Алена Егорова
Гарден

Предисловие

К ЧИТАТЕЛЮ, КОТОРЫЙ, ВЕРОЯТНО, СДЕЛАЕТ ОШИБКУ

Если вы ожидаете найти на этих страницах историю о том, как добродетель торжествует, а порок получает по заслугам, закройте эту книгу немедленно. Отнесите её обратно в магазин и потребуйте свои деньги назад, даже если вам её подарили. Лучше потратьте время на что-нибудь полезное: например, научитесь распознавать ядовитые грибы или составлять завещание.

Эта книга – не о хороших людях. В ней нет ни героев, ни образцов для подражания. Есть лишь люди, загнанные в угол собственными ошибками, слабостями и обстоятельствами, которые они, увы, не в силах контролировать. Они будут поступать плохо, глупо и трусливо. И у вас может возникнуть желание их осудить.

Не делайте этого.

Их история не заканчивается на последней странице. Она не заканчивается вообще. Нет здесь ни хеппи-энда, ни катарсиса, ни спасительного урока. Есть только тихий, неуютный осадок, который, вероятно, останется с вами надолго. Вы предупреждены.

С наилучшими (хотя и весьма сомнительными) пожеланиями, Алена.

Глава 1

Жизнь с Дмитрием для Алисы не сразу стала кошмаром. Сначала он казался ей выхоженным спасением – сильный, решительный, уверенный. После бесконечной пустоты в глазах отца и мёртвого молчания в доме матери, Дмитрий казался живым и ярким, даже если яркость его была похожа на пламя, которое обжигает.

Он говорил ей, что она – "не такая, как все", что никто её не понимает, кроме него. Он слушал, когда она говорила о прошлом – об умершем брате, об отце, о пустоте. И он вроде бы принимал это, даже если слушал с равнодушным лицом.

Но потом начались удушливые дни.

Сначала он просто кричал. Потом толкал, когда злился. Потом – бил. А после – просил прощения. Умолял. Дарил цветы. Становился тихим, ласковым. Но каждый новый приступ становился всё жестче.

Когда Алиса начала задыхаться в этой клетке, Дмитрий начал давать ей таблетки, "чтобы легче стало". А потом – порошок. Он говорил, что это "просто расслабиться", "все так делают". И она, уставшая, ломкая, постепенно подсела.

Прошли месяцы, может – больше года. Алиса жила, как в пелену: утром – боль, днём – страх, ночью – пустота. Он бил посуду, вещи. Бил её. Иногда – как по расписанию. В зеркале она не узнавала себя, видела незнакомую девушку, по правде, которую было тяжело назвать «девушкой», скорее бледная, пустая, высохшая оболочка. Тень. Мешки под глазами. Неровные зрачки.

Но однажды… всё изменилось.

Это случилось, когда он ударил её сильнее, чем обычно. Так, что на виске появилась кровь. И в этот момент она вспомнила всех дорогих ей людей, которых когда-то потеряла. В тот момент Алиса поняла: если она останется – она исчезнет. Насовсем.

Она дождалась, когда он уйдёт из дома, собрала документы, немного денег, спрятала маленькую пачку тем самых веществ, которые он ей давал – не потому что хотела, а потому что боялась ломки, боялась пути. Она знала только одно место, куда можно было исчезнуть – к бабушке Серафиме, в деревню, где всё началось.

Алиса не попрощалась. Она убежала. Села на попутку. Держала капюшон над лицом. В дороге дрожала, как от холода, хотя было тепло.

Когда она увидела старую вывеску на въезде в деревню – у неё впервые за долгое время потекли слёзы. От страха. И от того, что она ещё жива.

Деревня, в которую вернулась Алиса, словно выцвела за те годы, что она в ней не была. Называлась она Гарден, и стояла на берегу серого, северного моря, где волны бились не столько о берег, сколько о само время. Казалось, здесь ничего не менялось, но приглядевшись – всё было иначе.

Узкие улицы, кривые деревянные заборы, облупленные стены домов – всё дышало тихой усталостью, как будто сама деревня знала слишком много и хотела забыть. Море было рядом, и его солёный запах пропитывал воздух, одежду, волосы. Иногда, когда наступали сумерки, деревня казалась покинутой: огни в окнах были редкими, шаги – тихими, взгляды людей – настороженными.

Центр деревни – небольшая площадь с почерневшей лавкой и старым кафе, в котором пахло кипячёным молоком, кофе и немного – сожалением. Там хозяйничала Инара Астралис, женщина с голосом, будто уставшим от песен. Кафе было единственным местом, где ещё можно было услышать разговоры, смех – пусть и натянутый.

Остальная деревня жила как будто в затянувшемся дыхании. Склад, который давно никому не нужен. Почта, работающая два часа в день. Старые дома, где за шторами прячутся тайны, и люди, которые никогда не задают лишних вопросов.

Деревня окружена густым лесом, который словно смотрит на неё со всех сторон, охраняет – или удерживает. Там, в чаще, ветер звучит особенно – будто знает имена тех, кто ушёл и не вернулся.

И всё же именно здесь, среди этой тишины, Алиса нашла единственное место, где могла начать сначала. Или хотя бы спрятаться от прошлого – до тех пор, пока оно само не пришло за ней.

Когда Алиса впервые за долгое время подошла к дому бабушки, её охватило острое, почти физическое чувство несоответствия. Это был не тот дом, что ждал её в памяти. Не тот, в котором пахло сухими травами, горячим молоком и древесной смолой. Перед ней стоял бледный, уставший силуэт того, что раньше было убежищем.

Деревянный фасад облез, окна смотрели слепо, как пустые глазницы. Крыша осела. Крыльцо скрипнуло, будто несогласно с её приходом. Всё казалось будто слегка перекошенным, смещённым от времени и тишины – дом стал напоминать забытое лицо, в котором угадываются знакомые черты, но которого пугаешься из-за того, как оно изменилось.

Она ощутила холод, не от ветра – изнутри. Ей вдруг стало ясно: дом помнит больше, чем люди. И этот дом не простит забытое.

Но она всё равно поднялась на крыльцо. Рукой коснулась двери. Она дрожала – не дверь. Алиса.

Когда Алиса постучала в дверь, её сердце било так, будто сейчас вырвется наружу. Дом молчал. Пахло сыростью, как после долгого дождя. Минуту никто не открывал. Потом – шорох за дверью. Щелчок. Скрип. И в проёме появилась Серафима Калламира.

Бабушка. Худая, седая, с ровной осанкой и глазами, в которых не было узнавания.

– Вы пришли за каллами? – спросила Серафима, глядя сквозь неё. – Они ещё не распустились.

Алиса не ответила. Просто вошла и закрыла за собой дверь.

Серафима Калламира. Старшая из Калламир. Женщина, чьё имя когда-то произносили шёпотом – как молитву или предупреждение. Теперь её имя забывает она сама.

В прошлом Серафима была будто высечена из мрамора – строгая, осанистая, с гладкими чёрными волосами и глазами цвета выцветшего серебра. Говорили, что в юности она была слишком прекрасна, чтобы быть земной. Преподавала музыку, владела французским языком и цитировала Пастернака.

Никто не знал, кого она любила, откуда брались письма с чужим почерком, и почему она каждый год в одно и то же время уезжала к морю, хотя у самой дом стоял почти у самого океана.

Теперь она живёт в старом доме, где всё напоминает о её былой жизни – фарфоровые чашки, зеркала в золочёных рамах, цветы каллы, высохшие, но не выброшенные.

Она всё ещё носит свои длинные платья. По утрам путает Алису с сестрой, которая пропала много лет назад. Иногда зовёт кого-то по имени – “Эмиль”, но никто не знает, кто это. Может, он и не существовал.

Она смотрит в окно на сад, где уже давно ничего не цветёт, и говорит:

– Вы сегодня не полили белые каллы. Им холодно.

В её деменции есть странное благородство. Она не кричит, не рвёт волосы, не теряет себя в грубости.

Она теряет себя в красоте: в обрывках поэзии, фразах на итальянском языке, в воспоминаниях, которые не отличить от снов.

Её память – как треснувшее зеркало, где отражаются только самые сильные чувства: любовь, гордость, одиночество.

Иногда она думает, что ей снова семнадцать, и ждёт кого-то у калитки. Иногда она говорит, что вчера была на балу. Иногда зовёт мать.

Серафима Калламира – это женщина, чья память уходит так же красиво, как и жила её душа: не вспышкой, а тонкой дымкой, растворяясь в запахе пыльных духов и тени цветов, которых больше нет.

И всё же, даже забыв своё имя, она всё ещё знает, как держать чашку, как слушать вальс, как любить – без памяти, но всем сердцем.

Первые дни были странными.

Серафима жила в доме, как будто в другом времени. Иногда узнавала Алису – на минуту, на час. Вспоминала. Спрашивала, как мама, как отец. Иногда вдруг перепутывала её с сестрой, которой у Алисы никогда не было. Или с собственной матерью.

Алиса ухаживала за ней, как могла: убирала, готовила простые блюда, грела воду, следила, чтобы бабушка пила лекарства. Но это было тяжело. Не физически – душой. Потому что каждый день Серафима ускользала дальше, становилась всё менее собой. Её глаза, порой, были пустыми. Но иногда в них вспыхивал острый разум, и тогда она говорила с Алисой серьёзно, по-настоящему – словно на миг болезнь отступала.

– Ты всё-таки пришла, – однажды сказала она тихо, глядя прямо в глаза. – Ну, теперь не уйдёшь, слышишь?

Это прозвучало, как и обещание, и приговор. Но тяжело было не только из-за бабушки.

Первые дни в доме напоминали Алисе дни после болезни – когда тело вроде бы живо, но всё в нём ноет и горит. Только это была другая болезнь. Та, которую нельзя вылечить аспирином или травами.

Её ломало.

Бессонные ночи. Жар и дрожь. В ушах – звон, в глазах – туман. Казалось, каждая клетка тела кричала, требуя то, к чему она привыкла. К чему её подсадили.

В голове были звуки – будто кто-то царапал по стеклу. Иногда – лица. Иногда – голос. Но чаще всего приходило ощущение необратимости. Что назад дороги нет. Только вниз.

Однажды ночью она сдалась. Подошла к шкафу. Достала сумку. Потрогала подкладку. Пакетик был на месте. Лёгкий. Но в ту ночь он казался единственным весом в ее жизни.

Она села на пол и вспоминала мать. Как та когда-то бормотала себе под нос, не замечая, как сгорела каша. Как смотрела в никуда, будто что-то давно в ней умерло. И как Алиса тогда, совсем девочка, сжимала кулаки и думала: «Я не буду такой. Никогда». Но сейчас она сидела почти так же. Почти на том же полу. Только в другом доме. И страшно было – не от боли, а от того, как похоже всё это становилось.

Алиса не выбросила порошок. Она не смогла. Просто положила обратно. Зашила. И сказала себе: «Потом».

Дни шли, сливаясь один в другой. Алиса редко выходила – боялась, что Дмитрий найдёт её. Она почти не говорила ни с кем. Её мир сузился до одной печки, чайника, и тихих шагов бабушки. Ей становилось всё труднее справляться: Серафима могла проснуться ночью и пытаться выйти из дома, искать умершего мужа, плакать, когда забывала, что его больше нет.

Тогда Алиса поняла – ей нужна помощь. И спустя несколько недель, она сходила в местный хоспис, где нашла нужного человека. Так в их доме появилась Агата Тенецвет – сиделка.

Агата имела темные волосы, заплетённые в простую косу. Глаза – карие, с капелькой зелени, как тень в лесу. Она не носит украшений, но всегда пахнет чем-то растительным – хвоя, земля, полынь.

Агата выросла в доме, где всегда было слишком тихо. Мать – немая после инсульта, отец – ветеран, потерянный в своих воспоминаниях. С ранних лет она научилась говорить без слов. Чувствовать, что нужно человеку, не дожидаясь просьбы.

Она никогда не мечтала быть сиделкой. Просто начала помогать. Сначала соседке. Потом – в хосписе. Там и встретила женщину в чёрной шали – внучка Серафимы искала кого-то, кто сможет быть рядом с бабушкой. Агата пришла – и осталась.

В доме Серафимы она не командует. Просто есть. Как лампа, как дыхание, как добрый чай на ночь. Каждое утро она расчёсывает волосы Серафимы и тихо поёт – даже если Серафима не узнаёт её.

Сама Агата почти не говорит о себе. Алиса пыталась расспрашивать – та только улыбалась:

– Я – просто тень, чтобы свету было куда падать.

Сдержанная, но глубоко чувствующая. Умеет слушать не только людей, но и время, и боль. Иногда уходит гулять в сумерках – туда, где заканчивается сад, где тишина держит за руку. Пишет в блокнот, но никому не показывает. Возможно, это стихи. Или молитвы.

Серафима называла её разными именами – Луиза, мадам Жу, Белая женщина. Но однажды, в ясный момент, посмотрела ей в глаза и сказала:

– Агата. Это имя подходит. Ты – не из памяти. Ты – из глубины.

С её приходом дни стали чуть стабильнее. Агата взяла на себя часть забот – сдержанная, терпеливая, молчаливая женщина. Серафима её то принимала, то прогоняла, но Алиса, наконец, смогла спать по ночам. И впервые за долгое время – вышла к морю.

Но именно тогда и началась череда событий, от которой Алиса больше никогда не смогла закрыть глаза.

Глава 2

Жизнь с Агатой и Серафимой в старом доме сначала казалась Алисе невыносимо медленной. Всё было пропитано рутиной: лекарства по часам, старые одеяла, шорохи в ночи, запах ромашки и мяты. Серафима то узнаёт её, то называет чужими именами, то плачет над фотографиями, забывая, кто на них. Но в этой повторяемости – в этом вымытые до белизны днях – что-то в Алисе начало меняться.

Агата Тенецвет была особенной. Молчаливая, собранная, с руками, которые знали усталость, но не жаловались. Она никогда не задавала вопросов, но своим присутствием как будто утихомиривала тревоги, которые Алиса носила в себе. С Агатой можно было сидеть молча на кухне, пить чай с облепихой и не чувствовать пустоты. Только присутствие. Ненавязчивое, как тепло.

Алиса постепенно начала просыпаться. Сначала – в теле: перестала вздрагивать от каждого звука, от каждого прикосновения. Потом – в разуме: стала дольше задерживать взгляд в зеркале, стала выходить в сад, убирать листья, говорить бабушке ласковые слова, даже если та не всегда понимала.

Однажды, Агата принесла с рынка маленькие луковицы крокусов. Алиса помогала ей сажать их в землю за домом. И в тот день она впервые засмеялась – негромко, немного неловко, но по-настоящему, а потом вдруг замолчала. Вспомнила: в старом шкафу, в зашитом шве подкладки, всё ещё лежит то, чего она боится сильнее всего.

Это больше не звало её. Не трясло по ночам. Но… жило. Где-то внутри неё. Она не возвращалась туда. Но знала, что порошок там. Ждал. Терпел. И может быть, именно потому, что он там – она не до конца верит в своё "начинаю сначала".

Она ещё была поломана. Боялась сорваться. Внутри у неё всё ещё сидел страх. Её рука дрожала, когда она прикасалась к дверным ручкам. Она иногда просыпалась в холодном поту, вспоминая крики, запах железа, шум шагов за спиной. Но теперь рядом были две женщины, каждая по-своему хрупкая и сильная: одна – с памятью, исчезающей как пепел, другая – с молчанием, в котором было больше тепла, чем в сотне слов.

Жизнь стала медленно, но настойчиво её исцелять. Через домашние заботы. Через чай на веранде. Через разговоры о погоде. Через лук, мяту, лекарства, молчание и взгляд, в котором не было осуждения. Алиса не стала счастливой. Но она стала дышать. И пока она дышала – она была жива.

Алиса начала выходить в деревню не сразу. Сначала – из нужды: купить хлеб, кофе, соль. Иногда заходила в кафе, но даже тогда, переступив порог старого заведения с выцветшей вывеской, Алиса чувствовала, как каждый взгляд вжимается в её спину. В деревне чужие не исчезали – они прилипали к памяти надолго.

Кафе пахло кипячёным молоком, гвоздикой и чем-то ещё – пряным и тёплым, как детская зима. Алиса вошла, опустив взгляд: в Гардене чужие лица никогда не проходили незаметно. Она подошла к прилавку, тихо попросила чаю с мёдом и села у окна, за дальним столиком.

Она не спешила. Просто сидела и смотрела: на тёплый свет, который лился из подвешенных абажуров, на занятых делом женщин за стойкой, на пожилую пару, что делилась пирогом, и на мужчину в потёртом пальто, который рассказывал, как у него «опять завелась лисица в курятнике».

Посетители заходили и выходили, как будто это не кафе, а гостиная большого общего дома. Здесь все знали друг друга. Здесь говорили о погоде, о детях, о рыбе и о боли, не называя её по имени.

Алиса слушала, как один за другим люди рассказывали, как прошёл их день. Не громко, не торопливо, будто у них у всех было всё время мира. И как сотрудники – не просто слушали, а слышали, кивали, отвечали добрыми словами. Без спешки. Без притворства. Это было не обслуживание – это было участие.

Она уже собралась уходить, когда к её столику подошла молодая женщина с подносом и улыбкой.

– Ты, наверное, новенькая, – сказала она, мягко, будто не задавала вопрос, а делилась наблюдением. – Я – Мелисса. Можешь ничего не говорить, если не хочешь. Просто – держи.

Она поставила перед Алисой чашку с чем-то тёплым и пахнущим лавандой.

– Не продаётся. Домашний сбор. Мне его в детстве давала одна монахиня, когда я не могла уснуть. Помогает, – сказала она и уже почти ушла, но вдруг обернулась. – Я видела тебя. Несколько раз. Просто… рада, что ты пришла.

Она не спросила имени. Не спросила, откуда Алиса или зачем она здесь. Только кивнула, и растворилась обратно в ритме кафе – собирать посуду, вытирать столы, улыбаться.

Алиса смотрела ей вслед, держа в ладонях чашку. Лаванда пахла летом. Не тем, которое было, а тем, которое могло бы быть.

Атмосфера кафе оставалась с Алисой, даже когда она вышла на улицу. Воздух был уже вечерним, слегка влажным, с запахом водорослей от моря и дымом от редких печных труб. Алиса шла неспешно, стараясь удержать в себе ощущение тепла – того, что пронизывало разговоры посетителей, взгляды, чай с лавандой и спокойную доброжелательность людей, незнакомых, но таких, будто близких.

Она вдруг поняла, что засиделась. Дома её, возможно, уже ждут. Она ведь сказала – "скоро вернусь". Сердце сжалось от лёгкого укола вины. И всё же – в этом ощущении возвращения было что-то новое. Как будто она не просто шла "назад", а действительно – домой.

Дверь дома встретила её скрипом. Из кухни тянуло паром и чем-то пряным и там как всегда, было тепло.

– Это ты? – донёсся голос Агаты.

– Да, – отозвалась Алиса, снимая куртку.

Серафима спала в кресле, укрытая пледом. Агата стояла у плиты – в простом тёмном платье, волосы стянуты в низкий узел, движения плавные, без суеты. На столе уже лежали два прибора.

– Прости, я немного задержалась, – сказала Алиса. – Я была в кафе.

Агата кивнула, не оборачиваясь.

– Хорошо. Там сейчас шумно?

– Нет. Там… как-то по-домашнему. Все друг друга знают. Разговаривают. Слушают. Я даже не ожидала. Я… – она сделала паузу, – встретила там девушку. Мелисса. Работает там. Сказала, что выросла в монастыре.

Агата вдруг чуть повернула голову.

– Мелисса Лавандер?

– Да, – удивилась Алиса. – Ты её знаешь?

– Знаю. Она добрая. – Сказала Агата, наливая в миску суп. – У неё сердце открытое, но взгляд – будто из глубины. С ней не всегда легко, но с ней можно быть собой. Это редкость.

Алиса улыбнулась.

– Она угостила меня чаем с лавандой. Не из меню – свой.

Агата поставила миски на стол и села напротив.

– У неё всегда с собой какой-то сбор. Молчит, как ты, но когда говорит – это может быть надолго.

Они ели молча несколько минут. Только ложки звенели о керамику. С улицы доносился редкий крик чаек. Тишина между ними была не пустой – наполненной, как ткань с узором. Алиса вдруг почувствовала, что ей хочется рассказать ещё. О том, как пахло в кафе. Как будто – это важно.

– Там уютно. Как будто кто-то держит за плечо. Осторожно. Я не думала, что ещё могу чувствовать себя частью чего-то. Хоть немного.

Агата не ответила сразу. Только посмотрела на неё. Спокойно. Прямо. Без жалости.

– Может, ты не потеряна. Может, ты просто в пути, – сказала она тихо.

И в этот момент Алиса поняла: это и есть её первый настоящий вечер. Не после, а – заново.

После ужина в доме повисла тихая, спокойная тишина. Серафима спала глубоко, руки сложены на пледе, дыхание ровное. На кухне оставался только мягкий аромат чая и теплота после еды.

Агата мыла посуду, а Алиса стояла у стола, прибирая крошки от хлеба. Она всё ещё думала о кафе, о людях, о Мелиссе – её тихой улыбке, голосе, лавандовом чае.

Агата взглянула на неё через плечо:

– Тебе тем понравилось, да?

Алиса кивнула:

– Там хорошо. Спокойно. И Мелисса, она какая-то настоящая.

Агата чуть улыбнулась. Продолжая мыть, тихо сказала:

– Она сладкоежка. Хотя сама делает вид, что нет. Обманывает даже себя.

Алиса приподняла брови:

– Правда?

Агата кивнула:

– У неё слабость к песочному печенью. Хрустящему, с солью на краешке. Завтра, если хочешь, можем испечь. От тебя – как знак.

– Знак чего?

– Дружбы, – просто ответила Агата, вытирая руки. – Или хотя бы желания быть рядом. Это всегда начало.

Алиса задумалась, потом улыбнулась. Неуверенно, но тепло.

– Я давно ничего не пекла. Наверное, с детства.

– Значит, пора вспомнить, – сказала Агата. – Руки помнят больше, чем разум. Особенно, если это руки женщины Калламир.

Ночь прошла обычно. Тихо. Без происшествий.

Самой первой, как всегда, встала Агата. Её шаги были почти неслышны, но Алиса со временем научилась различать ритм: сначала ванна, потом плита, потом – лёгкое журчание воды, чайник, стук ножа о доску.

За ней, чуть позже, просыпалась Серафима. Бывало, она тихо сидела в кресле и смотрела в окно. Иногда – разговаривала с телевизором, иногда – с кем-то невидимым. Утренние часы были её временем: она казалась бодрее, яснее, почти прежней.

Алиса же вставала последней – обычно от того, что дом уже жил своей жизнью. Сегодня её разбудил голос бабушки и звон посуды: Серафима что-то оживлённо рассказывала, а Агата, судя по звукам, перебирала банки на полке.

Алиса подтянула на плечи тёплый кардиган, подошла к окну и остановилась. За окном был туман. Густой, плотный, как молоко. Мир будто исчез на несколько метров дальше стены дома – ни деревьев, ни дороги, ни даже очертаний забора. Только бледное, рассеянное свечение, как будто солнце тоже заблудилось.

На кухне пахло тмином, маслом и чем-то чуть поджаренным.

– Доброе утро, – сказала Алиса, заходя.

Агата кивнула, не оборачиваясь. Серафима сидела у стола, вся укутанная в шерстяной платок, и сияла.

– Сегодня будет бал, – сказала она серьёзно. – У нас соберутся гости. Будет музыка, и кто-то обязательно сыграет Шуберта. Или, на худой конец, Шопена. Надо только найти подходящие свечи. И отполировать зеркала. Вальс ведь – он требует отражения.

Алиса опустилась на стул напротив.

– А сад?

– Ах да! Конечно! – оживилась Серафима. – Я выведу всех в сад. Он будет как на открытке. Белые каллы, розовые кусты, фонтан… – она мечтательно замолчала. – Главное – успеть навести порядок. И предупредить Эмиля, чтобы не опаздывал.

Агата взглянула на Алису. Без слов. Но в её взгляде было: "Пусть говорит. Это её правда. Это её утро".

– Мы печенье собирались испечь, помнишь? – напомнила она вслух.

Алиса кивнула.

– Да. Для Мелиссы.

– Песочное, – уточнила Агата. – С морской солью и ванилью. Она это любит. Это хороший способ подружиться.

Серафима кивнула одобрительно.

– Девочка из монастыря. Я помню. У неё были белые колготки и голос, будто перо падает.

Агата выложила масло в миску и подала Алисе венчик.

– Начинай. Руки всё вспомнят.

Так они и начали. В доме пахло теплом и чем-то светлым, как будто туман снаружи только подчёркивал уют внутри. Серафима рассказывала, как на последнем балу у неё было платье цвета вина и туфли, в которых "нельзя было не танцевать". Алиса слушала, месила тесто и вдруг ловила себя на мысли, что ей спокойно. Не просто «не страшно». А – спокойно. И это было новым чувством. Почти забытым. Почти – своим.

Серафима, ещё минуту назад воображавшая бал и розы, вдруг замолчала. Она смотрела в окно, нахмурившись, словно впервые его замечала.

– Какой он… плотный, – сказала она тихо. – Туман. Он дышит. Он… живой. В таком можно потеряться. Совсем. Без следа.

Алиса обернулась. Туман и правда стоял, будто врос в землю, клубился и тянулся к дому. Белый, тяжелый, без формы. За ним всё исчезало.

– Надо закрыть окна, – встревоженно сказала Серафима. – Он может войти. Как сквозняк. Он не любит, когда его смотрят.

Агата, не споря, кивнула:

– Хорошо. Сейчас.

Они вдвоём обошли дом: одно окно, другое. Кухня, гостиная, спальня. Действовали быстро, слаженно. Старушка наблюдала, успокаивалась, когда слышала щелчки рам.

Вернувшись, они снова занялись печеньем. Вторая партия уже почти была готова. В духовке пахло карамелью и ванилью. Посуда вымыта. Тесто в миске почти закончилось. Осталось только остудить и упаковать.

Алиса вытерла руки и подошла к буфету. Стала перебирать внизу – пластиковые пакеты, скатки мешков для мусора, какие-то старые пакеты с логотипами из девяностых.

– Пакет… пакет… ага! – воскликнула она и вытащила целлофановый.

Агата, присевшая у духовки, обернулась и усмехнулась – не зло, а тепло.

– Алиса… ты что, собралась позориться?

– А что? – удивилась та.

– Так не угощают людей за доброту. Не в пакете. Не в скомканной пластиковой памяти от магазинов.

– А как?

Агата подошла к буфету и открыла верхний отсек, достала оттуда маленькую, тёмно-коричневую плетёную корзинку, выстланную тканью в мелкий цветочек.

– Вот так. Печенье ещё тёплое, в пакете оно запотеет, станет мягким, утратит хруст. А в корзинке – останется настоящим. Как ты хотела.

Алиса взяла корзинку в руки. Она была лёгкая, чуть пахла старым деревом и солнцем. Удивительно – как много может изменить просто способ вручения.

– Спасибо, – тихо сказала она.

– Не мне, – ответила Агата. – Это бабушкина. Когда-то она в ней яблоки носила. А теперь – ты несёшь печенье. Почти одно и то же, если подумать.

Алиса стояла на кухне, пока Агата раскладывала готовое печенье по тарелкам. Запах масла, ванили, соли и чего-то ещё – неуловимого – окутал её, как плед.

Когда-то запахи были пустыми. Ей казалось, что всё вокруг – пластик. Безвкусное. Мёртвое. И только химия делала мир ярким.

Но теперь… мир начинал пахнуть. Не резко. Не сладко. А – настоящее.

И когда Серафима тихо напела старую мелодию, почти на выдохе, Алиса вдруг подумала, что именно это – и есть то, чего она так долго искала. Не отключение от сознания. А – смысл. Запах, звук, голос. Присутствие.

Корзинка оказалась полной до краёв, и всё равно ещё осталось немного печенья. Алиса накрыла остатки полотенцем – для Агаты и Серафимы – и, укутавшись потеплее, вышла из дома. Снаружи туман стоял такой густой, будто мир перестал быть нарисованным. Он не рассеивался – он жил. Дышал.

Алиса шла медленно, почти наощупь, полагаясь на память. Дорогу она знала: поворот у старого колодца, потом по шороху гальки – если шаги звонкие, значит, ты всё ещё на пути. Иногда из тумана, словно из забытых снов, появлялись силуэты – неясные, серые, как тени. Люди шли мимо, кто-то кивал, кто-то просто исчезал, не остановившись. Где-то лаяли собаки. Кто-то звал по имени. Слова сливались, как вода в сковородке, когда капаешь масло. А потом, среди всей этой плотной серости, возникло оно – кафе.

Тёплый, янтарный свет вытекал из окон, будто приглашал. Запах выпечки, бекона, кофе с пряностями обволакивал с порога. Алиса остановилась на секунду – как путник перед очагом. Сделала шаг. Дверь звякнула колокольчиком, и этот звук разрезал тишину, как капля в воде. Внутри было почти пусто. Только двое за стойкой.

Мелисса подняла глаза и сразу расплылась в улыбке – той, которую нельзя выучить, только выносить.

– Алиса! А я думала, тебе туман не даст выйти. Заходи, раздевайся, проходи.

Рядом с ней стоял мужчина в белом фартуке, с круглым лицом и пышными усами. Он держал в руках венчик и шумно смеялся, ещё до того как открыл рот.

– О! Это та самая загадочная гостья, – сказал он, театрально кланяясь. – Добро пожаловать в наши скромные, но сытные пенаты. Я – Жак. Ну, на самом деле Яков, но все зовут меня Жаком, потому что я готовлю лучше, чем наш повар из Парижа, у которого я никогда не учился.

Алиса невольно рассмеялась. Он говорил так быстро и с таким азартом, что сопротивляться было невозможно.

– У нас новое правило, – сказал он, ставя венчик в сторону. – Кто приходит с корзинкой – тот, скорее всего, добрый человек. А если корзинка пахнет печеньем – то это святой. Что там у тебя?

Алиса протянула корзинку. Мелисса сразу подскочила, заглянув внутрь.

– О боже, это печенье?

– Песочное, – ответила Алиса, чуть смутившись. – С солью. Агата сказала, ты сладкоежка.

– Агата всё знает! – радостно воскликнула Мелисса, уже вытаскивая одну печеньку. – Боже, как это мило. Спасибо!

– И правильно, что не в пакете, – вставил Жак, поднимая палец. – Потому что в пакете всё теряет магию. А тут – хруст, запах, тепло… Алиса, ты теперь официально наш поставщик счастья!

Они все трое рассмеялись.

Разговор потёк легко, словно туман остался по ту сторону стекла. Мелисса щебетала, Жак отпустил два анекдота про деревенский рынок и одно кулинарное «преступление» с солью вместо сахара, а Алиса ловила себя на мысли, что чувствует не только интерес, но и легкость.

Она не просто пришла. Она – вошла.

Мелисса, не церемонясь, взяла одну печеньку прямо из корзинки, надломила и попробовала.

– О боже, – выдохнула она. – Они… хрустят. И соль такая… правильная.

Жак сразу пододвинул к себе блюдце и театрально взял одну печеньку двумя пальцами, как будто собирался продегустировать драгоценность.

– Давайте разберёмся, – сказал он с серьёзным видом. – Цвет – золотистый, равномерный. Края чуть подрумянены. Запах – масло и ваниль. Структура… хруст! – он откусил, закрыл глаза, потом кивнул. – Идеально. Единственное, что я бы добавил – капельку тёртого мускатного ореха. Только не слишком – он коварный.

Алиса улыбнулась. Ей было приятно – не похвала даже, а то, с каким вниманием они отнеслись к её печенью. Как будто это – не просто печенье, а её способ сказать: «я здесь. Я хочу быть рядом».

– Рецепт простой, – сказала она. – Масло, мука, яйцо, чуть ванили и щепотка соли сверху. Агата подсказывала. У неё всё точно – и по делу.

– Агата – святая женщина, – согласилась Мелисса, доедая кусочек. – У неё каждый жест – как рецепт. Всё по смыслу.

– А у тебя, Алиса, рука лёгкая, – добавил Жак. – Это редкость. Бывает, человек делает всё правильно – а всё равно как будто без души. А у тебя – с душой. Это чувствуется.

Они ещё немного посидели – кто-то ел, кто-то рассказывал, кто-то просто слушал. В кафе стало чуть теплее, будто даже туман за окнами стал мягче.

Алиса сидела, слегка краснея от неожиданной открытости. Но не хотелось уходить. Потому что впервые за долгое время – ей было уютно не только снаружи, но и внутри.

Когда Алиса вышла из кафе, туман не рассеялся. Он стал даже плотнее, как будто наступил ещё ближе к земле. Улица выглядела, будто вырезанная из ваты – шаги глушились, дома терялись за белой пеленой, а голоса звучали, как эхо из другого мира.

Но ей уже было не страшно.

Корзинка была почти пустой – осталась всего одна печенька, завернутая в салфетку. Мелисса настояла, чтобы она взяла её с собой. «На дорогу. Для равновесия», – сказала с улыбкой.

Алиса шла медленно, снова по памяти, уже уверенно различая повороты, камни, даже тонкие нюансы местности. В голове звучали отголоски смеха, мягких слов и запахов. В груди – тишина. Не пустая, а светлая.

Дом встретил её, как всегда, чуть скрипя дверью.

Внутри было тепло, пахло мятой и влажными дровами. Агата что-то раскладывала в аптечке, тихо гремела пузырьками. Она обернулась, кивнула:

– Всё хорошо?

– Очень, – ответила Алиса. – Ещё тёплые. Им понравилось. Особенно Жаку.

– Он всегда голоден, – хмыкнула Агата. – Но искренне.

Алиса прошла в комнату, где сидела Серафима.

Бабушка сидела у окна, закутанная в плед, с чашкой в руках, и смотрела в туман. Она не обернулась, когда Алиса вошла. Но вдруг тихо заговорила:

– Сегодня я видела Льва. Он стоял у старой вишни. Молча. Весь в свете. А потом ушёл.

Алиса остановилась.

– Лев?.. – переспросила она, не веря, но не осуждая.

Серафима чуть кивнула:

– Он сказал, что скоро надо будет спуститься в подвал. Что пора. И что ключ лежит там, где всегда было слишком холодно.

Она сделала глоток чая, как ни в чём не бывало. Глаза её были ясными – на секунду. А потом снова помутнели. Она улыбнулась, будто ничего не говорила.

Алиса стояла, не зная – это был сон, бред или… предупреждение?

Туман за окном будто прижался к стеклу, слушая.

Алиса не стала откладывать – вышла из комнаты и сразу направилась на кухню, где Агата протирала деревянную разделочную доску.

– Агата… – начала она, чуть запинаясь. – Бабушка только что сказала странную вещь.

– Для неё – не новость, – спокойно отозвалась Агата, не поднимая глаз.

– Она сказала, что видела Льва. Что он стоял у старой вишни. И что скоро надо будет… спуститься в подвал. А ключ лежит «там, где всегда было слишком холодно».

Агата остановилась. Медленно подняла взгляд.

Молчание зависло на пару секунд. Потом она фыркнула, устало, но не без иронии.

– Ну да. А потом Лев, наверное, ещё оставил список дел и обещал вернуться с молоком.

Алиса попыталась усмехнуться, но мурашки по коже не прошли.

– Это прозвучало… слишком чётко. Не как её обычные фантазии.

– Иногда память цепляется за странные образы, – сказала Агата. – Или бессознательное говорит от её имени. Кто знает. Но, да, – добавила она тише, – немного жутковато. Как будто цыганка на углу рассказала тебе прошлое и будущее за монету. И ты потом идёшь домой, как будто бы смеясь, но всё равно оборачиваешься.

Алиса молча кивнула. Её руки дрожали едва заметно.

Агата вытерла доску насухо, отложила полотенце и вдруг сказала:

– Знаешь что? Давай лучше не будем бояться. Давай сыграем в детективов.

– В кого?

– В двух дам с корзинкой печенья и тайной в подвале, – сказала Агата с едва заметной улыбкой. – Альтернатива вечернему просмотру телевизора. Меньше рекламы – больше загадок.

Алиса рассмеялась. Искренне. Первый раз за весь вечер.

– Хорошо. И кто из нас – Шерлок?

– Ты, конечно. Я – тихий помощник, у которого в сумке всегда есть отвёртка, бинт и конфеты на случай внезапного похищения.

Они сидели на кухне, а за окном туман всё ещё не рассеивался. Но теперь он казался не таким пугающим. Скорее – как декорация к их детективной игре, которая только начиналась.

Они решили начать с простого.

– Где в этом доме было слишком холодно? – спросила Агата, заправляя волосы за ухо. – Кроме холодильника и упрямого взгляда Серафимы в твой адрес, когда ты не доедаешь овсянку.

Алиса подумала.

– Под лестницей. Там, где старый шкаф. Там всегда сквозит. И… кажется, там когда-то действительно прятали ключи. Бабушка говорила.

Они взяли фонарик – электричество в старом углу часто моргало – и пошли в прихожую. Старый шкаф был тяжёлый, с облупленной краской, и пах старым деревом и временем. Агата держала фонарь, Алиса – отодвигала ящики, трогала холодные ручки, снимала коробки.

– Вот оно, детство с элементами готики, – пробормотала Агата. – Осталось, чтобы из шкафа вывалился чей-нибудь дневник с надписью «не открывать до конца времён».

– Лучше пусть будет просто паук, – ответила Алиса.

Вдруг её рука нащупала что-то металлическое – за деревянной перегородкой в нижнем ящике. Она аккуратно поддела пальцами, потянула.

– Что это? – спросила Агата, наклоняясь.

Алиса подняла находку.

Ключ. Старый, тяжёлый, с тёмной патиной. На его головке была выбита буква – "К".

Они переглянулись. Смех стих.

– Может, просто старый дверной, – сказала Алиса.

– А может – к подвалу, – ответила Агата.

Тишина. Потом она улыбнулась, будто наполовину серьёзно:

– Что ж, Шерлок, дело становится интереснее. Завтра – вниз?

– Завтра, – кивнула Алиса.

Они вернулись на кухню, поставили ключ на подоконник, рядом с чашкой с ромашками. Дом был тёплый, но внутри у Алисы что-то чуть дрогнуло – не от холода.

А за окном, в тумане, будто что-то стояло. Не видно. Но чувствуется. Они с минуту просто смотрели на ключ.

– Он старше, чем я думала, – сказала Алиса, поворачивая его в ладони. – Буква «К»… Калламира?

– Или «ключ». Очень изобретательно, – хмыкнула Агата, но голос её стал чуть тише.

Подвал в этом доме они знали: невысокий, сырой, с покосившимися ступенями, где пахло каменной пылью и углём. Алиса боялась его с детства. Серафима когда-то строго запрещала туда спускаться, говоря, что там «ветер сшибает душу с плеч».

– Ну что, продолжим игру? – спросила Агата.

– Давай. Пока ещё не стало страшно по-настоящему.

Они взяли с собой тот же фонарик, на всякий случай перочинный нож (Агата настояла), и спустились.

Дверь в подвал за кухней была низкой, узкой, с проржавевшей щеколдой. Ключ вошёл в замок с легким усилием – и щёлкнул.

– Значит, от неё, – сказала Алиса.

Скрипнув, дверь отворилась. Изнутри потянуло землёй и сыростью.

Ступени были крутые, скользкие. Свет фонаря скользил по старым ящикам, полкам, свисающим паутинам. Воздух был неподвижным, глухим, будто здесь не дышали годами.

– Сколько вещей, – пробормотала Агата. – Такое чувство, что всё, что не хотели вспоминать – просто прятали сюда.

Алиса провела фонариком по стенам. Заметила старый чемодан. Деревянный сундук. Банки с сохранившимися этикетками времён, когда сахар стоил "по карточке". И что-то ещё – не сразу бросающееся в глаза: полка с книгами, но все они были одинаково обёрнуты в коричневую бумагу. На корешках – только цифры.

– Смотри, – сказала она. – Что это? Дневники?

Агата подошла. Сняла одну книгу. Развёрнутая обложка хранила запах старых чернил и чего-то тонкого, чуть сладковатого. Внутри был почерк – ровный, выведенный вручную.

«17 сентября. В саду стояла Лили. Но она не постарела. Она не изменилась. Я позвала – она не ответила. Только смотрела. Я не рассказала никому. Потому что, может, она – не она».

Алиса почувствовала, как внутри сжимается что-то очень давнее.

– Это… это дневники Серафимы?

– Или кого-то из Калламир, – ответила Агата. – Похоже, тут целый архив.

Они перебирали книги медленно. На некоторых стояли инициалы: Э. К., С. К., Л. К.. Даты шли с перерывами – 1920, 1936, 1951, 1972…

На полке ниже, за старыми бутылками, лежал сверток в ткани. Алиса потянулась, аккуратно развернула. Там была фотография – старая, выцветшая, с надписью на обороте: «Тот самый бал. Гарден. Лето, когда всё началось».

На фото – молодая Серафима в длинном платье. И кто-то рядом – женщина с очень похожими глазами, но другим выражением. Холодным. Отстранённым.

– Лили? – прошептала Алиса.

Сверху – скрипнула дверь.

Они резко подняли головы.

– Наверное, Серафима встала, – сказала Агата, но голос её был осторожным.

Алиса убрала фотографию в корзинку. Закрыла дневник.

– Думаю, на сегодня – достаточно, – тихо сказала она. – У нас ещё будет время… разобраться.

Они поднялись, заперли дверь обратно. Туман за окном всё ещё висел. А внутри – словно шевельнулось что-то, до чего они ещё не дотянулись.

Глава 3

Со стороны моря, налетел ветер – такой, что старые оконные рамы начали греметь и потрескивать, будто кто-то невидимый пытался выломать их снаружи. Дом дрожал, ветер рвался сквозь щели, завывал в трубе, хлопал ставнями.

– Похоже, шторм, – сказала Агата, выглядывая в окно.

Скоро свет моргнул – раз, другой – и погас.

Дом погрузился в мягкий, молочный полумрак. Остаток дня они провели при свечах, которые Агата достала из кухонного ящика – толстые, с остатками парафина, пахнущие воском и лавандой. Огонь плясал на стенах, отражался в зеркале у камина, и казалось, будто время сдвинулось в сторону.

На газовой плите они подогрели воду. Заварили чай в эмалированном чайнике. Достали остатки печенья. Открыли банку с мёдом и вареньем из крыжовника. Всё это разместили на подносе, укрытом вязаной салфеткой.

Серафима сидела в кресле-качалке и покачивалась, как будто всё это уже было. Как будто она вспоминала, а не жила.

Агата, устроившись у стола, листала старую книгу с анекдотами, которую нашла при уборке.

– Слушай: «Пациент говорит врачу: доктор, у меня провалы в памяти. – И с каких пор? – С каких пор – что?» – прочитала она, и Серафима тихо хихикнула.

Алиса сидела, завернув ноги в плед, пила чай с мёдом и чувствовала, как внутри утихают все тревоги. Как будто весь дом дышал вместе с ними: не против ветра, а сквозь него.

Ночью ураган усилился.

Дождь лил так, будто кто-то выливал воду прямо с небес. Ветер завывал, сгибая деревья, будто хотел вырвать их с корнями. Старые стены дрожали, половицы скрипели от напряжения. Но внутри было тепло. И безопасно.

И только где-то на границе сна Алиса услышала… будто кто-то стучал в подвал. Но она не встала. А на утро – всё было иначе.

Небо стало голубым, без единого облака. Воздух – чистым и влажным, как после долгого сна. Солнце заливало кухню золотом. Печка тихо потрескивала, в чайнике снова кипела вода. Всё изменилось за ночь. Будто и не было ни шторма, ни темноты, ни странного стука. Но корзинка с найденной фотографией и ключ всё ещё стояла на подоконнике.

Их детективная игра ещё не была окончена.

Солнце лилось в окна щедро, будто за ночь мир искупался и теперь сиял, как вымытая посуда на солнце. Небо – голубое до невозможности. Деревья блестели от капель, оставшихся после бури. Пахло морем и мокрой землёй.

Алиса сидела на кухне, глядя на корзинку с ключом и фотографией.

– Хочешь, продолжим игру? – спросила она тихо. – Вчера мы только начали.

Агата, перебирая посуду на полке, обернулась. Помолчала.

– Знаешь… – сказала она, – может, лучше выйти. Прогуляться. Погода – как подарок. После такой ночи – просто грех сидеть в доме.

Алиса подняла глаза.

– Ты не хочешь спускаться в подвал?

– Не сегодня. – Агата мягко улыбнулась. – Подвалы подождут. А вот день – нет. Пойдём в кафе, спросим, как там люди после бури. Если останется время – возьмём булочек, и спустимся к морю. Ты ведь давно не была у воды. И Серафима… она же уже неделю не выходила со двора. Ей это будет только на пользу.

Слово прогулка прозвучало неожиданно тепло. И немного торжественно – как будто они собирались на маленький праздник.

Серафима тем временем уже сидела у окна, завязывая шаль на плечах.

– Прогулка? – переспросила она, когда они сказали. – Конечно, прогулка. Моя шляпа ещё в кладовке. Возьмите её. Сегодня будет день для вальса. Только на улице.

– Только без танцев на скользких дорожках, – усмехнулась Агата. – Мы просто пройдёмся.

– Как скажешь, дитя, – кивнула Серафима и, чуть улыбаясь, добавила: – Но шляпу всё же возьмите. Надо же соответствовать случаю.

Они собирались не спеша. Алиса помогла Серафиме надеть пальто и подобрать сумочку. Агата завернула в бумагу оставшееся печенье и положила его в карман.

Когда они вышли за ворота, солнце ударило в глаза. Воздух был такой свежий, что хотелось закрыть глаза и просто дышать. Деревня Гарден оживала: кто-то чинил забор, кто-то выносил мокрое бельё сушиться, кто-то просто стоял у ворот, улыбаясь проходящим.

Алиса вдруг поняла: это был их первый выход втроём. Из дома. В свет. И в этом – было что-то важное.

Кафе казалось почти праздничным: окна вымыты дождём, занавески чуть колышутся от открытого окна, с полок пахнет свежим хлебом и яблочным пирогом. Колокольчик на двери звякнул особенно бодро, когда они вошли втроём.

Мелисса, как всегда, была у стойки – волосы стянуты в ленту, руки в муке, а на лице – усталость, перемешанная с радостью.

– Вы выбрались! – сказала она, улыбаясь. – Три грации! Или ведьмы, зависит от освещения.

Серафима с достоинством сняла перчатки.

– Мы – наблюдательницы. Мир был слишком туманен, теперь – снова подлежит осмотру.

Мелисса кивнула:

– Тогда добро пожаловать обратно. У нас есть булочки с маком, пирог с ревенем и кофе, который способен воскресить даже совесть.

Агата заказала чай, Алиса – две булочки, и они устроились за угловым столиком. Серафима смотрела в окно, будто в театр. Люди проходили мимо, кивали. Кто-то подошёл, поздоровался.

– После шторма у нас, как после ярмарки, – сказала Мелисса, ставя перед ними поднос. – Пол деревни крышу потеряли. А у дяди Василия в сарай ударила молния. Он теперь говорит, что это кара небесная за недоплаченное вино.

Они рассмеялись.

Рядом за соседним столиком сидела пожилая женщина в платке. Она всё время поглядывала на Серафиму. Потом вдруг наклонилась к ним:

– Серафимушка… ты уж извини, я только спрошу… Тебе Лили не снилась?

Все трое обернулись.

– Лили? – переспросила Агата, будто случайно.

Женщина кивнула.

– Да… сестра её. Я в эту ночь, когда шторм был, на пороге кого-то видела. Высокая, с длинными волосами. Тень такая.… Не искажённая, нет – чёткая. Как раньше. Я подумала – Лили вернулась. Хоть бы духом.

Алиса замерла. Агата коснулась пальцами края чашки, не глядя.

– Лили умерла давно, – тихо сказала Серафима. – Или ушла. Или исчезла. Это ведь почти одно и то же.

Женщина перекрестилась.

– Бывает, что не умирают. Бывает, что ждут, когда кто-то их вспомнит.

Тишина, повисшая на секунду, была не неловкой – а очень плотной. Как дым от свечи.

Мелисса подошла, отвлекая, принесла тёплый пирог «на пробу», молча. И как-то всё снова зажило – кружки, разговоры, крошки, день. Но Алиса уже знала: игра снова началась. И у этой игры – гораздо более глубокие корни, чем казалось вчера.

Алиса молча слушала, глядя на пожилую женщину в платке. Сначала она ничего не сказала. Сделала глоток чая. Потом – встала.

– Простите, – тихо сказала она, подходя ближе. – Вы не могли бы сесть с нами? Пожалуйста. Просто расскажите… всё, что помните. Я хочу понять. Кто такая Лили? Когда она исчезла? И почему вы думаете, что видели её – сейчас?

Женщина, чуть удивлённая этим прямым обращением, медленно поднялась и пересела за их стол. Руки у неё были в коричневых пятнах от старости, но жесты уверенные.

– Я помню Лили, когда нам ещё по десять-двенадцать было, – начала она, не громко, но чётко. – Мы жили в одной деревне, учились в одной школе. Серафима тогда уже была «особенная» – высокая, тихая. А Лили – наоборот. Живая, смешливая, красивая. Но странная.

Серафима качалась в кресле и тихо смотрела в окно, словно не слышала.

– Говорили, что Лили часто уходила в лес одна. Иногда её не было по полдня. Потом возвращалась, грязная, с листьями в волосах. И говорила, что там кто-то живёт. Что с ней говорят.

Агата молча наливала чай.

– А потом… – женщина пожала плечами. – Она просто пропала. Лили ушла и больше её никто не видел. Кто-то говорил – утонула. Кто-то – сбежала. Но ты ведь знаешь, – повернулась она к Алисе, – в Гардене ничего просто так не пропадает. Если человек исчез – значит, что-то его позвало.

Алиса хмурилась. В ней боролись логика и беспокойство.

– А почему вы подумали, что это она? Спустя столько лет?

– Потому что – узнала. Это было не видение, не тень. Я стояла у порога, смотрела в сторону дороги, и вдруг вижу – силуэт. Длинное платье, волосы – как пепел. Стоит неподвижно. А лицо… будто как раньше. Молодое. Но глаза – те же. И холод. Знаешь, когда кто-то смотрит, и тебе становится не по себе? Вот так.

Она замолчала.

– Может, я старая и путаю, – сказала потом. – А может, она хочет, чтобы её вспомнили.

Женщина замолчала. Последние слова повисли в воздухе, как несказанное продолжение. Несколько секунд за столом стояла тишина – только звяканье чашек и далёкие голоса за стойкой.

Алиса медленно перевела взгляд на Агату. Та уже смотрела на неё. Одной бровью – приподнятой, как будто только что услышала чей-то бред, но слишком вежлива, чтобы сказать это вслух. Алиса чуть склонила голову и сдавленно выдохнула через нос – не то смешок, не то облегчение.

– Спасибо, – вежливо сказала она женщине. – Это… интересно.

– Ну да, – добавила Агата, подливая себе чай. – Если бы у меня было по рублю за каждую увиденную в тумане тётушку, уехавшую в шестидесятых, я бы давно открыла собственную кофейню. Без привидений.

Женщина, похоже, не обиделась. Пожала плечами и ушла, взяв с собой кружку. Мелисса поднесла ещё одну тарелку с печеньем, будто в награду за выдержку.

– Простите, у нас тут каждый второй либо ведьма, либо ясновидящий. Луна, туман и ревматизм делают своё дело.

Алиса кивнула, но в ней всё ещё было странное ощущение. Как будто всё это действительно ерунда, и всё же,… как будто что-то всё равно шевелится под поверхностью.

– Прогулка на пляж ещё в силе? – спросила она у Агаты.

– Теперь – тем более, – сказала та, вставая. – На свежем воздухе всякая ерунда выветривается лучше, чем духи.

Путь к морю пролегал по тонкой тропинке между низкими соснами, где земля была ещё влажной после шторма. Воздух звенел тишиной, как бывает только после долгого ветра – когда всё словно затаилось в ожидании.

Серафима шла медленно, но уверенно, держа Алису под руку. Агата шагала рядом, с корзиной в одной руке и пледом в другой.

Когда они вышли на пляж, солнце уже было высоко. Море – спокойное, светлое, с ленивыми волнами. На песке лежали водоросли, ракушки и целая коллекция щепок, выброшенных после ночной бури.

Они расстелили плед на чуть влажном песке, устроились молча, как старые спутницы, уставшие говорить.

Алиса смотрела на линию горизонта.

– Всё это… странно, – сказала она, наконец. – Но чем больше думаю, тем больше кажется, что ничего сверхъестественного в этом нет. Ни в подвале, ни в тетрадях, ни в тени, которую кто-то увидел в тумане.

– Согласна, – кивнула Агата. – Я в это не верю. Точнее, не хочу верить. Дневники – просто дневники. Может быть, Серафима писала, чтобы не сойти с ума. Или кто-то из семьи. Иногда проще придумать, что сестра ушла в лес и стала чем-то… особенным, чем признать, что она утонула. Или умерла глупо. Одиноко. Например, спасая лисицу.

– Лисицу? – Алиса повернулась к ней.

– Почему нет? Я бы спасала. И Лили, говорят, была такая. Дикая. Упрямая. Живая. Это почти всегда опасно.

Они замолчали. Серафима смотрела в сторону, будто слушала музыку, звучащую только ей.

– Может, все эти истории – это просто попытка найти смысл в бессмысленном, – добавила Алиса. – Чтобы потеря не казалась такой бесполезной.

– Может, – ответила Агата. – Но это не делает их менее важными.

– Почему?

Агата посмотрела на неё. Глаза – серьёзные.

– Потому что кто-то должен эти истории хранить. Даже если они – фантазия. Даже если это просто форма боли. Если их никто не услышит – они исчезают. А вместе с ними – и люди, которых уже никто не помнит.

Порыв ветра сорвал с берега песок и унес его в сторону воды. Волна накатила мягко, подступая к краю пледа.

Серафима вдруг сказала:

– Мне всегда казалось, что Лили исчезла не потому, что умерла. А потому что мир был ей тесен. И она ушла туда, где могло быть больше.

Они не ответили.

Море шумело. День был ясный. И в этой тишине, в этом спокойствии, не было ничего мистического. Только память. Только догадки. Только – жизнь, как она есть.

После прогулки они вернулись домой уставшие, но удивительно лёгкие.

Солнце заходило медленно, освещая стены тёплым янтарём. Серафима, к удивлению всех, попросила горячего чаю и сама разложила шарфы в прихожей. Агата отправилась на кухню греть чайник. А Алиса, не говоря ни слова, пошла к двери в подвал.

Там всё ещё лежали дневники. Записанные, обёрнутые в бумагу. Несколько коробок с вещами. Один старый шарф, серый и тонкий, с запахом лаванды и пыли. Она сложила их в корзинку.

Наверху, в гостиной, на стене между окнами стояла полка, давно пустая. Алиса протёрла её влажной тряпкой, потом расставила дневники, аккуратно. Один к одному. Поддерживая их двумя фарфоровыми фигурками, которые когда-то были частью бабушкиной коллекции.

Шарф повесила рядом – будто он был ничей, но и чей-то сразу.

Агата зашла позже и ничего не сказала. Просто кивнула, как будто понимала всё без слов.

– Я не хочу это изучать, – тихо сказала Алиса. – Не искать символы. Не расшифровывать. Просто… пусть будет. Это всё, что осталось от Лили. Даже если там больше выдумки, чем правды. Даже если всё, что она сделала – это однажды просто ушла.

Агата посмотрела на книги.

– Иногда выдумка – это единственное, что остаётся, когда правда невыносима.

Они сидели в гостиной, чай остывал в чашках. Серафима спала в кресле, плед соскользнул на пол.

День заканчивался.

Алиса чувствовала, что этот эпизод – завершён. История Лили не раскрыта, но и не утеряна. Она заняла своё место: не как призрак, а как память.

Глава 4

Утро следующего дышало прозрачностью. После шторма и проливного дождя пляж был усыпан сокровищами: гладкой галькой, щепками, запутавшимися водорослями и десятками ракушек, блестящих на солнце. Алиса медленно шла по краю воды, держала в одной руке корзинку, в другой – маленький нож. Она собирала ракушки: плоские, тонкие, с отверстием, чтобы потом сделать из них музыку ветра и повесить на крыльце. Хотелось чего-то простого, живого. Того, что будет шуршать на ветру, как напоминание о том, что жизнь – это не только боль, но и звук, и свет.

– Алиса! – раздалось вдруг.

Она обернулась.

По берегу в её сторону шла Мелисса – в лёгком плаще, с термосом в руках, волосы рассыпались по плечам, и на лице – знакомая, теплая улыбка.

– Ты собираешь ракушки? – спросила она, подойдя ближе.

– Хочу сделать музыку ветра, – ответила Алиса. – Видела такую у одной женщины в детстве. Веточки, ракушки, шнурки. Ветер играет – и как будто кто-то рядом. Живой.

– Красиво. И просто. – Мелисса присела рядом на корточки. – Дай угадаю, ты выбираешь только те, что «поют», а не просто симпатичные?

– Ну… неосознанно, да, – улыбнулась Алиса. – Некоторые просто чувствуются «правильными».

Мелисса налила им чаю из термоса, и они устроились прямо на песке, греясь в мягком утреннем солнце.

– Ты часто гуляешь одна? – спросила Мелисса.

– Здесь – да. Мне проще так. Пляж, лес, дом. Мне этого хватает.

– А мне иногда не хватает как раз… тишины. После кафе, после разговоров. Слова налипают, как крошки. Иногда хочется просто… молчать с кем-то.

Алиса кивнула.

– Молчать с кем-то – это редкое искусство.

Они разговорились легко, без натужности. Мелисса рассказывала о детстве в монастыре, как там каждое утро начиналось с пения, а окна запотевали от дыхания сорока девочек, вставших в пять утра. Алиса – про свой быт с бабушкой и Агатой, про деревню, про то, как странно возвращаться туда, где когда-то был ребёнком, а теперь – будто чужой.

Разговаривая, они шли вдоль побережья, лениво, будто это был их общий день, заранее придуманный. Песок хрустел под ногами, чай в термосе почти закончился.

Когда вышли к небольшой местной гавани, лодки покачивались в полном штиле. Вода была тихая, прозрачная, с лёгкой рябью от редкого дыхания морского ветра.

– Доброе утро, ласточки! – окликнул их пожилой мужчина с одной из лодок. В нём было что-то сразу родное: широкий лоб, куртка на два размера больше, руки с морскими мозолями. Алиса его узнала – он часто сидел в кафе, ел картофельный суп и засыпал у окна.

– Куда путь держите? – спросил он, улыбаясь.

– Просто гуляем, – сказала Мелисса. – А вы?

– Я только что сети проверил. Рыбы – море. Но вы знаете, в такое утро грех не выйти немного на лодке. Полный штиль. Вода после шторма – как стекло. Солнце – как в первый раз. Хочется показать кому-нибудь эту красоту. Хотите со мной?

Мелисса посмотрела на Алису. Та чуть приподняла бровь, на секунду задумалась… и кивнула.

– А почему бы и нет?

– Отлично, – обрадовался рыбак. – Только не бойтесь. У меня лодка спокойнее, чем церковный пол в полночь.

Они помогли друг другу забраться на борт, корзинка с ракушками поехала с ними – как напоминание о земле. Ветер чуть коснулся лиц, но не дул – только гладил.

Море – прозрачное, почти несуществующее – приняло их в тишину.

Лодка скользила по поверхности, будто по стеклу. Вода после бури была удивительно чистой – такой прозрачной, что казалось, будто лодка парит в воздухе. Сквозь неё просматривалось дно: гладкие камни, морская трава, светлые пятна песка, и между ними – живой мир.

– Смотрите! – воскликнула Мелисса, наклоняясь.

На дне, медленно ползая между тенью от лодки, двигались морские ежи – круглые, колючие, чёрные. Среди них – ракушки, которые приглядывались и вдруг закрывались, пряча в себе крошечных гребешков.

– Они живые… – тихо сказала Алиса. – Я не знала, что так видно бывает. Как в аквариуме.

– Это море знает, когда надо открыться, – отозвался мужчина, поправляя вёсла. – После бури оно всегда особенно честное. Сбрасывает лишнее, отмывается. Как человек, если правильно поплакал.

Они плыли дальше, медленно. На камнях под водой лежали морские звёзды – будто кто-то насыпал их специально, для красоты. Одна из них вдруг оказалась на поверхности воды, у самого борта. Теплая, розовато-оранжевая, живая.

Мелисса первой осторожно протянула руку и коснулась.

– Тёплая… как кожа, – прошептала она.

Алиса наклонилась, провела пальцем по её лучам. Звезда чуть сжалась, словно отразила их прикосновение. И вдруг – медленно, беззвучно – скользнула обратно в море.

Обе замерли на секунду, а потом рассмеялись – легко, искренне.

– Наверное, мы нарушили её утренний маршрут, – сказала Мелисса.

– Или она просто решила, что мы ещё не достойны, принести её домой, – добавила Алиса с улыбкой.

Мужчина рассказывал что-то – про рыбу, про то, как в детстве уплыл однажды так далеко, что пришлось возвращаться по звёздам. Девочки слушали, то отвечая, то просто кивая, впитывая ритм его слов, как волну за волной.

– А купаться – не хотите? – лукаво спросил он. – Вода манит, знаю.

Обе переглянулись. Мелисса покачала головой:

– Слишком холодная.

– И слишком красивая, чтобы её нарушать, – добавила Алиса.

И снова они просто плыли. Молчали. Смотрели.

Это утро было похоже на паузу между главами – лёгкое, полное тишины, в которой нет ничего угрожающего, только присутствие. Алиса вдруг поняла: в такие моменты человек возвращается к себе.

Когда лодка подошла к берегу, солнце уже стояло высоко. Песок высох, оставив тонкую корку соли на камнях, и лёгкий ветер с моря трепал траву на дюнах.

Алиса первой ступила на берег, не спеша, вытаскивая корзинку с ракушками. Мелисса за ней, всё ещё с улыбкой на лице – глаза светились, щёки пылали от свежего воздуха и впечатлений.

– Спасибо вам, – сказала она мужчине, когда тот привязал лодку. – Это было…

– …будто побывали в другом времени, – закончила Алиса.

– Всё правильно, – кивнул рыбак. – Море не делится по дням недели. У него только вечность.

Возвращаясь домой, Алиса чувствовала в теле странную лёгкость – не выматывающую, как после бега, и не пустую, как после вещества. А – живую. Словно каждая клетка впервые за долгое время не просила о помощи.

Когда-то, после таких дней, она тянулась к порошку – закрепить «спокойствие», не дать ему уйти. А теперь… не хотелось. Совсем.

Мысль о той сумке всё ещё возникала – короткой тенью. Но она больше не шептала, не дёргала за запястье. Просто – была. Где-то там. И это было почти победой.

Когда они подошли к дому, солнце уже немного опустилось, тени стали длиннее и гуще. Воздух оставался тёплым, но в нём чувствовалось что-то другое – едва уловимое напряжение, как в те дни, когда природа замирает перед новой переменой.

Алиса заметила, что калитка была не закрыта до конца – чуть приоткрыта, скрипела на ветру. Она нахмурилась. Агата никогда не оставляла её так. Они подошли ближе. У самой дорожки, на выгоревших плитах – букет. Завязанный тонкой лентой. Цветы – каллы, чёрно-фиолетовые, но уже засохшие, как будто пролежали на солнце не один день. Лепестки местами скрутились, края стали ломкими. Запах был слабый, но пахло пылью и жаром – как от старого кладбищенского венка.

Алиса замерла. Мелисса наклонилась, не дотрагиваясь:

– Это кто-то… принёс?

Алиса заметила под лентой тонкую карточку. Бумага потемнела на сгибах, чернила слегка расплылись. Она вытащила её. Записка была короткой. Без обращения. Без подписи.

"Та, что ушла – всегда возвращается.

Не по своей воле, а по своей сути"

Строчки выглядели так, будто должны были быть выгравированы на надгробии. Строгий, красивый почерк. Почти торжественный. У Алисы холод прошёл по позвоночнику.

– Это про тебя, – тихо сказала Мелисса. – Или про Лили.

Алиса смотрела на букет. Слишком выверенный. Слишком мертвый, чтобы быть просто жестом.

– Это похоже на букет, которые приносят на могилу, – прошептала она.

Ветер пошевелил ленту. Сухой лепесток оторвался и упал к ногам Алисы, словно крошечный отпечаток тени.

Дом стоял в полутени. Окна были открыты, но не светились. Как будто ждали. Алиса медленно подняла взгляд. И впервые за долгое время ей стало по-настоящему не по себе. Она смотрела на букет, сжав записку в пальцах. Линии текста будто отпечатались у неё под кожей.

Это не про Лили. Это – про неё. Не Мелисса. Не бабушка из кафе. Не деревенские с фантазией и лёгкой старческой мистикой. Дмитрий.

Он был здесь. Он наблюдает. И это – предупреждение. Как и всегда: завуалированное, холодное, сдержанное. Эстетика насилия, которую он обожал. Не просто запугать – внушить, что ты уже в ловушке, даже если пока дышишь свободно. Алиса медленно выдохнула. Встала ровнее. Лицо – спокойное, почти скучающее. Мелисса всё ещё смотрела на букет, озадаченная, настороженная.

– Ты знаешь, кто мог его оставить? – спросила она, сжав термос обеими руками.

Алиса покачала головой. Слегка пожала плечами:

– Без понятия. Может, глупая шутка. А может, его сюда прибило после шторма, и мы просто не заметили. Тут же всё кругом летало пару дней назад.

– Он выглядит, как будто его принесли с кладбища.

– Ну, тогда тем более – выбросим. Бабушка впечатлительная, ей нельзя такие вещи видеть. Разнервничается, начнёт вспоминать, а она и так с трудом спит последние ночи.

Не дожидаясь ответа, Алиса подняла букет, подержала его в руке – тяжёлый, сухой, будто впитавший мёртвое солнце. Потом размахнулась и швырнула в сторону, в высокую траву у края участка. Каллы тяжело шлёпнулись и скрылись, как тень.

– Всё, – сказала она ровно. – Проблема решена.

Мелисса кивнула, но взгляд её остался настороженным.

– Если что, ты скажи. Ладно?

– Конечно, – ответила Алиса. – Но тут, правда, не о чем переживать.

Алиса закрыла за собой калитку – плотно, до щелчка. Они вошли в дом. Внутри всё было спокойно: запах чая, шаги Агаты, шорох пледа на кресле. Но в груди – уже дрожал холодок. Не от того, что что-то случилось. А от того, что всё только начинается.

Агата, услышав, как кто-то копошится в коридоре, вышла из кухни, вытирая руки о полотенце.

– Мелисса! – с улыбкой. – Заходи. У нас есть мёд и ещё тёплый чай. А Серафима сегодня в хорошем настроении, рассказывала, как танцевала с учителем вальс на выпускном.

– Спасибо, с радостью, – ответила Мелисса. – Мы как раз с моря вернулись.

– Прекрасно, – кивнула Агата. – Алиса, вымой руки, потом за стол.

Алиса направилась к умывальнику. Молча. Внутри – напряжение. Внешне – ни одной лишней складки на лице.

Она не собиралась рассказывать. Не сейчас. Не при Мелиссе. Не при Агате. Это была её проблема, и она знала: паника – слабость. Информация – сила.

Когда они сели за стол, разговаривали о погоде, булочках, пироге с ревенем, который снова вернулся в меню кафе. Серафима рассказывала что-то своё, лёгкое, запутанное, как кружево из памяти.

Алиса слушала вполуха, пока не поймала себя на том, что смотрит на Мелиссу. Та легко болтала с Агатой, оживлённо кивала, вставляла шутки.

Её все знают. Она знает всех. Через неё проходят все слухи, все имена, все новости.

Она – как мягкий нерв деревни: через кафе проходит каждый. Каждое имя, каждый взгляд, каждый странный гость. Если в Гарден приедет кто-то чужой – сначала заглянет в кафе. Сядет в угол. Закажет чай. Улыбнётся. И кто-то это заметит.

Алиса поставила чашку на блюдце и, стараясь говорить непринуждённо, повернулась к Мелиссе:

– Слушай, а у вас в кафе нет вакансии?

– Вакансии? – Мелисса удивилась, но не отпрянула. – Ты хочешь у нас работать?

– Почему бы и нет? Я умею печь, не боюсь работы. И, если честно, мне нужно быть ближе к людям. Наблюдать. Слушать. Понимать, что происходит. Мне это… важно.

Мелисса посмотрела на неё чуть внимательнее. Затем медленно кивнула:

– Утром хозяйка будет. Я спрошу. Думаю, ты ей понравишься. А тебе – пойдёт на пользу. Кафе – сердце деревни. Если кто-то новый появится, ты узнаешь первая.

Алиса улыбнулась. Совсем чуть-чуть. Она не жертва. Она в игре.

Глава 5

С самого утра Алиса уже стояла у дверей кафе.

Небо было ещё серовато-голубым, улицы пустыми, воздух – холодным и влажным после ночной росы. Внутри кафе было тихо. Занавески ещё закрыты, света в окнах не видно. Только лёгкий запах вчерашнего хлеба доносился из-за дверей, словно воспоминание.

Алиса обняла себя руками. Не от холода. От концентрации. Если нужно знать, что происходит – нужно быть там, где всё начинается.

Из-за угла, насвистывая какую-то мелодию, вышел Жак. Всё такой же с растрёпанными волосами и неизменной экспрессией на лице. Завидев Алису, он замер на секунду – как человек, который не ожидал увидеть никого, кроме кошки или мусорного ведра.

– Ого! – сказал он. – Или ты спишь на лавке, или у нас сегодня конец света и люди начали просыпаться до кофе. – Он прищурился. – Хочешь сказать, что пришла по своей воле в это время?

Алиса усмехнулась.

– Не за кофе. Хотя, если честно, не отказалась бы. Я пришла по поводу работы. Мелисса говорила, что узнает, но я решила – лучше прийти самой. Показать, что мне это действительно нужно.

Жак окинул её взглядом, взвешивая. Потом неожиданно улыбнулся.

– Ну, это достойно уважения. Обычно желающие работать приходят после обеда и с похмельем. Ладно, заходи. Пока угощу чаем. Про остальное поговорим с хозяйкой, когда появится.

Он отпер дверь, впустил Алису внутрь. Кафе было ещё погружено в утреннюю тишину. Свет падал из одного окна, отражаясь в стеклянных банках на полке. Всё вокруг казалось чуть сонным, но уютным.

Алиса сидела у окна с пустой чашкой в руках – чайник ещё не закипел, но Жак уже метался между полками, вытаскивая коробку с чаем, проверяя, хватит ли молока, и приговаривая себе под нос:

– Как можно работать без чая? Это не кухня – это казарма… Где моё проклятое ситечко?..

В этот момент хлопнула входная дверь, и в помещение влетела Мелисса – в лёгком пальто, с растрёпанными от ветра волосами и, как всегда, немного запыхавшаяся.

Она остановилась на пороге, заметив Алису, и на секунду замерла:

– Ого. Ты уже тут?

Алиса улыбнулась чуть смущённо, но спокойно:

– Хотела не просто ждать ответа. Хотела показать, что мне действительно интересно. Что серьёзно.

Мелисса подошла ближе, скинула пальто на крючок.

– Ты умеешь удивлять, знаешь? Обычно новенькие приходят с вопросами, а не с готовностью к делу. Я даже Инаре Астралис ещё ничего не сказала – не думала, что ты вот так, с утра…

– Просто я не люблю тянуть, – ответила Алиса. – Да и день обещает быть длинным. Хочется начать правильно.

Жак, не оборачиваясь, вставил:

– Она уже заслужила баллы. Сидит молча, как опытная официантка в первый час смены – наблюдает, а не болтает. Уважение.

Мелисса уселась рядом с Алисой, взяла от него чашку с чаем, обожгла пальцы, фыркнула:

– Спасибо, Жак, как всегда – чуть не вскипела вместе с чашкой. – Повернулась к Алисе: – Ладно. Раз ты уже здесь – поможешь нам подготовить зал. Разложим меню, протрем столы. Потом, когда придёт Инара Астралис, я скажу, что ты инициативная. Это редко и ценно. Думаю, она тебя возьмёт без лишних разговоров.

Алиса кивнула, и в этот момент почувствовала: она действительно начала новый этап. Не как беглянка, а как часть этого места. Пусть ненадолго. Пусть с настороженностью. Но – внутри.

К полудню кафе уже наполнилось ароматами свежей выпечки, кипящего чая, утренних разговоров и приглушённого смеха. Жак колдовал на кухне, Мелисса с лёгкостью справлялась с потоком гостей, а Алиса – почти не ощущала, что это её первый день.

Она протирала столы, приносила заказы, запоминала, куда у кого любимая кружка, и ловила на себе доброжелательные взгляды постоянных посетителей. Те, кто уже слышал имя, теперь видели лицо. Она старалась – не из страха, а из желания влиться по-настоящему.

Дверь открылась, когда часы на стене показали половину второго.

Вошла женщина в лёгоньком темно-синем пальто и шёлковом шарфе. Движения – плавные, уверенные. Волосы – собраны в идеальный узел. Взгляд – внимательный, но не тяжёлый. Она ничего не говорила, но её появление, будто сразу изменило воздух в кафе: не напряжение, но тонкая, невидимая вертикаль порядка.

Инара Астралис.

Мелисса, заметив её, слегка выпрямилась, но не бросилась вперёд – просто кивнула:

– Добрый день, Инара.

– Добрый, Мелисса. – Инара оглядела кафе, отметила всё: чистые столы, довольные гости, ровный ритм. И взгляд её остановился на Алисе.

– Новенькая?

– Алиса, – откликнулась Мелисса. – Сегодня утром пришла. Я хотела у вас спросить, но она пришла сама. Помогает с самого открытия. И… честно говоря, справляется.

Жак выглянул из кухни, махнул полотенцем:

– Я за! Умная, молчит, делает дело. Редкое сочетание.

Инара подошла ближе. Остановилась рядом с Алисой, которая как раз ставила чашки на поднос.

– Почему ты решила прийти? – спросила она спокойно, почти как мимоходом, но в голосе – ни грамма случайности.

Алиса подняла глаза. Спокойно. Честно.

– Потому что хочу быть частью этого места. И потому что важно знать, что происходит в деревне. Особенно когда многое может быть незаметным.

Инара всмотрелась в неё чуть внимательнее. Затем кивнула.

– Поняла. Принята. Без бумажек и лишних разговоров. Работай, наблюдай, впитывай. Гарден тебя всё равно узнает. Лучше, если сразу – с хорошей стороны.

Она прошла мимо, и запах её духов – лёгкий, еле уловимый – остался в воздухе, как шлейф силы и строгости.

Алиса выдохнула. Она здесь. Официально. Внутри. И это было только начало.

К полудню кафе гудело как улей, но к вечеру всё постепенно стихло. Столы один за другим пустели, шум разговоров растворялся, как пар над чайниками. Люди расходились по домам – кто с пирогом, кто с благодарным кивком, кто с тёплой чашкой напоследок.

Колокольчик на двери всё ещё звенел, но уже реже. Не уверенно, а лениво, будто и сам устал от дневной суматохи.

Алиса протирала стол возле окна, где только что сидела пожилая пара – он шутил, она смеялась с таким выражением, будто слышала это уже десять раз и каждый раз – с радостью.

Мелисса убирала посуду в стойку, переговариваясь с Жаком через приоткрытую дверь на кухню.

– Если я ещё раз услышу, что ты кладёшь в суп мускатный орех, я… – начала она.

– Станешь моей музой, – отозвался Жак.

Мелисса закатила глаза, но улыбнулась. Всё было по-домашнему. Живо.

Алиса откинулась на спинку стула у стойки, задержала взгляд на окне. За стеклом улица темнела, фонари только-только начали светиться, как робкие огоньки в густеющем вечернем воздухе.

Первый день. Никто не спросил, откуда она. Никто не осудил. Никто не взглянул странно. Здесь – её приняли. Молча. Через дело, через ритм, через кружки и капли сиропа на блюдцах.

Мелисса подошла и села рядом. Протянула ей горячее полотенце для рук.

– Ну что, новенькая. Как ощущения?

Алиса подумала.

– Будто я вернулась в тело. Долго не чувствовала, что… я среди людей. Не просто рядом, а внутри.

Мелисса кивнула, не торопясь.

– Это хорошее чувство. Главное – не потерять его, когда начнутся странности.

Алиса чуть повернула голову:

– Странности?

Мелисса рассмеялась:

– Да какие-нибудь. У нас же Гарден. Тут всё по кругу. У кого собака заговорит, у кого шторм во сне приснится за неделю до настоящего. У кого в кафе новый гость появится и будет молчать, пока не уйдёт.

Алиса не подала виду, но внутри дрогнуло.

Колокольчик звякнул снова – на этот раз громко, с полной уверенностью, как будто дверь открывал не просто гость, а человек, у которого в этом кафе есть прописка.

– Ну здравствуйте, красавицы! – раздался громкий голос.

В дверях стоял полицейский. Высокий, крепкий, с широкими плечами и чуть растрёпанными волосами. На нём была форменная куртка, но расстёгнутая, на боку – рация, которую он привычно поправил одним движением. Он улыбался широко, открыто, и его голос сразу заполнил всё кафе.

– Какой запах, Жак! Ты издеваешься, что ли? Я только пообедал – а теперь снова хочу есть!

– Пообедал, говорит… – Жак вышел из кухни, вытирая руки, – этот человек кормится моим пирогом чаще, чем я сам. Если ты холостяк, это не повод устраивать у нас вторую кухню!

Они обнялись по-мужски – крепко, шумно, с похлопыванием по плечам. Полицейский рассмеялся:

– Холостяк, да. Но порядочный. Ворую еду исключительно за деньги. Ну, где мой?

Мелисса уже вынимала из-под стойки запакованный вечерний пирог – аккуратная коробка с надписью «Георгий» фломастером на боку.

– Как всегда – с грибами и чуть-чуть лука, – подмигнула она.

– Ангелы мои, – сказал он, беря коробку с такой нежностью, будто держал что-то бесценное. – Да вы бы меня выручили больше, чем вся служба поддержки по одиночеству.

Он уже собирался уйти, но взглядом зацепился за Алису.

– А ты новенькая? Не видел раньше.

Алиса встала, вытирая руки о фартук.

– Да, я – Алиса. Сегодня первый день.

– Георгий, – представился он. – Не подумай, я не в форме, я просто… ну, в форме, но не при исполнении. Хотя технически всегда при исполнении. В общем, если что – я рядом. Помогаю. Слежу. Подсказываю. Или хотя бы с пирогом делюсь.

– Спасибо, – улыбнулась Алиса. – Очень… успокаивающе.

Он кивнул, добродушно попрощался со всеми и вышел, позвенев дверным колокольчиком и оставив после себя шлейф тёплого запаха пирога и ощущения, что всё под контролем.

Алиса снова села. Мелисса тихо проговорила:

– Он, правда, хороший. Иногда, кажется, что только на нём и держится всё спокойствие в Гардене. Не как в кино – без героизма. Просто он есть. Каждый день.

Алиса кивнула.

– Хорошо знать, что такие тоже есть. На всякий случай.

День в кафе прошёл, как по часам. Люди приходили и уходили, пили чай, смеялись, жаловались на цены на молоко, обсуждали погоду, говорили о совершенно незначительном. Ни единого слова про чужого. Ни одного взгляда настороженного. Ни одного вопроса: «а ты видела его?». Это и было самым страшным.

Когда день тянет за собой тревогу, как зацепившуюся нитку, она не рвётся – она запутывается глубже.

Алиса шла домой, держа руки в карманах. Было ещё светло – вечерний свет тёплый, разлитый, на грани золотого и серого. Ветер едва трогал траву. Всё вокруг – тихо, пусто, нормально. И именно это – ненормально.

Она шла привычной дорогой, каждый поворот – знакомый, каждый забор – выученный взглядом. Но теперь… каждый поворот казался слишком долгим, каждый куст – слишком неподвижным, как будто что-то или кто-то в нём притаился. Её шаги звучали слишком отчётливо. Каждый шорох – как вызов.

Алиса шла быстро, но старалась не выдать тревоги. Спина дрожала не от холода – от ощущения западни. Будто она уже в ней. Просто ещё не поняла, где стены.

Когда показался знакомый изгиб дороги и за ним – калитка дома, сердце ускорилось. Дом был тих. Слишком. Как будто внутри тоже что-то затаилось.

Она остановилась, сделала вдох, посмотрела через плечо. Никого. Но тишина будто… наблюдала. Она толкнула калитку, не оборачиваясь. Калитка скрипнула привычно, мягко, как всегда. Ни скрежета, ни заедания – просто старый металл, дерево и ветер.

Алиса толкнула её и вошла во двор. Солнце ещё не скрылось, но уже начало скатываться за горизонт, заливая всё медным светом. Тени вытянулись, а окна дома блестели золотом. Воздух был тёплый, с ноткой свежести – день ещё не закончился, но всё вокруг подсказывало, что скоро станет тише.

На крыльце сидела Агата, закутавшись в плед, с книгой на коленях. Она прищурилась от заходящего солнца, подняла взгляд и тут же усмехнулась:

– Ну, наконец-то. Я уж думала идти тебя встречать

– С кафе шла, – отозвалась Алиса, стараясь, чтобы голос звучал естественно.

– А в голове у тебя, наверное, как всегда, половина детективного романа. Ну как день?

– Нормально. Даже хорошо. Там… по-настоящему уютно.

– И слава богу, – кивнула Агата. – А у нас тут пирог на ужин. Яблоки с мёдом. Серафима сегодня в особенно тёплом настроении – решила, что годовщина её венчания. Подыграй. Ей приятно.

– Конечно.

Они вошли в дом. Внутри – мягкий свет. Пахло тестом и мятой. Из приоткрытой двери в гостиную доносился голос Серафимы, напевающей что-то старое, забытое. В прихожей – свежий воздух от распахнутой форточки. Всё – как всегда.

Алиса повесила пальто, оглянулась. Всё спокойно. Слишком спокойно. Но солнце всё ещё было в небе. День ещё не ушёл. И всё же… чувство тревоги не уходило. Как будто что-то всё-таки было не так, но пока пряталось между минутами. Она прошла на кухню, взяла чашку. Села за стол. Улыбнулась. Притворилась. Никто не знает. Только она. И это – её решение.

После ужина в доме стало особенно тихо. Пирог удался: мягкий, тёплый, с тонким запахом яблок и мёда, – Серафима ела с удовольствием, даже не спорила, когда ей предложили добавку. Агата рассказывала какую-то историю про школьные годы, Алиса слушала, но уже сквозь плотную вату усталости.

Слова текли мимо, как вода, как шум, как что-то безопасное. Тело ныло приятно – ноги, руки, плечи. Усталость была не тяжёлой, а честной. Такой, какая приходит только после дня, в котором ты был по-настоящему жив.

Когда всё было убрано, и чай допит, Алиса поднялась и тихо сказала:

– Я, пожалуй, пойду полежу. Даже не помню, когда в последний раз так хотелось просто… лечь.

Агата кивнула:

– Иди. Ты молодец сегодня. Правда.

Серафима махнула рукой:

– Возьми с собой лампу. Солнце садится, а там, наверху, тени упрямые.

Алиса поднялась в комнату. Окно всё ещё ловило остатки закатного света, но тени уже легли по углам. Она переоделась, села на край кровати. Несколько секунд просто сидела, слушая, как дом дышит: скрип пола, стук посуды внизу, ритмичное покашливание бабушки.

Никто не говорил о незнакомцах. Ничего не случилось. Но что-то… всё равно было рядом. Она легла, натянула на себя плед. Глаза закрылись почти сразу. Усталость – как волна. Смыла тревоги. Оставила дыхание. Тишину.

Ночь опустилась незаметно. Ветер стих. За окнами шелестели листья, тикали часы, и дом спал – спокойно, равномерно, как будто всё было под контролем.

Алиса спала крепко – сначала. Но где-то ближе к рассвету сон сменился сном другим. Тот не был ярким или странным. Он был… слишком знакомым.

Она снова шла по дороге. Но не по нынешней – не по деревенской, не к дому. А по другой, старой, по асфальту, промокшему от дождя. Тот город. Тот поворот. Тот вечер. В руке – ключи, в другой – телефон с неотправленным сообщением. В ушах – голос, который был слишком вежлив, чтобы быть настоящим.

Во сне она не видела лица. Но ощущение было тем же, что и сегодня у калитки:

Ты не видишь его, но он – уже рядом. И он всё помнит. Сердце стучало – громко. Шаги. Кто-то позвал. Не имя. Но голос… такой, как никогда не хотелось слышать снова. И снова шаги. И снова поворот. И – пусто. Но чувство – будто стоишь под прицелом. Даже если никто не целится.

Алиса резко проснулась. Комната была тёмная, но не чёрная – окно впускало блеклый рассвет. Где-то вдали уже пели птицы. Плед сполз, подушка была влажной от пота. Дыхание частое. Пульс – тяжёлый. Она провела ладонью по лицу. Просто сон. Но сон, в котором настоящее сказало: "я помню" – вместо "я прошло".

Алиса села, подтянула колени к груди, посмотрела в окно. Всё то же. Всё на месте. Но внутри – чуть-чуть больше осознания: Она не просто боится. Она уже это проходила. И знает, что страх – не воображение. Это предупреждение.

Утро пришло, как будто ничего не случилось. Тонкий свет просочился в комнату, окрасив потолок в нежно-золотой. За окном пели птицы, скрипел кто-то в саду – может, Агата собирала травы. Кипел чайник, звучали привычные шаги по полу. Всё было по расписанию.

Алиса встала, умылась холодной водой, заплела волосы. На лице – ни следа сна, ни намёка на то, что проснулась в дрожи и тревоге. Ни дрожащих рук, ни сбитого дыхания. Всё – точно, как надо.

На кухне Серафима что-то тихо напевала под нос, Агата рылась в шкафу, выбирая нужную банку с травами.

– Доброе утро, – сказала Алиса, входя, как будто не просыпалась от страха с ощущением, что кто-то стоит у неё за спиной.

– Как спалось? – спросила Агата, не оборачиваясь.

– Хорошо, – ответила Алиса спокойно. – Просто устала вчера.

– Ага. Ты вчера сама была как пирожок – румяная, но на грани развалиться, – усмехнулась та.

Смех, свет, утренний чай. Никто не знал. И это было правильно. Потому что Алиса тоже не знала. Он был рядом? Или нет? Это было предупреждение? Или только её страх? Пока – ничего. Ни звука. Ни намёка. Пустота – тоже ответ.

Так что она просто жила. Снова шла в кафе. Снова варила чай, раскладывала приборы, вытирала столы. Слушала, запоминала лица. Смотрела. И ждала. Тихо. Внутри. Как человек, который не уверен, что в опасности – но слишком хорошо знает, что когда-то уже был.

Работа шла своим чередом. Алиса уже почти не думала о сне – не потому, что забыла, а потому что мозг переключился на ритм: гости, заказы, столы, чайники. День был насыщенным, но светлым.

Ближе к полудню снова раздался бодрый звон колокольчика – и в кафе вошёл Георгий, тот самый полицейский. Но сегодня он был не в форме: рубашка, джинсы, без рации и служебного лица.

– Добрый день, дамы и господа! – громко провозгласил он, как будто входил в театральную сцену.

Жак, стоявший за стойкой, поднял бровь:

– Сегодня не за пирогом?

– Сегодня – за пирогом и душевным общением. У меня выходной, представляешь? Целый день могу ничего не делать и есть столько выпечки, сколько совесть позволит. А совесть, как ты знаешь, у меня гибкая.

Мелисса рассмеялась, убирая за стойку салфетки. Георгий встал у кассы и не торопился уходить. Он перебрасывался шутками с Жаком, но всё чаще обращался к Мелиссе – спрашивал, как ей удаётся так рано вставать, сколько чашек кофе она выпивает за смену, и почему у неё всегда такой хороший запах от волос.

– Это шампунь или волшебство? – спросил он с совершенно серьёзным видом.

– Это простая честность и отсутствие сигарет, – ответила Мелисса, но улыбка в глазах выдавала, что ей приятно внимание.

Алиса, убирая пустые тарелки с соседнего столика, невольно наблюдала. Георгий держался непринуждённо, шутил много, иногда слишком громко, но каждый раз, когда смотрел на Мелиссу, в его взгляде появлялась мягкость. Неиграющая.

И Мелисса это чувствовала – не отстранялась, не тушевалась. Она не флиртовала, но и не гасила разговор. Просто была в этом – спокойно, по-женски уверенна.

Алиса отнесла посуду, вернулась к подносу. В голове всё ещё крутились тревожные мысли, но этот маленький эпизод – живой, настоящий, почти уютный – отвлекал. Не полностью, но как будто напоминал, что мир всё ещё живёт, люди всё ещё улыбаются. И кто-то кому-то может просто нравиться – без подтекста, без опасности. Это – тоже важно.

После вечернего наплыва гостей, когда столы были уже почти пустыми, а Жак закрыл за собой кухонную дверь с привычным «Я в подземелье – зови, если конец света», Алиса и Мелисса остались наедине в зале, собирая последние крошки со столов.

Алиса, протирая стойку, сделала вид, что просто между делом спрашивает:

– Слушай, а тебе не кажется, что Георгий… ну, что ты ему нравишься?

Мелисса усмехнулась не сразу – сначала ещё пару секунд деловито укладывала салфетки в стопку. Потом спокойно ответила:

– Кажется. Замечаю. Он смотрит, он внимателен. Это приятно, конечно.

– А тебе? Он тебе нравится?

Мелисса задумалась. Повернулась, опёрлась локтями на стойку.

– Он мне нравится как часть этого места. Как человек, который приносит тепло, уверенность. Как посетитель, как житель. – Она помолчала. – Но не как ухаживатель. Не как мужчина, с которым я могла бы… ну, быть.

Алиса молча кивнула, принимая это.

Мелисса добавила, чуть тише:

– Мне кажется, он бы хотел большего. Но я стараюсь не давать повода. Не потому что боюсь или не хочу обидеть. Просто, если я не чувствую чего-то настоящего, я не умею играть.

– Это правильно, – сказала Алиса. – И честно.

Мелисса посмотрела на неё с лёгкой улыбкой:

– А ты? Не влюбилась ни в кого тут за это время?

Алиса усмехнулась. На секунду ей даже захотелось сказать что-нибудь легкомысленное. Но вместо этого она ответила честно:

– Пока слишком занята тем, чтобы просто не бояться.

Мелисса кивнула – без расспросов, без удивления. Просто поняла.

– Тогда давай хотя бы просто печь пироги и слушать сплетни. Это, как ни странно, помогает.

– Согласна, – улыбнулась Алиса. – А иногда – и спасает.

Следующий день в кафе начинался спокойно. Алиса уже с привычной уверенностью расставляла приборы, проверяла, хватит ли сахара в банках, и даже шутила с Жаком. Утренний свет лился сквозь окна, гости заказывали привычное: «как всегда» с двух сторон зала.

Один из столиков у окна оставался пустым дольше обычного, пока в дверь не вошёл мужчина – высокий, крупный, с нахмуренным лицом и тяжёлым шагом. Волосы седые, немного взъерошенные, куртка старая, но добротная. Его появление не вызвало особого шума – кто-то кивнул, кто-то шепнул имя, но в основном – привычное "о, он снова пришёл".

Алиса подняла глаза – и в первый миг ничего не почувствовала. Просто – лицо из прошлого. А потом… что-то внутри холодком потянуло по позвоночнику. Это был Константин Звягин. Друг её отца. Когда-то они с ним пили неделями, громили квартиры, кричали в подъездах. Алиса помнила запах перегара, тяжёлые кулаки, крики по ночам. Ей было лет десять, но его голос она бы узнала в любой тишине.

Он сел у окна. Заказал кофе и что-то горячее. Мелисса пошла к нему – спокойно, будто это просто один из многих. А Алиса… осталась у стойки.

Не подошла. Не посмотрела в глаза. Он не узнал её. Или сделал вид, что не узнал. Но она – узнала. Слишком хорошо. И не просто как человека из прошлого. А как напоминание о том, чего она долго боялась и хотела забыть.

Он говорил громко, смеялся над шуткой Мелиссы, просил ещё сахара. И на минуту встретился с Алисой взглядом. Мимоходом. Без внимания. Но у неё в животе всё сжалось. Здесь. В этой деревне. Этого ещё не хватало.

Алиса продолжала работать. Носила подносы, ставила чашки, принимала заказ от пожилой пары у окна. Она не смотрела в сторону Константина, не приближалась к его столику, не ловила его взгляд. Он был. Она знала. Этого – достаточно.

Мелисса болтала с ним легко. Для неё он был просто один из постоянных гостей, один из тех, кто приходит иногда, чтобы напомнить о себе и показать, что всё ещё жив. Для Алисы – он был кусок прошлого, от которого давно остался только осадок. Горький, вязкий. Неопасный, но всё ещё неприятный.

Он не искал её. Не спрашивал. Не пытался зацепить разговором. Только один раз, уходя, когда двери кафе уже почти сомкнулись за его широкой спиной, он обернулся.

Голос прозвучал громко, но не вызывающе:

– Доброго дня тебе, Алиса.

Она не обернулась. Не ответила. Просто продолжила вытирать стол, будто ничего не услышала. Но пальцы на тряпке сжались сильнее, чем нужно. Дверь захлопнулась. Колокольчик звякнул, и всё стало как раньше.

Мелисса подошла, не глядя, поставила рядом с ней чашку с водой.

– Всё в порядке? – спросила мягко.

Алиса кивнула:

– Конечно.

И снова – тишина. Без слов. Без признаний. Без объяснений. Потому что некоторые тени прошлого не требуют обсуждения. Иногда их достаточно просто не пустить обратно.

Когда поток гостей схлынул и кафе снова наполнилось размеренной тишиной, Алиса выждала момент, подошла к Мелиссе, которая за стойкой аккуратно протирала стеклянную банку с карамельками.

– Можно тебя на минуту?

Мелисса кивнула, оставила банку и подошла ближе.

Алиса смотрела в сторону окон, но говорила тихо:

– Тот мужчина… Константин Звягин. Я его помню. Он дружил с моим отцом. Я не знала, что он ещё живёт здесь.

Мелисса вздохнула.

– Он… да. Тут. Не у всех на виду, но никуда не уехал. Сидел, потом вышел по УДО. За хорошее поведение, как говорят. С тех пор живёт почти как отшельник. В доме на отшибе, за старым мостом.

Алиса молчала.

– Не пьёт. Вообще. Ни капли, – продолжила Мелисса. – Говорят, в тюрьме он отрезался от всего. Вернулся – и больше почти не разговаривает. Ни с кем особенно. В кафе заходит редко, обычно заварку или кусок пирога берет, сидит молча.

– За что он сидел? – спросила Алиса неохотно. Она помнила многое – шум, страх, запах водки. Но не знала, где и как закончился тот путь.

– За нападение. Что-то с травмами. Говорят, всё было на пьяной почве. Его тогда поймали быстро. Сам не сопротивлялся. Всё подписал, отсидел. Вернулся – и вроде бы всё, всё оплатил. Закон – это закон. Только вот люди… – Мелисса развела руками. – Люди не всё прощают. Даже если ты уже заплатил.

Алиса кивнула. Внутри всё путалось: отвращение, страх, жалость – и пустота.

– Он сказал мне «доброго дня», – вдруг выговорила она. – Не заговорил, просто,… как будто вспомнил.

– Может, и вспомнил, – спокойно ответила Мелисса. – А может, просто вежливость. С ним всё… сложно. Но он никому не мешает. Не ищет контакта. Не заигрывает, не вторгается. Просто… живёт. Похоже, он не пытается быть «снова частью», он просто старается не мешать.

Алиса сжала ладони в кулаки.

– Всё равно странно. Знать, что он здесь. Вот так. Рядом.

Мелисса кивнула:

– Иногда люди остаются. Не потому что хотят – а потому что больше идти некуда.

Алиса снова кивнула. Пошла к стойке. Взяла тряпку и начала вытирать стол – без суеты, без слов. Она не простила. Но и не стала ворошить. Некоторые призраки прошлого не вернулись – они просто остались сидеть в углу.

Вечер был свежий, солнце уже скрылось за кромкой деревьев, и тени легли длинными полосами на дорогу. Алиса возвращалась домой медленно. Усталость тянула ноги, но в голове всё было слишком живо.

Она шла привычной тропой мимо покосившегося сарая и старого акации, и почти миновала поворот, когда почувствовала чьё-то присутствие.

Он стоял чуть в стороне от дороги. Не прятался, но и не подходил близко. Просто – ждал. Алиса остановилась. Позвоночник сжал холод. Константин.

Он выглядел так же, как и днём: молчаливый, мрачный, но сейчас – не уверенный.

Он чуть склонил голову, как будто в попытке начать не с угрозы, а с покаяния.

– Алиса, – сказал он тихо. – Я… не хочу ничего плохого. Только… хотел поговорить. Узнать, как ты. Извиниться. Если это вообще имеет смысл.

Алиса стояла, как вкопанная.

– Не имеет, – ответила она холодно.

Он кивнул, будто ожидал этого.

– Я знаю, что… слишком поздно. И ты имеешь право меня ненавидеть. Я просто… не мог не сказать. Хоть раз. За всё.

Она сжала зубы.

– Не просто из-за отца. Ты ведь был тем, кто… – голос дрогнул, но она продолжила. – Именно ты принёс моей матери наркотики. Ты дал ей «начало». И потом – всё пошло под откос. Ты разрушил не просто семью. Ты разрушил её.

Он опустил глаза. Не защищался. Не оправдывался. Только тихо сказал:

– Я знаю. И если бы можно было вычесть из жизни… хотя бы это. Хоть это одно. Я бы…

– Ты бы всё равно остался тем, кем был, – отрезала она. – Я не знаю, кто ты теперь, но тогда ты был ядом. И ты заразил всех, кого тронул.

Он не ответил. Только кивнул.

Алиса сделала шаг назад.

– Пожалуйста. Не подходи. Не говори со мной. Я не прощу. Мне не нужно ничего от тебя – ни слов, ни сожалений. Просто… не трогай меня своим покаянием.

Он остался на месте. Не двинулся за ней. Только тихо сказал:

– Больше не подойду.

Она отвернулась и пошла дальше – быстро, с трудом дыша. Ноги были тяжёлыми, как будто ступала по воде, а не по дороге.

Дом показался как спасение. Свет в окнах. Жизнь, которая не знала, что только что всё снова дернулось в сердце. Алиса закрыла за собой дверь, не раздеваясь сразу – просто прислонилась к холодной деревянной поверхности спиной.

Свет в прихожей был мягкий, запахи дома – уютные. Где-то в глубине звучал голос Серафимы, Агата звякала ложкой о чашку. А здесь – всё живёт. Всё нормально. Всё продолжается. В груди у Алисы – жгло, не заплакала, не села на пол, не выдохнула с надрывом. Ведь уже давно научилась проживать боль молча.

Она не собиралась рассказывать. Ни Агате, ни Мелиссе. Потому что, что она скажет? Что старый пьяница, продавший её матери смерть, теперь стал тихим и жалеющим? Что он извиняется – спустя годы? Что она не простила и не простит? Эти слова ничего бы не изменили. А в ответ – были бы взгляды. Жалость. Попытки понять. А ей нужно – просто покой. Она тихо поднялась в комнату, переоделась, вымыла лицо холодной водой. Села на край кровати.

Может, и правда лучше верить в сказки. В Лили, ушедшую в лес. В музыку ветра. В дневники, где боль переплетается с фантазией. Потому что в этих историях хотя бы есть надежда. А в её правде – была только тишина. И тень. Из которой, пусть и с сожалением, вышел человек, которого она не ждала и не хотела видеть никогда.

Алиса легла. Повернулась лицом к стене. И впервые за долгое время подумала, что, может быть, исчезнуть – это тоже способ выжить. Как Лили. Или как она сама.

Глава 6

Когда Алиса вошла в кафе, запах свежеиспечённого хлеба и карамели ударил ей в лицо – сладко, уютно, как будто кто-то накрыл её плечи пледом. Утро было ещё прохладным, но в кафе уже кипела жизнь: Жак ворчал себе под нос, раскладывая тесто, а Мелисса на этот раз бегала по залу не с подносом, а с… листком бумаги в руках.

Увидев Алису, она буквально засияла:

– Алиса! – Она подбежала к ней и размахнула перед лицом листком. – Смотри, смотри, расписание на эту и следующую неделю! Я с утра у Инары вытрясла – и она, наконец, напечатала!

Алиса взяла бумагу, бегло пробежалась глазами по строкам.

– О, у нас с тобой в субботу выходной, – заметила она.

– Вот! – Мелисса широко улыбнулась. – У нас одновременный выходной, и я сразу подумала: может, проведём его вместе? Я собираюсь съездить в монастырь – тот самый, где я росла. Это… мой «дом». Хочу навестить сестер, посмотреть, как там. Всё такое родное. И мне бы очень хотелось показать тебе это место.

Алиса немного опешила – приглашение было неожиданным. И тёплым.

Настоящим. Не просто прогулка. Погружение в личное.

– Ты уверена? – осторожно спросила она. – Это… очень близко для тебя. Я не хочу влезать.

– А я хочу тебя взять, – просто ответила Мелисса. – Я давно никого туда не возила. Но ты как будто понимаешь. Мне кажется, тебе понравится. Это не совсем церковь, не совсем школа, не совсем приют. Там просто – душно и тихо, но по-хорошему. И очень пахнет хлебом и лавандой. Там меня вырастили. Хочу, чтобы ты это увидела.

Алиса кивнула, медленно, но с благодарностью.

– Тогда… поедем.

Мелисса хлопнула в ладоши:

– Отлично! Там, кстати, настоящие монастырские булочки. Такие, что даже Жак позеленеет от зависти.

Жак, услышав своё имя, буркнул с кухни:

– Я слышу всё. И булочки у меня – почти святые!

Обе рассмеялись. Алиса почувствовала, как внутри что-то чуть-чуть отпустило. Будто будущая суббота – это остров. Тихий. Чистый. Без призраков. И без прошлого.

Когда Алиса пришла домой в тот вечер, на душе было светло и даже немного волнительно. На удивление себе самой, она не хотела держать это в себе. Хотелось поделиться. И только с Агатой это желание ощущалось естественным.

За ужином, когда Серафима уже спала в кресле, а чай в чашках остывал, Алиса сказала:

– В субботу я уеду на весь день. Мелисса позвала меня с собой – в монастырь, где она выросла.

Агата подняла брови, но в глазах читалась не тревога – скорее интерес.

– В монастырь? Это звучит серьёзно.

– Это для неё важно, – сказала Алиса. – Она называет это «домом». Хочет показать, где выросла, познакомить с сестрами. И… я не знаю почему, но мне правда хочется туда поехать.

Агата кивнула.

– Значит, поезжай. Если чувствуешь, что это нужно – значит, нужно.

– Спасибо. Просто решила сказать заранее. Чтобы ты не волновалась.

– Я волнуюсь всегда, – усмехнулась Агата, – но если ты вот так светишься, как сейчас, – то буду волноваться меньше.

И правда, внутри что-то светилось. Оставшаяся неделя пролетала в кафе быстро, но с неожиданной теплотой. Между заказами, уборкой, раскладыванием меню и ворчанием Жака, Мелисса часто рассказывала:

– Там было холодно зимой, но нас учили рано вставать и не жаловаться. Мы пели хором – я любила больше всего утренние молитвы, не потому что верила, а потому что… там было красиво.

– А как ты туда попала? – однажды спросила Алиса.

Мелисса немного замолчала.

– Никто не знает. Просто… однажды утром сестра Марианна открыла дверь, а я лежала на ступенях. В корзине. Без записки, без игрушек. Только одеяло и веревка на шее с маленьким деревянным крестиком. До сих пор храню.

– А родители?

– Никаких следов. Ни фамилии, ни обращений, никто не искал. Может, кто-то местный. Может, проезжие. А может, и вовсе не из этого мира.– Мелисса усмехнулась, но в глазах было что-то далёкое. – Я долго злилась. Потом – просто жила.

Алиса кивнула. Она не знала, что сказать. Но и не нужно было говорить. Иногда главное – просто слушать. Они снова сидели за стойкой между волнами гостей. День тёк неторопливо, и был тот самый момент – между кофе и булочками, когда можно было просто говорить.

Алиса подала очередную салфетку, и, возвращаясь к разговору о монастыре, спросила:

– А тебе не было… одиноко? Ну, без семьи. Без… своих?

Мелисса покачала головой, откидывая волосы за плечо. Лицо её было спокойным.

– Нет. Это звучит странно, наверное, но жаловаться мне не на что. Да, мы жили по строгим правилам: подъём в пять, тишина за столом, работа – и молитва. Всё по расписанию. Иногда хотелось… свободы. Иногда – сладкого. Или чтобы не надо было каждый вечер петь перед свечами.

Она улыбнулась – не грустно, а тепло.

– Но там было много любви. Просто… другой. Спокойной. Терпеливой. Такой, которая не требует, а отдаёт. Сёстры нас не обнимали часто, но ты знала: если заболеешь – кто-то будет сидеть у кровати всю ночь. Если заплачешь – никто не устыдит. Просто посадят рядом и будут молчать с тобой, пока не отпустит.

Алиса слушала, не перебивая.

– И я не жалею, – сказала Мелисса. – Это было… моё. Не как у всех, но настоящее. – Она посмотрела в окно, где ветер чуть шевелил занавеску. – Наверное, именно потому я и хочу туда – не просто повидаться. А показать тебе, как можно вырасти в месте, где нет фамилии и фотографий на стене, но есть тишина, в которой тебя принимают.

Алиса кивнула. Медленно. И в тот момент она поняла: эта поездка – не просто выходной. Это будет прикосновение к чужому миру, где нет боли, как у неё. И, может быть, немного – возможность переписать свой собственный взгляд на детство.

Суббота выдалась ясной и прохладной. Воздух ещё хранил ночную свежесть, и по небу медленно плыли прозрачные полосы облаков, как будто день только раздумывал, каким быть.

Алиса пришла на остановку чуть раньше. Дорога была пустая, вокруг тихо – только редкие утренние птицы перекликались в кустах. В руках – небольшой рюкзак, в кармане – термос с горячим чаем, на душе – странное, лёгкое волнение.

Мелисса появилась почти беззвучно – как обычно. Лёгкий плащ, простая сумка через плечо, лицо ясное, чуть уставшее – видно, встала рано, но не жаловалась.

– Доброе утро, – сказала она и улыбнулась. – Готова к духовной перезагрузке?

– Если там есть пирожки – то да, – ответила Алиса.

Мелисса рассмеялась:

– Есть. И булочки, и настойки, и травяной чай. Но сначала – дорога.

Автобус подошёл почти без опоздания. Двери открылись с характерным вздохом, и девушки поднялись по ступенькам. Внутри было прохладно, пахло сиденьями и утренней пылью. Они устроились у окна, почти в середине салона, и автобус тронулся, мягко качнувшись.

Мимо проплывали поля, редкие дома, старые остановки с облезлыми табличками. Алиса смотрела в окно, пока Мелисса рассказывала тихим голосом:

– Когда я была маленькой, мы ездили в город только раз в месяц. За мукой и свечами. А остальное время – монастырь, огород, школа и службы. Всё в одних и тех же стенах. Это было… замкнуто, но не тесно. Иногда даже хотелось, чтобы всё осталось именно таким.

Алиса молчала. Просто слушала.

Автобус мчал их сквозь простор, сквозь утро, в место, где для Мелиссы всё начиналось. Автобус свернул с главной дороги и начал подниматься в гору. Дорога стала уже, по обочинам – кустарники, за ними – лес, редкий, с просветами, в которых мелькало солнце. Алиса чувствовала, как меняется воздух: он становился чище, суше и прозрачнее, с едва заметным запахом хвои и старой земли.

– Почти приехали, – тихо сказала Мелисса, и её голос стал мягче. В нём звучала нежность, которую Алиса раньше не слышала.

Через несколько минут автобус остановился. Вокруг – никого. Лишь одинокая остановка, табличка с выцветшим названием, и старая дорога, уходящая между холмов.

Девушки вышли. Мелисса уверенно пошла вперёд.

– Монастырь – вон там, – кивнула она, – за соснами.

Они прошли минут пять по тропинке, утопающей в мягкой хвое. И вот – между деревьями показались белёные стены, треугольные крыши, купол небольшой часовни, и сад с лавандой.

Алиса остановилась на секунду.

– Это… красиво, – сказала она. – По-настоящему. Спокойно.

Мелисса кивнула.

– Добро пожаловать в моё детство.

Монастырь не был большим. Несколько одноэтажных зданий, ухоженный внутренний двор, маленький огород с рядами моркови и лука, деревянная лавка под старым вязом. Всё вокруг дышало тишиной и ритмом, который не меняется годами.

Навстречу им вышла женщина в простом сером платье, с аккуратно собранными волосами и светлым, тёплым взглядом.

– Мелисса? – Она улыбнулась. – Как же ты повзрослела…

– Сестра Марианна, – ответила Мелисса и обняла женщину, как родную.

Алиса осталась немного в стороне, не зная, можно ли подходить.

– А это моя подруга, – сказала Мелисса. – Алиса.

Сестра Марианна подошла, протянула руку – сухую, тёплую.

– Добро пожаловать, Алиса. Здесь у нас просто. Без суеты. Надеюсь, вам понравится.

Алиса кивнула, с трудом подавив волнение.

Понравится – это не то слово. Уже сейчас она чувствовала: это место не лечит – оно не спрашивает. Оно просто принимает.

Мелисса повела Алису по территории монастыря, будто по собственной памяти.

Они прошли мимо маленькой церкви с потемневшими от времени дверьми, украшенными вырезанными веточками винограда. Тихий звон колокольчика раздавался откуда-то со стороны сада, перекликаясь с пением птиц.

– Здесь мы молились по утрам, – шепнула Мелисса. – Не потому что нужно было, а потому что это была самая тихая часть дня. Мы вставали, когда солнце только касалось крыши, и в этом было что-то… особенное. Ни город, ни люди потом не могли дать такой тишины.

Они прошли по вымощенной дорожке между клумбами с лавандой. Запах был густой, как будто здесь он не просто рос – жил.

Мелисса остановилась у старой каменной лавки под вязом.

– Вот тут я пряталась, когда не хотела идти на уроки арифметики, – усмехнулась она. – Думаю, сёстры всегда знали, где я, но просто позволяли мне «исчезнуть» на час.

Алиса провела рукой по спинке лавки – камень был тёплым от солнца. И чуть шершавым, как будто память действительно осталась на его поверхности.

– А вот та дверь, – указала Мелисса, – ведёт в кухню. Я помогала там. Пекли хлеб с травами, делали варенье, перебирали яблоки. Вечно пахло чем-то сладким и тёплым. И там… никто не говорил лишнего. Все просто работали – и этого было достаточно, чтобы чувствовать себя частью чего-то большого.

Они зашли внутрь – в длинное помещение с низким потолком, открытыми полками и тяжелым деревянным столом посередине. Здесь пахло мукой, сушёной мятой, лимонной цедрой. На плите грелся чай, и кто-то из сестёр аккуратно разливал его по кувшинам.

– У нас была миска с леденцами, – прошептала Мелисса. – Только для «особенных случаев». И никто не крал. Потому что даже просто знать, что она есть, – было уже наградой.

Алиса смотрела, слушала, и вдруг поняла: в этом месте не было ничего громкого, ничего пышного. Но было… тепло. Как будто само пространство хранило лад. И Мелисса – была его частью.

– Хочешь, покажу тебе комнату, где я жила? – спросила она.

Алиса кивнула.

– Да. Очень.

Они поднялись по деревянной лестнице – она скрипела под ногами, как будто сама помнила шаги Мелиссы из детства. Второй этаж был узкий, с низким потолком и белыми стенами, побелёнными вручную. Маленькие двери вели в такие же крохотные комнаты, похожие на кельи.

– Тут спали все девочки. Каждой – по комнате, но всё было одинаково: кровать, шкаф, умывальник, окно. Стены тонкие – слышно, как кто-то ворочается в соседней комнате. Или тихо поёт перед сном, – сказала Мелисса, останавливаясь перед одной из дверей.

Она потянула за ручку. Скрип. Внутри – всё чисто, просто, и… по-своему красиво. Кровать с плотно заправленным покрывалом, деревянный шкаф с потёртой дверцей, тонкая занавеска на окне, от которой тянуло лёгким ароматом лаванды. На подоконнике – глиняный горшок с мятой.

– Они сохранили? – удивлённо спросила Алиса.

– Думаю, да. Иногда они оставляют одну-две комнаты такими, какими их помнят. Как будто… чтобы никто не исчезал совсем.

Мелисса прошла внутрь, коснулась спинки кровати.

– Здесь я прятала письма. Себе. Писала, когда было тяжело. Или страшно. Или очень хотелось узнать, кто я на самом деле.

– Она приподняла крышку ящичка в изножье. Внутри – аккуратная коробка, связанная лентой.

Алиса наблюдала молча.

Мелисса достала из коробки маленький деревянный крестик на верёвке – тот самый, про который говорила раньше.

– Единственное, с чем я пришла. Сестра Марианна всё ещё говорит, что он был завязан узлом так крепко, как будто кто-то очень не хотел, чтобы я его потеряла.

Алиса взяла крестик, посмотрела. Он был тёплый, гладкий от времени. Ни имени. Ни даты. Только простая вырезанная линия – почти детская.

Но в нём было больше памяти, чем в некоторых альбомах с фотографиями.

– Хочешь оставить себе? – вдруг спросила Мелисса.

Алиса покачала головой.

– Он – твой.

Мелисса кивнула.

– Но теперь ты знаешь, где я начала.

Они посидели в комнате несколько минут – в тишине, которую не хотелось нарушать. Это была не просто поездка. Это было погружение в то, что обычно прячут от чужих. И Мелисса это открыла. Без страха.

После комнаты, где всё было тихо и замкнуто, они вышли в сад – в открытое пространство, дышащее летом и покоем. Солнце уже стояло высоко, грело плечи, но ветер с полей приносил прохладу и запах свежескошенной травы.

Сад был простым – несколько яблонь, кусты розмарина, лилии вдоль забора. За ним тянулось поле, поросшее клевером и зверобоем. И в этой мягкой зелени было больше света, чем в любом витражном окне.

– Я любила тут прятаться, – сказала Мелисса, и шла медленно, чуть касаясь пальцами трав. – Иногда брала книгу, иногда просто ложилась и смотрела, как облака плывут. А потом начинала думать.

– О чём? – спросила Алиса.

Мелисса усмехнулась – не грустно, а почти с нежностью к самой себе.

– О том, где мои родители. Почему они меня бросили. Что с ними стало.

Она на секунду замолчала, и добавила тише:

– Какая бы у меня была жизнь, если бы всё было иначе. Если бы был дом, мама, папа, завтрак на кухне и альбом с фотографиями.

Они подошли к краю поля. Здесь был спуск, и вся долина расстилалась перед ними: тёплая, светлая, почти беззвучная.

– Иногда я даже завидовала девочкам, у которых были родители. Хотя знала – многие из них попадали сюда как раз из-за них. Из-за того, что дома было хуже, чем здесь.

Алиса смотрела на Мелиссу – её профиль был ясным, спокойным. В этом голосе не было горечи, была только ясность.

– И всё равно, – продолжила та, – я понимала, даже тогда, ещё маленькой: мне повезло. Потому что меня не били, не кричали, не забывали кормить. Меня учили. Слушали. Любили. По-своему. Молчаливо. Но любили.

Она остановилась, глядя на поле.

– И может, да… у меня нет настоящей фамилии. Нет фото. Нет “истории”. Но есть это место. Эти травы. Эти руки, что пекли мне хлеб. Эти стены, где я выросла. И я не жалею.

Алиса стояла рядом. И чувствовала – иногда чужое спокойствие способно лечить чужую боль. Просто тем, что оно – возможно. Это чувство не покидало ее и тогда, когда они уже ехали обратно, уставшие и наполненные тишиной монастырских стен. З а окном мелькали те же поля, но освещенные теперь не утренним, а вечерним золотом.

Дорога назад была тише, чем утром. Автобус шёл медленно, качаясь на поворотах, словно и сам не хотел спешить. Солнце клонилось к закату, окрашивая поля и верхушки деревьев в тёплое, медовое золото. За окнами мелькали знакомые уже повороты, старые таблички, покосившиеся остановки.

Алиса сидела у окна, положив голову на руку. Рядом – Мелисса, с полузакрытыми глазами, всё ещё пахнущая лавандой и тёплым хлебом. Между ними лежал свёрток – булочки и баночка монастырского варенья, подарок от сестры Марианны.

В салоне было почти пусто. Несколько пожилых женщин тихо переговаривались сзади. Впереди мальчик с мамой дремал, уткнувшись в её плечо.

Алиса чувствовала в теле приятную усталость. Не измотанность – усталость от мира, который был жив, но не тревожен. Она почти не думала. Только держала в себе ощущение – будто внутри кто-то выключил ненужный шум.

Впервые за долгое время ей не хотелось бежать. Не нужно было делать вид, что всё в порядке. Сегодня – всё действительно было в порядке. Когда автобус остановился в деревне и девушки вышли, вечер уже разлился по улицам. Воздух был мягким, не холодным.

Мелисса повернулась к Алисе:

– Спасибо, что поехала со мной.

Алиса кивнула, легко.

– Спасибо, что взяла. Это… было важно. Для тебя. И, кажется, и для меня тоже.

Они обнялись – просто, крепко, без лишнего.

И каждая пошла своей дорогой. С лёгким сердцем. И ощущением, что иногда дом – это не только место, где ты спишь. А место, где тебя приняли, даже если ты всю жизнь думала, что не заслужила.

Глава 7

На следующее утро Алиса проснулась раньше обычного. Дом был тих. Даже Серафима не ворочалась в кресле, Агата не шуршала по кухне. За окном – сероватый свет, ещё не рассвет, но уже не ночь. Часы показывали «5:12.»

Алиса не понимала, что именно её разбудило. Сна не помнила. Шума не было. Но ощущение – будто кто-то тронул плечо, едва-едва. Как если бы ты просыпаешься в поезде и понимаешь: ты доехал не туда.

Она встала, накинула кардиган, спустилась босиком по лестнице. Пол был прохладным. В кухне – пусто. На крючке висели ключи. Чайник не включён. Всё – на месте.

Она вышла на крыльцо. Туман стелился над травой. Слишком густой для этого времени. Тишина была плотной, вязкой, как в те дни, когда всё в природе затаилось в ожидании грозы.

Алиса обернулась – взглянула на дом. Всё цело. Всё спокойно. Но внутри – снова тот самый холодок. Тот, что нельзя объяснить. Не страх. Не паника. Просто уверенность: что-то не так.

Вдалеке – за изгибом дороги – будто что-то мелькнуло. Силуэт? Дерево? Тень? Алиса вгляделась. Ничего. Только туман. И ветер, едва заметно тронувший траву. Может, просто послевкусие сна. Может, просто усталость. А может – нет.

Она вернулась в дом, налив воды в чайник, будто этим хотела растворить ощущение. Но оно осталось с ней. Тихое. Сдавленное. Как предчувствие.

Утро тянулось вязко, как затянутое небо. Алиса не могла уснуть. С тех пор как она проснулась в пять с небольшим – с этим странным чувством, будто что-то не так, – в ней не находилось места покою.

Сначала она просто лежала, смотрела в потолок. Потом встала, прошлась по дому – медленно, бесцельно. Включила свет на кухне, налила себе воды.

Прислушивалась: тишина. Ни звука сверху. Серафима, видно, спала крепко. Агата – тоже. И от этого становилось тревожнее.

Дом был слишком тихим. Не опасным, но пустым, как будто выдохся. Алиса села в гостиной. На себя накинула плед, взяла подушку, свернулась на диване.

Включила телевизор – не чтобы смотреть, а чтобы заполнить тишину. Там шла какая-то старая передача о дачном хозяйстве, диктор говорил медленно, уверенно, с нарочито спокойной интонацией: «…а если рассаду томатов прищипывать слишком рано…»

Она держала чашку с недопитым чаем. Глаза слипались, но напряжение не отпускало. В ней сидел страх ни чего-то конкретного, а чувство, будто что то изменилось. И это "что-то" ещё не показалось, но было ближе, чем кажется.

Телевизор тихо бубнил. Где-то на фоне сонно щёлкнул холодильник. Часы тикали – слишком громко. Алиса не заметила, как уснула. Плед сполз с плеч. Голова откинулась на подлокотник. И пока она спала – снаружи расцветало обычное утро. Но только для всех остальных. Телевизор всё ещё работал, но звук был едва различим. Экран мерцал мягким утренним светом, и комната казалась почти нереальной – как в застывшем времени.

Алиса спала неглубоко. Плечо сползло с подушки, плед соскользнул, руки прижаты к груди, дыхание неровное, будто она даже во сне была наполовину настороже. Агата вошла тихо, босиком. На ней был домашний халат, волосы не до конца заплетены. Она остановилась в дверях, посмотрела – сдержанно, тепло. Потом подошла ближе и осторожно подняла плед, пытаясь снова укрыть Алису, не разбудив её. Но как только край пледа коснулся плеча – Алиса резко вздрогнула. Глаза распахнулись. Она села, будто вброшенная в реальность из чего-то тревожного. Плечи напряжены, взгляд – стеклянный, не сразу узнающий.

Агата отпрянула – не испугавшись, но с удивлением.

– Всё хорошо, – спокойно сказала она. – Это я. Только хотела тебя укрыть. Ты вся съёжилась.

Алиса моргнула. Взяла воздух. Осмотрелась. Осознала. И только потом выдохнула.

– Прости. Я… не поняла, где я.

– Ты дома, – мягко сказала Агата. – Всё в порядке. Хоть телевизор выключи – с ума сойти можно от этих томатов и грядок.

Алиса улыбнулась слабо. Натянуто. Она выключила телевизор и потерла глаза.

– Не спалось? – спросила Агата, присаживаясь на край дивана.

Алиса качнула головой.

– Просто… было неспокойно. Наверное, из-за тумана. Или из-за вчерашней поездки – слишком много воспоминаний.

Агата кивнула. Ни слова лишнего, ни подозрения.

– Тогда давай просто начнём день, как обычно, – сказала она. – Завтрак, чай, что-то печёное – и будет видно.

И в этом предложении было всё, что нужно: не расспросы. Не давление. Просто – ритм. Дом. Привычный порядок.

Алиса медленно встала. И, как будто только сейчас, заметила: окна запотели. Туман за ними стоял плотный, почти белый. Она смотрела в него с холодком в груди. Но, повернувшись к Агате, сказала:

– Хорошо. Давай завтрак

Дом постепенно наполнялся звуками.

Серафима возилась наверху, что-то напевая себе под нос, Агата внизу скрипнула дверцей буфета, зажгла плиту. Комнаты, только недавно наполненные предрассветной тревогой, ожили. Всё становилось на свои места.

Алиса умылась, переоделась, провела расчёской по волосам. Пора собираться на работу. Тревогу – в сторону. Там люди. Там порядок. Там кофе. И вдруг – стук в дверь. Не громкий, но чёткий. Два удара. Пауза. Третий – словно подтверждение.

Алиса замерла.

Кто может прийти в такую рань? Соседи не заходят без звонка. Курьер? Вряд ли. Агата, похоже, тоже удивлена – выглянула из кухни, подняла брови. Алиса подошла к двери, приоткрыла – осторожно. И на пороге стояла…

Мелисса.

– Доброе утро, – сказала Мелисса с порога, слегка запыхавшись, как будто шла быстрым шагом.

– Ты чего так рано? – Алиса удивлённо прижала к себе кардиган. – Всё в порядке?

– Да, всё нормально. Я… пришла, потому что нам не нужно идти в кафе, – быстро выговорила Мелисса, оглядываясь на дом, будто боялась разбудить кого-то из спящих.

– Почему? – Алиса нахмурилась, внутренне всё ещё готовясь выходить, будто тело уже собиралось в дорогу.

– Вчера вечером, уже после смены, что-то случилось с проводкой. Жак с Инарой были внутри – говорит, внезапно мигнул свет, потом потухла половина зала, и за стойкой что-то запищало. – Мелисса сделала паузу. – Они вызвали электрика, но там, видимо, придётся всё перекладывать. Так что сегодня кафе не откроется.

– Инара сообщила?

– Да, она мне написала рано утром. Попросила нас не приходить, и пообещала дать знать, когда всё починят. Я подумала, что ты, может, ещё не читала сообщения, и… пришла сама сказать.

Алиса на секунду замерла, будто не сразу смогла переключиться.

– Так что… у нас неожиданный выходной?

– Получается, да.

Алиса вздохнула, глядя в сторону кухни, откуда уже тянуло запахом чая.

– И день, который я хотела потратить на отвлечение, снова свободен.

Мелисса посмотрела на неё внимательно, мягко.

– Ну, раз уж всё равно проснулись, может, позавтракаем вместе? А потом решим, чем заняться? Мы ведь умеем находить себе приключения. Даже без кофе и Жака.

Алиса усмехнулась.

– Ладно. Проходи. У меня даже булочки остались со вчерашнего вечера.

Они прошли на кухню – день ещё не начался, но уже шёл совсем не по плану. На кухне было тепло и спокойно. Утренний свет лился через занавески, чай дымился в чашках, на столе лежали разрезанные булочки, и от них пахло корицей и яблоками. Алиса, Агата и Мелисса сидели тесным кружком, кто-то что-то рассказывал вполголоса, кто-то смеялся. Вдруг за стеной послышались шаги – лёгкие, но уверенные, как у человека, знающего, что и где искать. Серафима.

– Где же мой мальчик… – послышался её голос.

Он был негромкий, но ясный, почти бодрый. Словно в доме развернулась игра.

– Он спрятался. Где же ты, Лёвушка?..

Слышно было, как она открывает дверцы шкафов, заглядывает под лестницу, осторожно приподнимает угол ковра.

Мелисса перестала резать булочку и подняла глаза.

– Она кого-то ищет?

Агата вздохнула, не без печали, но спокойно:

– У неё это бывает. Иногда утро начинается с воспоминаний, и они – самые настоящие для неё. Даже если остальным это кажется сном.

Серафима заглянула в кухню, чуть прищурилась, словно проверяла: не сидит ли там, за столом, тот самый прятавшийся.

– Лёва, не упрямься. Я же знаю, ты здесь. Выходи, хватит играть, я уже соскучилась…

– Какого льва она ищет? – Уточнила Мелисса

Алиса сделала глоток чая, не поднимая глаз, и тихо, почти шёпотом сказала:

– Она ищет моего брата. Льва.

Мелисса с удивлением посмотрела на неё.

– У тебя есть брат?

Алиса кивнула, но не пояснила больше. Лицо её было спокойным, но взгляд стал чуть тусклее, чуть глубже.

– Иногда она думает, что он рядом. Что он прячется. Это для неё… как игра, в которую она всё ещё верит.

Серафима уже ушла вглубь дома, и слышно было, как она открывает окна, приговаривая:

– Может, он во дворе? Или за баней? Любил же он там прятаться, озорник…

Агата встала и тихо пошла за ней – не чтобы остановить, а чтобы быть рядом, на случай, если Серафима вдруг устанет искать. Алиса не сказала больше ни слова. Мелисса почувствовала, что не стоит спрашивать. Пока нет. Некоторые вещи произносятся только когда будут готовы звучать. И они снова молча пили чай, пока за стеной кто-то звал того, кто больше не отзывался – но чьё имя всё ещё жило в доме.

Когда завтрак подошёл к концу, и чай был допит до последней капли, Алиса встала, чтобы убрать посуду. Мелисса пошла следом, проходя мимо гостиной, и взгляд её упал на комод у окна. Там, опираясь о керамическую вазу, стояла небольшая картонка, украшенная ракушками. Некоторые были перламутровыми, другие – шершавыми, с характерным запахом соли, слегка выцветшие от времени. На обороте – тонкой ниткой были привязаны ещё несколько, и к ним прикреплён колокольчик.

Мелисса остановилась, взяла её в руки.

– Это те самые ракушки, которые ты собирала? – спросила она, повернувшись к Алисе.

Алиса выглянула из кухни:

– Ага. Я тогда хотела сделать музыку ветра, но так и не дошли руки. Только начала. Теперь вот лежит…

Мелисса приподняла брови и с лёгкой, решительной улыбкой сказала:

– Так давай сделаем! Пока туман не развеялся и утро всё ещё тихое – самое время. На улице тепло, дождя не будет. Сядем на крыльце, возьмём верёвки, ножницы – и соберём всё как надо. Колокольчик уже есть.

Алиса улыбнулась чуть удивлённо – как будто не ожидала, что кто-то ещё захочет закончить то, что она давно отложила.

– Ладно, – сказала она. – Убедила.

Они вышли на веранду. Агата принесла плетёную корзину с клубками ниток, бисером, старыми пуговицами. Мелисса уселась на ступени, разложила ракушки на дощатой поверхности, перебирая их пальцами.

– Это хорошая идея, – сказала она. – Повесим на крыльце. Пусть поёт. Чтобы этот дом знал: здесь живут и делают красоту, даже когда всё не просто.

Алиса смотрела на неё и чувствовала: даже маленькие дела могут соединять людей больше, чем долгие разговоры. А музыка ветра – может быть памятью и обещанием одновременно.

На крыльце было тепло, несмотря на утренний туман. Солнечные лучи пробивались сквозь листву, и лёгкий ветер время от времени звенел ракушками и нитками, лежащими на деревянных досках. Девушки сидели бок о бок, перебирали верёвки, подбирали, как лучше соединить гребешки, морские раковины и старый колокольчик.

Мелисса смотрела на одну из крупных ракушек, задумчиво проводя по ней пальцем, и вдруг тихо сказала:

– Знаешь,… я всё детство мечтала услышать, как это – жить в семье. Настоящей. Когда тебя зовут по имени, обнимают перед сном, пекут блины в выходные. У меня никогда не было такого. Сёстры – это другое. Хорошее, но… совсем другое.

Алиса посмотрела на Мелиссу. Потом – в сторону сада, где ветер перебирал сухие листья на траве. На секунду задумалась, будто что-то в ней открылось. И заговорила.

– У нас всё было… как в кино. Дружная семья. Мама – добрая, ласковая. Всегда встречала нас из школы, с горячим ужином, с объятиями. Она не работала, и всё её время было нашим. Папа – работящий. В меру строгий, но справедливый. С ним было легко. Он умел играть, шутить. На выходных мы гуляли в парках, ходили в кино, по магазинам. Мы были по-настоящему счастливы. Настоящая семья. Тёплая. – Алиса смотрела то вниз, то наверх, будто вспоминая или задерживая слезы. – Однажды зимой, перед рождественскими праздниками, мы всей семьёй приехали сюда. В этот дом. К бабушке. Я и Лев… мы были как ураган. Особенно он – жажда жизни в нём искрилась, интерес ко всему. У него было большое сердце. Он был самым добрым мальчиком на свете. Самым смелым. Он никогда не проходил мимо плачущего ребёнка, всегда лез на самые высокие деревья, чтобы спасти котёнка. Возвращался весь в царапинах, но сияющий от счастья.

Той зимой мы пошли гулять на море. Оно было замёрзшим. Мы бегали по льду и смотрели сквозь него в глубину – он был прозрачный, как окно в морской мир. Я не помню, как это случилось. Может, я и не хочу помнить. Лёд дал трещину. Лев провалился под воду. Я оцепенела, но он сам выбрался – мокрый, по плечи в ледяной воде, но смеющийся.

«Нас мама, наверное, прибьёт! Побежали скорее – всё-таки не май месяц!» – сказал он и побежал.

Я тоже рассмеялась. Мне стало легче. Я думала, что всё обошлось. Что это будет история, над которой мы будем смеяться много лет. – Алиса сглотнула, потерла плечи, будто обнимая себя и продолжила. – Но вечером у него поднялась температура.

Никто не заметил, что он заболел, пока он не упал в обморок. Он был горячий, как песок под палящим солнцем. В тот день начался сильный снегопад. Дороги завалило. Связь пропала. Отец пытался прорваться к соседям, найти врача – но возвращался каждый раз с пустыми руками. Бабушка, мама – делали всё, что могли. Чаи, обтирания, молитвы. Но он сгорал у нас на глазах. На третью ночь, когда все наконец на миг уснули, я сидела у его кровати. Он смотрел на меня, и я говорила ему что-то… бессмысленное, но тихое. «На наш день рождения я хочу большой шоколадный торт», – сказала я. Он улыбнулся и прошептал: «Я тоже» Эта улыбка… застыла у него на лице. Он выдохнул. И глаза стали пустыми. Я легла рядом и обняла его. Я не верила, что люди умирают. Смерть – это бывает только в кино. С нами этого не должно было быть. Я уснула с ним. Проснулась от нечеловеческого крика. Мама держала его на руках, кричала, прижимала к себе. Бабушка плакала, отец рыдал, как ребёнок. Всё будто расплывалось, как в дурном сне. Я вышла из комнаты. Ноги сами понесли на улицу. Открыла дверь – и первые лучи солнца коснулись моего лица. Метель закончилась. Оставив за собой смерть и пустоту. Он не дожил до конца метели. Его не спасли. Санитары потом с трудом оторвали его тело из рук мамы. С того дня всё кончилось. Мама и папа больше не были родителями. Они не смотрели на меня. Я стала тенью Льва. Напоминанием. Во мне они видели только его – и больше ничего. Мама запиралась в комнате, пила, нюхала, ела таблетки. Папа работал и пил. Иногда приводил друзей. Иногда вообще не возвращался. И через полтора года… мама умерла. Тихо. Одна. В темноте. Я нашла её – уже холодную. Отец не плакал. Просто пил. Я жила с ним. Но жила сама по себе. Заботилась о себе. Иногда и о нём – еда, будильник. Когда подросла – ушла. Просто ушла. И каждый раз, когда приезжала сюда, мне было легче. Мне казалось, что здесь… я всё ещё есть. И сейчас я рада, что снова здесь. Потому что только здесь я чувствую – что жизнь не закончилась тогда. Просто изменилась.

Мелисса молчала. Она смотрела в траву у ступеней, плотно сжав пальцы. Не потому что не знала, что сказать – а потому что знала, что говорить не нужно. Она никогда не теряла близких. Но она знала, что такое быть одной. И сейчас в молчании между ними было узнавание. Не равное по опыту, но – по одиночеству.

Алиса сидела спокойно, глаза у неё были сухие. Она не плакала. Но внутри что-то размыкалось, как дверь, которую давно не открывали.

– Мне сложно начать иметь что-то… значимое, – сказала она, почти шёпотом. – Когда теряешь слишком рано и слишком много – всё внутри говорит: не привязывайся. Не надейся. Не разрешай себе радоваться. Потому что это может снова исчезнуть.

Она провела пальцами по верёвке с ракушками, которые тихо звенели в ветре.

– Такая боль… Ты просто не хочешь её снова. И неважно, сколько лет прошло – она не становится меньше. Ты просто учишься ходить, не наступая на её края.

Мелисса слегка наклонилась ближе, но не коснулась – просто слушала.

– Я много лет пыталась убежать от чувств. Сначала просто молчала. Потом жила "правильно", "тихо", чтобы не мешать, не напоминать, не рваться наружу. А потом просто… отстранилась от всего.

Алиса посмотрела на деревья, которые еле проглядывались сквозь пелену.

– И только здесь… только сейчас… я снова начинаю чувствовать себя. Не отражением чужой боли. Не тенью. А живым человеком. Который ещё может чувствовать.

Колокольчик на ракушках дрогнул. Мелисса кивнула, очень медленно. А потом сказала тихо:

– Ты живая, Алиса. И ты – есть.

И в этой фразе не было жалости. Только уверенность. И, может быть, первое настоящее принятие – за многие годы. Тишина на крыльце потянулась ещё немного, будто сама не хотела заканчиваться. Но колокольчик снова зазвенел – и это был приглашение обратно в реальность.

Алиса подняла голову, словно проснулась от долгого сна.

– Пойдём? – спросила она. – Прогуляемся до кафе? Туман такой сегодня… завораживающий.

Мелисса кивнула.

– Он и правда, особенный. Не холодный, а как будто… живой.

Они надели лёгкие куртки, обулись, и, оставив за спиной дом с его воспоминаниями, шагнули в серое, мягкое молчание.

Туман был густой, плотный – не как пар, а как дым, скользящий между деревьями и травой. Он ложился на плечи, проникал в волосы, и воздух казался влажным, чуть солоноватым. Деревья были лишь силуэтами – призрачными, будто мир забыл дорисовать детали.

Шли медленно, по знакомой дороге, будто на ощупь. Алиса улыбалась – впервые за долгое время просто от ощущения движения. И тут, где-то сбоку, в лесу, раздался лай собаки. Резкий, одинокий. Сначала – глухой, потом – чуть завывающий, тревожный. Почти плачущий. Обе остановились. Мелисса вслушалась, повернулась в сторону звука.

– Это не просто лай, – сказала она. – Она как будто зовёт. Или боится.

– Может, она привязана где-то, – попыталась предположить Алиса, чувствуя, как внутри что-то напряглось.

– Или что-то случилось, – настаивала Мелисса. – Мы должны посмотреть.

Алиса посмотрела на серую стену тумана между деревьями. Сердце забилось чуть быстрее.

– Мне кажется, это плохая идея…

Но Мелисса уже шагнула с тропинки – в сторону звука.

Алиса осталась на секунду. Взглянула на дорогу, которая исчезала в дымке, и на след Мелиссы, растворяющийся в лесу. Сжала губы.

– Чёрт с тобой…

И пошла следом. В туман, где не было уже ни дороги, ни горизонта. Только голоса. И лай, что звал всё ближе. Собака лаяла всё ближе. По звуку и глухому топоту лап по мокрой траве стало понятно: она бежит прямо на них. Алиса резко остановилась, схватила Мелиссу за рукав.

– Она…

Но не успела договорить – из тумана вырвалась тень. Большая. Тёмная. Сильная. Собака пронеслась мимо них кругом, несколько раз обежала, тяжело дыша, хвост поднят, шерсть взъерошена. Но не нападала. Не рычала. Только глядела – прямо, настойчиво, будто звала. Потом – резко развернулась и рванула обратно в чащу. Мелисса уже двинулась следом:

– Она не просто так… пойдём! Быстрее!

Алиса сглотнула, внутренне сжавшись, но пошла за ней. Под ногами хлюпала мокрая трава, листья липли к ботинкам, ветви касались щёк, а туман всё ещё был повсюду – серый, душный, вязкий.

Через несколько минут они вышли в просвет между деревьями. Собака стояла неподалёку, тяжело дыша, и скулила.

– Там кто-то…

Мелисса пошла вперёд – и сразу замерла.

– Боже…

На земле, на боку, в сырой траве лежал мужчина. Лицо серое, глаза закрыты. Рядом – смятая трава, грязные отпечатки ладоней, будто он полз, бился, пытался дотянуться до чего-то.

Нога его была зажата в капкан. Массивный, ржавый, цепью прикрученный к дереву. Ладони – в крови, в ссадинах, словно он пытался открыть его руками.

– Это Константин, – выдохнула Алиса. В горле пересохло.

Он не шевелился. Дыхание еле заметное. Одежда мокрая, испачканная. Лицо бледное, но не синие губы – значит, живой.

Мелисса уже опустилась на колени, нащупывала пульс.

– Жив. Но еле-еле. Нам надо что-то делать.

Алиса смотрела на капкан. На его железные зубцы, на то, как они вонзились в кожу. Он пытался… изо всех сил. Но ничего не нашёл вокруг, чем мог бы спасти себя.

– Принеси палку. Любую. Сухую, крепкую. Попробуем разжать.

Мелисса побежала. Алиса осталась рядом. Собака легла рядом с Константином, положив морду на лапы, не сводя глаз с его лица. Алиса опустилась рядом, дрожащими пальцами отводя волосы со лба мужчины.

– Что ты здесь делал?.. Кто поставил этот чёртов капкан?..

Он не ответил. И в тумане стало совсем тихо.

С помощью найденной палки, набравшись сил, Алиса и Мелисса, наконец, разжали пасть капкана. Тот щёлкнул с глухим металлическим звуком, словно затаившийся зверь сдался. Константин не издал ни звука – был слишком слаб даже для боли.

Нога у него была в крови, штаны разорваны, грязные, мокрые. Он был весь сырой от тумана и лежания на земле. Пальцы посинели, лицо побледнело до серого. Но он дышал. Слабо, но ровно.

– Мы не можем оставить его здесь, – сказала Алиса, опускаясь к нему. – Он не дойдёт сам. Надо вытащить.

– Под руки, – кивнула Мелисса, уже подсовывая ладони ему под спину. – Осторожно. Он тяжелый,… но мы справимся.

Они приподняли его, по одной стороне каждая. Константин чуть застонал, но не очнулся. Он был полубессознателен, едва слышно бормотал что-то непонятное. Возможно – имя. Возможно – бессмысленный звук.

Шаг за шагом, практически таща его на себе, они двигались обратно через лес. Мокрая трава цеплялась за ноги, туман не рассеивался, только сгущался, как будто хотел оставить их всех здесь.

Собака не отставала. Она лаяла, бегала вокруг, словно помогала вести, подбадривала, подсказывала дорогу. Иногда забегала вперёд, потом возвращалась, заглядывала в лицо хозяина.

Когда они вышли из зарослей на более открытую поляну, Мелисса сорвалась на крик:

– Помогите! Кто-нибудь! Мы нашли человека! Ему плохо! Помогите!

Крик разносился в тумане, глухо, будто лес заглатывал его, не желая отпускать.

– Помогите нам! – повторяла она, голос садился, но она не прекращала.

Алиса продолжала держать Константина, зубы стиснуты, сердце грохочет. Каждое движение – усилие. Ноги дрожат. Но она не отпускает.

Собака залаяла громко, отчаянно, бегая кругами. Её голос прорезал воздух так, будто он звал сильнее любых слов.

Крики Мелиссы звенели в тумане, глухо отдавались в деревьях, будто сама земля не знала, стоит ли отвечать. Алиса уже не чувствовала рук – они дрожали от усталости и напряжения, но она продолжала держать Константина. Влажный воздух стягивал кожу, ноги соскальзывали по мокрой траве.

И вдруг – звук шагов. Чётких, тяжёлых. Из тумана появился силуэт – сначала как тень, потом стал отчётливее.

– Эй! – раздался мужской голос. – Что случилось?!

Это был Георгий, полицейский. На нём была рабочая куртка, рация на груди потрескивала, а в руке – фонарь.

– Сюда! – закричала Мелисса, голос сорвался в хрип. – Мы нашли мужчину! Он в капкан попал, он без сознания!

Георгий сразу ускорился, увидел Константина и среагировал без лишних слов.

– Давайте сюда. Под плечи. Осторожно. Машина рядом, тут недалеко. Держите голову.

Они перенесли тело до машины. Собака бежала рядом, прижимаясь к двери, поскуливая, как будто боялась, что её не пустят.

– Пес с ним, – сказал Георгий, увидев её взгляд. – Поедет тоже.

Заднее сиденье покрыли куртками, уложили Константина. Он был всё ещё без сознания, но дышал.

– В больницу, – коротко сказал Георгий. – Держитесь. Всё будет хорошо.

Машина завелась. Фары резанули туман, прорвав его белую завесу.

Алиса села рядом с Мелиссой, руки всё ещё дрожали. Собака у ног, голову положила на ботинок Алисы. Георгий сосредоточен, не отводит глаз от дороги.

Молча. Серьёзно. Они ехали – из тумана в свет. Из страха – в действие. Из прошлого – в новую неизвестность.

Когда всё было позади – больница, объяснения, подписанные бумаги – они с Мелиссой и Георгием вернулись к кафе. Свет внутри всё ещё не работал. Электрики обещали закончить к утру. Внутри было прохладно и полутемно, воздух пах горячими плитами и влажным деревом.

Они сели на крыльце, у дверей, где обычно днём стояли корзины с выпечкой. Сейчас же – только тишина, редкие шаги прохожих и тяжёлое послевкусие утреннего потрясения.

Георгий поставил на перила термос, открыл крышку – предложил чай.

– Он в сознании, – сказал он. – Врачи обещают: восстановится. Но легко отделался, как по мне. Если бы вы не пошли за той собакой…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.