой васи. Кстати, тот же самый принцип лежит в основе дизайна в стиле кэйхакутансё («лёгкий, тонкий, короткий и компактный»), который стал популярным промышленным трендом в Японии 1970-х годов.

Таким образом, переняв опыт китайской культуры, Япония смогла отделиться от неё и начала развивать собственную культуру, возникшую на стыке границы двух стран.

Первый в истории культурный прецедент

Чтобы понять Японию, необходимо осознать, что это архипелаг, подверженный землетрясениям и извержениям вулканов. Мы никогда не знаем, когда и какое стихийное бедствие здесь произойдёт. Именно поэтому первый выдающийся учёный-физик Японии Нового времени Тэрада Торахико, прежде всего, уделял внимание развитию сейсмологии.

Япония – хрупкий и уязвимый остров. Японские дома, сделанные из дерева и бумаги, легко подвержены пожарам. Если они воспламеняются, то мгновенно превращаются в пепел.

Всё это способствовало зарождению в Японии концепции «бренного мира» кари-но ё, и именно отсюда возникла идея необходимости постоянного обновления. Восстановление разрушенного и реставрация стали важной частью строительного процесса в Японии. Повреждения замка Кумамото[34] и пожар в замке Сюри[35] опечалили многие сердца, но стремление их восстановить также объединило очень многих. Эти обстоятельства в итоге привели к зарождению эстетики «возобновляемых копий» уцуси.

Двадцать миллионов лет назад Японский архипелаг был частью Евразийского континента. Геологи считают, что под влиянием движения тектонических плит и другой сейсмической активности восточный край Азиатского материка отделился от него, и в результате разрыва земной коры в этой области образовалась впадина, куда стала проникать вода. Так образовалось Японское море, ставшее естественной границей между континентом и сформировавшимися со временем островами Японского архипелага.

Учитывая эту историю, тот факт, что Японский архипелаг оставался изолированным от континента так долго, вплоть до конца периода Дзёмон, чрезвычайно важен. Расстояние между Японией и континентом, определяющееся границами Японского моря, сыграло важную роль в формировании в Японии, как страны, смешанной с китайской культуры.

В первой лекции я упоминал, что рисоводство было заимствовано на отделившиеся от материка Японские острова в конце периода Дзёмон (то есть не позднее 3000 лет назад), железо попало сюда в IV–III веке до нашей эры, а китайская письменность – во второй половине IV века н. э. Все эти «чёрные корабли» прибыли с континента через Японское море. Особенно значительным было влияние последнего «чёрного корабля» – китайской иероглифики.

Одним из первых случаев знакомства японцев с китайской письменностью являются иероглифы, нанесённые на золотую печать «Царя На»[36], найденную при раскопках на острове Сиканосима в провинции Тикудзэн (северо-западная часть современной префектуры Фукуока). К ним также относятся похожие на заклинания идеограммы, выгравированные на бронзовых зеркалах примерно того же периода. Древние японцы, которых китайцы именовали тогда народом Ва, впервые увидев их, должно быть, понятия не имели, что они означают.

Однако, поскольку в то время Китай был движущей силой мирового порядка, известного под названием каитицудзё (букв. «китайцы и варвары»), японцы с готовностью приняли этот неизвестный им ранее вид передачи информации.

Какое-то время японцы учили и использовали китайские иероглифы в том виде, в каком они пришли из Поднебесной. Так, на их основе сформировалось «китайское письмо» камбун, которым были написаны первые японские литературные памятники. Однако затем они не только освоили около 10–20 тысяч иероглифов, подражая оригинальному китайскому произношению, но и адаптировали их к особенностям собственного языка, на котором разговаривали с эпохи Дзёмон.

На мой взгляд, создание японской письменности на основе китайской иероглифики стало величайшим культурным событием в истории Японии. С точки зрения цивилизационных процессов, пожалуй, самым значительным. Японцы не просто заимствовали китайскую письменность, а кардинальным образом «отредактировали» её на свой лад.

Движение за изучение китайского языка

Первыми, кто официально привёз в Японию, которую Китай именовал Страной Ва, некоторое количество идеографических знаков, были посланцы из древнекорейского королевства Пэкче. Случилось это во времена правления императора Одзин, то есть в конце IV – начале V века, когда Япония углубила дружбу с Пэкче и заключила с ним союз. Знатный чиновник Атики тогда отправился в Японию, куда привёз несколько священных буддийских текстов, написанных знаками китайской письменности.

Сын императора, наследный принц Удзи-но ваки-ирацуко, очень заинтересовался диковинными письменами, и Атики стал учить его читать и писать иероглифы. Наблюдая за сыном, император Одзин счёл, что эти знаки очень пригодились бы в будущем для записи японских слов и использования их для письменного общения при дворе. Он спросил Атики: «Есть ли учёный лучше тебя?», на что получил такой ответ: «Есть прекрасный учёный по имени Ван Ин». Тогда Одзин немедленно отправил посланника в Пэкче с требованием пригласить Ван Ин в Японию. Учёный прибыл в Страну Ва вместе с послом Синсон-о. Вместе они привезли в общей сложности одиннадцать томов конфуцианских канонических текстов, и в частности сборник высказываний Конфуция «Луньюй» и сборник «Сэндзимон» («Тысячесловие») – классический китайский мнемонический текст, используемый для заучивания иероглифов. Я также многому научился по нему, обучаясь каллиграфии под руководством своего отца.

Ван Ин стал прародителем главного клана придворных писцов фуми-но обито. Впоследствии в Японию приехали несколько его преемников: на 7-м году правления императора Кэйтай в Японию прибыл конфуцианский учёный и знаток «Пятикнижия» Дан Ёни, следом за ним, на 10-м году – Ая-но Коанмо, а на 15-м году правления императора Киммэй – учёный О Рюки.

Незнакомые японцам иероглифы кандзи попали в страну одновременно с китайскими конфуцианскими текстами, что совпало с появлением при императорском дворе всё большего числа талантливых учёных, которые умели читать и писать по-китайски.

Таким образом, движение за изучение китайского языка неуклонно росло, и, подобно тому, как сегодня многие упражняются в разговорном английском, число японцев, практикующих китайский язык, постепенно стало увеличиваться. Появление кандзи должно было естественным образом привести к распространению китайской грамотности среди аристократии и духовенства, вследствие чего многие японцы должны были бы овладеть китайским языком так же, как современные японцы владеют разговорным английским. Однако этого не произошло.

Вместо того чтобы использовать китайский язык в его исходной форме, японцы адаптировали китайские иероглифы и создали собственную, «японскую версию» китайской письменности, что стало событием поистине цивилизационного масштаба.

«Ремикс» китайского языка

Согласно «Нихон Сёки», на 28-м году правления императрицы Суйко (620 г.) принц Сётоку и его помощник, министр Сога-но Умако приступили к работе над составлением первых японских летописей «Тэнно-ки» («Записи об императорах») и «Куницуфуми» («Записи о стране»).

Доподлинно неизвестно, кто именно записал и составил эти труды. Зато известно, что должно было быть сделано и роздано главам придворных аристократических семей оми, главам знатных провинциальных родов мурадзи, а также главам уездов и провинций 180 экземпляров записей.

Вероятно, именно так и начал формироваться своего рода смешанный китайско-японский язык. Однако копии летописей сгорели во время инцидента Исси в середине VII века вместе с домом Сога-но Эмиси, поэтому остаётся только догадываться, что они представляли собой на самом деле.

К счастью, в эпоху правления императора Тэмму (681 г.) принц Кавасима и принц Осакабэ по его распоряжению составили два других документа: «Сумэроки-но Хицуги» («Тэйки») и «Фурукото» («Кюдзи»). Это были генеалогические записи императорской родословной, которые дополнял реестр имён с краткими сведениями о жителях всей страны, основанный на месте рождения убусуна.

Само собой разумеется, оба документа были написаны китайскими иероглифами, но в то же время нельзя сказать, что написаны они были по-китайски. Скорее, это было что-то вроде китайско-японского наречия, содержащего элементы обоих языков. Более того, в это же время будущая составительница «Кодзики» Хиэда-но Арэ, прочитав «Тэйки» и «Кюдзи», заучила наизусть большую часть их содержимого. До сих пор о личности Хиэда-но Арэ известно очень мало, некоторые исследователи даже предполагают, что это был не один человек, а группа людей. Как бы то ни было, Арэ просто не смогла бы запомнить объёмные тексты, написанные китайскими иероглифами со всеми оригинальными чтениями, поэтому она читала и учила их «по-японски».

На 4-м году периода Вадо (711 г.) императрица Гэммэй велела придворному историографу О-но Ясумаро записать со слов Хиэда-но Арэ текст «Кодзики». Основной целью этого было желание составить описание «вертикальных и горизонтальных ветвей семьи императорской семьи Кунимикадо, закрепляющих её генеалогию». Именно в этот момент в японском языке произошёл эпохальный переворот.

Полный текст «Кодзики» содержит 46 027 кандзи и отличается удивительной изобретательностью формулировок. Составители свободно использовали китайские иероглифы, как в версии онъёми[37], так и кунъёми[38]. Кроме того, они использовали чтение онъёми таким образом, что это напоминало возникшую позднее манъёгану – форму японской письменности, в которой японские слова записывались схожими по звучанию китайскими иероглифами.

Это был революционный прорыв и с точки зрения развития письменности, и с точки зрения оформления произношения японского языка, которое начало формироваться ещё в эпоху Дзёмон. Именно поэтому сегодня, смотря на китайский иероглиф, мы можем прочитать его по-японски.

Например, иероглиф 大 («большой») имеет китайское чтение онъёми («дай»), поскольку в китайском языке он произносится примерно похожим образом. Чтобы применить этот иероглиф к собственным словам, совпадающими с ним по значению, таким как, например, оо («большой»), ооси («много») и ооки («крупный»), японцы стали добавлять к нему дополнительное чтение – кунъёми. Более того, чтение по китайскому и японскому произношению стало использоваться взаимозаменяемо. Например, иероглиф 生 имеет два китайских чтения: сё, как в слове иссё (букв, «целая жизнь») или сэй, как в слове сэйкацу (букв. «повседневная жизнь»), и одновременно несколько японских чтений: ки (как в названии гречневой лапши кисоба), икиру («жить»), умарэру («рождаться»), нама (как в выражении «разливное пиво», намабиру).

Такое изобретательное использование кандзи поистине поразительно. Вряд ли сами китайцы могли предположить, что придуманная ими письменность будет использоваться подобным образом. Эти удивительные «ремиксы» японцы начали создавать вскоре после того, как познакомились с китайской иероглификой. Позже на её основе в Японии возникла уникальная слоговая азбука кана.

Манъёгана[39] постепенно развилась в такие формы письменности, как макана, мана-кана и ото-кагана, которыми пользовались преимущественно женщины, поскольку освоить их было легче, чем иероглифическое письмо. Так оформилась система письма онна модзи, в котором использовались упрощённые производные от иероглифов символы. Визуально они были более округлыми, поскольку выводили их более плавно. Таким образом, знак あ был образован от иероглифа 安, знак は – от 波, а ろстал производным от 呂.

Любопытно, что эти символы не наделялись значениями: あ не переводился как «дешёвый» (安い, ясуй) а は не ассоциируется с «волной», как иероглиф 波 (нами, «волна»). Используя иероглифику, японцы разработали собственную систему слоговой записи кана, и в итоге ввели в практику кандзи-кана мадзири-бун – комбинированное письмо из иероглифов и знаков слоговой азбуки. В конце концов, на его основе и сформировался современный японский язык, который сегодня состоит из кандзи и каны, местами к тому же смешанных с буквами латиницы.

На примере истории японской письменности я показал, как работают «японские фильтры» на практике. Японовед Дональд Кин, который в последние годы жизни получил японское гражданство, говорил, что «появление каны было величайшим событием в становлении японской культуры». С этим сложно не согласиться.

Дуалистические стандарты

Присущая Японии форма восприятия и заимствования зарубежных моделей, которая характеризуется подражанием китайским образцам и созданием из них «ремиксов», особенно ярко проявилась в VII–IX вв. во время японских дипломатических миссий в Танский Китай (618–907). Японцы отправлялись туда для изучения буддизма, государственного управления, медицины и искусств.

Организуя посольства в империю Тан, Япония стремилась привозить домой передовые знания об устройстве системы государственных институтов Китая и различных достижениях китайской цивилизации. Благодаря многочисленным контактам такого рода Япония освоила строительные ремёсла, технологию изготовления буддийских статуй, кораблестроение и другие производственные навыки. Вскоре на их основе японцы начали разрабатывать собственные декоративно-прикладные техники, в том числе кумико[40] и ёсэги-дзукури[41], которые применялись при изготовлении столярных изделий, буддийских статуй и т. д. Без них все японские дома, вероятно, напоминали бы китайские рестораны. Однако дело не только в видах прикладных техник. Японским мастерам удалось отойти от китайского канона в изображении Будды, что нашло своё отражение в изящной статуе Будды Мироку храма Корюдзи района Удзумаса в Киото. «Японские фильтры» сработали и в сфере искусства.

Конечно, довольно часто китайские каноны применялись в своём оригинальном виде. Такие примеры мы находим в архитектуре многих дзен-буддийских храмов или, облике павильона Дайкокудэн императорского дворца Дайдаири древней столицы Хэйан. Крыша павильона Дайгокудэн, который служил для проведения официальных государственных церемоний, была покрыта как глиняной черепицей кавара, так и сланцевой черепицей из природного камня, колонны выкрашены яркими оттенками киновари, а проход во внутренние покои не требовал снятия уличной обуви. Но построенные там же, одновременно с ним и Утренним залом Тёдо-ин, дворцы Пурпурной звезды (Сисиндэн) и Чистой прохлады (Сэйрёдэн) были уже в японском стиле. Они располагались по соседству, представляя собой простые деревянные конструкции с крышей из кипарисовой коры и приподнятым над поверхностью земли полом, внутрь которых заходили, уже разуваясь.

Иными словами, даже на территории императорского дворца здания в китайском и японском стиле соседствовали, что можно было бы назвать примером двойных стандартов, однако, на мой взгляд, гораздо точнее этот феномен описывает термин «дуалистичные стандарты». «Дуалистичный» означает «двойственный», а также «способный наилучшим образом выражать свойства двух сторон». Японцы придавали дуалистичности большое значение на протяжение всей своей истории, позже я расскажу об этом подробнее.

Так или иначе, сосуществование и трансформация сходства между японской и китайской культурами в конечном счёте сформировали яркий контраст между двумя основанными на них стилями.

Революция Ки-но Цураюки

Одним из примеров выхода за «пределы китайских культурных границ» стал опыт исследований поэта Ки-но Цураюки, который также проявил прекрасную способность к навыку «редактирования». Если эксперимент О-но Ясумаро привёл к первой революции в японском языковом сознании, то эксперимент Ки-но Цураюки был второй такой революцией.

Ки-но Цураюки был главным составителем и редактором антологии лирической поэзии вака «Кокинвакасю» («Собрания старых и новых песен Японии»), который добавил к ней две версии предисловия. Первая была написана с помощью системы манадзё («исходный, подлинный стиль письма») или мана, то есть по-китайски, а вторая – с помощью канадзё («стиль преобразованных знаков») или кана, который принято считать предшественником японской слоговой азбуки хирагана. Ки-но Цураюки мог бы составить гибридный текст (как это часто бывает в современных документах, где японский язык перемежается с английским для достижения максимальной точности изложения), но он решил поместить в антологию отдельно китайское предисловие, где описал правила и установки китайской поэзии, и отдельно – японское, посвящённое рассуждению об уникальном стиле и ценностях японской поэзии вака.

В японском предисловии Ки-но Цураюки сказано: «Песни Японии, страны Ямато, прорастают из семян сердец людских, обращаясь в бесчисленные листья слов. В мире сем многое случается с людьми, и все помыслы, что лелеют они в сердце, всё, что видят и слышат, – всё высказывают в словах»[42]. Это кардинально отличается от того, что написано в китайской версии предисловия.

Ещё один небывалый эксперимент Ки-но Цураюки – «Путевые заметки из Тоса» («Тоса-никки»), написанные им от лица женщины. Заметки начинаются так: «Вот и я, женщина, решила попытаться написать то, что называется дневником, – их, говорят, мужчины тоже ведут»[43].

В то время ведение дневников было принято среди мужчин-аристократов исключительно на классическом китайском языке. Они записывали события дня в своеобразных календарях в форме свитка, именуемых гутю-рэки, которые привозились из Китая. Цураюки впервые решил сделать дневниковые записи от лица женщины, «женским письмом», то есть, кана. Но поскольку их автором всё же был мужчина, герой «Заметок» оказался наделён чертами обоих полов. Ещё более смелым явлением стало то, что дневник был написан на кане, а не на классическом китайском языке. Таким образом, «Тоса-никки» – это эксперимент, которому удалось преодолеть границу не только «японского и китайского», но и «мужского и женского». И эксперимент этот произвёл потрясающий эффект.

Благодаря появлению этого необычного произведения, придворные дамы стали писать с помощью каны дневники и тексты под псевдонимами. Именно поэтому мир сегодня знает такие произведения японской дневниковой литературы, как «Записки у изголовья» Сэй-сёнагон, «Повесть о Гэндзи» Мурасаки Сикибу, «Одинокая луна в Сарасина», написанное дочерью Сугавара-но Такасуэ, «Дневник Идзуми Сикибу» и другие.

Ки-но Цураюки не просто повлиял на рождение женской литературы, он положил начало революции японского языкового сознания и научил японцев новым методам работы с мыслительными процессами.

Антология «Вакан роэйсю» и принцип подобия

Вслед за антологией Ки-но Цураюки поэт Фудзивара-но Кинто составил сборник «Вакан роэйсю» («Собрание японских и китайских песен для декламации»). В отличие от «Кокинвакасю», эта антология была создана не по распоряжению императора. Фудзивара-но Кинто составил её по собственной инициативе.

Чтобы лучше понять, что такое «Вакан роэйсю», предлагаю взглянуть на него, как на альманах «хитов» китайской и японской поэзии, популярных среди придворных аристократов периода Хэйан. Сборник имел особую структуру, поскольку Кинто сопоставлял три японских стихотворения вака с одним китайским стихотворением канси, или три канси с одним вака. Причём китайские и японские стихотворения были распределены по сборнику неравномерно. Этот принцип подбора он назвал «подобием» надзораэ. На мой взгляд, именно он выделяет «Вакан роэйсю» среди многих других поэтических антологий.

Кинто создал этот сборник в подарок на свадьбу своей дочери, поэтому книга была оформлена весьма изысканно. Обложка была украшена печатью, выполненной в технике кирадзури с помощью слюдяного порошка. Страницы сделаны из китайской бумаги караками алого, синего, жёлтого и коричневого цветов с растительными узорами. Каллиграфию поэтических строк в скорописной технике выполнил известный мастер Фудзивара-но Юкинари. При создании сборника «Вакан роэйсю» использовался оригинальный японский метод переплёта дэттёбон[44], что придавало ему дополнительную изысканность.

Особого внимания заслуживает группировка поэтических произведений. Стихотворения первого свитка были подобраны по принципу времён года и состояли из четырёх разделов: весну представляли двадцать одно, лето – двенадцать, осень – двадцать четыре и зиму – девять стихотворений. Стихотворения второго свитка включали в себя такие темы как «Ветер», «Облака», «Сосны», «Обезьяны», «Виды старой столицы», «Пейзажи», «Праздники» и множество других. Все стихотворения были тесно связаны с контекстом как китайской поэзии канси, так и японской поэзии вака. Всего антология включала в себя 588 китайских и 216 японских стихотворений и являлась примером сознательного смешения поэзии разных культур. Подобный принцип деления, по сути, представлял собой отдельный метод «техники редактирования».

Впоследствии он нашёл отражение в весьма поэтичном средневековом лозунге вакон-кансай или «японский дух и китайская учёность». Уникальность его заключается также в том, что «дух» и «учёность» довольно в оригинальной манере рассматриваются здесь как особенности, характеризующие японскую и китайскую культуры.

Триединство понятий: сицурай, мотэнаси и фуримай

Таким образом, японцы адаптировали произношение своей речи к заимствованным иероглифам кандзи и на их основе начали разрабатывать оригинальную японскую письменность. В результате, манера письма, включающая в себя новые японские знаки, которые стали использоваться при написании стихов вака, трансформировалась в сторону более плавной и округлой.

Так возникла «японская каллиграфия» ваё-но сё. В противовес китайскому «уставному стилю» кайсё, с чётким угловатым начертанием, был разработан японский полукурсив гёсё, при написании которого некоторые черты иероглифов соединялись друг с другом, и курсив скорописи сосё.

Это привело к появлению системы каллиграфии син-гё-со, которая стала революцией в письменной культуре придворной аристократии, и свою очередь повлекла за собой инновационные изменения в оформлении письменных работ. Курсивом сосё стали писать на красивой бумаге васи или рёси[45], применяя при этом технику «раздельного» (вакати-гаки) или «рассеянного» (тираси-гаки) письма.

Оно-но Митикадзэ, Фудзивара-но Сукэмаса и Фудзивара-но Юкинари были талантливыми каллиграфами, работающими в стиле ва-ё-но сё. Их работы даже выставлялись в Китае, где местные мастера выражали своё восхищение красотой мягких линий японской каллиграфии.

Японское влияние укреплялось не только в области каллиграфии. В домах и быту, где всё больше использовалось дерево и бумага, также стали постепенно преобладать элементы японского стиля вафу. Появились новые предметы мебели и внутреннего убранства: створчатые ширмы бёбу, настенные занавесы кабэсиро, бамбуковые шторки мису, переносные шёлковые перегородки китё и многое другое. Все это было элементами создания обстановки в соответствии с сезонными изменениями в стиле придворных покоев императорского дворца сицурай. Понятия гостеприимства мотэнаси и хороших манер фурумай также возникли в соответствии со стилем сицурай.

Я убеждён, что триединство понятий сицурай, мотэнаси и фурумай лежит в основе японской культуры. Однажды мне довелось руководить организацией форума, посвящённого 1200-летию основания столицы Хэйан-кё, и мы с успехом использовали эти понятия при его проведении.

«Размытие японо-китайской границы» происходило также в сфере религий. Изучая конфуцианство и буддизм, пришедшие из Китая, японцы добавили к ним собственные представления о божественной благодати и милосердии каннаби, а также элементы обрядов почитания земных и небесных богов дзинги, известные с древних времён. Об этом я подробно буду рассказывать в IV лекции «Синто-буддийский синкретизм».

Формирование национального своеобразия

Как уже упоминалось выше, заимствованиям, которые осуществлялись вследствие «преодоления границы с Китаем», в Японии издавна придавали большое значение. Но начиная с периода Сэнгоку[46] вплоть до периода Адзути-Момояма[47], отношение к ним стало меняться, и их перестали воспринимать, как главный ориентир.

До периода Муромати в Японии существовал эталон под названием карамоно-согон. Ввозимые в Японию китайские товары карамоно задавали высокие стандарты качества и поэтому больше всего ценились на японском рынке. Начиная с периода Сэнгоку японцы стали уделять больше внимание культурным достижениям собственной страны, осознавая их истинную ценность. Это изменило отношение к импортируемым из Китая товарам. Локальная культура наряду с традициями и обычаями каждой местности получила название куни-бури. Кстати говоря, это слово используется по сей день, правда, произносится оно теперь о-куни-бури.

Например, в области керамических изделий образцом высочайшего качества считалась китайская керамика стиля цзиндэчжэнь. Однако по мере того как по всей Японии стали появляться собственные печи куни-яки, производимые в них керамические изделия также стали пользоваться спросом. К ним относятся керамика стилей Сигараки, Сэто, Бидзэн, Тамба, Этидзэн и Токонамэ. Вместе их называют «Шесть больших печей Японии». Когда Мурата Дзюко в своём «Письме сердца» писал, что «хотел бы сгладить границы между японским и китайским», он имел в виду, что в чайной церемонии следует использовать не только китайские, но и японские изделия.

Живопись тушью суйбокуга пришла в Японию вместе с дзен-буддизмом, и долгое время китайские пейзажи суйбоку-сансуй, выполненные в технике монохромной живописи, пользовались повсеместным признанием. После укоренения дзен-буддизма и появления выдающихся дзенских монахов в монастырях Камакуры и Киото, в Японии появились и свои талантливые художники стиля суйбокуга, такие как Дзёсэцу, Сэссю и Соами. Популярностью стала пользоваться японская живопись тушью с обилием пустого пространства ёхаку. Со временем это привело к созданию изысканных пейзажей в уникальной японской манере, подобных росписи на ширме «Сосновый лес» работы Хасэгава Тохаку.

Мыслить в «духе древности»

Прибытие в Японию христианских миссионеров во времена правления Ода Нобунага и Тоётоми Хидэёси пробудило осознание естественного предела и опасности иностранных заимствований. Вместе с неудачными итогами военной экспедиции Тоётоми Хидэёси на Корейский полуостров во время Имдинской войны 1592 года, это сыграло решающую роль в появлении призывов покончить с влиянием всего иностранного, включая Китай.

Эта тенденция сохранялась после прихода к власти клана Токугава. Когда в начале периода Эдо конфуцианские учёные Радзан Хаяси и Фудзивара Сэйка начали развивать в Японии направление реформированного конфуцианства в духе китайского мыслителя Чжу Си, их оппоненты Накаэ Тодзю, Кумадзава Бандзан, Ито Дзинсай и Огю Сорай настаивали на необходимости его японизации. Японизация разворачивалась также в сфере товарного производства.

С наступлением эпохи правления сёгуна Токугава Ёсимунэ (1694–1751) тенденции самостоятельного развития коснулись области фармакологии. Это привело к отказу от использования китайских справочников по лекарственным растениям и минералам, подобных трактату «Хондзо комоку». Усилилось внимание к местному лекарственному сырью и таким растительным продуктам питания, культивировавшимся на территории Японии, как сладкий батат сацума-имо, рапсовое масло натанэ-абура и тростниковый сахар.

Реформы годов Кёхо (1716–1736) в свою очередь способствовали тому, что при лечении болезней японцы перестали пользоваться готовыми средствами китайской медицины кампо-яку, начав вместо этого производить по китайским рецептам лекарства на основе местных ингредиентов.

Правление третьего сёгуна Токугава Иэмицу (1604–1651) ознаменовалось провозглашением «Указа о самоизоляции» сакоку-рэй, который запрещал иностранцам приезжать в Японию и вести с ней торговлю.

Япония сосредоточилась на внутриполитических процессах, ограничив внешнюю торговлю редкими контактами с Голландией и Китаем через порты Нагасаки и Дэдзима, которые находились под пристальным контролем сёгуната. Мировая история знает немного примеров подобной длительной самоизоляции[48] от внешнего мира. Более точно эту политику описывает термин «режим морских ограничений» кайкин, не допускавший морские сношения Японии с соседними странами. Всё это в конечном итоге привело к зарождению различных течений японского конфуцианства, стремившихся переосмыслить написанные ранее под влиянием Китая тексты древних хроник.

Стремление отойти от китайской традиции в изучении конфуцианства завершилось рождением национальной философской школы кокугаку основателями которой были Камо Мабути и его ученик Мотоори Норинага. Кокугаку ставило своей целью изучение японской истории и культуры с опорой на «дух старины» инисиэ-гокоро.

Сначала такие учёные, как Кэйтю, Када Адзумамаро и Мабути, применяя новый подход, составили новые комментарии к поэтической антологии «Манъёсю» и «Повести о Гэндзи». Вслед за ними Мотоори Норинага занялся исследованием текста «Кодзики», в котором, как считалось, содержалась информация о происхождении императорской семьи.

Написанные Хиэда-но Арэ и О-но Ясумаро ценой огромных усилий хроники поддавались расшифровке с большим трудом. Тогда Норинага решил отказаться от китайской системы чтения кара-гокоро и сосредоточиться на японской системе ямато-гокоро. Он считал, что только так можно было понять изначальный замысел «Кодзики».

Как уже упоминалось, «Кодзики» – это старейшие японские хроники, полностью написанные китайскими иероглифами задолго до появления каны. В результате, спустя тысячу лет после написания, из-за архаичного языка и стиля практически никто не мог их прочитать. Норинага предпринял попытку расшифровать их текст, отойдя от системы чтения классического китайского языка, которую он обозначил как кара-гокоро. На переработку «Кодзики» у исследователя ушло около сорока лет, и в итоге ему удалось адаптировать текст таким образом, чтобы его можно было читать по-японски с кандзи и каной. Так появился многотомный комментарий к «Кодзики» под названием «Кодзики-дэн».

Существует множество замечательных книг о Японии, и я постараюсь представить вам как можно больше таких примеров, но «Кодзики», бесспорно, входит в десятку лучших.

Сбой в работе «японских фильтров»

С написанием трактата «Ямато хондзо» («Травник Ямато») а также началом активного развития конфуцианской мысли на национальной почве, оформившейся в виде научного течения кокугаку, Япония начала всё дальше отдаляться от Китая в политике, идеологии и культуре. «Разве Япония нуждается в поддержке извне? Разве ей недостаточно опоры на собственные силы, чтобы стать ещё более процветающим государством?» Подобные амбициозные взгляды обрели немалую популярность в среде общественного мнения исторических периодов Хорэки-Тэммэй (1751–1789) и Бунка-Бунсэй (1804–1830).

Между тем в Китае разразилась Первая опиумная война (1840–1842), в результате которой Англия подчинила себе империю Цин.

В личном письме сёгуну король Голландии, единственной страны, с которой у правительства бакуфу теплились отношения, предупреждал: «Следующей под удар может попасть Япония». Подтверждение существования письма можно найти в докладных отчётах под названием «Оранда фусэцу-гаки» («Записки об услышанном от голландцев»), написание которых велось с 1641 по 1859 год.

В действительности иностранные державы всё время предпринимали попытки войти в контакт с Японий. Русские военные корабли подходили к берегам Курильских островов и на Цусиму в период сакоку, требуя открыть порты для торговли. Пытаясь прогнать непрошенных гостей, сёгунат издал серию указов об изгнании иностранных судов, известные как гайкоку сэнъути хараирэй, но они не давали ощутимых результатов.

Тем временем в 1853 году в Японию прибыли «Чёрные корабли» американского коммодора Мэтью Перри. Правительство бакуфу оказалось в полном замешательстве и было вынуждено уступить. Тогда в его распоряжении не было козыря в рукаве в виде «японских фильтров» для применения в области международных отношений и дипломатии. Правительство встало перед непростым выбором: изгнать иностранных варваров из страны или открыть её двери для внешнего мира. В японском обществе по этому поводу шли ожесточённые споры, а затем начались волнения, которые привели в итоге к реставрации Мэйдзи.

Реставрация Мэйдзи произошла, в первую очередь, потому, что Япония была потрясена мощью западных технологий, символом которых были «Чёрные корабли». Второй причиной стали итоги Опиумной войны, в результате которых империя Цин, некогда сильная мировая держава и пример для Японии, оказалась беспомощной перед лицом западной цивилизации. Как бы то ни было, в тот момент весь опыт, который Япония накапливала веками, и все принципы её мировоззрения оказались совершенно бесполезны.

Если бы Япония была верна своему прошлому, ей следовало бы внедрять новые международные стандарты, пропустив их через свои проверенные «японские фильтры». Однако из-за того, что в этот раз политические, идеологические и культурные достижения Запада Япония попыталась заимствовать слишком быстро, не помещая их предварительно в свой инкубационный «питомник», мощная волна вестернизации обэйка захлестнула страну.

Тогда этот процесс назвали «цивилизация и просвещение», но на деле он стал началом очень драматических катаклизмов. Их причина состояла также в том, что «Великие западные державы» со своей стороны не упускали возможности наложить на судебное и торговое право Японии свои собственные «фильтры».

Япония открылась западной культуре слишком поспешно, проявив неразборчивость и неосмотрительность в погоне за передовыми европейскими технологиями. Выработанный веками механизм поддержания баланса между «иностранным» и «японским», который в эпоху регулярных заимствований в Китае работал как часы, на этот раз оказался неэффективен. В новом историческом контексте рассыпался средневековый принцип – вакон-кансай (букв. «японский дух и китайская учёность»). Несмотря на то что японцы эпохи Мэйдзи пытались выдвигать новые звучные лозунги, такие как, например, вакон-ёсай («японский дух и западные знания»), они не отражали тех перемен, которые происходили в японской культуре на самом деле. В действительности, в то время Япония находилась под сильным влиянием иного принципа – «западный дух, американские знания» (ёкон-бэйсай). Об этом свидетельствует тот факт, что университеты периода Мэйдзи начали активно приглашать на работу иностранных учёных, преподавателей или советников, нанятых японским правительством, для помощи в развитии науки и технологий, а также в проведении модернизации страны. Их стали называть о-ятой гайкокудзин (букв. «нанятый иностранец»).

Процесс «отделения от Китая», который начался с создания азбуки кана и продолжался до появления национальной философии кокугаку в период Эдо, сменился «вхождением в список Великих держав». Более того, обнаружив в себе имперские амбиции, Япония решила не останавливаться на достигнутом. Как известно, она одержала победу в Китайско-японской (1894–1895) и Русско-японской (1904–1905) войнах, что привело к зарождению японского ультранационализма нихон-сюги и «паназиатизма». На некоторых этапах развития эти идейно-политические течения оставались почти незаметными, но в определённый момент внезапно приобрели крайне радикальную форму.

Лекция III
Ежегодный цикл инори и минори
Что такое «культ риса» комэ-синко и почему он важен для японского народа

Рис в повседневной жизни

Как можно классифицировать японцев? Этнограф Янагита Кунио в своё время предложил такое деление: ямабито (жители гор), умибито (жители морского побережья), дзёмин[49] и юмин (люди свободных профессий).

Ямабито, чьими прямыми предками были «люди Дзёмон», занимались охотой, собирательством и скотоводством. Умибито (в древности их называли ама) были связаны с морем и водой, они занимались рыболовством и морским промыслом, но необязательно при этом жили на берегу моря. Кроме того, умибито добывали морскую соль. До сих пор по всей Японии разбросаны так называемые «соляные пути» сио-но мити, по которым когда-то перевозили этот минерал. В древней и средневековой Японии люди, связанные с добычей соли, носили такие характерные фамилии, как Сумиёси, Суминоэ, Адзуми, или Ацуми.

Наибольшее значение Янагита Кунио придавал категории дзёмин. В культурно-антропологическом смысле это земледельцы, а если говорить проще, крестьяне о-хякусё-сан, чей образ мыслей и жизненные ценности напрямую связаны с возделыванием риса и сельским хозяйством.

Замечу, что в понимании современных исторических исследователей, к категории хякусё относят не только тех, кто занят в сельскохозяйственных работах, то есть земледельцев номин, но связанных с ручным трудом людей в целом. С этой точки зрения о-хякусё-сан и номин не равны друг другу.

Юмин, «люди свободных профессий», чаще всего не жили на одном месте, поскольку занимались либо торговлей в различных регионах страны, либо прикладными или развлекательными видами искусств. К юмин, в том числе, относили женщин для развлечения – юдзё. В древней и средневековой Японии к ним также принадлежали сёкунин – ремесленники. С 1971 года я являюсь редактором журнала «Ю», смысл названия которого призван подчеркнуть, что он задумывался как «журнал для новых юмин».

Исторически так сложилось, что большинство японцев относились к категории дзёмин. Иероглиф «дзё»[50] (常) в этом слове указывает на то, что дзёмин имели постоянное место жительства, являющееся показателем их благонадёжности. Впоследствии дзёмин превратились в сатобито «людей деревни» или сельских жителей.

Изо дня в день дзёмин усердно трудились на рисовых полях и занимались другими сельскохозяйственными работами. Помимо этого они были участниками различных сезонных празднеств мацури, во время которых обращались к божествам ками с просьбами о помощи в выращивании урожая. Таким образом, заботясь о благе урожая минори, дзёмин стали родоначальниками культа молитв инори. В широком смысле дзёмин – это люди, которые жили в ритме земледельческого цикла, сопровождаемого молитвами инори и вкушением плодов своего труда, воплощённом в урожае минори. Вполне логично поэтому, что в основе системы мировоззрения дзёмин лежит рис о-комэ.

В I и II лекциях я рассказывал о том, насколько важным было для Японии прибытие «чёрных кораблей», и как, применяя «японские фильтры» к ценностям, которые они привезли с собой, японцы начали моделировать собственную культуру. Я также говорил о том, что первыми такими ценностями были рис, железо и иероглифика. Среди них ближе всего душе и телу японцев оказался рис во всех его проявлениях: в виде рисовых побегов инэ, рисового колоса инэхо, обмолоченных зёрен о-комэ, белоснежного варёного риса гохан, рисовых пирожков моти, а также колобков о-мусуби.

Задумываясь о том, почему так случилось, я прихожу к выводу, что этому способствовало сочетанием многих факторов. Вероятно, свою роль сыграл восхитительный вкус варёного риса, великолепная белизна его рассыпчатых зёрен, умиротворяющий вид рисовых полей, а также благоговение перед самим процессом его возделывания. Как бы то ни было, рис пришёлся очень по нраву японцам, и я полагаю, что именно этим объясняется феномен возникновения его культа. Образ жизни и культура, связанная с рисом, наполнены глубоким смыслом, почтением и почитанием.

Изобретательная технология навасиро

Родина рисового зерна и рисовых побегов – Азия. Дикорастущий рис (лат. Oryza) относится к семейству злаковых и включает в себя около двадцати как азиатских, так и африканских сортов. Тогда как окультуренных видов риса выделяют всего два: японский сорт, или «японика» (лат. Oryza sativa Japonica) и индийский сорт, или «индика» (Oryza sativa subsp. Indica). В современном мире большей частью культивируются именно эти два сорта. Японика отличается коротким зерном, которое при приготовлении становится клейким. Такой рис после обмолота готовят в пищу методом варки или на пару. Индика – длиннозёрный, менее клейкий сорт. В японском языке эти два сорта риса даже «варят» разными глаголами, японику – глаголом таку, а индику – глаголом ниру. Есть, правда, и нечто среднее между японским и индийским сортом риса – это крупнозерновой подвид яваника (Oryza sativa subsp.), который по вкусу больше напоминает индику.

Итак, существует три основных сорта риса: «японика», «индика» и «яваника», но 99 % риса, выращиваемого в Японии – это японика, на основе которой были выведены такие местные сорта, как «косихикари», «акитакомати» и «юмэпирика».

Японцы всегда очень дорожили своим рисом, заботились об урожае и, не жалея сил, возделывали его на любом, даже самом трудно обрабатываемом участке земли, например, на террасных рисовых полях.

По способам возделывания рисоводство можно разделить на две категории: заливное и суходольное. В Японии почти весь рис выращивается на заливных полях.

Существуют различные способы возделывания рисовых полей. Например, в древнем Китае основным было богарное земледелие, при котором рис выращивался с использованием естественных осадков путём прямого посева.

На ранних стадиях роста рис часто страдает от продолжительного сезона дождей, а когда растения окрепнут, и уже близится сбор урожая, многие колосья губят тайфуны и другие погодные невзгоды. В непростых природных условиях Японии основным методом выращивания риса стал метод подготовки рассады из рисовых семян в специальных питомниках навасиро. Слабые молодые побеги вначале выращивали в тепличных условиях, где они набираются сил, а только после этого пересаживали на заливное поле. В отличие от китайских методов, японский был более кропотливым и трудоёмким, но в итоге он привёл к формированию сельскохозяйственного года длиной около десяти месяцев, при котором посадка риса происходила на 88-й день с начала весны[51], а сбор урожая наступал после сезона тайфунов на 210-й день от начала весны. Естественным образом подобный ритм жизни привёл к «культу риса», основанному на благополучии от получаемого урожая.

Я думаю, именно использование питомников навасиро помогло сделать японский рис более устойчивым к природным условиям злаковым растением, которое давало обильный и вкусный урожай. Внедрение этапа подготовки рассады в процесс выращивания риса стало поистине великой инновацией.

Обожествление «духа риса»

В основе японс кого представления о сакральности риса лежит непреходящая вера в то, что в нём живёт дух инадама (букв. «дух риса»), который пребывает во всём растении или его колосе. Японцы всегда ощущали с ним особую связь.

Концепция инадама появляется уже в древних летописях «Кодзики» и «Нихон сёки». С одной стороны, она связана с божеством риса по имени Ука-но Митама, именуемого также Ука-но митама-но ками или Ука-но Митама-но микото, поскольку изначально укэ или ука означало «рисовое зерно» или «пища». Помимо этого, ука или укэ означают «вместилище», поэтому в древней Японии, глагол укэмоцу, подразумевал «получать в дар рис». Таким образом, тот, кто получал «в дар пищу в виде рисовых зёрен» становился укэмоти, а список значений слова укэмоцу расширялся до «почтительно употребить полученный в дар рис».

С другой стороны, концепция инадама тесно связана с представлениями о Тоёукэ-химэ или Богине рисового плодородия. Тоёукэ-химэ – одно из главных божеств, которое с незапамятных времён почитается в храме Исэ Дзингу, где ей посвящено внешнее святилище Гэку. С течением времени её также стали именовать Оотоси-гами (главное божество-охранитель урожая и хода годового цикла) и прославлять как дарующее пищу божество.

И Ука-но митама, и Тоёукэ-химэ по сути являются божественными воплощениями «духа риса» инадама. Представление о рисовом колосе и зерне как об одушевленных материях глубоко укоренилось в сознании японцев с незапамятных времён. Пройдя стадию обожествления, оно воплотилось в концепцию инадама и стало частью культа рисовых полей и аграрных ритуалов. На основе представлений о сакральности рисового поля сформировалась особая группа божеств та-но ками, олицетворяющих собой «дух риса».

Та-но ками – общее название для группы божеств рисового поля, которых в разных регионах Японии именуют по-своему. Например, в регионе Тохоку их называют но-гами, в Косин – саку-гами, в центральном регионе острова Сикоку – санбай-са́ма, в Сэтоути – цукури-ками, в Тадзима и Инаба – дзигами. Этот список можно было бы ещё продолжить.

Все эти божества были частью сельскохозяйственных обрядов и ритуалов, связанных с землёй. Они являлись действующими лицами сезонных праздников мацури, весной проводившихся в честь моления о хорошем урожае, а осенью в честь благодарения за него.

Прообраз сезонных праздников мацури

В основе годового сельскохозяйственного цикла Японии находится череда сезонных ритуалов по случаю посева и сбора урожая, центральными фигурами поклонения в которых являются боги рисовых полей та-но ками. Эти ритуалы стали прообразом для регулярных сезонных праздников мацури, которые традиционно проводятся по всей Японии. Именно поэтому этнограф Янагита Кунио стал называть людей, которые на протяжении жизни были вовлечены в череду проводившихся в соответствии с обычаем праздников, дзёмин – «людьми обычая» или людьми, живущим в регулярном сезонном цикле.

Ежегодный сезонный цикл, образовавшийся вокруг посева и сбора урожая, включал в себя множество праздников. Среди них: Минакути-мацури – обряд почитания божеств рисового поля в период засева рисовых рассадников; Саори – обряд приветствия та-но ками во время посадки риса; Тауэ-мацури, во время которого девушки саотомэ в праздничных одеждах проводят обряд высаживания рисовой рассады под оживлённые возгласы и песни; Санабури или Санобори – празднество в честь проводов та-но ками по окончании рисовых посадок; Хокакэ – вывешивание рисовых снопов во время жатвы; Санкю-ка (39-й день), Тока-я (10-я ночь) и Симоцуки-мацури, отмечающие окончание сбора урожая и многие другие.

Фестивали, связанные с рисом проводятся по всей Японии, но лично мне особенно близок ритуал аэнокото, который проходит в городе Окуното (префектура Исикава). Это обряд, в котором семьи земледельцев проводят ритуальный приём у себя в гостях божеств та-но ками, оберегающих рисовые поля.

Каждый год примерно 4–5 декабря в домашнюю нишу токонома устанавливаются по два соломенных мешка с нешлифованным рисом, которые символизируют мужское и женское начало та-но ками, а также кладут редьку дайкон с раздвоенным корнем футамата дайкон и палочки для еды. Получается своеобразный алтарь. Хозяин дома надевает парадные одежды в виде накидки с изображением гербов и широкими штанами хакама. Затем он идёт на рисовое поле своей семьи, где «встречает» та-но ками и «ведёт» в свой дом.

Само собой, та-но ками невидимы для человека, поэтому, выполняя обряд, хозяин дома лишь делает вид, будто на самом деле сопровождает божеств.

Аэнокото (ист. провинция Ното, ныне входит в префектуру Исикава. Важное нематериальное культурное достояние Японии)

В это время все члены семьи собираются вместе, чтобы поприветствовать божественных «гостей». Они приглашают их отдохнуть у очага, а затем предлагают принять ванну. Хозяин, в этот момент всем своим видом выказывая уважение, говорит нечто вроде: «Ах, вероятно, вы очень устали!» После принятия ванны невидимых гостей приглашают к алтарю и «угощают» сервированными на подносе или маленьком столике блюдами: рисом с мелкой красной фасолью адзукимэси, рыбой минога, редькой дайкон, корнеплодом сатоимо, а также сладким сакэ амадзакэ из двух бутылочек токкури. Всё это время хозяин почтительно рассказывает о каждом виде угощения. Воистину поразительное «виртуальное представление»!

После того как та-но ками завершают приём пищи укэмоти, семья совершает о-сагари, то есть «убирает» за ними после трапезы, съедая находящиеся там угощения.

Божества «остаются» гостить в доме до наступления Нового года, продолжая пребывать в обустроенном для них алтаре, а примерно 9 февраля хозяин «провожает» их обратно на свои рисовые поля, где одновременно проводит первое в новом сезоне рыхление земли мотыгой. Аэ в слове аэнокото буквально означает «приём», а кото – «торжество», «праздник». Аэ, иными словами, это готисо – праздничное угощение, приготовленное в честь гостя.

Новый год как праздник гостеприимства

Праздник, который сделал ритуал аэнокото более понятным и способствовал его повсеместному распространению, сегодня известен в Японии как о-сёгацу. Он стал широко отмечаться в эпоху Эдо. Это традиционное ежегодное событие повсюду отличается своими особенностями, но в большинстве случаев в нём можно проследить основополагающую связь с «культом риса».

О-сёгацу относится к числу «сакральных» ритуалов года харэ-но гёдзи, во время которого жители деревень приветствовали прибытие божество года Тоси-гами. Считалось, что Тоси-гами прибывает с благоприятной в предстоящем году стороны света (каждый год это были разные направления), поэтому на входе в деревню в разных местах устанавливались приветственные врата, чтобы ему было удобнее найти дорогу. Со временем врата сменились на украшения из сосновых веток мацукадзари, между которыми натягивалась священная верёвка симэнава. Они начали выставляться у входа в жилище. Сосновые ветки для этого украшения были выбраны неслучайно. Для Тоси-гами они служили местом временного пребывания ёрисиро. О нём я подробно расскажу в одной из следующих лекций.

Приветственные украшения для Тосигами из соломенных верёвок симэкадзари вывешивались также в прихожей дома гэнкан, в то время, как все его обитатели в ожидании прихода божеств совершали обряды телесного и духовного очищения.

Традиционно ритуал телесного очищения проводился родниковой водой вакамидзу. Вакамидзу – это родниковая вода, которую следовало набирать в укромном месте перед рассветом первого дня нового года. Сегодня этот ритуал почти ушёл из жизни за исключением синтоистских святилищ. Зато сохранился обычай избегать во время встречи Нового года использования огня для приготовления пищи, поэтому новогодние угощения в виде декоративных лепёшек кагами-моти и праздничных блюд о-сэти рёри в красивых лаковых коробочках, готовятся накануне.

В день праздника все члены семьи наряжаются в парадные одежды харэки, пьют о-тосо, чтобы отогнать злых духов, едят суп о-дзони и вместе встречают Новый год. О-тосо или тососан – это ритуальный новогодний напиток на основе сакэ с добавлением таких популярных ингредиентов китайской медицины, как ревень, перец сансё, копытень, коричник и корень платикодона. Его пьют с взаимными пожеланиями здоровья и благополучия.

Понятно, что всё это делается не для того, чтобы встречая Новый год, шумно повеселиться, а для того, чтобы в подобающей праздничной обстановке оказать должное гостеприимство Тоси-гами. Период пребывания Тоси-гами в доме называют мацу-но ути (букв. «среди сосновых веток»). Они длятся первые семь дней Нового года, по окончании чего новогодние украшения из сосны убираются.

В древности считалось, что Тоси-гами продолжает оставаться в доме до даты так называемого сё-сёгацу, Малого Нового года, или 15-го января, и поэтому в одной из комнат для него оборудовали особое место пребывания – подвесную полку под названием эходана. Если такой полки не было, для божества обустраивали место пребывания в токономе, куда ему подносили рисовые лепёшки кагами-моти. Когда период мацу-но ути подходил к концу и, наконец, можно было снова разжигать огонь, готовили блюдо под названием нанакуса-гаю – кашу на основе «семи весенних трав»[52], которую было принято есть утром 7 января в день Праздника семи трав. Для её приготовления использовали рис из растолчённых лепёшек кагами-моти. Вот так проходил о-сёгацу, который праздновали до того момента, пока Тосигами не покидал дом.

Японская концепция «приходящего и уходящего»

И аэнокото, и о-сёгацу относятся к числу ритуалов «встречи» и «проводов» богов. Эти «встречи» и «проводы» стали прототипом обычая под названием камимукаэ-камиокури, которым испокон веков очень дорожили в среде дзёмин. Именно поэтому подобный сценарий вплетён в основу большинства японских сезонных праздников. Как уже говорилось в предыдущей лекции, японские боги – это «боги-гости», и поэтому их встреча и проводы представляют те же самые действия, что и встреча, и проводы гостей. «Встречать и провожать», «звать к себе и отправлять обратно», «приходить и уходить» – в этом процессе проявляется глубоко чтимое японцами дуалистическое действие «прихода и ухода», которое в японском языке носит название кёрай, орай или, употребляя буддийскую терминологию, окан.

В том, что дорожное движение именуют орай, а письма – ораймоно («то, что приходит и уходит»), также находит своё отражение полюбившаяся японцам концепция «уходящего и приходящего». Глядя на характерные черты социальной культуры Японии, я повсюду замечаю это дуалистическое, направленное отсюда и сюда движение ухода и прихода – дэхаири.

Однако, несмотря на всё вышесказанное, повседневный обычай встречи и проводов гостей, конечно, отличается от традиций празднования о-сёгацу. О-сёгацу – это особенный праздник. В сознании японцев он относится к категории ритуалов харэ-гёдзи.

Слово харэ записывается иероглифом 晴れ и в этом контексте обозначает состояние исключительной чистоты и благодати. Сегодня мы привычно употребляем слово харэ в значении «погожий день», но изначально оно означало «ясное безоблачное небо после окончания сезона продолжительных дождей».

В противоположность этому, все прочие дни относят к категории кэ (褻) или обыденности. Янагита Кунио считал, что значение харэ эквивалентно значению иероглифа сю (殊) «особый, редкостный», а кэ – иероглифа дзё (常) – «обычный, рядовой».

Говоря простыми словами, харэ – это нечто необыкновенное, предназначенное для особых случаев, а кэ – нечто повседневное. В религиоведении харэ также означает «священный», «сакральный», а кэ – «обыденный», «житейский».

С точки зрения этнографии, японский образ жизни строится по большей части на том, что харэ и кэ, сменяя друг друга, определяют и регулируют годовой цикл и ритм жизни людей.

Рисовые лепёшки моти и значение слова «итадакимасу»

Причина, по которой рисовым лепёшкам о-моти уделяется большое внимание в течение всего празднования о-сёгацу, заключается в том, что изначально они относились к категории блюд синсэн, то есть являлись священным угощением, которое подносили богам. Моти в качестве священного угощения и сегодня с большим почтением подносятся божествам во многих синтоистских святилищах, что является одним из очевидных проявлений «культа риса». Кагами-моти стали более простым вариантом этого ритуального вида угощения.

Для приготовления теста рисовых лепёшек моти пропаренный клейкий рис, периодически смачиваемый водой, толкут деревянным молотом кинэ в ступе усу. В результате получается мягкое и нежное тесто, которое при этом быстро затвердевает. Если следить за тем, чтобы на тесто не попала плесень, моти можно считать ценным продуктом питания с длительным сроком хранения.

В древности происхождение моти связывали с «Преданием о белых лебедях». Так называемое «Предание о белых лебедях» или «Сиратори-моногатари» родилось из поверья о том, что душа японцев происходит от духа зерён риса (кокумоцурэй), которые издалека принесли с собой белые лебеди, разные виды которых с незапамятных времён каждый год прилетают на японские острова. Это поверье зафиксировано в летописях «Кодзики» и «Нихон сёки», в японских сказках и легендах. Например, в одном из древнейших памятников японской письменности «Бунго Фудоки» («Описание обычаев земель») рассказывается о том, как один богатый человек повесил на ветку рисовые лепёшки, оставшиеся после Нового года, в качестве мишени для своего лука. Неожиданно лепёшки превратились в лебедей и улетели. Вскоре рисовые владения этого человека перестали приносить урожай, и его дом пришёл в упадок. Легенда говорит о том, что таким образом он был наказан высшими силами за то, что проявил пренебрежение к моти.

Подобные предания глубоко укоренились в народном сознании, и, начиная эпохи Эдо, привели к установлению прочной связи между понятиями «божественных сил» (о-тэнтоса́ма) и «рисом» (о-комэ), вкушение в пищу которого стало восприниматься как получение милостивого дара Небес. Слово итадакимасу[53] – это не что иное, как выражение благодарности за эту милость, берущее свои истоки в «культе риса».

Существует множество преданий, рассказывающих, что процветание приходило к людям, которые с должным почтением относились к моти. В частности, в историческом повествовании «Великое зерцало» («Оокагами») есть история о том, как на 50-й день с рождения своего сына император Дайго приказал покормить его моти, после чего мальчик рос сильным и здоровым. Кстати, традиция давать ребёнку моти на 50-ый с рождения день дошла до нашего времени под названием годзюка-но моти. В похожей истории летописи «Зерцало Адзума» («Адзума Кагами») рассказывается о том, как семья, которая готовила и подавала трёхцветные моти (белого, чёрного и красного цветов) обрела большое благополучие. К моти никогда нельзя относиться небрежно.

От этих моти ведут свое происхождение данго-моти[54], которые сегодня можно найти по всей стране. Их готовят, покрывая или начиняя бобовой пастой анко, а также слегка обжаривая на гриле и поливая сладким соевым соусом. Тогда они называются митараси данго.

Итак, по мере того, как повествование вело нас от «духа риса» инадама к рисовым лепёшкам моти, мы смогли проследить впечатляющую цепочку явлений, связующих понятия инори и минори. Инори – это молитва, обращённая к силе земли, её побегам, духу рисового колоса и богам рисовых полей, в которой отдаётся дань уважения месту своего рождения. Это молитва земле как источнику жизни и всему, что на ней произрастает. Минори – это плоды такой молитвы: приобретение и наполнение, созревание и свершение.

Ответом на усердную молитву является покровительство тех, кому она приносится. Это воплощается в благе созревшего урожая, который становится отправной точкой запуска нового годового цикла. И тогда инори и минори вновь меняются местами друг с другом.

Несколько слов о ритуале Ниинамэ-сай

Члены японской императорской семьи также принимают участие в ритуалах, связанных с инори и минори. Один из них, посвящённый новому урожаю зерновых гококу[55], центральное место среди которых занимает рис, носит название Ниинамэ-сай.

Он проходит ежегодно 23 ноября в павильоне Синкадэн, расположенном неподалёку от дворцового синтоистского комплекса Кютю-сандэн (Святилище-усыпальница предков императора). В прошлом его проводили в день зимнего солнцестояния. Ниинамэ означает «рис нового урожая».

В целом ритуал Ниинамэ-сай очень напоминает собой церемонию «Великого вкушения» Дайдзё-сай, которую недавно[56] провёл по случаю восшествия на престол император эпохи Рэйва. Мне кажется, многие японцы проявили тогда интерес к этой церемонии.

Итак, если попытаться кратко её описать, то вот что примерно происходит. Прежде всего, подготавливается камидза – алтарь или место для пребывания божественного духа (укороченное татами с жёлтой окантовкой), годза – место для пребывания императора (половинчатое татами с белой окантовкой), а также синдза – спальное место в виде нескольких тонких татами, уложенных друг на друга. Затем на алтарь преподносятся священные кушанья синсэн, которые представляют собой блюда и напитки на основе риса, или так называемые инасаку-моно, (жидкая рисовая каша о-каю, рис с просом ава-гохан, жидкая рисовая каша с просом ава-каю, белое сладкое сакэ сироки из риса нового урожая, черное сакэ куроки), а также свежую рыбу (окуневые тай, кальмар ика, морское ушко аваби, сушёную и вяленую рыбу (окуневые, полосатый тунец, морское ушко, треска), фрукты (сушёная хурма, сушёный каштан, свежий каштан, сушёный китайский финик) и многое другое. Всё это подаётся в церемониальных коробах, сплетённых из лозы кудзу – японского пятнистого лавра (аукубы японской).

Император прибывает на церемонию после совершения обряда тинконсай[57], который происходит накануне. Появляются камергеры императора, которые держат в руках две из трёх священных императорских регалий, объединённых названием кэндзи (меч и яшмовая подвеска магатама), и камергер наследного принца с регалией официального наследника престола – мечом цубокири-но мицуруги. Наследный принц (или императрица), предварительно совершившие вместе с императором обряды ритуального воздержание от пищи и омовения, переодеваются в белоснежные одежды и друг за другом входят в павильон Синкадэн. Одежды для этой церемонии изготавливаются из тонкой шёлковой ткани на основе необработанного шёлка-сырца. Ритуал проводится при свете факелов, в сопровождении музыки и синтоистских танцев кагура.

Затем император заходит в главный зал павильона омоя, где расположившись на татами перед алтарём в позе сэйдза, приступает к совершению мистического обряда. Закончив обряд, император поднимается со своего места и вновь совершает омовение рук и лица. Затем, положив с помощью миниатюрных бамбуковых палочек небольшое количество церемониального угощения на дубовый лист, преподносит его на алтарь, где ещё раз возносит свои молитвы. Вслед за этим император обращается со словами торжественного послания цугэбуми к своим предкам. По его завершении наследный принц и все прочие присутствующие в зале совершают совместный поклон, после чего император приступает к вкушению блюд священной пищи, идентичной тем, которые преподносились к божественному алтарю. Эта трапеза носит название наорай.

Священнодейство дважды повторяется по очереди в павильонах Юкидэн и Сукидэн. В первый раз церемония именуется юмикэ-но ги (Вечерняя священная трапеза), а во второй – асамикэ-но ги (Утренняя священная трапеза), причём последняя длится до полуночи. Полагаю, что праздник нового урожая Ниинамэ-сай можно назвать кульминацией цикла осенних ритуалов в честь нового урожая, проводимых императорским домом, или кульминацией вознесения молитв инори во славу божественной благодати минори.

Тайная церемония «Великого вкушения» Дайдзё-сай

Как уже отмечалось выше, первый праздник нового урожая, который провёл вошедший на престол император, носит название церемонии «Великого вкушения» Дайдзё-сай. Этот ритуал уже давно привлекает моё внимание, поскольку является очень важным событием цикла инори-минори. К сожалению, мне не удалось составить о нём абсолютно полное представление, так как почти всё, что с ним связано, находится под завесой тайны.

Важнейшей частью этого ритуала является церемония дайдзёкю-но ги. Она проводилась в ночь с 14 на 15 ноября первого года Рэйва и транслировалась по ТВ, поэтому атмосфера таинства и торжества в некоторой степени передалась и зрителям. Впрочем, большинство его обрядов всё равно проводятся втайне и, как это было в древности, остаются закрытыми для посторонних глаз. В частности, наблюдать действия императора в павильонах Юкидэн и Сукидэн, где он восседает на Священном ложе мадоко-офусума, широкой публике до сих пор нельзя. Несмотря на множество различных предположений и догадок, мы всё равно не можем узнать, что именно происходит на церемонии. Даже во время трансляции камеры снимали Дайдзё-кю только снаружи, используя телеобъективы. Кстати говоря, очень удачно, как мне кажется, было снято ритуальное представление кагура-ута.

Церемония Дайдзё-сай возникла предположительно в период Асука и окончательно сформировалась во времена правления императора Тэмму. С момента установления системы Рицурё её стали именовать более почтительно Сэнсо дайдзё-сай, и она стала считаться важнейшей религиозной церемонией императорской семьи.

Подготовка к празднеству начинается с возведения временного павильона Дайдзё-кю. Раньше в качестве площадки для этого использовалась территория сада перед павильоном Тёдо-ин, но для церемонии 2019 года был выбран Восточный сад перед императорским дворцом. Затем с восточной стороны возводится павильон Юкидэн, с западной Сукидэн и с северной Кайрюдэн, вокруг которых сооружается ещё около сорока построек разного размера. Все постройки в стиле куроки-дзукури стоят на прочных, не очищенных от коры сваях хоттатэ-басира и имеют двускатную крышу, украшенную восемью бревнами кацуоги с выступающими концами стропил. Пол внутри застелен татами. Павильоны окружены изгородью из плетёного хвороста, которая имеет небольшие ворота с четырёх сторон. Раньше крыши покрывались зелёной свежескошенной травой, но последнее время в целях экономии и сокращения временных затрат устанавливается тёсовая кровля.

До периода Эдо такие павильоны строились примерно за пять дней до церемонии, затем их разбирали и сжигали. Однако строительство для церемонии Дайдзё-сай 2019 года с учётом внедрения дополнительных технологий защиты от пожаров и землетрясений заняло около трёх месяцев, а после демонтажа материалы были специальным образом утилизированы для возможности повторного использования. В результате проведённого тендера, подряд на строительство павильонов с бюджетом 957 миллионов иен получила компания «Симидзу кэнсэцу».

В церемониях Ниинамэ-сай и Дайдзё-сай в качестве главного священного подношения выступает рис нового урожая, что является апогеем проявления «культа риса». Рис какого конкретно региона будет использоваться для этой цели, решается путём гадания на раскалённом панцире черепахи. В 2019 году были выбраны сорта под названием тотиги-но хоси («Звезда Тотиги») из Таканэдзава-мати (префектура Тотиги) и кину-хикари («Шёлковое сияние») из города Нантан (префектура Киото).

Кроме этого, многочисленные подношения присылаются со всей страны. Они носят название нивадзуми-но цукуэсиромоно, и в 2019 году по традиции демонстрировались по-отдельности, как дары каждой из префектур.

Что же происходит внутри павильонов Юкидэн и Сукидэн? Доподлинно это узнать невозможно, и, как известно, «об этом не принято говорить». Если попытаться мысленно вообразить себе происходящее, то поскольку павильоны представляют собой внешнее и внутреннее святилище, очевидно, что сначала император заходит из первого во второе. Внутри его ожидает яэ-тататами (сложенные друг на друга в восемь слоёв различные по размеру татами), алтарь камидза, священный трон годза и священное ложе синдза. Синдза с древних времён иначе именовали мадоко оофусума, поэтому на нём приготовлены простые постельные принадлежности.

Император заходит внутрь, обходит помещение и усаживается на трон годза. В алтаре камидза в этот момент никого нет, но поскольку он обращён в сторону Исэ-дзингу, святилища Великой священной богини Солнца Аматэрасу, считается, что сама богиня незримо присутствует в нём. Затем император укладывается на священное ложе, после чего происходит самое таинственное и мистическое действо церемонии, о котором неизвестно абсолютно ничего. Исконно эта часть ритуала называлась «переходом яшмового тела к новому императору».

Система организации рисоводства в древней Японии

Выше я очень кратко рассказал, о том, как «культ риса» проник в ритуалы императорской семьи. Однако, какими бы мистическими и таинственными они не были, было бы большим преувеличением утверждать, что благодаря им «император и народ связаны незримой нитью».

После реставрации Мэйдзи Япония приняла синтоизм в качестве основной государственной религии и превратилась в Великую японскую империю, основанную на принципе иккун банмин – «равенства всего народа перед лицом одного правителя». Этот радикальный подход породил утопическую идею «божественной Японии» и, в конечном итоге, привёл к пагубному ультранационализму.

Ценности образа жизни простого народа дзёмин были сформированы не императорской семьей, а глубокой привязанностью к своей родине, как месту рождения убусуна.

И всё же закончить на этом разговор о «культе риса» было бы неправильно.

На протяжений многих столетий рис в Японии определял меру богатства и являлся основной формой уплаты налогов и податей. Стоимость земель каждой провинции кокудака[58] измерялась получаемым с них урожаем риса, что также является важной особенностью устройства японской жизни.

Интересно, что склады хранения риса именовались кура, и Министерство финансов, которое сегодня именуется дзаймусё, на протяжении многих столетий носило название окурасё (букв. «центральное ведомство рисового хранения»).

Система налогообложения Японии, начиная с древности, состояла из трёх частей и носила название со-ё-тё[59]. В Китае и Корее также существовала подобная система, но в Японии после реформы годов Тайка (645–650) она в значительной мере обрела черты национального своеобразия.

Суть её заключалась в следующем. Часть налога, именуемая со, выплачивалась государству в размере двух снопов риса с одного тана[60] рисового поля. Остаток, за вычетом резерва на случай чрезвычайных ситуаций, становился источником дохода для местных органов власти, управляемых губернаторами провинций кокуси. Уплата второго вида налога налагалась на трудоспособных мужчин возрастной категории сэйтэй (от 21 года до 60 лет), и возрастной категории дзитэй (от 60 до 65 лет). В принципе, они были обязаны отработать этот налог в течении определенного количества дней в столице, но его уплату также разрешалось выполнять рисом, тканью, солью и тому подобной замещающей натуральной продукцией, которая именовалась ё. Это был своего рода подушной налог, который в случае его уплаты рисом составлял около трёх то[61]. Кроме того, сэйтэй, дзитэй, а также лица мужского пола категории тюнан в возрасте от 17 до 20 лет обязаны были уплачивать налог тё в виде нитей и тканей, но его также можно было уплатить в форме иной продукции местных производств. Названия таких районов Токио как Тёфу и Адзабу, в состав которых входит иероглиф 布 (фу, нуно), означающий «ткань», являются свидетельствами существования этой системы.

Для стимулирования возделывания земли под рисовые поля был разработан закон «О распределении земли» (хандэн-сюдзю). Система Рицурё[62] установила государственную собственность на землю, и ввела посемейную перепись населения с помощью домовых реестров косэки. До этого могущественные кланы могли свободно владеть и распоряжаться землёй. Чтобы лишить их такой возможности, во времена правления императора Тэндзи (661–672) в практику был внедрён принцип котикомин-сэй, определивший общественную (государственную) собственность на землю и проживавшее на ней население.

Закон «О распределении земли» предусматривал выдачу земель государственного фонда в руки трудоспособному населению для её последующей обработки и уплаты налога в форме риса. Однако это не позволило существенно расширить площадь возделываемых земель, поскольку право аренды земли распространялось только на одно поколение. Тогда решили увеличить срок права пользования землёй до трёх поколений – родителей, детей и внуков, вменив им уплату рисового налога. Эти нововведения обеспечил «Закон единства трёх поколений» (сандзэ-иссин-но хо). Но даже после этого площадь обрабатываемых полей существенно не увеличилась, что означало отсутствие увеличения поступления риса в казну.

В итоге было решено передавать самостоятельно освоенные земли в пожизненную семейную собственность, и был издан «Закон о пожизненной приватизации целины» (кондэн эйнэн сидзай-хо).

После того, как новый закон закрепил право пожизненной семейной собственности на землю, площадь обрабатываемых полей начала увеличиваться. Впоследствии находившиеся в частной собственности земли стали в значительной степени независимыми, превратившись в усадьбы сёэн, на фоне чего к власти в Японии пришёл военный класс букэ.

Музей риса и рисовой соломы

Власти древней Японии разрабатывали различные способы стимулирования сельского хозяйства и поощрения подданных к освоению целинных земель. Одним из таких способов была рисовая ссуда суйко. Она позволяла крестьянам брать семена в долг под проценты во время посева с возможностью погасить его после сбора урожая.

В хронике «Нихон сёки» упоминается, что уже во времена правления императора Котоку (645–654) в практику было введено новшество, известное как «рисовый займ» каси-инэ, и считается, что именно он позже трансформировался в систему рисового кредитования суйко. Рис, выплачиваемый в качестве процентов назывался рито. Это стало рождением системы процентного дохода в Японии.

Годовой налог нэнгу[63] также уплачивался рисом. В исторических кинодрамах и манге любят показывать, как бесчестные феодальные наместники забирают у бедных крестьян последние зёрна риса в счёт покрытия займа. Конечно, такое тоже нередко случалось, но я вижу в рисовой ссуде суйко проявление уникальной японской идеи процентного дохода.

Ещё одной уникальной особенностью Японии была оценка стоимости земли урожайностью выращиваемого на ней риса кокудака. Это нашло своё отражение в выражении року-о хаму, которое означает «проедать своё жалованье». Потому что жалованье рокудака определялось урожайностью риса кокудака. Эта практика получила широкое распространение вместе с введением в жизнь «Земельного кадастра Тайко»[64].

Как видите, роль риса в Японии была всеобъемлющей. Стоит добавить ко всему вышесказанному важность рисовой соломы в изготовлении рисовых тюков инадавара, соломенных циновок мусиро, а также традиционных бочонков для сакэ комодару. Возможно, музей, который нужен Японии в XXI веке, и который смог бы стать привлекательным для всего мира, – это «музей риса и соломы».

И ещё кое-что в заключение. В этой лекции я уделил особое внимание технологии рисовых питомников навасиро, которая заключается в том, что в условиях японского климата рисовая рассада сначала выращивается в особых тепличных условиях, и только потом переносится на рисовые поля. Я думаю, этот, в широком смысле очень по-японски инновационный метод, является важным символом того, что Япония не должна без разбора поглощать мировые достижения и новые технологии. Заимствования следует проводить только после тщательного анализа, приспосабливая их к особенностям «японской культурной почвы».

Лекция IV
Синто-буддийский синкретизм
Религиозная терпимость или безверие? Удивительная страна «многих ками и будд»

Страна ками и будд

Япония – не страна монотеизма или политеизма, она – страна «многих ками и будд» тасин-табуцу. Япония не является в отдельности Страной ками или Землёй Будды. Периодически её пытались так называть, но если не брать в расчёт, зачем и почему это делалось, в итоге она осталась страной «многих ками и будд».

Об этом говорит хотя бы и тот факт, что ещё в VIII–IX веках здесь начали строить буддийские храмы при синтоистских святилищах дзингу-дзи и практиковать чтение буддийских сутр перед божествами ками синдзэн-докё. Иными словами, в Японии пребывает не только мириад изначально собственных богов-ками. Со временем к ним добавились многочисленные объекты поклонения буддизма, даосизма и народных верований, вместе с талисманами в виде камушков исикоро и рыбных голов.

Возможно, именно эта особенность породила мнение о том, что японское религиозное сознание трудно поддаётся определению. И это вполне справедливо, ведь даже религиозные взгляды отдельно взятого японца понять порой очень непросто, не говоря уже о его семье. Отвечая на вопрос, являются ли они последователями синтоизма или буддизма, жители Японии неизменно утверждают, что в равной мере ощущают себя и теми, и другими.

Однако не поэтому Япония является страной «многих ками и будд», она была такой с самого начала своей истории.

На свадьбах в Японии три раза обмениваются чашечками сакэ в присутствии синтоистского жреца каннуси. В то время, как на похороны приглашают священника для чтения сутр, что превращает панихиду в буддийскую церемонию. Если вы заглянете в японские дома, то обнаружите во многих из них одновременно и домашнее синтоистское святилище камидана, и буддийский алтарь буцудан. И если вдруг не окажется буддийского алтаря, то хотя бы буддийские чётки дзюдзу в большинстве семей обязательно найдутся.

В конце старого и начале нового года японцы, возможно, сами того и не осознавая, вовлекаются в череду многочисленных ритуальных действий. Отмечают Рождество, десятки раз растворяясь в звоне колокольчиков мелодии «Джингл Белз» торговых кварталов, проводят генеральную уборку сусухараи (букв. «очистка от сажи»), готовят праздничное угощение о-сэти, ставят новогодние украшения из сосны кадомацу, слушают удары колокола в новогоднюю полночь, а в первый день наступившего года совершают первое паломничества хацумодэ в синтоистские святилища и буддийские храмы. В период Хэйсэй (1989–2019) число людей, ежегодно отправлявшихся совершать хацумодэ, превышало 80 000 0000. Абсолютный рекорд, согласно статистическим данным, был зафиксирован в 2008 году. Тогда число паломников составило 98 180 000 человек.

К слову сказать, в 2008 году в десятку наиболее популярных святилищ для хацумодэ Японии вошли: Мэйдзи-дзингу (Токио), Наритасан Синсё-дзи (Тиба), Кавасаки Дайси или Хэйкэн-дзи (Канагава), Фусими Инари Тайся (Киото), Цуругаока Хатиман-гу (Канагава), Ацута-дзингу (Айти), Сумиёси Тайся (Осака), Сэнсо-дзи (Токио), Мусаси Итиномия Хикава-дзиндзя (Сайтама) и Дадзайфу Тэнман-гу (Фукуока).

При этом, к сожалению, рассказать что-либо конкретное о главных святынях и божествах этих храмов, скорее всего, смогут лишь очень немногие. Кому молятся в Ацута-дзингу или Хикава-дзиндзя? Большинство людей об этом не задумывается. Говорит ли это о глубокой религиозности или, напротив, о равнодушии – понять сложно, но в любом случае это заставляет испытывать противоречивые чувства.

Религиозная терпимость или отсутствие веры?

Продолжая эту тему, замечу, что в каждом регионе Японии есть свой собственный почитаемый бодхисаттва Дзидзо, на паломнических маршрутах богини Каннон во множестве расположены храмы фудасё[65], а в окружающих синтоистские святилища священных рощах, как правило, стоят красные ворота тории в честь бога Хатиман. Большинство японцев так или иначе почитают всех этих божеств, и делая денежные пожертвования в храмы, молятся им, складывая ладони вместе.

Вот только о самих Дзидзо, Каннон и Хатиман они мало что знают. Дзидзо – это бодхисаттва[66], так же, как и богиня Каннон. Поклонение бодхисаттвам возникло в Индии как течение внутри буддизма, но японцы не осознают себя практикующими культ бодхисаттв.

Хатиман, имя которого также произносится, как Яхата-ками, с эпохи Камакура (1185–1333) почитается как божество-покровитель воинов, но о том, что он также отождествляется с Хондавакэ-но микото или императором Одзин, мало кто знает.

Японцы одинаково усердно почитают богиню плодородия Инари и Семь богов счастья ситифукудзин, но их совершенно не волнует происхождение всех этих божеств. На всякий случай напомню, что Инари-сан – это главное божество храмов Инари-дзиндзя, синтай (букв. «тело бога») которого представляет собой симбиоз божеств риса Ука-но митами и Инари-ками с лисицей кицунэ. Оно также имеет отношение к женским духам буддийских тантрических школ Дакини-тэн, являющихся, в свою очередь, разновидностью индийских духов природы Якша (по-японски Яся или Якуся). При этом в Японии божество Инари стало прочно ассоциироваться с процветанием бизнеса, карьерным успехом и благосостоянием. Некоторые компании даже имеют на своей территории небольшие кумирни богини Инари.

С другой стороны, Семь богов счастья (Эбису, Дайкоку, Фукурокудзю, Бисямонтэн, Хотэй, Дзюродзин и Бэндзайтэн) – это причудливая смесь богов индийского и дзен-буддийского происхождения с японским богом-покровителем моря и иными богами. Например, Эбису – это древний японский бог рыболовства, Дайкоку – японское название индуистского божества Шива, Фукурокудзю – даосское божество, Бисямонтэн – один из Четырёх небесных царей в буддизме. Тем не менее, большинству японцев нравится идея Семи богов счастья, плывущих на одном корабле[67], а маршруты паломничества по их храмам в разных городах пользуются неизменной популярностью. Скорее всего, проникавшие в Японию из Китая через Нагасаки представления о богах процветания и удачи, окончательно оформились в концепцию Семи богов счастья в начале эпохи Эдо.

В этом и состоит японский феномен «многих ками и будд». В чём же его причины? Лежит ли в его основе равнодушие к вере или глубокая религиозная терпимость? Может быть, у японцев вообще слабо развито религиозное сознание?

Синкретизм как форма религиозного сознания японцев

Если обратиться к истории, то сказать, что японцы не интересовались религией никак нельзя.

С тех пор как принц Сётоку-тайси изрёк «Только Будда – истина», а в храме Тодайдзи была освящена статуя Большого Будды, жители Японии всем сердцем полюбили буддизм с его священной атрибутикой и прониклись пением сутр. Но вместе с тем они сохранили привязанность к синтоизму. Продолжая поклоняться в священных рощах Исэ-дзингу, Кумано-тайся и других, разбросанных по всей стране храмах, таким богам как Хатиман, они ещё больше стали увлекаться многочисленными народными верованиями. Иными словами, с самого начала воспринимали синтоизм и буддизм слитно.

В Средние века в Японии установился культ священной горы Кумано – кумано синко, а позже сформировался культ священной горы Фудзи – фудзи синко. И впоследствии подобные культы возникали неоднократно. Поэтому совершенно нельзя сказать, что японцам не интересна религия, или что им чуждо понятие веры. Тем не менее, отвечают на вопросы о своём вероисповедании они весьма расплывчато и чаще всего предпочитают вовсе не говорить о нём. Мне кажется, что у японцев есть очевидная особенность не придавать вопросам своей религиозности видимого значения. Но почему это так?

В широко обсуждаемой книге «Почему японцы не религиозны» («Нихондзин ва надзэ мусюкё на нока», 1996, изд. «Тикума синсё») религиовед и профессор Ама Тосимаро пишет, что «мнение об отсутствии развитого религиозного сознания у японцев основано на сравнении японских верований с профетическими религиями». Под последними подразумеваются религии, у которых есть основатель или пророк, священные тексты, церковь и другие составляющие. Дело в том, что картина мира отдельного взятого японца чаще всего не включает в себя веру именно такой формы, но это не означает, что у него совсем нет религиозных убеждёний. Японцы не отвергают и не отрицают религию как концепцию, они проявляют большой интерес к любой вере, но вместе с тем выбирают такую форму её исповедания, которая кажется им наиболее близкой. Западные религиоведы называют концепцию японских религиозных представлений «синкретизмом» или «комбинацией различных верований». В целом это довольно близко к истине.

Японский синкретизм не ограничивается только религиозной сферой. Похожие синкретические «ремиксы» проявляются и в других областях японской культуры. Японцы – настоящие мастера «ремиксов». К этой теме я ещё буду возвращаться по ходу повествования.

Вероятно причина, по которой японцы любят философию Синран, медитацию дзадзэн или новогоднее паломничество хацумодэ, заключается не в силе доктрины школы Чистой Земли, правилах дзен-буддизма или божествах, почитаемых в святилищах, которые, возможно, посещаются впервые, а просто в чувстве благодарности, которое они вызывают. С другой стороны, верно и то, что многие люди, исповедующие новые или традиционные религии и совершающие паломничество по 88 храмам, и сегодня всё ещё зажигают свечи перед Буддой и меняют воду в домашних синтоистских алтарях.

Получается, что синтоизм и буддизм для нас это то, что мы вроде бы должны хорошо понимать, но в действительности понимаем с трудом.

Японские ками и будды всегда стремились к сосуществованию и слиянию. Единственная попытка их разделить была предпринята правительством Мэйдзи во времена антибуддийского движения, возникшего после издания указа «О разделение ками и будд» (синбуцу бунри-рэй). Несмотря на то, что антибуддийская политика имела в Японии долгосрочные последствия, синтоизм и буддизм по сей день устремлены в одном направлении.

«Многие боги и будды» и «мириад ками»

Говорил уже неоднократно, и ещё раз повторю – Япония с самого начала была страной «многих ками и будд», и повлияло на это сочетание двух факторов.

Первый представляет собой заимствование из Индии через Китай и Корейский полуостров концепции «многих богов и будд». Идею множество богов принёс с собой индуизм, а множество будд – буддизм. Важные иконографические образы Будды, представлены в Японии группой в составе Нёрай, Босацу, Тэн и Мёо, а также их спутниками. Если посмотреть на них с точки зрения более позднего развития буддизма, то станет очевидно, что образы Тэн и Мёо имеют индуистское происхождение.

Второе течение было представлено идеей о существовании «восьми миллионов» или «мириад» собственных японских богов-ками. Только в самом начале космогонических хроник фигурируют всего Три бога великого творения дзока-санзин, но после пары Идзанаги и Идзанами богов появляется бесчисленное множество. Здесь следует отметить, что в появлении на свет японских богов совсем необязательно принимают участие оба родителя. Породить своё дитя бог-ками может и в одиночку – достаточно только приблизиться или прикоснуться к чему угодно. В отличие от древнегреческой мифологии, в Японии потомство богов-детей не рождается на свет от пары богов-родителей, не появляются они и вследствие побочных связей одного из них, подобно незаконнорожденным детям Зевса.

Кстати сказать, последнее божество, которое рождают Идзанаги и Идзанами было божеством огня по имени Кугуцути, из-за которого лоно Идзанами опалилось, и она скончалась. Потерявший жену Идзанаги сильно горевал и отправился на её поиски в страну мёртвых Ёми-но куни (букв. «Страна жёлтого источника»). Там он встретил Идзанами, тело которой, покрытое грязью и скверной, имело устрашающий вид. В испуге он бросается бежать обратно в Страну живых, а вернувшись первым делом совершает очищающее омовение мисоги. Слово ёмигаэри (букв. «возвращение из страны Жёлтого источника», т. е. «воскрешение»), напрямую связано с этим мифом.

Очищая тело от скверны, Идзанаги стал промывать свои глаза и нос, и тогда из его левого глаза появляется богиня Солнца Аматэрасу Оомиками, из правого глаза – бог Луны Цукуёми, а из носа – младший брат Аматэрасу, бог грома и ветра Сусаноо-но Микото.

Достойно удивления, что все эти три бога появились на свет исключительно от мужского божества Идзанаги, без участия женского начала. То есть не были «рождены» (産んだ, унда), а именно «появились, возникли» (成った, натта). В этом смысле Япония разительным образом отличается от стран Западной Европы и Америки, где господствует генеалогия пирамидальной структуры во главе с единым Богом, на которой базируется иудаизм и христианство.

По ходу хотел бы заметить, что омовению мисоги, которое провёл Идзанаги по возвращении из страны мёртвых, позже в Японии начинают уделять очень большое внимание как действию, позволяющему произвести очищение от греха цуми и скверны кэгарэ. В Японии грех является скверной, от которой необходимо очиститься.

Техника «обрабатывающего ремикса»

Как я уже писал ранее, сочетание различных верований и, на первый взгляд, противоречивых религиозных убеждёний в религиоведении носит название «синкретизм». Японцы самым разным образом смешивали воедино представления о духах, которые со времён периода Дзёмон именовались родовыми божествами убусуна, с проникшим в страну из Китая через Корейский полуостров учением буддизма. Исповедание веры, заключающееся в свободном смешении различных религий, практикуется в Японии на протяжении уже почти двух тысяч лет. Однако, называть это синкретизмом с точки зрения религиоведения в строгом смысле этого слова было бы, пожалуй, не совсем верно. Я думаю, что для лучшего понимания этого явления, правильнее было бы рассматривать его с точки зрения концепции «ремикса».

Как уже не раз упоминалось на страницах этой книги, «ремикс» является одним из ключевых концептуальных методов понимания японской культуры.

В терминологии, которую я использую, «ремикс» – это концепция редактирования или новой обработки различных частей исходного материала, которое распространяется на множество явлений японской культуры. Синкретизм буддизма и синтоизма тоже стал следствием этой изобретательной техники «ремикса», присущей Японии. С каким бы составным явлением в японской культуре мы не имели дело, в нём можно обнаружить следы такого «ремикса».

Наилучшим образом эту концепцию отражает замечательная четырёхсимвольная идиома вакододзин (和光同塵). Вакододзин означает, что все понятия и явления «этого», посюстороннего мира, и «того», потустороннего мира, следует воспринимать, как различным образом перемешанную, но единую по сути «пыль бытия» (塵, тири). Поэтому её обозначают сочетанием иероглифов 同塵 («одинаковый» и «пыль»). Считается, что это высказывание принадлежит Лао-Цзы, который изначально вложил в идиому вакододзин значение «[Будда] скрывая свои блестящие добродетели, смешивается с пылью этого бренного мира [во имя спасения верующих]».

То, что идея вакододзин наложилась на восприятие синтоизма и буддизма у истоков их формирования в Японии, нашло своё отражение в концепции хондзи-суйдзяку (本地垂迹, букв. «проявленный след подлинной сущности»), которая утверждает, что «восемь миллионов» японских божеств-ками являются воплощениями будд, родившихся в таких далёких странах, как Индия или Китай, и нисшедших затем в Японию. Суйдзяку – это сложное понятие, смысл которого можно трактовать как «оставлять [божественные]следы [в проявленном мире]», и в данном контексте оно свидетельствует скорее о феномене единения, чем «ремикса».

Ещё одним специальным термином, обозначающим проявление божеств буддийского пантеона в синтоистских богах-ками, является слово гонгэн (権現), где иероглиф 権, гон означает «заимствованный» или «временный».

«Аналогика» в основе синто-буддийского синкретизма

Согласно теории хондзи-суйдзяку, будды индийского происхождения рассматриваются как «изначальные будды или будды подлинной земли» – хондзи-буцу. Когда хондзи-буцу воплощаются в японских богах-ками, их воспринимают как суйдзяку-ками (垂迹神, «нисшедшие в ками будды»). Эта логика была разработана представителями рода синтоистских жрецов Ватараи в Средние века. Вероятно, даже здесь будет уместнее говорить не о логике, а об «аналогике». Ведь японскую логику, в целом, можно было бы назвать «аналогикой»[68].

Она подразумевает тонкую аналогию, заложенную между хондзи-буцу и суйдзяку-ками, то есть наличие идеи о том, что суйдзяку-ками следует воспринимать как «проявившиеся временно» (仮に現れた, кари-ни араварэта) божества. Таким образом, стало возможным говорить, что японские божества являются временным воплощением буддийских бодхисаттв. Более того, я считаю, что сам принцип кари-ни араварэта заложил базовую концепцию японского мировоззрения на многие века вперёд.

Отличный пример «редактирующего ремикса» по соединению «виртуального» и «реального». Однако сделано это было отнюдь не на пустом месте.

Возникновение подобной идеи стало возможно благодаря понятиям риндзин (принятие различных форм) или кэсин (перевоплощение), сформировавшимся в буддизме по мере его развития. Оба эти понятия можно объединить буддийским термином хэнгэ («множественная трансформация»). Так, например, бодхисаттва Каннон воплощает себя в тридцати трёх ипостасях, а Дайнити Нёрай принимает форму Фудо-мёо.

Причина такой трансформации заключается в том, что в доступной форме объяснить сложную по своей структуре философию буддизма простому народу, который ещё не был достаточно хорошо знаком с дхармой, было возможно только при условии смены облика его божеств на более привычные и понятные японцам.

Существует много различных форм и ипостасей будд, точно так же, как существует множество различных черт характера и темпераментов у людей. Например, бодхисаттва Авалокитешвара бывает мягкосердечным, порой заносчивым, иногда пребывает в гневе, а порой даже бывает обольстительным. Будда Вайрочана в облике божества огня Фудо-мёо обычно изображается с грозным выражением лица в окружении языков пламени и с мечом в руке.

Буддийская концепция изменения обличий была хорошо встречена в синто и стала активно практиковаться, найдя воплощение в теории аналогий хондзи-суйдзяку. Создание этой теории было в некоторой степени вынужденным для синтоистских школ. Следует отметить, что при её формировании не обошлось без некоторого давления со стороны синтоистского жречества. Когда в Японии буддийские учения легли в основу государственной идеологии тинго-кокка (букв. «защита страны»), на благо которой заработали в качестве высших учебных заведений Шесть великих храмов Нары и храм Энряку-дзи, оно посчитало, что для того, чтобы каким-то образом продолжать доносить до населения идеи синтоизма, необходимо заимствовать у буддизма его концепцию перевоплощений.

Почему же в среде синтоистского жречества сложилось такое мнение? Чтобы это понять, необходимо проследить, что изначально представляет собой синто и что понимается под словом «ками». На самом деле этот сложный феномен можно интерпретировать очень по-разному.

Истинная природа ками

Учёный-историк Цуда Сокити, достаточно подробно описавший особенности национального мировоззрения японцев в исследовании «Отражение нашей национальной идеи в литературе», (изд. «Иванами-бунко», в восьми томах), в другом своём труде под названием «Синто в Японии» (изд. «Иванами сётэн») выделяет в восприятии японцами такого комплекса понятий, как ками, дзинги («небесные и земные боги») и синто следующие аспекты:

1) Синто, как система религиозных взглядов в русле национальных традиций Японии и японцев.

2) Боги-ками с точки зрения масштаба их влияния, силы, деяний, проявлений, статуса, а также характерных черт и сущности.

3) Особенности, которые добавляют в интерпретацию представлений о синто такие национальные религиозные течения, как рёбу-синто, юицу-синто, суйка-синто и т. п.

4) Синтоистские учения, которые возникли и проповедовались на базе отдельных храмов. Например, такие как Исэ-синто или Санно-синто.

5) Идеи синто, которые легли в основу специфически японских стандартов в области политики или морали.

6) Религиозные движения Нового времени, или «новые школы синто». Например, такие как Тэнри-кё, Конко-кё и Оомото-кё.

На мой взгляд, это очень грамотная и понятная классификация. Полагаю, что неизменно актуальным в этом списке остаётся второй пункт.

На классификацию синто сегодня смотрят несколько иначе, и его принято делить на такие категории, как императорский синто (косицу-синто), храмовый синто (дзиндзя-синто), народный синто (миндзоку-синто), конфессиональный синто (кёха-синто), первобытный синто (гэнси-синто), древний синто (ко-синто) и государственный синто (кокка-синто).

Итак, если задаться вопросом, с каких пор японцы начали именовать своих богов ками (カミ), то окажется, что доподлинно это установить невозможно, и мнения по этому поводу разнятся. Хакусэки Араи и Экикэн Кайбара предполагали, что ками произошло от понятия ками (上) в значении «вверху», «наверху», а Норинага Мотоори, что от понятия ками (迦微) в значении «являющийся неясно». Близкими ками (カミ) понятиями считались тама (魂/霊, «душа», «дух»), моно (物/霊, «предмет», «дух») и они (鬼, «дух», «демон»), которые также либо были невидимы, либо проявляли себя в очень причудливом облике.

Принимая во внимание вышесказанное, можно предположить, что японцы намеренно не стремились прояснить сущность ками. Под желанием не прояснять сущность понимается желание укрыть, оставить в тени. Я думаю, именно поэтому, о ками в Японии стало принято говорить иносказательно, например, используя такие выражения как, «то, что нужно почитать», «перед чем следует благоговеть», «что трудно объяснить», «чего стоит бояться», «что нельзя постичь» и «на что запрещено указывать». Думаю, что самым иносказательным в этом смысле будет слово ицу (稜威). Его значение – «то, перед чем испытывают трепет», «то, к чему нельзя приближаться». В повседневной речи это отношение лучше всего передаёт выражение поэта Сайгё[69] катадзикэнаки-моно – «тот, от кого получаешь милость с ощущением собственной недостойности». При графической записи слова катадзикэнай используют иероглифы 忝い со значением «смущённый от благодарности» или 辱い – «стыдящийся незаслуженной милости». От этого выражения происходит фраза катаси-кэнаси («это большая честь для меня»).

Принятие Будды

С другой стороны, как тогда японцы относились к Будде? Согласно учебникам, установление буддизма в Японии началось с момента провозглашения принцем Сётоку-тайси рескрипта «Расцвет закона Будды» и строительства храмов Хорю-дзи и Асука-дэра, но в действительности ему предшествовала острая политическая борьба.

Буддизм пришёл в Японию примерно в середине VI века, во время правления императора Киммэй, когда ему была привезена небольшая позолоченная статуя Будды Шакьямуни. Взглянув на неё император воскликнул «Ослепительный!» (кира-кирасий) и нарёк адаси-куни-но ками, а также имаки-но ками. Адаси-куни-но ками означает «ками чужой, зарубежной страны», а имаки-но ками – «новоприбывший ками».

Примерно через тридцать лет после этого император Бидацу всё ещё воспринимал буддийские изваяния в качестве «буддо-ками». И даже спустя ещё около двухсот лет в описях имущества храма Ганго-дзи буддийские статуи записываются как «чужеземные ками» и «буддо-ками». Это говорит о том, что поначалу все будды воспринимались в Японии не более чем «ками-чужеземцы». То есть на них смотрели в целом как на чужеземных ками, не делая особых различий.

Однако со времени, когда во главе обосновавшегося в Японии клана Сога встал Сога-но Инамэ, постепенно начало приходить понимание, что и буддийские статуи, и сутры связаны с учением, родиной которого является Индия. Тогда же появились сведения о человеке по имени Кафука-но Оми, который привёз из царства Кудара[70] скульптурное изваяние Мироку-босацу (Будда-Майтрея), и о человеке по имени Саэки-но Муродзи, который стал обладателем ещё одной статуи Будды.

Сога-но Умако (сын Сога-но Инамэ) узнав, что в местечке Харима проживает сведущий в буддийском учении монах Эбэн, прибывший из-за границы, нанял его в качестве учителя, а трёх своих дочерей обратил в буддийские монахини. Кроме этого он устроил в своём жилище домашний храм Исикава сёдзя и возвел буддийскую пагоду на холме Ооно. Это и стало отправной точкой укоренения буддизма в Японии. Он быстро начал обретать популярность. Наверное, в любой стране это так – новый стиль, как правило, быстро распространяется.

Однако, всякий раз, когда заимствуются культурные явления или новые технологии, обязательно поднимаются голоса против. В контексте сегодняшнего дня, это можно сравнить с обеспокоенностью по поводу распространения искусственного интеллекта или беспилотных автомобилей. Тоже самое происходило тогда.

Во время правления императора Бидацу вспыхнули эпидемии, и, когда стали поговаривать, что их причиной является пренебрежение, выражаемое к исконным богам, под влиянием кланов Мононобэ-но Мория и Накатоми-но Кацуми он начал склоняться к отмене буддизма. По приказу Мория началось сожжение буддийских храмов и пагод, которые всё в большем количестве строились по всей стране. С другой стороны, Сога-но Умако, будучи одним из самых последовательных сторонников буддизма, продолжал активно его проповедовать.

Между двумя сильнейшими родами – Мононобэ и Сога – разразилась серьезная вражда. Главным орудием их борьбы стало влияние на императора: каждый род пытался склонить его в пользу принятия или отмены буддизма. Ситуацию усугубляло ещё и то, что одновременно шла ожесточённая борьба за влияние на наследников престола. Мононобэ сделали ставку на принца Анахобэ, младшего брата императора Бидацу, а Сога на принца Хацусэбэ, сына императора Киммэй и младшей сестры Сога-но Умако. В конце концов Сога сошлись с Мононобэ в решительном противостоянии, достигшем кульминации в «Инциденте Тэйби».[71] Благодаря поддержке принца Сётоку-тайси, которого Умако удалось привлечь на свою сторону, всё закончилось усилением позиции сил, стоявших за распространение «Закона Будды».

Так, обратной стороной гибели принца Анахобэ и разгрома рода Мононобэ стало укрепление положения буддизма в Японии.

«Явно-тайная система» и «японская духовность»

Начиная со времён правления Сётоку-тайси возрастает влияние кланового буддизма, распространившегося среди придворной аристократии и могущественных региональных семей.

Позднее, во времена императора Сёму, обретает силу буддизм как идеология государственной защиты тинго-буккё. Это происходит в VIII веке. Тогда же открывают свои двери «Шесть великих храмов Южной столицы» (нанто-дайдзи).

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Сибуя – один из центральных районов Токио.

Вернуться

2

MBA (англ. Magister of Business Administration) – магистр (или мастер) делового администрирования, квалификационная степень в менеджменте.

Вернуться

3

Каваи – букв. милый, симпатичный. С начала 1980-х годов понятие каваи превратилось в эстетическую концепцию, подчёркивающую аспект влияния миловидной привлекательности в сфере поп-культуры и повседневной жизни.

Вернуться

4

«Техника редактирования» (яп. 編集文化, хэнсю бунка) – оригинальная концепция, описывающая процессы формирования японской культуры, автором которой является автор книги Мацуока Сэйго.

Вернуться

5

Ивица Осим (1941–2022) – югославский футболист и футбольный тренер, с 2006 по 2007 год возглавлявший сборную Японии по футболу.

Вернуться

6

Коидзуми Дзюнъитиро (род. 1946) – японский государственный и политический деятель. Лидер Либерально-демократической партии Японии и премьер-министр Японии с 2001 по 2006 год.

Т акэнака Хэйдзо (род. 1951) – японский экономист и политик, занимавший пост министра внутренних дел и связи с постом министра приватизации почтовых служб в кабинете премьер-министра Коидзуми.

Вернуться

7

Канка-кэкко (яп.間架結構) – принцип каллиграфии, суть которого заключается в балансе интервалов между линиями и точками, разработанный основателем буддийской школы Сингон, знаменитым каллиграфом Кукай (774–835).

Вернуться

8

Усин (яп.有心) – букв. «поэзия, доходящая до сердца». Термин, описывающий поэзию вака, который ввёл в обиход придворный поэт Фудзивара-но Тэйка (1162–1241).

Вернуться

9

Тинтё-мимоэ (яп.朕兆未萌) – букв. «проявление изначального «я», существовавшего до рождения». Принцип учения японского мыслителя, основателя дзен-буддийской школы Сото Эйхэй Догэн (1200–1253).

Вернуться

10

Дзибун-но хана (яп.時分の花) – букв. «цветок мгновения». В теории искусства театра Но драматурга Дзэами Мотокиё (1363–1443) означает преходящее очарование и блеск юности.

Вернуться

11

Омокагэ (яп.面影) – букв. «смутный образ памяти, воспоминание, видение». Ощущение, характерное для керамики стиля раку, основателем которого являлся мастер-керамист Танака Тёдзиро (1516–1589).

Вернуться

12

Саби (яп.さび) – состояние сосредоточенной отрёшнности и его атмосфера, присущее поэзии Басё Мацуо (1644–1694).

Вернуться

13

Модоки (яп.もどき) – исполнительский приём в некоторых видах японского традиционного театра, при котором роль главного героя оттеняет актёр комического амплуа. Использовался драматургом Тикамацу Мондзаэмон (1653–1724) в пьесах для кукольного театра бунраку.

Вернуться

14

Инисиэ-гокоро (яп.古意) – букв. «дух древности». Концепция, которая подчёркивает важность изучения образцов прошлого в литературе и искусстве, на которую опирался в своих исследованиях Норинага Мотоори.

Вернуться

15

Кандзё (яп.簡浄) – букв. «простой и чистый». Стиль прозы, к которому стремился Мори Огай в своих произведениях на этапе переосмысления своего творчества.

Вернуться

16

Битай (яп.美体 или 美の本体) – букв. «тело» красоты» или «сущность красоты». Художественная теория японского художника Кисида Рюсэй, посвящённая методам изображения красоты в искусстве.

Вернуться

17

«Звезда Кёдзин» (яп. 巨人の星, кёдзин-но хоси) – популярная японская манга о спорте, автором которой является Икки Кадзивара, а иллюстратором – Нобору Кавасаки. Аниме-сериал на её основе входил в список 100 топ-аниме в 2000, 2005 и 2006 годах.

Вернуться

18

«Чёрные корабли» Перри – название соединения кораблей ВМС США под управлением коммодора Перри, которые прибыли к берегам Японии в июле 1853 г. Слово «чёрный» здесь относится к чёрному цвету корпусов парусных судов старой постройки и к чёрному цвету угольного дыма из труб пароходов, использующих уголь в качестве топлива. Прибытие этих кораблей ознаменовало конец периода самоизоляции Японии и начало эпохи модернизации.

Вернуться

19

«Хондзо комоку» («Трактат о деревьях и растениях») – это японский перевод названия китайского трактата «Баньцао ганму» («Компедиум лекарственных веществ») Ли Шичжэнь, являющегося фундаментальным трудом по китайской фармакологии и естественной истории.

Вернуться

20

Счётный суффикс – специальное служебное слово, которое в японском языке наряду с числительным передаёт информацию о количестве объектов.

Вернуться

21

«Мириад богов ками» (яп. 八百万の神, яоёродзу-но ками) – общее название для множества богов синтоизма. Буквально «восемь миллионов богов», что означает «бессчётное множество богов».

Вернуться

22

Буквально убу значит «рожать», а суна – «песок», которым в древности покрывали пол хижины для рожениц.

Вернуться

23

Слово, которое использует здесь автор, звучит как сококу 祖国, что буквально означает «страна предков».

Вернуться

24

Оригути Синобу (1887–1953) – японский этнолог, фольклорист, литературовед.

Вернуться

25

Театр Но (能) – японский драматический театр, зародившийся в XIV–XV вв.

Вернуться

26

Амплуа ситэ и ваки – это роли главного и второстепенного актёра в спектаклях театра Но, между которыми разворачивается основное действие его пьес.

Вернуться

27

Танака Тигаку (1861–1939) – японский буддийский учёный, проповедник буддизма школы Нитирэн и писатель периодов Мэйдзи и Тайсё, известный своими ультранационалистическими взглядами.

Вернуться

28

Исивара Кандзи (1889–1949) – генерал-лейтенант японской армии, активный пропагандист Паназиатских взглядов.

Вернуться

29

Миядзава Кэндзи (1896–19330) – японский поэт и самобытный философ, автор детской литературы и социальный активист. Был приверженцем учения буддийской Сутры Лотоса в традиции школы Нитирэн.

Вернуться

30

«Ремикс» – здесь авторский термин, означающий технологию заимствования, адаптации и усовершенствования зарубежных культурных явлений в Японии.

Вернуться

31

«Глокальный» – термин, образованный от сочетания слов «глобальный» и «локальный» и означающий адаптацию глобальных тенденций к местным особенностям, или процесс сосуществования глобального и локального в экономике, культуре и других сферах.

Вернуться

32

«Креольский» тип культуры – уникальное культурное явление, возникшее в результате смешения европейских, африканских и местных традиций в колониальный период. Автор книги проводит параллель между этим типом культуры и культурой Японии.

Вернуться

33

Эйсай (1141–1215) – японский буддийский монах периода Камакура, последователь учения дзен, основатель японской школы Риндзай, популяризатор культуры чая в Японии.

Вернуться

34

Масштабное повреждение замка Кумамото произошло вследствие землетрясения в 2016 г.

Вернуться

35

Разрушительный пожар в замке Сюри на Окинаве произошёл в 2019 г.

Вернуться

36

Золотая печать «Царя На» – (яп. 漢委奴國王印, ва-но на-но кокуо-но ин) – золотая печать, найденная 12 апреля 1784 года на территории современного города Фукуока, префектуры Фукуока, Япония. Считается аутентичной китайской печатью I века н. э.

Вернуться

37

Онъёми (яп.音読み) – чтение иероглифа на основе произношения китайского языка.

Вернуться

38

Кунъёми (яп.訓読み) – чтение иероглифа на основе произношения японского языка.

Вернуться

39

Манъёгана (яп.万葉仮名) – ранняя форма японской письменности, в которой японские слова записывались схожими по звучанию китайскими иероглифами.

Вернуться

40

Кумико или кумико-дзайку – японское декоративно-прикладное искусство создания элементов жилого пространства из тонких деревянных реек.

Вернуться

41

Ёсэги-дзукури – техника создания композитных деревянных статуй из полых фрагментов ёсэги, противопоставляемая производству из единого ствола, итибоку-дзукури.

Вернуться

42

Цитировано по переводу А.А. Долина. «Кокинвакасю. Собрание старых и новых песен Японии». Пер. А.А. Долина. – СПб.: Гиперион, 2001.

Вернуться

43

Цитировано по переводу В.Н. Горегляда. «Ки-но Цураюки». Пер. В. Н. Горегляда. – М.: «Наука», Главная редакция восточной литературы, 1983.

Вернуться

44

Дэттёбон (яп. 粘葉本) – старинный японский метод переплёта без прошивки, основанный на сочетании определённых техник складывания и склеивания страниц.

Вернуться

45

Васи или рёси (яп. 料紙) – особый тип бумаги, используемый в японской каллиграфии, декорированной узорами, цветными пигментами, а также вставками из золотой и серебряной фольги.

Вернуться

46

Период Сэнгоку (яп.戦国時代 сэнгоку дзидай, «Эпоха воюющих провинций») – период в японской истории со второй половины XV до начала XVII века.

Вернуться

47

Адзути-Момояма (яп. 安土桃山時代) – период в японской истории с 1568–1573 по 1600–1603 год.

Вернуться

48

Период самоизоляции Японии, (яп. 鎖国, сакоку), длился с 1641 по 1853 г.

Вернуться

49

Дзёмин (яп. 常民) – люди, живущие преимущественно земледельческим трудом, жители равнинных территорий или, перефразируя, «люди обычая».

Вернуться

50

Иероглиф дзё (常) имеет значения: «обычный», «постоянный», «регулярный».

Вернуться

51

Начало весны – один из 24-х сезонов по восточному календарю; обычно с 4 февраля до 19 февраля.

Вернуться

52

Нанакуса-гаю (яп. 七草粥) – жидкая рисовая каша с добавлением так называемых «семи весенних трав» (яп. 春の七草, хару-но нанакуса), среди которых содержится: яванская водянка, пастушья сумка, джерсийская лапчатка, лапчатка обыкновенная, японская лапчатка, репа и дайкон.

Вернуться

53

Идадакимасу – слово, которое в Японии принято произносить перед началом приема пищи.

Вернуться

54

Данго-моти (яп.団子餅) – рисовые колобки на деревянной шпажке.

Вернуться

55

Гококу (яп.五穀, пять злаков) – рис, пшеница, просо, сорго, фасоль.

Вернуться

56

В ноябре 2019 года.

Вернуться

57

Тинконсай (яп. 鎮魂祭) – обряд умиротворения духов предков во имя здравствования нынешнего поколения.

Вернуться

58

Кокудака (яп.石高) – система определения стоимости земли для целей налогообложения при сёгунате Токугава в Японии периода Эдо и выражения этой стоимости в коку риса. Один коку обычно приравнивался к 150 кг, что считалось эквивалентом достаточного количества риса, которым можно было бы прокормить одного человека в течение года.

Вернуться

59

Со-ё-тё (яп.租庸調) – система налогообложения, включающая в себя уплату налога урожаем риса (租), замещаемой натуральными продуктами отработкой трудовой повинности (庸)и тканями (調).

Вернуться

60

Тан (反) – мера площади, равная приблизительно 1 км².

Вернуться

61

То (斗) – мера объёма, равная 18,039 л.

Вернуться

62

Система Рицурё – политико-правовая и социально-экономическая система централизованного японского государства VII–XI веков, которая базировалась на уголовном и гражданском праве, определённом кодексом Тайхо.

Вернуться

63

Нэнгу (яп.年貢) – существовавший в Японии с древних времён до начала Нового времени рисовый налог, который взимался феодалами с крестьян и других жителей.

Вернуться

64

«Земельный кадастр Тайко» или «Кадастр Хидэёси» – совокупность земельных кадастров, которые были составлены в 1582–1598 годах администраторами Тоётоми Хидэёси в ходе описи всех японских земель.

Вернуться

65

Фудасё (яп.札所) – храм, где паломники оставляют и получают деревянные или бумажные талисманы (носацу) с написанными на них желаниями в качестве подтверждения своего посещения. Примерами служат 88 священных мест острова Сикоку и 33 священных места региона Сайгоку, посещение которых называется «паломничеством в фудасё».

Вернуться

66

Бодхисаттва – (букв. «существо, стремящееся к просветлению») – в буддизме Махаяны это тот, кто принял обет стать буддой ради спасения всех живых существ из страданий сансары, и кто продолжает развивать в себе сострадание, мудрость и другие совершенства, чтобы помочь другим.

Вернуться

67

Семь богов счастья часто изображаются плывущими на корабле.

Вернуться

68

Аналогика – здесь авторская лексика, обозначающая концепцию логики мышления, базирующуюся на аналогиях.

Вернуться

69

Сайгё (1118–1190) – японский поэт рубежа периодов Хэйан и Камакура, один из создателей стихов-танка.

Вернуться

70

Кудара – японское название древнекорейского государства Пэкче.

Вернуться

71

«Инцидент Тэйби», или «Восстание Тэйби» (яп. 丁未の乱), – гражданская война 587 г. между кланами Сога и Монононобэ.

Вернуться