# Финальный кадр

Кирилл Авсеев

«Финальный кадр» – это психологический хоррор о самой известной актрисе мира, Алисии Вейн, которая бесследно исчезает из своего особняка и оказывается в Закулисье – сюрреалистичном лабиринте, где бесконечные жёлтые коридоры, чудовища и безумные правила становятся новой реальностью. Параллельно детектив Харпер, единственный, кто верит в аномальную природу исчезновения, ведёт расследование в мире, где все считают его сумасшедшим. Два мира сходятся в леденящем душу финале, где стирается грань между спасением и вечным заключением, а надежда оказывается самой изощрённой ловушкой.

Финальный кадр

Глава 1: Стекло и тень


Всё было идеально. Идеально до тошноты.


Аромат белых пионов, только что привезенных из Голландии, смешивался с едва уловимым запахом пчелиного воска, которым натерли дубовый паркет бального зала. Солнечный свет, фильтруясь сквозь гигантские панорамные окна, падал на кристаллы люстры Swarovski, рассыпая по стенам радужные зайчики. Тишину особняка на холмах Беверли-Хиллз нарушало лишь мерное тиканье напольных часов XVIII века и отдаленный плеск воды в бассейне.

Алисия Вейн стояла посреди этой тишины, босыми ногами чувствуя прохладу полированного дерева. Она смотрела на свое отражение в зеркальной стене – высокую, почти слишком худую женщину в простом шелковом халате, с лицом, которое журнал Vogue на прошлой неделе назвал «совершенной симфонией скул и грусти». Ей было тридцать семь, и двадцать из них она провела перед камерами. Девочка-вундеркинд из независимого кино, превратившаяся в самого молодого лауреата «Оскара» за лучшую женскую роль, а затем – в самую дорогую и востребованную актрису Голливуда. Алисия Вейн. Бренд. Икона. Призрак.

Она провела пальцем по безупрежной линии своей челюсти. Утром был массаж, инъекции витаминных коктейлей, двухчасовая сессия с лайф-коучем. Потом три часа репетиций с оскароносным режиссером, который умолял ее сыграть в его новом философском триллере. Он говорил о «бренности бытия», глядя на ее губы, и Алисия видела в его глазах не вдохновение, а калькуляцию: ее имя в титрах гарантировало бюджет и окупаемость. Она вежливо отказала. Как отказывала последние пять проектов подряд.

Идеальная жизнь стала воздушным шаром, наполненным гелием: парящим, ярким, но бесконечно пустым внутри. Она тянулась к острым ощущениям, как к наркотику. Гонки на спортивных «Макларенах» по ночным трассам, прыжки с вертолета в Биг-Суре, покупка острова в Индонезии – все это давало лишь кратковременный прилив адреналина, который тут же растворялся в привычной апатии.

Ее предыстория была готовая голливудская драма, которую она ненавидела вспоминать, но которая преследовала ее в каждом интервью. Родилась в крошечном городке в Айове. Отец – алкоголик, сбежавший, когда ей было пять. Мать – уставшая официантка, видевшая в дочери единственный свет. Именно мать, продав фамильное кольцо, отдала десятилетнюю Алисию в местный театральный кружок. Девочка не играла – она проживала. Ее Офелию в школьной постановке заметил проезжий кастинг-директор. Потом Нью-Йорк, крошечная роль в офф-бродвейской пьесе, восторженные рецензии. В шестнадцать – первая главная роль в независимом кино, «Серебрянный лев» в Венеции. В восемнадцать – «Оскар». Потом был стремительный взлет, бесконечные предложения, переход в блокбастеры, которые сделали ее мультимиллионершей, но выгрызли из нее ту самую девочку из Айовы, которая умела чувствовать.

Мать умерла от рака за год до ее первого «Оскара», так и не увидев триумфа. Алисия купила ей самый дорогой памятник на кладбище, а потом перестала туда приезжать. Больше не к кому было возвращаться. Только к себе, в этот идеальный, стерильный особняк-музей.

Вечером должен был быть прием. Не официальная тусовка, а закрытый «собрание друзей», как она это называла. Друзья – понятие в ее мире условное. Это были такие же, как она, обитатели олимпа: режиссеры, актеры второго эшелона, жаждущие продюсеры, парочка наследников состояний и один эксцентричный художник, чьи инсталляции продавались за миллионы. Все они были деталями интерьера ее жизни, аксессуарами, подчеркивающими ее статус.

Алисия отошла от зеркала и прошла в гардеробную – комнату размером с теннисный корт, где на позолоченных вешалках висели платья от кутюр, а на полках из розового кварца лежали сумки Birkin, выстроенные в ряд, как солдаты. Она выбрала простое черное платье от Хельмута Ланга, которое стоило как хороший автомобиль, но выглядело так, будто его купили в секонд-хенде. Контраст. Ей нравился контраст. Драгоценности она надеть отказалась. Единственным украшением было тонкое, едва заметное шрамирование на левом запястье – память о падении со скалы во время съемок в Новой Зеландии восемь лет назад. Шрам она никогда не скрывала.

К семи вечера особняк ожил. Прибыли повара и бармены, бесшумные, как тени. Зазвучала приглушенная электронная музыка, подобранная личным диджеем. Первыми приехали Лео и Марго. Лео – режиссер арт-хауса, прославившийся одним культовым фильмом двадцать лет назад и с тех пор живущий на его остатках и субсидиях богатой жены. Марго – его новая муза, девятнадцатилетняя инфлюенсерша с лицом ангела и пустым взглядом.

«Алис, дорогая! Ты сияешь!» – Лео расцеловал ее в обе щеки, пахну дорогим коньяком и табаком. Марго молча улыбалась, снимая всё вокруг на камеру своего смартфона.

Потом подкатил на серебристом «Роллс-Ройсе» Саймон Грей, продюсер, известный своей железной хваткой и умением заключать контракты с дьяволом. С ним была его «ассистентка», рослая блондинка в слишком обтягивающем платье.

Вечеринка покатилась по накатанным рельсам. Разговоры о новых ролях, сплетни о провалах конкурентов, обсуждение курса биткоина, пафосные рассуждения об искусстве, которые тут же прерывались смехом над чьей-то неудачной пластикой. Алисия парила над этим, как над скучным спектаклем. Она пила дорогое шампанское, почти не чувствуя его вкуса, улыбалась в нужных местах, кивала.

Она заметила, как Марго, скучая, щелкает камерой телефона, направляя ее в темный угол комнаты, где стояла огромная, в человеческий рост, напольная ваза династии Мин – подарок от одного азиатского магната.

«Не надо там снимать, солнышко», – голос Алисии прозвучал тихо, но с такой ледяной металлической ноткой, что Марго вздрогнула и опустила телефон.

«Извини, Алисия, я просто… свет интересный».

«Там нет интересного света», – Алисия повернулась к ней спиной. Этот угол, эта ваза… она не любила, когда внимание заострялось на ней. Не потому, что это была невероятно ценная антикварная вещь, а потому, что она казалась Алисии инородным телом в доме. Слишком старой, слишком пропитанной чужими историями. Иногда ей мерещилось, что из ее темного нутра доносится едва уловимый запах тлена и старой пыли, не перебиваемый даже ароматом пионов.

К полуночи гости, достаточно напившись и наговорившись, начали разъезжаться. Алисия осталась одна в сопровождении двух помощников, которые бесшумно собирали бокалы и следы вечеринки. Она вышла на террасу, выходящую на ночной Лос-Анджелес. Город лежал внизу ковром из огней, немым и бесконечно далеким. Шум вечеринки затих в ушах, оставив после себя звонкую, давящую тишину.

Именно тогда она это услышала.

Сначала это был просто звук. Не из города, а из самого дома. Глухой, влажный щелчок, как будто лопнул пузырь в стене. Потом еще один. И еще. Он доносился изнутри. Алисия нахмурилась, обернулась. Помощники уже ушли через служебный вход. Она была одна.

«Кто здесь?» – ее голос, привыкший к тишине съемочной площадки, гулко прокатился по пустым залам. Ответом была лишь тишина, ставшая теперь слишком густой, натянутой, как струна.

Щелчки продолжались. Они шли из гостиной. Алисия медленно прошла обратно. Включила основной свет. Безупречная комната сияла стерильным блеском. Все было на своих местах. И все же что-то было не так. Воздух казался тяжелее. И запах… слабый, но неуклонно усиливающийся запах старой влажной штукатурки, плесени и чего-то еще, химического, сладковатого – как формалин или дешевый освежитель воздуха.

Щелчки вели ее. Они исходили оттуда – от угла с вазой династии Мин. Алисия подошла ближе, сердце начало стучать где-то в висках. Ваза стояла как обычно, темным силуэтом вырисовываясь на фоне светлой стены. Но звук шел не из нее, а из-за нее. Из самой стены.

Она обошла вазу. Стена за ней, оклеенная шелковыми обоями с золотым узором, казалась целой. Алисия прикоснулась к ней ладонью. Обои были… чуть влажными. И холодными. Не той приятной прохладой камня, а мертвенным, глубоким холодом, идущим изнутри. И щелчки стали громче, словно что-то трещало и ломалось в самой структуре дома.

Алисия отдернула руку. Она вспомнила, как три года назад, покупая этот особняк, она спрашивала у риэлтора о странных слухах – будто предыдущий владелец, также кинопродюсер, бесследно исчез именно здесь, в этом доме. Ей тогда это показалось пикантной деталью, добавляющей месту истории. Теперь эта история обретала плоть и звук.

Она отступила на шаг, намереваясь позвонить охране или хотя бы своему помощнику. Но в этот момент узор на обоях прямо перед ней дрогнул. Не так, как дрожит бумага от сквозняка, а так, как дрожит поверхность воды, если под ней проплывает что-то большое. Золотые линии поплыли, исказились, и на их месте проступило пятно. Сначала просто темное, затем оно стало обретать форму и текстуру.

Это была дверь. Не настоящая дверь с ручкой и косяками, а ее тень, ее отпечаток на обоях. Контуры были размыты, будто нарисованы углем по мокрой бумаге. А в центре, на месте ручки, обои будто втянулись внутрь, образовав углубление – темную, идеально круглую дыру размером с кулак. Из нее и шел теперь запах – концентрированный, удушливый: пыль, плесень, гниющее дерево, что-то металлическое и едкое.

Алисия замерла, парализованная смесью ужаса и нездорового, щекочущего нервы интереса. Ее жизнь давно не предлагала ей ничего настоящего. А это было настоящее. Глубоко, иррационально неправильное.

Щелчки прекратились. Воцарилась тишина, еще более зловещая, чем звуки. И в этой тишине из черного круглого углубления в стене послышался новый звук. Далекий, многоголосый, на грани слуха. Это был не шепот, а скорее гудение, жужжание. Как будто где-то далеко, в километрах за этой стеной, работало огромное, заброшенное оборудование: вентиляторы, генераторы, лифтовые шахты. Монотонный, механический звук заброшенности.

Ее рука, сама по себе, потянулась к черному отверстию. Разум кричал «нет», но тело, изголодавшееся по острым ощущениям, по чему-то, что выбьет ее из этой идеальной клетки, действовало на автономии. Кончики ее пальцев коснулись края углубления. Холод был обжигающим, почти электрическим. И в тот же миг жужжание усилилось, превратилось в навязчивый, зовущий гул.

Она отпрянула, наконец испугавшись по-настоящему. Это был уже не экстрим, это была ловушка. Она развернулась, чтобы бежать, позвать на помощь, но ее нога скользнула по внезапно ставшему липким паркету. Алисия упала, ударившись локтем о пол. Боль пронзительная и реальная. Она попыталась подняться, и ее взгляд упал на вазу.

Темно-синий глазурованный рисунок на ее поверхности – традиционные драконы и фениксы – шевелился. Не мерцал в свете, а именно шевелился, как в мультфильме. Драконы извивались, их когтистые лапы царапали поверхность керамики изнутри. А из горлышка вазы, медленно, как черная патока, стало выползать нечто. Не дым, не жидкость – нечто плотное, тенеподобное, но материальное. Оно струилось вниз по боковой поверхности, капля за каплей падая на пол и растекаясь темным, вязким пятном, которое тут же впитывалось в дерево, оставляя после себя лишь жирный, желтоватый налет.

Алисия вскрикнула. Звук собственного голоса, полного паники, вернул ей способность двигаться. Она вскочила и бросилась прочь из гостиной, в сторону главного входа. Ее босые ноги шлепали по холодному мрамору прихожей. Она схватилась за массивную ручку двери, дернула. Дверь не поддавалась. Замок щелкнул, но створка будто намертво вросла в коробку. Она дернула сильнее, потом стала бить по ней ладонями, крича.

За ее спиной, из гостиной, донесся звук ломающейся керамики – глухой, окончательный удар, и звон множества осколков. Потом тишина. И в этой тишине – влажное, шаркающее звучание, как будто что-то большое и неуклюжее вылезало из-за разбитой вазы и волочилось по полу, оставляя липкий след.

Алисия отбежала от двери. Паника сжимала горло. Она метнулась на кухню, к служебному выходу. Дверь там тоже не открывалась. Все электронные панели управления домом погасли. Даже свет теперь горел тускло, с неприятным желтоватым оттенком, и лампочки начинали мерцать с той самой частотой, что вызывает приступы мигрени.

Шаркающий звук приближался. Он был уже в холле. Алисия, прижавшись к холодной поверхности стального холодильника, заглянула в проем двери. В мерцающем свете она увидела это.

Сущность не имела четкой формы. Это была сгущающаяся тень, чернее самой темной ночи, с вкраплениями того самого желтоватого налета, что оставался на полу. В ее очертаниях угадывалось нечто от огромной, бесформенной гусеницы, но вместо множества ног были щупальцеобразные отростки, которые с мягким хлюпающим звуком прилипали к стенам и потолку, подтягивая массу вперед. В центре, где должно было быть «лицо», зияла не дыра, а нагромождение чего-то – обломков темного дерева, обрывков тех же шелковых обоев, осколков фарфора, – все это было слеплено вместе в мерзкую, абстрактную маску. И из этой маски исходил тот самый запах – формалина, плесени и смерти.

Сущность остановилась, будто почувствовав ее взгляд. Масса дрогнула, и «лицо» развернулось в ее сторону. Алисия не увидела глаз, но ощутила на себе давление взгляда, тяжелого, липкого, безумно любопытствующего.

Она рванула прочь, вглубь дома. Единственное место, куда можно было спрятаться – ее частный кинозал, комната без окон с дверью, которая запиралась изнутри. Она влетела в него, захлопнула тяжелую дверь и щелкнула засовом. Комната погрузилась в абсолютную темноту и тишину. Алисия, задыхаясь, прислонилась к двери, слушая.

Снаружи было тихо. Ни шарканья, ни звуков погони. Только мерцание в ее ушах от адреналина.

Прошло пять минут. Десять. Тишина была оглушительной. Может, это был срыв? Галлюцинация от переутомления и алкоголя? Она медленно выдохнула, пытаясь успокоить бешеный ритм сердца. В кромешной тьме кинозала она потянулась к стене, нащупывая выключатель.

Щелчок. Свет не включился. Но что-то другое – экран, огромный полотняный экран во всю стену, – медленно начал светиться. Не ярким светом проектора, а тусклым, болотным, самосвечением. На нем проступило изображение. Это была она сама. Кадр из ее старого, первого фильма, где она играла девочку-подростка, потерявшую мать. Она смотрела в камеру своими настоящими, шестнадцатилетними глазами, полными неподдельной боли.

Алисия застыла, глядя на свое прошлое. А потом изображение дрогнуло. Углы рта девочки на экране неестественно дернулись вниз, глаза закатились, оставив только белки. Изображение стало зернистым, как испорченная пленка, и поплыло. А из динамиков, тихо-тихо, донесся не ее голос, а тот самый механический гул, жужжание заброшенного места, но теперь в нем проскальзывали обрывки других голосов, чужих, искаженных страданием или безумием.

Она поняла, что ошиблась. Это не убежище.

Она рванулась обратно к двери, стала дергать засов. Он не поддавался, будто прикипел. Алисия стала бить по двери кулаками, кричать, но ее крики поглощалось мягкой обивкой стен и нарастающим гулом из динамиков. Изображение на экране теперь полностью исказилось, превратившись в абстрактную мешанину лиц, комнат, лестниц, дверей, наложенных друг на друга в бесконечной, бессмысленной последовательности.

И тогда дверь позади нее – не та, через которую она вошла, а служебная дверь для техники в задней стене кинозала, которую она никогда не использовала, – со скрипом приоткрылась. Из щели повалил тот самый знакомый запах: пыль, плесень, формалин. И слабый, желтоватый свет, явно не электрический, а какой-то другой, больной.

Шаркающий звук раздался снаружи основной двери. Сущность нашла ее. Дерево двери прогнулось под тяжестью наваливающейся на нее массы.

Выбора не было. Остаться – означало встретиться с тем, что было за дверью. Войти в щель – означало шагнуть в неизвестность, от которого веяло тем же кошмаром, но хотя бы другим.

Алисия Вейн, королева Голливуда, женщина, которая могла купить все, что угодно, кроме счастья, сделала шаг. Она проскользнула в приоткрытую служебную дверь.

Дверь захлопнулась за ней с тихим, но окончательным щелчком. Исчезли звуки, исчез запах дома. Она стояла в узком, низком коридоре. Стены были обшиты дешевой, пузырящейся от влаги деревянной панелью желто-коричневого цвета. На потолке гудели и мигали длинные люминесцентные лампы, часть из которых была погашена, создавая зоны глубокой тени. Под ногами – мокрый, ворсистый, грязно-коричневый ковер, испещренный невыводимыми пятнами. Воздух был спертый, насыщенный запахом старой пыли, сырости и чего-то химического, сладковато-тошного.

Она обернулась. Там, где должна была быть дверь, теперь была просто стена, такая же обшитая панелями. Ни щели, ни ручки.

Вдалеке, в бесконечной перспективе одинаковых коридоров, гудел тот самый звук. Звук огромных, заброшенных систем. И в этом гуле ей почудились уже не просто голоса, а что-то знакомое. Обрывки диалогов из ее же фильмов, произнесенные не ее голосом. Смех ведущих ток-шоу. Шум толпы на красной дорожке. Все это было смешано в единую, бессмысленную какофонию, эхо ее собственной, оставшейся где-то там жизни.

Алисия Вейн сделала шаг вперед по скрипящему, влажному ковру. Ее идеальный мир остался позади. Теперь начиналось Закулисье.


(За кадром. Фрагмент новостного выпуска CNN):


«…по-прежнему никаких вестей от актрисы Алисии Вейн, пропавшей три дня назад из своего дома в Беверли-Хиллз. Полиция, изучив записи камер наблюдения, утверждает, что никого не видно покидающим особняк после отъезда гостей. Внутри не обнаружено следов борьбы или насилия. Личный помощник звезды сообщил, что ее мобильный телефон и кошелек остались на месте. Загадочное исчезновение одной из самых знаменитых и узнаваемых женщин планеты ставит в тупик власти. В социальных сетях уже появились теории заговора, а поклонники устраивают бдения у ее дома…»


Глава 2: Эхо исчезновения

Три дня. Семьдесят два часа. Именно столько должно было пройти, чтобы дело об исчезновении Алисии Вейн перешло из разряда сенсационных новостей в категорию леденящего душу профессионального вызова для полиции Лос-Анджелеса.

Особняк на холме превратился в осажденную крепость. За черно-желтой лентой оцепления толпились репортеры с камерами, словно стервятники. В небе с утра до вечера зависали телевизионные вертолеты, их лопасти разрезали тишину элитного района назойливым гулом. Поклонники с плакатами «Верните Алисию!» и «Мы с тобой!» дежурили у ворот, создавая дополнительные проблемы для немногочисленных соседей, ценивших прежде всего свою приватность.

Внутри дома царила напряженная, почти клиническая тишина, нарушаемая лишь приглушенными разговорами полицейских и щелчками фотоаппаратов криминалистов. Все было застыло, как в музее восковых фигур. Часы на каминной полке показывали 2:17 – время, когда, согласно показаниям последних уходивших гостей и помощников, Алисия осталась одна. Они утверждали, что она была уставшей, но в своем обычном, слегка отстраненном состоянии. Никаких признаков беспокойства, никаких намеков на то, что она планировала куда-то уйти.

Личный адвокат актрисы, сухой и невозмутимый Себастьян Кроу, уже успел провести пресс-конференцию, категорически отрицая версии о добровольном исчезновении, психическом срыве или проблемах с наркотиками. «Мисс Вейн – рациональный и ответственный человек. Ее исчезновение – не ее выбор», – заявил он, и эти слова разнесли все мировые СМИ.

Первоначальный осмотр ничего не дал. Ни следов взлома, ни капель крови, ни признаков борьбы. Даже пыль на полках лежала нетронутой. Охрана, патрулировавшая периметр, не видела ничего подозрительного. Камеры наружного наблюдения зафиксировали только отъезд гостей и персонала, затем – никого. Камер внутри дома, по настоянию Алисии, не было. Она ненавидела слежку.

Дело пахло либо гениально спланированным похищением без требования выкупа (что само по себе было абсурдно), либо чем-то гораздо более странным. И тогда шефу детективов из отдела особо тяжких преступлений пришла в голову мысль вызвать его.

Детектива Леонарда «Лео» Харпера доставили к особняку на черном внедорожнике без опознавательных знаков. Он вышел из машины, сморщился от вспышек камер и, игнорируя крики репортеров, прошел под ленту. Харпер был мужчиной лет пятидесяти, с лицом, которое когда-то могло быть привлекательным, но теперь было изрезано морщинами усталости и скептицизма. Он носил слегка помятый костюм, и в его глазах не было ни тени благоговения перед роскошью, которая его окружала. Он был специалистом по «тихим» делам – исчезновениям, которые не имели логики, местам, где не оставалось следов. Его коллеги шептались, что у Харпера есть нюх на «не то». Сам он эту характеристику ненавидел.

«Вот и наш призраколов», – усмехнулся один из офицеров у входа, но быстро замолк под тяжелым взглядом Харпера.

Ему провели краткий брифинг. Он молча выслушал, изредка задавая короткие, точные вопросы.


– Телефон?


– На тумбе у кровати. Последний звонок – помощнику о подтверждении заказа цветов за день до исчезновения.


– Компьютеры?


– Личный ноутбук в кабинете. История браузера – статьи о медитации, аукцины современного искусства, прогноз погоды. Ничего.


– Финансы?


– Никаких крупных или подозрительных транзакций после исчезновения. Счета активны, но не используются.


– Состояние ума?


– Помощник говорит: «Как обычно. Отстраненная. Скучающая, возможно».


– Скучающая, – повторил Харпер без интонации.

Он начал обход один. Это был его метод – почувствовать место без лишних глаз. Он прошелся по гостиной, где проходила вечеринка. Осмотрел бар, террасу, гардеробную. Его поражала не столько роскошь, сколько ее безжизненность. Этот дом не был жилым. Он был витриной, инсталляцией под названием «Идеальная жизнь Алисии Вейн». Не было ни завалявшейся на столе книги с загнутым уголком, ни случайно брошенного свитера, ни забытой чашки. Все было на своих местах с музейной точностью.

И тогда он почувствовал это. Очень слабый, почти неуловимый запах, забиваемый ароматом пионов и чистящих средств. Что-то химическое. Сладковатое. Как в старых больницах или… в похоронных бюро. Формалин.

Харпер остановился, принюхался. Запах был неуловимым, будто просачивающимся из стен. Он сделал несколько шагов, пытаясь определить источник. Запах то появлялся, то исчезал. Он привел его в угол гостиной, к той самой массивной темной вазе. Криминалисты уже осмотрели ее, сняли отпечатки – ничего. Ваза стояла, величественная и молчаливая.

Но запах здесь был чуть сильнее. И Харпер заметил то, что могли упустить другие, глядя на вазу как на предмет искусства. На идеально отполированном паркете вокруг вазы, на расстоянии примерно метра, был едва заметный, почти прозрачный налет. Не пыль, а что-то вроде жирной пленки. Если смотреть под определенным углом при свете, она давала легкий желтоватый отблеск. Он присел на корточки, но трогать ничего не стал. Вместо этого он снял на камеру своего служебного телефона.

«Что-то нашел, призраколов?» – сзади раздался голос офицера, отвечавшего за место преступления.


– Возможно, – буркнул Харпер. – Этот налет на полу. Его брали на анализ?


Офицер покраснел.


– Это… вероятно, след от полировки. Или от цветочной воды.


– Цветочная вода так не сохнет, – отрезал Харпер. – Отберите образец. И от вазы тоже. Соскоб с внутренней поверхности.

Далее Харпер отправился в спальню. Царство белого и бежевого. Все стерильно. На тумбочке лежал телефон Алисии. Он надел перчатку, включил его. Фоном была стандартная картинка. Ни новых сообщений, ни подозрительных приложений. Он открыл галерею. Последние фото – снимки цветов, вида с террасы, селфи с какой-то девушкой (помощник опознал Марго, подругу режиссера) в день вечеринки. На всех фото Алисия улыбалась той самой идеальной, выверенной улыбкой, которая ничего не выражала.

Потом он наткнулся на скрытую папку. Защищена простым паролем – 0410, дата рождения ее матери. Внутри было не порно и не компромат, как он ожидал, а… странные изображения. Фотографии заброшенных заводов, тоннелей метро, пустых коридоров больниц. Картины Эдварда Хоппера, изображающие одиночество в общественных местах. Скриншоты из каких-то сюрреалистичных видеоигр с лабиринтами. И одна, последняя по дате, фотография этого самого угла гостиной с вазой, сделанная ночью. Качество было плохим, смазанным, будто снято на скорую руку с увеличением. Под фото стояла пометка: «Интересный свет? Нет. Интересная тень? Да.»

Харпер почувствовал холодок вдоль позвоночника. Не страх, а азарт. Здесь была предыстория. Актриса что-то замечала. Что-то, что ее беспокоило или привлекало.

Он спустился вниз, разыскал помощника актрисы, молодого человека по имени Итан, который сейчас жил в гостевом доме на территории, будучи не в силах уехать.


– Этот угол с вазой, – начал Харпер, не тратя времени на предисловия. – Мисс Вейн обращала на него внимание? Была к нему какая-то особая… чувствительность?


Итан выглядел измотанным.


– Она… она не любила, когда там кто-то находился подолгу. На вечеринке она отчитала одну девушку, которая пыталась там сфотографироваться. Сказала что-то вроде «там нет интересного света». Но я думал, это просто… она не хотела, чтобы трогали антиквариат.


– А запах? Вы когда-нибудь чувствовали в доме странный запах? Не цветов, не еды. Что-то химическое.


Итан задумался.


– Пару раз. Я думал, это новая бытовая химия от горничной. Запах… старой аптечки. Да. Мисс Вейн как-то сказала проветрить гостиную, хотя окна были закрыты. Но это было редко.

Харпер поблагодарил его и вернулся в дом. Лаборанты как раз заканчивали работу с образцами с пола и из вазы.


– И что? – спросил он.


– Грязь с пола… странная. Органика, но сильно разложившаяся, смешанная с каким-то синтетическим полимером. Как будто… ну, как заплесневевший линолеум, который долго лежал в воде. А из вазы… кроме пыли, там есть микроскопические частицы гипсокартона и обойного клея. Современного. А вазе-то, по оценке эксперта, лет четыреста.


– Как современные стройматериалы могли попасть внутрь закрытой антикварной вазы? – спросил Харпер.


Лаборант только развел руками.

Вечером Харпер остался в доме один. Он выключил основное освещение, оставив только несколько бра. Он хотел почувствовать дом ночью, таким, каким его видела Алисия Вейн в последние минуты.

Тишина стала иной. Не просто отсутствием звука, а активной, давящей субстанцией. Он снова почувствовал тот запах, теперь чуть отчетливее. Он шел не от вазы, а, как ему показалось, из глубины дома.

Харпер пошел на звук, вернее, на его отсутствие. В доме было несколько комнат, которые он еще не осмотрел тщательно: домашний кинотеатр, бильярдная, винный погреб. Он начал с кинозала.

Комната была обшита темно-бордовым звукопоглощающим материалом. Огромный экран, два ряда кресел-реклайнеров. Полная герметичность. Он включил свет. Все выглядело стандартно. Он обошел комнату, постукивая по стенам. Все монолитно, глухо.

И тут его взгляд упал на заднюю стену, за экраном. Там, в углу, была неприметная дверца, обтянутая тем же материалом, что и стены – скорее всего, технический лаз для обслуживания проектора и звуковых систем. Харпер надел перчатку, нажал на скрытую защелку. Дверца отворилась беззвучно.

Внутри был узкий служебный отсек, пыльный и тесный. Стояло оборудование, висели провода. И была еще одна дверь. Совсем простая, деревянная, без отделки, ведущая, судя по всему, в некое техническое помещение или кладовку. Ручка была старомодная, железная.

Харпер открыл и эту дверь. За ней оказалась не кладовка, а очень маленькое, квадратное помещение, почти клетушка. Стены были грубо оштукатурены. Ни полок, ни оборудования. Пусто. И запах здесь был самый сильный – тот самый коктейль из плесени, пыли и формалина, смешанный теперь с запахом старой, нагретой проводки от оборудования в соседнем отсеке.

Детектив был разочарован. Тупик. Буквально. Он уже хотел разворачиваться, когда его фонарь выхватил из темноты деталь на противоположной стене этой клетушки.

Стена была глухой, это чувствовалось сразу. Но на ее поверхности, на высоте примерно метра от пола, проступал… контур. Едва заметный, различимый только под острым углом света. Контур, напоминавший дверь. Прямоугольник, примерно 2 на 0.9 метра. Его границы были не прочерчены, а словно проявлены разницей в фактуре и цвете штукатурки. Внутри этого прямоугольника поверхность была чуть темнее, чуть более гладкой и, как показалось Харперу, слегка влажной на ощупь (он провел пальцем в перчатке – да, влажность отличалась от остальной стены). А сбоку, на месте, где должна быть ручка, штукатурка образовывала едва заметное углубление, круглое, размером с пятирублевую монету.

Это не было дверью. Это было отпечатком двери. Как если бы дверь когда-то здесь стояла, ее сняли, заложили проем, но ее призрак остался в материале стены.

Харпер отступил на шаг, пытаясь осмыслить. План дома, который ему показывали, не содержал никаких указаний на помещение за этой стеной. По всем расчетам, там должна была быть либо еще одна комната (но ее не было на плане), либо несущая конструкция, либо просто пространство между внутренней и внешней стеной особняка.

Он вышел из клетушки, прошел в основной зал кинозала, затем наружу, чтобы свериться с внешней стеной дома. Согласно плану и его визуальной оценке, за той стеной, где был «отпечаток», действительно не могло быть помещения. Там была внешняя стена дома, за ней – узкая техническая зона и затем склон холма.

Вернувшись в клетушку, он снова уставился на контур. Его мозг, тренированный на поиск несоответствий, лихорадочно работал. Запах здесь был сильнейшим. Частицы гипсокартона и обоев в вазе… А что, если это не из вазы? Что, если ваза была… проводником? Ловушкой? Или своего рода «антенной»?

Он приложил ладонь к центру «двери-призрака». Штукатурка была холодной. Не обычной прохладой, а той самой, глубокой, идущей изнутри холодностью, которую он раньше чувствовал лишь в моргах или давно заброшенных подвалах.

И тогда, в абсолютной тишине крошечного помещения, он услышал. Очень-очень глухо, как будто через сто метров земли и бетона. Едва уловимое… жужжание. Низкочастотный, монотонный гул. Как работа вентиляционной системы где-то очень далеко. Но в этом доме не было таких систем, которые давали бы такой звук. Это был звук чего-то огромного, заброшенного, механического.

Харпер резко отдернул руку. Звук пропал. Вернее, он не пропал – он был так тих, что, возможно, ему просто почудился. Но детектив больше не сомневался: он почудился ему ровно так же, как запах формалина и контур двери почудились криминалистам и помощнику.

Он вышел из кинозала, его лицо было каменным. Он отдал распоряжение:


– Завтра с утра вызвать георадар. Проверить эту стену и пространство за ней. И найти подрядчиков, которые делали ремонт в этом доме, скажем, последние двадцать лет. Особенно интересны любые перепланировки в районе гостиной и домашнего кинотеатра.


– Вы думаете, там есть потайное помещение? – спросил офицер.


– Я думаю, что там есть то, чего там быть не должно, – мрачно ответил Харпер. – И мисс Вейн, судя по всему, это тоже обнаружила.

Поздно ночью, уже в своем кабинете, Харпер изучал фотографию с контуром двери, увеличенную на мониторе. Он также смотрел на спутниковые снимки района. Дом Алисии Вейн стоял на холме, который, согласно геологическим картам, был довольно устойчив. Никаких пещер, старых шахт или тоннелей под ним не значилось.

На его стол легла предварительная справка о предыдущем владельце особняка – том самом продюсере, который исчез двадцать лет назад при схожих обстоятельствах: без следа, из запертого дома. Дело было списано на вероятное бегство от долгов, хотя тело так и не нашли. Харпер почувствовал, как мурашки пробежали по его спине. Не один. Два таинственных исчезновения в одном месте. Это уже не совпадение. Это закономерность.

Рано утром, когда первые лучи солнца коснулись панорамных окон особняка, команда с георадаром была уже на месте. Харпер наблюдал, как оператор водит прибором по стене той самой клетушки в кинозале, а затем и по внешней стене дома снаружи.

Лицо оператора стало недоуменным.


– Детектив, тут… какая-то аномалия.


– Какая?


– По данным прибора… за этой внутренней стеной есть пустота. Небольшая, но есть. А потом… сплошная масса. Но когда я сканирую снаружи, в том же месте… там нет никакой пустоты. Там сплошные, плотные материалы на всю глубину сканирования.


– Как это возможно?


– Технически – невозможно. Если только прибор не сбоит, – оператор похлопал по корпусу аппарата. – Но он только что откалиброван. Это как если бы пространство за этой стеной… не совпадало с пространством снаружи. Как два разных здания, наложенных друг на друга в одной точке.

Харпер молча смотрел на «отпечаток» двери на штукатурке. Теперь, при дневном свете, проникавшем из служебного отсека, контур казался еще более явным. Он был похож на шрам. Или на вход.

Он не знал, что за дверь это была. Он не знал, куда она вела. Но он начинал понимать одну страшную вещь: Алисия Вейн не была похищена. Она не сбежала. Она ушла. Шагнула туда, где законы физики и здравого смысла переставали работать. И дверь захлопнулась за ней.

Теперь ему предстояло решить, что делать с этим знанием. Сообщить начальству? Его поднимут на смех. Закрыть дело? Его профессиональная гордость не позволила бы. У него было только одно логичное, безумное решение: продолжать копать. Даже если копать придется в направлении, которого на картах не существовало.

А в новостях в это время ведущий с деланно-серьезным лицом говорил: «Полиция сообщает о новых деталях в деле об исчезновении Алисии Вейн, но пока воздерживается от комментариев. Родственники и коллеги актрисы предлагают награду в пять миллионов долларов за информацию о ее местонахождении…»


Глава 3: Стрелки в желтом аду

Время потеряло смысл. Оно измерялось не часами, а приступами паники, короткими периодами истощения и бесконечным, монотонным гулом, который пронизывал всё. Этот звук был теперь фоном ее существования – низкое, вибрирующее жужжание заброшенной инфраструктуры, в котором иногда проскальзывали обрывки голосов, музыки, смеха, превращаясь в леденящую душу какофоническую насмешку.

Алисия Вейн сидела посреди комнаты. Не комнаты даже – зала? Пространства? Оно было примерно такого же размера, как ее гостиная в Беверли-Хиллз, но вместо шелковых обоев и паркета здесь были те же жуткие желто-коричневые пузырящиеся панели на стенах, тот же влажный, ворсистый ковер цвета запекшейся крови под ногами. Люминесцентные лампы на потолке мигали с неровной аритмией, отбрасывая дергающиеся тени.

Она была одета в то самое черное платье Хельмута Ланга, теперь грязное по подолу, с распоровшимся швом на боку. Шелк впитал запах этого места: пыль, сырость, металл. Она сидела, поджав под себя ноги, словно ребенок, заблудившийся в универмаге после закрытия, и плакала. Слезы текли по ее грязным щекам, оставляя блестящие дорожки. Она не всхлипывала истерично – это были тихие, безнадежные рыдания, выходившие из самой глубины, из той самой девочки из Айовы, которая так и осталась жить внутри иконы. Она плакала о своей кровати с шелковым бельем, о чашке дорогого кофе, который ей приносили по утрам, о тепле солнечного света на террасе. О том, как она все это ненавидела и как отчаянно хотела вернуть.

«Помогите… – ее голос был хриплым от крика и беззвучным от страха. – Пожалуйста. Кто-нибудь. Я заплачу любые деньги. Любые.»

Ответом был лишь гул. И треск одной из ламп где-то в углу.

Она била кулаками по мягкому, пружинящему ковру. «Я не хочу! Я не хочу здесь быть! Верните меня!» – кричала она в пустоту, обращаясь к невидимому похитителю, к дому, к самой реальности, которая ее предала. Ее маникюр, стоивший сотни долларов, был сломан и испачкан грязью.

Приступ отчаяния прошел, оставив после себя ледяную, тошнотворную пустоту. Она подняла голову. Сидеть здесь и ждать смерти – не вариант. Она была Алисией Вейн. Она преодолела нищету, потерю матери, жесткость индустрии. Она выживальщица. Пусть в другом, гламурном аду, но выживальщица.

Она встала, пошатываясь. Ноги затекли. Она осмотрела пространство. Четыре одинаковые стены, два одинаковых прохода в противоположных концах, ведущих в такие же коридоры. И на одной из стен, прямо на мерзкой панели, на уровне ее глаз – рисунок.

Это было нарисовано чем-то темным, возможно, углем или высохшей грязью. Стрелка. Неровная, но четкая. Указывающая в левый проход.

Сердце Алисии екнуло. Знак. Чей-то знак. Другой человек? Надежда, острая и болезненная, уколола ее.

«Эй! – закричала она, глядя в направлении стрелки. – Ты здесь?»

Только эхо ее собственного голоса, поглощенное мягкими стенами. Она подошла к стрелке, прикоснулась к ней. Краска (или что это было) осыпалась, оказавшись сухой и старой.

Выбора не было. Она пошла в направлении, указанном стрелкой. Коридор был бесконечным, с одинаковыми дверями по бокам, которые никогда не открывались, и все тем же мерцающим светом. Через несколько десятков метров – развилка. На стене у развилки – снова рисунок. На этот раз не просто стрелка. Это был грубый рисунок глаза. Не человеческого – он был слишком вытянутым, с вертикальным зрачком, как у рептилии. И стрелка, исходящая от него, указывала на правый коридор.

Алисия замерла. Глаз смотрел на нее. Он был нарисован с такой уверенной, почти злобной линией, что ей стало не по себе. Кто это рисовал? И для кого? Для таких, как она? Или для чего-то другого?

Она свернула направо, следуя указанию. Теперь она замечала рисунки чаще. Стрелки, простые геометрические фигуры, схематичные изображения дверей. А однажды, в нише, она увидела целую фреску. Грубые, детские фигурки, держащиеся за руки. Но у всех фигурок вместо лиц были те же вертикальные зрачки. Рисунок был обведен чем-то липким и желтоватым, похожим на тот налет, что она видела дома на полу.

Она шла, слепо повинуясь указаниям. Это давало хоть какую-то цель, иллюзию движения к выходу. Она кричала, звала на помощь, слушала, не откликнется ли кто. Однажды ей показалось, что из-за одной из дверей она услышала тихий плач. Она стала колотить в дверь, кричать, что она здесь, что она поможет. Плач мгновенно прекратился, сменившись напряженной, зловещей тишиной. Алисия отпрянула и побежала прочь, больше не останавливаясь.

Она не знала, сколько прошло времени. Часов не было. Чувство голода, сначала призрачное, стало настоящим, болезненным спазмом. Жажда сушила горло. Ее роскошное платье теперь было тряпкой, волосы спутаны, ноги в дорогих, но абсолютно не предназначенных для этого туфлях покрылись волдырями.

И тогда стрелки привели ее в другую комнату. Она отличалась. Она была… почти уютной.

Размером со среднюю гостиную, она была лишена окон, но свет здесь горел ровно, без миганий. В центре стоял стол – обычный, пластиковый, серый, как из дешевого офиса. И два стула. А вдоль одной из стен стояли два металлических шкафчика, похожих на школьные, из потертой жести. На них не было замков.

Сердце Алисии забилось чаще. Она бросилась к шкафчикам. Первый открылся со скрипом. Внутри лежали, аккуратно разложенные: несколько банок с тушенкой без этикеток, пластиковые бутылки с чистой, прозрачной водой, пачка сухарей в вакуумной упаковке, шесть батареек типа АА, простой, крепкий фонарик на светодиодах.

Во втором шкафчике лежала стопка грубых, серых одеял, пачка влажных салфеток (обычных, с запахом дезинфектанта) и… книга. Обычная, в мягком переплете, без названия на обложке. Алисия с жадностью схватила бутылку, открутила крышку и сделала несколько огромных глотков. Вода была тепловатой, безвкусной, но она показалась ей нектаром богов. Затем она впилась взглядом в еду. Голод боролся с брезгливостью. Кто оставил это здесь? Для кого? Неужели здесь есть… служба спасения? Или это приманка?

Осторожность уступила животному инстинкту. Она открыла банку тушенки с помощью приделанного кольца (оно поддалось с трудом, будто банка пролежала здесь годы). Внутри было темное мясо в желе. Пахло… просто мясом. Без специй. Она съела его пальцами, стараясь не думать, из чего оно сделано. Потом сухари. Еда успокоила спазм в желудке, вернула к жизни часть мозга, отвечающую за логику.

Она взяла фонарик, вставила батарейки. Яркий луч прорезал полумрак комнаты, и Алисия вздохнула с облегчением. Теперь у нее был собственный свет. Она взяла книгу. Перелистнула страницы. Они были чистыми. Совершенно чистыми. Ни единой буквы, ни пометки. Пустая книга. Возможно, чей-то дневник, который так и не стали вести. Или просто часть обстановки, как эти стулья.

Она укуталась в одно из одеял – оно пахло пылью и казалось бесконечно уродливым, но было теплым. Сидя на стуле, при свете фонарика, она почувствовала первую, хрупкую крупицу безопасности с момента своего исчезновения. Это место было оазисом. Запланированным. Кто-то знал, что сюда будут приходить такие, как она. И подготовил это.

Кто? И что было дальше?

Она заснула прямо за столом, положив голову на руки. Сон был тяжелым, беспокойным, полным образов: мать звала ее из-за одной из дверей, лицо детектива Харпера (она не знала его, но ее подсознание уже сконструировало образ спасителя) мелькало в толпе на красной дорожке, а по стенам ползали нарисованные углем глаза.

Ее разбудило не звуки, а чувство. Чувство, что за ней наблюдают. Она резко подняла голову. Фонарик, который она не выключила, лежал на столе, освещая стену напротив. В комнате ничего не изменилось. Но тишина была другой. Гул вентиляции куда-то исчез. Воцарилась абсолютная, глухая тишина, настолько плотная, что в ушах начинало звенеть.