# Курсант Империи – 7

Дмитрий Николаевич Коровников

Ты молод, богат и беззаботен? Думаешь, мир у твоих ног? Что ж, пришло время расплаты, парень! Родина-мать призывает тебя под ружье. Забудь о девочках, тусовках и папином наследстве. Теперь твой дом – казарма, а семья – братья по оружию. Империя не спрашивает, она приказывает. И ей плевать, мечтал ли ты стать ее защитником или нет. Так что заткнись, бери штурмовую винтовку, натягивай броню и готовься к бесславной гибели на очередной забытой Богом планете, в окружении таких же недоносков, как ты.

P.S. И помни: твоя жизнь теперь принадлежит Российской Империи. И сдохнуть за нее – не самый худший из имеющихся вариантов. Такие дела, курсант Васильков…

## Глава 1

Плазменные клинки столкнулись в последний раз, и этот звук – треск перегруженных энергоячеек, вой сервоприводов брони, хриплое дыхание двух людей, вложивших в удар всё, что у них осталось, – этот звук навсегда врезался мне в память. Я видел, как бело-голубое пламя встретилось с бело-голубым пламенем, как брызнули в стороны подобно каплям расплавленного металла, и понял: вот он, момент истины. Момент, к которому вела вся эта безумная схватка.

Волконский сейчас не просто парировал выпад противника – он направил его. Движение было настолько тонким, что я едва уловил его суть: вместо того чтобы принять силу удара на себя, он позволил сабле Ледогорова скользнуть вдоль штыка, увлекаемой собственной инерцией. Полковник, вложивший в этот замах всю ярость, внезапно обнаружил, что бьёт в пустоту, что его тело следует за клинком, который уже не встречает сопротивления.

Всего доля секунды – ничтожный промежуток времени, за который сердце не успевает даже сократиться. Но в бою между двумя мастерами, посвятившими жизнь искусству убивать, этой доли секунды хватило с избытком.

Приклад винтовки врезался Ледогорову в солнечное сплетение – короткий, жёсткий удар, вложенный с точностью хирурга. Звук получился глухим, как если бы кто-то ударил кулаком по куску сырого мяса. Полковник мгновенно согнулся пополам, и его глаза выпучились от боли и неверия. Воздух вырвался из его лёгких судорожным хрипом.

Но Волконский ещё не закончил. Пока его соперник пытался втянуть воздух в опустевшие лёгкие, а его мозг отчаянно пытался осмыслить происходящее, цевьё винтовки описало короткую дугу и ударило по запястью. Движение было почти небрежным, но результат оказался эффективным: пальцы Ледогорова разжались, и он лишился оружия. Сабля отлетела далеко в сторону, чуть не задев стоящего рядом штурмовика, который в последний момент успел отскочить.

Ледогоров рухнул на пол на колени, словно марионетка, у которой обрезали нити.

Лицо полковника – багровое, перекошенное от боли и чего-то более глубокого, более разрушительного – было обращено к Волконскому. Тот стоял над ним с занесённой винтовкой, и штык всё ещё светился, отбрасывая на лицо победителя мертвенные блики. В этом освещении Дмитрий Сергеевич казался не человеком, а ангелом смерти, явившимся свершить приговор.

Я затаил дыхание, да и весь ангар затаил дыхание вместе со мной. Мятежники и спецназовцы – все они застыли в ожидании финального удара. Тишина была такой плотной, что я слышал собственное сердцебиение и тихое потрескивание плазменного штыка.

Волконский почему-то медлил.

– Добей меня.

Голос Ледогорова прозвучал хрипло и надломленно. Но в нём точно не было мольбы – ни капли мольбы, ни намёка на страх. Только злость и вызов.

– Давай же, – продолжал он, и его губы скривились в горькой улыбке. – Закончи то, что недоделал. Тогда у тебя не хватило духу – может, сейчас хватит?

Волконский молчал. Плазменное сияние штыка превращало его лицо в маску из света и тени, за которой невозможно было прочесть ни единой эмоции.

– Ты ведь этого хочешь, – Ледогоров говорил всё быстрее, словно каждое слово было оружием, которое он метал в своего победителя. – Я видел твои глаза тогда, на Сарагосе-7, когда ты понял, что я сделал. Ты хотел меня убить. Ведь так? Ты же мечтал об этом все эти годы. Так сделай это сейчас. Или ты всё тот же трус, который прячется за благородными словами?

Это была провокация. Грубая, отчаянная провокация человека, который понимает, что проиграл, но не может с этим смириться.

Секунда прошла в молчании. Потом ещё одна. Целая вечность, спрессованная в несколько ударов сердца.

А потом Волконский деактивировал штык.

Бело-голубое сияние погасло с тихим шипением, словно кто-то задул свечу, и ангар мгновенно погрузился в полумрак обычного освещения.

– Нет, – произнёс Волконский, и его голос был спокоен. Только я, стоявший достаточно близко, мог различить в нём едва уловимую хрипотцу – след напряжения, которое он так тщательно скрывал. – Я не сделаю тебе такого подарка.

Ледогоров дёрнулся, словно от удара.

– Хочешь умереть героем? – продолжал Волконский, и теперь в его голосе появилась усталость. – Мучеником, павшим от руки кровожадного бандита? – Он медленно покачал головой. – Нет. Этого ты точно не получишь. Ты будешь жить, Игорь. Жить и помнить, что снова проиграл. Что я – тот кого ты ненавидел и презирал все эти годы, стоял над тобой с оружием – и пощадил тебя. Не из страха. Не из слабости. А потому что ты этого не стоишь.

Он отступил на шаг, опуская винтовку стволом вниз, и в этом простом движении было что-то окончательное – как точка в конце длинного, измотавшего обоих предложения.

По толпе прокатился вздох – странный звук, в котором смешались облегчение и разочарование, надежда и страх. Спецназовцы переглядывались за визорами шлемов, и я видел, как один из них, судя по всему один из офицеров, опустил ствол винтовки, расслабив плечи. Это движение не укрылось от других: ещё двое последовали его примеру. Пальцы на спусковых крючках штурмовиков разжались, позы стали менее напряжёнными. Угроза не исчезла, но острота момента прошла.

Мятежники тоже переглядывались – каторжане с рабочими, рабочие с теми немногими, кто ещё держал оружие. В их взглядах читался один и тот же вопрос: что теперь? Чем всё это закончится?

Ледогоров по-прежнему стоял на коленях, не пытаясь подняться. Его плечи были опущены, голова склонена, и я видел, как мелко дрожат его руки – последствия не удара или напряжения, но чего-то более глубокого. Унижения. Всепоглощающего унижения человека, который всю жизнь считал себя лучше других и вдруг обнаружил, что это не так.

Волконский повернулся к рядом стоящему молодому спецназовцу, который тоже опустил оружие. Боец непроизвольно отшатнулся, рефлекторно вскидывая ствол, но Волконский лишь протянул ему своё оружие. Рукоятью вперёд, как полагается при передаче. Как делают люди, которым нечего скрывать.

– Держи. Она мне больше не понадобится.

Тот замер в нерешительности. Его взгляд метнулся к Ледогорову – всё ещё стоящему на коленях, – потом к винтовке, потом обратно к Волконскому.

– Бери, боец, – голос Волконского смягчился. – Война закончилась.

Штурмовик взял оружие больше машинально, почти бессознательно – просто потому, что кто-то протягивал, а он был приучен принимать.

– Теперь я готов ответить за всё, что сделал.

Голос Волконского изменился – окреп, набрал силу, зазвучал так, как, наверное, звучал когда-то давно, когда он командовал штурмовыми подразделениями космодесанта. Теперь он обращался ко всем, кто мог его слышать.

– Ответить за то, что поднял людей на мятеж. За то, что командовал обороной этого объекта. За каждую каплю крови, которая была пролита – и нашей, и вашей. Я готов предстать перед законом и принять любой приговор.

Он сделал паузу, обводя взглядом толпу. Я следил за его глазами и видел то, что видел он: каторжан с их татуировками – людей, которых жизнь научила не доверять никому. Рабочих в замасленных комбинезонах – измождённых, напуганных. Спецназовцев в их грозных «Ратниках». Раненых, которые стонали в углах.

– Но я прошу вас, – продолжил он, обращаясь к мятежникам, – не продолжать сопротивление. Хватит, ребята. Хватит смертей и крови. Мы пролили её достаточно для одной ночи, для одного проклятого астероида.

Я видел, как люди реагируют на его слова. Дед Батя – старик с натруженными руками – медленно опустил штурмовую винтовку. Зина стояла неподвижно, прижав ладонь ко рту, и по её щекам катились слёзы – может быть, от облегчения, а может быть, от горя по тем, кого она не смогла спасти. Парень тот – моего возраста смотрел на Волконского так, как смотрят на святых: с благоговением и надеждой.

– Вы хотели, чтобы нас услышали, – Волконский продолжал, и каждое его слово падало в тишину ангара, как камень в глубокий колодец. – Хотели, чтобы те, кто наверху – руководство компании и имперские чиновники, – обратили внимание на наши проблемы. На условия, в которых мы работаем. На гроши, которые нам платят.

Где-то в толпе кто-то сказал «да» – тихо, едва слышно, но в этой тишине звук разнёсся отчётливо.

– Так вот – мы этого добились.

Волконский повернулся ко мне, и наши глаза встретились. В его взгляде не было требования, не было даже просьбы – только ожидание. Он как бы передавал эстафету. Перекладывал на мои плечи бремя, которое нёс последние часы.

– Вот этот молодой человек, – он указал на меня, и сотня пар глаз мгновенно обратилась в мою сторону, – новый глава корпорации «Имперские Самоцветы». Он прилетел не для того, чтобы нас наказать. Он прилетел, чтобы разобраться. И он дал мне слово, которому я решил поверить, – что всё изменится.

На меня уставилась без малого сотня лиц, включая спецназовцев, – усталых, испуганных, надеющихся. Все ждали.

Я шагнул вперёд.

– Дмитрий Сергеевич прав. Я видел, как вы живёте. Эти жуткие бараки, в которых вас держат, – клетушки, где нельзя выпрямиться в полный рост. Видел условия, в которых вы работаете, как вас кормят, как вас лечат, как с вами обращаются. – Я сделал паузу. – И я обещаю вам – клянусь – что больше такого на предприятиях моей корпорации не будет. Никогда.

Слова выходили потоком, словно я репетировал эту речь всю жизнь, хотя импровизировал на ходу. Но это были правильные мысли. Искренние. То, что я действительно в данный момент чувствовал.

– Условия труда изменятся – кардинально, до неузнаваемости. Зарплаты вырастут – не на жалкие проценты, а так, чтобы вы могли жить, а не выживать. Чтобы вы могли содержать семьи, откладывать на будущее, чувствовать себя людьми, а не расходным материалом. Страховки будут выплачиваться полностью и без задержек. Семьи погибших и все пострадавшие на производстве получат достойные компенсации – не подачки, а настоящие деньги. – Я обвёл взглядом рабочих, пытаясь встретиться глазами с каждым из них. – И те, кто был вынужден участвовать в мятеже под давлением обстоятельств, не понесут наказания. Даю слово, что сделаю для этого всё возможное.

Волконский смотрел на меня, и в его глазах я увидел надежду и теплоту. Может быть, веру в то, что мир способен меняться к лучшему.

– Александр Иванович, – его голос был негромким, но в тишине ангара каждый услышал каждое слово, – поклянись. Что это не просто красивые слова, которые забудутся, как только ты вернёшься в свой уютный мир?

Несколько наивная просьба от человека, который слишком много раз видел, как обещания нарушаются. Но сейчас у него осталось только это.

– Клянусь. И если я нарушу это обещание – пусть моё имя станет синонимом предательства.

Согласен, слишком пафосно, но и момент соответствовал.

Мы стояли друг напротив друга – бывший офицер космодесанта, превратившийся в каторжника и лидера мятежа, и я, восемнадцатилетний наследник корпорации. Два человека из разных миров, которых судьба столкнула в этом ангаре.

Волконский протянул мне руку.

Я принял её без колебаний – крепко, твёрдо, не отводя взгляда. Его ладонь была жёсткой, мозолистой – ладонь человека, который десять лет выгребал породу в шахтах, держал оружие, боролся за жизнь. Моя в сравнении с его – гладкой, мягкой, ладонью человека, которого всю жизнь, за исключением последних пары недель, оберегали от физического труда.

Но в этот момент различия не имели значения. Имело значение только рукопожатие – древний жест доверия, скреплявший соглашения задолго до того, как люди придумали письменность.

– Хорошо, – сказал Волконский.

Он повернулся к толпе, не выпуская моей руки:

– Вы всё слышали. Он дал слово – при вас, при мне, при всех. Теперь опустите оружие. Сдавайтесь. Всё закончилось.

Тишина повисла над ангаром – долгая, звенящая тишина ожидания.

А потом дед Батя шагнул вперёд.

Медленно, тяжело, опираясь на винтовку, как на костыль, – его старые ноги давно уже отказывались служить так, как раньше. Он подошёл к спецназовцу и протянул ему свою винтовку.

– На, сынок. Забирай. Устал я от неё. Тяжёлая, зараза, да и толку от неё, там всего–то два патрона осталось… – Он просто махнул рукой.

Спецназовец принял оружие.

За дедом потянулись и другие. Как ручейки, сливающиеся в реку.

Зина вышла на открытое место, подняв руки, – без оружия, но демонстрируя, что не представляет угрозы. Её медицинская сумка по-прежнему висела на плече; она не расставалась с ней даже теперь. Парень моего возраста положил пистолет на пол и толкнул его ногой в сторону спецназовцев – жест был почти небрежным. Рабочие выходили один за другим, складывая трофейное и самодельное оружие в растущую кучу. Некоторые – молча, с каменными лицами. Другие – с явным облегчением. Третьи – чуть ли не со слезами на глазах.

Даже каторжане начали сдаваться. Они бросали оружие с демонстративной небрежностью, сплёвывали, матерились вполголоса – привычка, которую не выбьешь никакими обстоятельствами, – но всё-таки сдавались. Волконского они уважали и боялись.

Из-за импровизированных укрытий начали выходить оставшиеся повстанцы.

Те, кто до сих пор прятался за контейнерами и переборками. И кто вёл огонь по спецназу до последнего. Самые отчаянные – человек восемь, с глазами загнанных волков, которым некуда больше бежать. Они выходили медленно, настороженно, готовые в любую секунду снова нырнуть в укрытие. Их пальцы всё ещё лежали на спусковых крючках. Но они выходили один за другим, из темноты на свет.

Я почувствовал облегчение. Неужели всё закончилось. Наконец-то.

Волконский стоял рядом со мной, и впервые за всё время нашего знакомства на его лице было выражение, которое я мог бы назвать покоем. Покой человека, который сделал всё, что мог, и теперь готов принять любые последствия.

Он повернулся к Ледогорову.

Полковник всё это время оставался на коленях, даже не пытаясь подняться. Он смотрел на происходящее остекленевшим взглядом – как человек, наблюдающий за собственным кошмаром со стороны.

– Игорь.

Голос Волконского стал почти мягким. Он протянул полковнику руку, которую минуту назад пожал я. Ту руку, которая могла бы нанести смертельный удар, но вместо этого предлагала помощь.

– Вставай.

Ледогоров медленно поднял глаза. В них было что-то тёмное, глубокое и опасное – как омут, затягивающий неосторожного путника.

– Давай, – продолжал Волконский, и в его голосе зазвучала нотка почти отеческого терпения. – Поднимайся. Война закончилась. И наша с тобой старая ссора – тоже. Пора её похоронить. Я знаю, о чём говорю. Я тащил её десять лет.

Ледогоров даже не пошевелился.

Его лицо оставалось неподвижным – застывшая маска, за которой происходило что-то страшное, необратимое. Я видел, как дёргается мускул на его щеке – мелко, нервно, словно под кожей билась заключённая в ловушку птица. Видел, как пульсирует жилка на виске – быстро, лихорадочно, отсчитывая секунды до какого-то внутреннего взрыва.

И тогда я понял по его глазам – по тому, как они на долю секунды скользнули в сторону, к его офицерам, стоявшим поодаль в своих бронескафах. По едва заметному движению головы – не кивок даже, а тень кивка, призрак движения, который мог заметить только тот, кто ждал.

А я ждал. Сам не знаю почему, но ждал.

Ледогоров не мог смириться с поражением. А главное, не мог позволить своему кровному врагу избежать возмездия – снова попав в тюрьму и на суд. Потому что тогда это будет не его месть. Тогда система – безликая, равнодушная – отнимет у него единственное, ради чего он жил последние годы.

– Волконский!

Крик вырвался из моего горла раньше, чем я успел осознать, что кричу. Раньше, чем успел подумать. Чистый инстинкт – тот самый инстинкт, который спас мне жизнь на Новгороде-4 и который теперь отчаянно пытался спасти чужие.

Но было слишком поздно.

Офицеры Ледогорова – трое или четверо, я не успел сосчитать – уже поднимали оружие. Их движения были синхронными, отточенными, как у марионеток, управляемых одной рукой. Они поняли безмолвный приказ своего командира – потому что были обучены понимать его с полуслова. Потому что были верны ему до конца, до последней капли крови.

Стволы винтовок разворачивались к толпе – к мятежникам, которые только что сложили оружие. К рабочим, которые поверили и которые сдавались. Которые в данную секунду были беззащитны.

– Огонь! – голос одного из офицеров разрезал тишину ангара. Голос, лишённый эмоций, лишённый колебаний.

– Продолжить операцию! – вторил ему другой, обращаясь к своим подчиненным. – Огонь на поражение!

Мир вокруг меня замедлился до невыносимой скорости.

Я видел, как Волконский разворачивается – слишком медленно, слишком поздно, с пустыми руками, которые уже не держали оружия. Видел, как расширяются глаза деда Бати, как открывается его рот в беззвучном крике. Видел, как Зина инстинктивно прикрывает руками голову – бессмысленный жест, который не спасёт от пуль. Видел, как каторжане, только что вышедшие из укрытий с поднятыми руками, понимают – с ужасающей, кристальной ясностью – что их сейчас уничтожат.

Ледогоров по-прежнему стоял на коленях посреди ангара. И на его губах играла улыбка.

Первые выстрелы разорвали воздух – оглушительные, ослепительные и несущие смерть…

## Глава 2

Грохот выстрелов слился в единый оглушающий рёв, от которого заложило уши и затряслась грудная клетка. И сквозь этот рёв – крики. Десятки криков, сливающихся в один нечеловеческий вопль ужаса, боли и отчаяния.

Рядом со мной упал человек. Рабочий, что минуту назад сложил оружие, поверив нашим словам. Он рухнул лицом вниз, и на его спине расплывалось тёмное пятно. Он даже не успел закричать.

Я бросился на пол, повинуясь инстинкту, который уже спасал мне жизнь на Новгороде-4. Очередь прошла над моей головой так близко, что ещё сантиметр – и мои мозги украсили бы переборку.

Вокруг творился ад. Спецназовцы Ледогорова двигались сквозь толпу с пугающей эффективностью – как волки сквозь стадо овец, которые сами пришли на бойню. Они не целились – в этом не было необходимости. Они просто стреляли в массу безоружных людей, и каждый выстрел находил жертву. Штурмовые винтовки грохотали, вспыхивали плазменные штыки, приклады с хрустом опускались на головы и спины несчастных.

Дед Батя – я увидел его краем глаза – попытался бежать. Старик, который минуту назад сдал своё оружие со словами «устал я от неё», теперь ковылял к ближайшему выходу, отчаянно загребая ногами. Спецназовец нагнал его в три шага, и приклад винтовки обрушился на затылок старика. Дед упал и больше не двигался.

Зина что-то кричала – я не слышал слов сквозь грохот выстрелов, но видел, как она бросилась к раненому, который корчился на полу. Она успела сделать два шага, прежде чем боец в «Ратнике» сбил её с ног ударом бронированного локтя. Женщина отлетела к переборке и осталась лежать.

Парень – тот самый, из столовой – рванулся к куче сложенного оружия. Безумный, самоубийственный рывок через открытое пространство, под перекрёстным огнём. Он почти добежал и коснулся пальцами приклада ближайшей винтовки. А потом сразу три пули ударили ему в грудь одновременно, и его тело отбросило назад, на ту самую кучу оружия, до которой он так и не дотянулся.

Каторжане – те, что минуту назад сдавались с тихими ругательствами и демонстративным презрением – теперь умирали с тем же матом на губах. Некоторые пытались сопротивляться голыми руками, бросаясь на спецназовцев с яростью обречённых. Бронескафы штрумовиков превращали эти попытки в жалкое зрелище: кулаки разбивались о бронепластины, тела отлетали от ударов усиленных сервоприводами конечностей. Другие пытались бежать – к выходам, к укрытиям, куда угодно, лишь бы прочь от этой бойни. Некоторым это даже удавалось: я видел, как пара десятков человек нырнули в дверной проём и исчезли в глубине комплекса.

Волконский. Он конечно же не бежал и не пытался спасти свою жизнь. Ближайший спецназовец даже не успел понять, что происходит. Волконский оказался рядом с ним в два шага – плавно, быстро, с особой грацией. Его рука нырнула под визор полуоткрытого шлема, нащупала горло и сжала. Сдавленных хрип бойца потонул в грохоте выстрелов, но я его услышал – или, может быть, представил, что услышал.

Спецназовец упал, и Волконский подхватил его винтовку ещё до того, как тело коснулось пола.

Двое других бойцов развернулись к нему одновременно. Они были в «Ратниках», он – в рабочем комбинезоне. Они были вооружены, он – только что подобранной винтовкой. Они были моложе, сильнее и быстрее. У них было всё, у него – ничего, кроме десятилетий опыта и абсолютного безразличия к собственной смерти.

Волконский начал с ними танец.

Я видел много боёв в своей жизни – не так много, как хотелось бы думать, в основном на экране, но достаточно, чтобы отличить хорошего бойца от отличного. Волконский был чем-то за пределами этих категорий. Он снова двигался так, словно знал наперёд, куда полетит каждая пуля, куда опустится каждый удар. Приклад винтовки встретил бронированный кулак первого спецназовца, отведя удар в сторону, а штык-нож, который Волконский активировал одним движением большого пальца – нашёл щель в бронескафе под мышкой. Боец взвыл и отшатнулся, хватаясь за рану.

Второй атаковал сверху – классический удар прикладом, рассчитанный на то, чтобы проломить череп. Волконский нырнул, пропуская удар над головой, и его собственный приклад врезался в колено противника – туда, где сочленение бронескафа было наиболее уязвимым. Хруст металла и крик боли слились воедино.

Но Волконский был один, а их было двое. И даже раненые, даже на одной ноге, спецназовцы оставались опасными противниками. Первый, зажимая рану подмышкой, всё ещё держал винтовку. Второй, припав на повреждённую ногу, выхватил пистолет.

У этих двоих не было шансов. Но… Тут появился Ледогоров.

Полковник вскочил на ноги – когда именно, я не заметил – и теперь буквально вырос в нескольких метрах позади Волконского. Его правая рука вновь сжимала плазменную саблю – ту самую, которую Волконский выбил у него в поединке, но которую кто-то из бойцов, видимо, вернул своему командиру.

– Сзади! – я заорал так громко, как только мог, но мой голос потонул в грохоте выстрелов.

Или, может быть, Волконский его услышал, но не успел среагировать. Или не захотел – потому что повернуться назад означало подставить спину двум спецназовцам. А возможно, потому что он знал, что это конец, и просто принял его с достоинством, которое было ему свойственно.

Через секунду плазменная сабля прошла лезвием вдоль всей его спины.

Волконский вскрикнул и дёрнулся – всем телом, как человек, которого ударило током. Винтовка тут же выпала из его рук, а колени подогнулись. Он медленно, почти плавно, словно в замедленной съёмке, упал лицом вниз, раскинув руки.

Ледогоров победно возвышался над ним, всё ещё держа саблю. На его губах играла улыбка – та самая, которую я видел секунду назад, когда он отдавал приказ открыть огонь. Улыбка человека, который наконец-то получил то, чего жаждал.

Я не помню, как преодолел расстояние между нами. Не помню, как вскочил на ноги и бросился, как увернулся от штыка одного из штурмовиков, который прошел в сантиметре от моего плеча. Всё это было где-то на периферии сознания, за пределами того, что я мог контролировать. Я просто двигался – на чистом адреналине и чистой ярости, на желании сделать этому человеку максимально больно.

Полковник увидел меня в последний момент. Он попытался развернуться, поднять саблю для защиты – но я уже был слишком близко. Мой кулак врезался ему в лицо прежде, чем он успел завершить движение.

Удар получился надо сказать хороший. Нет, даже не хороший, а великолепный. Витаминные восстановительные комплексы и неделя тренировок на Новгороде-4, а ещё настоящая ненависть – всё это вложилось в один удар, который пришёлся точно в переносицу полковника Ледогорова.

Хруст ломающегося хряща был громким даже на фоне непрекращающейся стрельбы.

Сабля вылетела из его руки – я выбил её вторым ударом, даже не думая о том, что делаю. Ледогоров отшатнулся, хватаясь за лицо, и между его пальцами потекла ярко-красная кровь.

Я на радостях замахнулся было снова, готовый бить до тех пор, пока от этого лица не останется кровавое месиво, – и тут что-то тяжёлое ударило меня сзади.

Походу, приклад винтовки. Должно быть, один из тех спецназовцев, которых ранил Волконский. Или кто-то другой – в этом хаосе было уже невозможно разобрать, кто есть кто, меня успокоил. Боль вспыхнула в затылке – яркая, ослепительная, – а потом мир вокруг меня мгновенно потемнел и исчез…

Сознание возвращалось неохотно, словно не желая показывать мне то, что ждало по ту сторону темноты. Сначала появились звуки. Приглушённые голоса, лязг металла, чьё-то тяжёлое дыхание. Потом пришли запахи. Гарь, кровь, пот. Знакомая комбинация, от которой к горлу подкатывала тошнота. Или может это от того, что меня выключили?

И наконец подоспела боль. Тупая, пульсирующая боль в затылке, которая отзывалась в висках. Я медленно открыл глаза.

Ангар выглядел как место, где недавно побывала смерть – и задержалась надолго. Повсюду лежали тела: вповалку, друг на друге, в тех позах, в которых их застала гибель. Рабочие в своих оранжевых, а теперь еще и с тёмно-красными пятнами комбинезонах, каторжане с татуировками, те самые люди, которые несколько минут назад – сколько был в отключке, я не знал, – сложили оружие. Теперь все они были мертвы.

Я попытался пошевелиться и обнаружил, что мои руки крепко связаны за спиной. Пластиковые стяжки, судя по ощущениям – дешёвое стандартное средство фиксации, которое используют все силовые структуры Российской Империи. Ноги тоже связаны, хотя и не так туго.

Рядом со мной лежали другие пленники. Я насчитал примерно около дюжины человек – те немногие, кого спецназовцы по какой-то причине решили оставить в живых. Зина слава Богу была здесь, правда с багровым синяком на скуле и закрытыми глазами, но грудь её поднималась и опускалась – живая. О, и дед Батя тоже был жив. Старик был без сознания, с кровью, запёкшейся в седых волосах на затылке. И – какая ирония – Гнус. Тот самый Гнус, которого я дважды отправлял в нокаут, теперь лежал в той же куче пленников, что и я. Этот счастливчик тоже как и я без сознания – не от руки спецназовцев, а от моего кулака, провалялся в беспамятстве всё это время.

Но самое радостное – Волконский. Он лежал в метре от меня, на боку, и его глаза были открыты. Живой, но тяжело раненый – я видел тёмное пятно на его спине, там, куда вошла плазменная сабля, – но, главное, живой. Его дыхание было хриплым, неровным, с присвистом, который не предвещал ничего хорошего, но он дышал.

Наши глаза встретились, и я увидел в его взгляде что-то похожее на сожаление.

Вокруг нас двигались спецназовцы. Часть из них методично прочёсывала ангар, проверяя тела – не затаился ли кто-то живой среди мёртвых. Другие охраняли пленников, держа нас на прицеле винтовок. Третьи находились у выходов, контролируя подступы.

А посреди всего этого стоял Ледогоров.

Полковник выглядел… живописно. Это было единственное слово, которое приходило мне в голову. Его нос, который я сломал – был неестественно распухшим и сдвинутым набок. Кровь залила нижнюю часть лица, запеклась на подбородке, запачкала воротник его рубашки и кителя. Он не пытался вытереть её – то ли из принципа, то ли потому что ему было плевать.

Он стоял буквально в нескольких метрах от нас, разговаривая по рации с кем-то – судя по обрывкам фраз, которые долетали до меня, с теми своими людьми, которые ушли в глубь комплекса. Да, точно, штурмовиков в ангаре было сейчас вполовину меньше.

– …подтвердите позицию… сколько их?.. держите периметр…

Я прислушался, пытаясь понять, что происходит за пределами ангара. Голоса в рации звучали напряжённо – не паника, нет, спецназовцы ИСБ не паникуют, – но и не та уверенная деловитость, с которой они начинали операцию. Что-то явно шло не так.

Ледогоров выругался сквозь зубы и отключил переговорное устройство. Его взгляд скользнул по пленникам – равнодушно, как смотрят на скот перед забоем – и остановился на мне. На долю секунды в его глазах мелькнуло что-то похожее на признание: да, пацан, ты сломал мне нос, и да, я это запомню. Но он ничего не сказал – просто отвёл взгляд и направился к Волконскому.

Присел на корточки рядом с ним, так, чтобы смотреть в ему глаза. Так, чтобы раненый мог видеть каждую черту его лица – и распухший нос, и кровь, и улыбку, которая снова появилась на его губах.

– Ну, вот наш конфликт и подходит к своему завершению, командир, – произнёс он, и в его голосе было что-то, от чего у меня по спине пробежал холодок. – Ты вообще помнишь из-за чего он начался?

Волконский смотрел на него молча. Его дыхание стало ещё более хриплым, но глаза оставались ясными.

– А я помню, – продолжал Ледогоров, словно не ожидая ответа. – Я всё помню. Каждый момент.

– И что… – голос Волконского был слабым, с присвистом, но твёрдым. – Ты доволен?

– Доволен? – Ледогоров рассмеялся – коротко, резко, без тени веселья. – Пока нет. Но скоро буду.

Он выпрямился и обвёл взглядом ангар – вокруг тела, кровь, разрушения.

– Видишь все это? Это твоя работа, командир. Твоя ошибка. Все эти люди мертвы именно из-за тебя.

– Они мертвы потому, что приказал их убить, – Волконский сплюнул кровь. – Они сдались. А ты…

– Я просто выполнял приказ и… свой долг, – перебил его Ледогоров. – Ликвидация мятежников – это моя работа. То, чему меня учили. То, в чём ты меня когда-то упрекал.

– Это не ликвидация мятежников. – Голос Волконского окреп, в нём появилась сталь. – Это убийство безоружных людей. Тогда – детей. Сейчас – тех, кто поверил обещаниям и сдался.

Ледогоров склонил голову набок, разглядывая Волконского с выражением искреннего любопытства.

– Ты всё ещё веришь в это, да? – произнёс он. – Всё ещё цепляешься за свои благородные принципы. После всего, что случилось. После каторги, после этого… – он обвёл рукой ангар, – …безумия. Ты всё ещё думаешь, что был прав?

– Я знаю, что был прав.

– Двадцать три человека, – Ледогоров произнёс это тихо, на сдавленно. – Двадцать три десантника погибли в тот день. Из-за тебя. Из-за твоего… благородства. Это были наши товарищи и твои подчинённые.

Волконский закрыл глаза. На мгновение мне показалось, что он потерял сознание, но потом его губы шевельнулись:

– Я помню каждого. Каждое имя. Каждое лицо. И видел их во сне каждую ночь все эти годы.

– И что толку? – голос Ледогорова стал жёстче. – Они мёртвы. А те милые детишки, которых ты решил спасти – они выросли и, наверное, воюют сейчас против Империи. Или уже погибли в какой-нибудь другой мясорубке. Твоя жертва была бессмысленной.

– Нет.

Это слово прозвучало тихо, но твёрдо. Волконский открыл глаза и посмотрел на Ледогорова – прямо, без страха и уже без ненависти.

– Моя жертва означала, что я остался человеком. Что мои люди остались людьми. Мы не стали убийцами детей. И сохранили то, что делало нас… нами.

Ледогоров молчал. Его лицо – то, что было видно за кровью и опухолью – оставалось неподвижным, непроницаемым.

– А ты? – продолжал Волконский, и теперь в его голосе появилась усталая жалость. – Что ты сохранил, Игорь? Получил повышение. Сделал себе карьеру. И что? Ты счастлив? Спокойно ли ты спишь по ночам?

– Я сплю превосходно, – хмыкнул Ледогоров.

– Лжёшь. – Волконский чуть улыбнулся – одними губами, без тени веселья. – Ты врёшь мне, или себе. Но это сейчас неважно. Важно то, что ты стал… – Он скользнул взглядом по телам вокруг. – Тем, кем стал.

– Тем командиром, кто делает то, что необходимо для выполнения задания и сохранения жизней своих людей! – Ледогоров повысил голос, и я впервые увидел отчётливую трещину в его маске самоконтроля. – То, что должен был сделать ты! Если бы тогда ликвидировал этих… свидетелей – наши пацаны остались бы живы! Все двадцать три! Они бы вернулись домой, к своим семьям! Но нет – ты решил, что твои принципы важнее их жизней!

– Я решил, – голос Волконского оставался спокойным, – что есть черта, которую нельзя переступать. Даже ради выживания. Особенно ради выживания. Потому что если бы мы переступили её тогда, то мы перестали бы быть тем, кем являемся. Космодесант не убивает детей.

Тишина повисла между ними – тяжёлая, осязаемая. Даже спецназовцы, прочёсывавшие ангар, казалось, замерли на мгновение.

Я лежал, слушая этот разговор, и кусочки головоломки наконец-то складывались в цельную картину. Я видел перед собой двух людей, которые когда-то были на одной стороне – офицеров космодесанта, товарищей по оружию, может быть, даже друзей. И что-то произошло – один выбор в один момент – и их пути разошлись навсегда. Один пошёл на каторгу, сохранив то, что считал ценным. Другой пошёл вверх по карьерной лестнице, потеряв…

Я понял, они были в рейде, где-то во вражеском тылу. Их заметили. Дети. Волконский отказался их убивать и из-за этого у него возник спор с Ледогоровым. Затем, насколько я понимаю между ними произошла стычка, ну, а задание в итоге было провалено, возможно и погибли бойцы их отряда… Мда, тяжелая ноша…

– Ты знаешь, – Ледогоров присел снова, приблизив лицо к лицу Волконского. – Когда я узнал, что это ты командуешь мятежом на этом астероиде – я не мог поверить своей удаче. Десять лет я мечтал о реванше. Десять лет представлял, как встречу тебя снова. И вот – судьба сама положила тебя мне в руки.

– Это не судьба, – прохрипел Волконский. – Это твоя одержимость. Ты сделал всё, чтобы тебя назначили на эту операцию, верно?

Ледогоров не ответил, но его молчание было красноречивее любых слов.

– И ради этого… – Волконский обвёл взглядом тела вокруг, – …ты готов убить всех этих людей? Невинных людей, которые просто хотели лучшей жизни?

– Невинных? – Ледогоров расхохотался – громко, резко, и этот смех эхом разнёсся по ангару. – Где ты видишь невинных, командир? Я вижу перед собой бунтовщиков против действующей власти. Преступников. Нечисть, которая подняла оружие против Империи. – Он встал, расправил плечи. – И моя работа – ликвидировать эту нечисть. Всю, до последнего человека.

Я не выдержал.

– Судя по вашим переговорам, господин полковник, – мой голос прозвучал хрипло, но достаточно громко, – «нечисть» не очень-то хочет быть ликвидированной.

Ледогоров резко развернулся ко мне. Его глаза впились в моё лицо.

– А, наш юный глава корпорации, – произнёс он с преувеличенной любезностью. – Как самочувствие? Голова не болит?

– Болит, – признал я. – Но, судя по вашему носу, не сильнее вашего.

Это было глупо и безрассудно. Но я не мог удержаться – что-то в этом человеке вызывало у меня непреодолимое желание сделать ему больно. Хотя бы словами, раз руки связаны.

Ледогоров машинально дотронулся до своего сломанного носа и поморщился.

– Неплохо сказано, – сказал он негромко. – Так о чем это вы?

– Я слышал ваши переговоры с вашими ребятами парнями, которые, как я понял, пошли на зачистку комплекса. Судя по всему, они там… как бы это сказать… немного встряли?

Словно в подтверждение моих слов, идентификационный браслет на запястье Ледогорова замигал вызовом:

– Командир, это Денисенко. Ситуация критическая.

Ледогоров поднёс переговорное устройство к губам:

– Докладывайте.

– Мятежников слишком много, господин полковник. Они атакуют сразу с нескольких направлений одновременно. Мы еле их сдерживаем. Похоже… – голос в рации прервался треском помех, потом вернулся: – …они видели через камеры, что происходило в ангаре. И знают, что мы… в общем, что мы расстреляли тех, кто…

Ледогоров молчал, и в этом молчании я увидел то, чего не ожидал: тень сомнения. Крохотную, едва заметную, но она там была.

– И теперь они точно не собираются сдаваться, – продолжал голос в рации. – Совсем. Более того, бунтовщики дерутся как бешеные. Говорят, что лучше умрут в бою, чем позволят нам… – снова помехи, – …у нас потери, господин полковник. Четверо «двухсотых», семеро раненых. Боеприпасы на исходе. Жду ваших распоряжений.

Я посмотрел на Ледогорова, чья до этого холодная уверенность начинала сменяться озабоченностью.

– Что, полковник? – произнёс я негромко. – Не так легко «ликвидировать нечисть», когда она даёт сдачи?

Он не ответил. Просто стоял некоторое время, глядя в пустоту

Я продолжал, потому что уже не мог остановиться:

– Вы убили безоружных. И теперь те, кто ещё жив, знают, что им пощады не будет. Что сдаваться бессмысленно и единственный шанс – это драться до конца. – Я усмехнулся, хотя это стоило мне боли в затылке. – Поздравляю, полковник. Своей «гениальной» тактикой вы превратили испуганную толпу в армию смертников.

– Заткнись ты уже, – прошипел Ледогоров.

– Напоминаю, их на астероиде несколько сотен, – не унимался я. – И теперь все они идут сюда поквитаться за своих погибших товарищей. Как и вы прибыли сюда, обуреваемые примерно такими же целями.

– Я же сказал – заткнись!

Ледогоров шагнул ко мне, и на мгновение мне показалось, что он сейчас ударит. Но браслет на его руке снова затрещал:

– Командир! Они прорвали левый фланг! Нам, либо нужно подкреплении, либо…

Ледогоров чертыхнулся – громко, грязно, с использованием таких выражений, которые я не ожидал услышать от офицера ИСБ.

– Всем подразделениям, – произнёс он в рацию. – Отступайте в ангар. Повторяю: отступайте назад в ангар. Живо!

Он отключил рацию и повернулся к своим людям в ангаре:

– Готовьтесь к обороне!

## Глава 3

Минуты через две-три в проём ввалились люди – не строем, не организованной колонной, а именно ввалились, как выскакивают из горящего здания те, кому посчастливилось добраться до выхода. Полтора десятка человек в чёрных полицейских «Ратниках» хлынули в ангар, некоторые волокли под руки своих раненых товарищей, замыкающие отстреливались куда-то в темноту коридора за своими спинами, посылая во мрак короткие злые очереди. Визоры шлемов у половины из них были испещрены паутиной трещин, на бронепластинах лат виднелись подпалины и вмятины, а движения выдавали ту лихорадочную торопливость, которая отделяет организованное отступление от панического бегства лишь тонкой линией самообмана в рапортах командованию.

– Закрывай! – крикнул полковник Ледогоров срывающимся на фальцет голосом. – Живее, чёрт возьми!

Двое бойцов бросились к панели управления дверями. Створки поползли навстречу друг другу – для этих ребят медленно, невыносимо медленно, словно издеваясь над людьми, которые молили их о спасении. Один из отступавших – здоровяк с залитым кровью плечом – развернулся и высадил остаток магазина в сужающийся просвет между створками. Гильзы со звоном посыпались на металлический пол, раскатываясь в стороны блестящими латунными цилиндриками. Ответные вспышки выстрелов озарили коридор за дверями призрачным светом, пули со звоном отрикошетили от смыкающегося металла, высекая снопы искр.

Створки наконец сомкнулись с глухим окончательным лязгом.

– Блокируй! Рви к чёрту замки, пока они не сообразили! – продолжал командовать Ледогоров.

Кто-то выхватил штык-нож и принялся потрошить панель управления, выворачивая её внутренности наружу с остервенением человека, которому уже нечего терять. Брызнули искры, потянуло палёным пластиком и расплавленной изоляцией, и механизм издал предсмертный писк, прежде чем окончательно умолкнуть. Теперь эти двери нельзя было открыть ни изнутри, ни снаружи – по крайней мере, не штатным способом. Нештатных способов, впрочем, существовало предостаточно. Так что я бы на месте спецназовцев не расслаблялся.

В ту же секунду снаружи ударили. Сначала пробные одиночные выстрелы – как будто кто-то проверял толщину преграды, словно постукивая костяшками пальцев по незнакомой двери. Потом пошли длинные яростные очереди, от которых металл загудел низким тревожным гулом, отдававшимся вибрацией в полу. Двери, надо признать, оказались прочными и держали. Пока ещё держали. Но в этом нарастающем гуле слышалось предупреждение – напоминание о том, что любая преграда имеет свой предел прочности.

Я окинул взглядом вернувшихся, пытаясь восстановить картину того, что произошло в глубине комплекса, и быстро прикинул расклад сил. Из пятнадцати человек минимум пятеро выбыли из строя – двоих просто уложили на пол рядом с нами, пленными, словно разница между теми и другими уже не имела никакого практического значения. Остальные выглядели немногим лучше: измотанные, опустошённые, с тем особым остекленевшим выражением в глазах, какое бывает у людей, только что заглянувших в лицо собственной смертности и не слишком уверенных, что им понравилось увиденное. Напоминаю, это был спецназ ИСБ.

Итак, у господина Ледогорова после всех его начинаний от первоначальной численности отряда осталась примерно половина. Половина элитного спецподразделения Имперской службы безопасности – убитые здесь в ангаре и там, в коридорах промышленного комплекса, или раненые настолько серьёзно, что уже не могли держать оружие. А судя по тому, как уцелевшие судорожно проверяли магазины и обменивались мрачными многозначительными взглядами, с боеприпасами у этих ребят дела обстояли ничуть не лучше.

Волконский рядом со мной издал звук, отдалённо напоминающий смешок – булькающий, хриплый, стоивший ему явного усилия:

– Не задалось, Игорюша? Что-то пошло не по плану, да? – выкрикнул он.

Ледогоров стоял в центре ангара, принимая доклады от уцелевших офицеров. Его лицо – с распухшим, неестественно свёрнутым набок носом, результатом моей работы, которой я втайне продолжал гордиться – оставалось непроницаемым, словно маска. Но я заметил, как дёрнулся мускул у него на челюсти при словах Волконского. Маленькая трещина в броне самоконтроля, крошечная, едва различимая, но я её увидел, и это принесло мне странное удовлетворение.

– Бойцов у тебя осталось мало, – продолжал Волконский. Каждое слово давалось ему с видимым усилием, словно он поднимал непомерный груз, но голос звучал ровно, почти задумчиво – так рассуждают о чём-то отвлечённом и не слишком важном. – А я своих людей знаю, Игорь. Знаю их куда лучше, чем ты можешь себе представить. Рабочие, которые сейчас находятся по ту сторону дверей и которых ты называешь мятежниками и сбродом каждую смену рискуют своей шкурой. В забоях под тоннами породы, у плавильных печей, где один неверный шаг означает превращение в облачко пепла, в открытом космосе, когда скафандр начинает травить воздух, а до шлюза ещё ползти и ползти по ледяной обшивке. Смерть для них не пугалка из детских сказок, а старая знакомая, которая может заглянуть на огонёк в любой момент и не потрудится предупредить о своем визите.

За пневмо-дверями внезапно стихло. Тишина навалилась на ангар – плотная, звенящая, осязаемо давящая на барабанные перепонки Ледогорова и его людей. Гораздо более зловещая, чем любой грохот выстрелов. Я понял, что она означает, ещё до того, как Волконский озвучил мою догадку.

– Ты наверное уже понял, что они пойдут до конца. Особенно теперь, когда видели через камеры наблюдения, что ты сотворил с теми их товарищами, кто поверил обещаниям и сложил оружие. – Волконский сплюнул кровью на металлический пол, и густая тёмная капля растеклась неровной кляксой. – Слышишь эту тишину, Игорь? Знаешь, что она означает? Это они фугасы устанавливают. Самодельные заряды из промышленной взрывчатки – той самой, которой породу в забоях дробят каждый божий день. Уж поверь мне, обращаться с ней они умеют куда лучше, чем твои столичные мальчики.

Словно в подтверждение его слов, за дверями раздался приглушённый металлический лязг. Действительно там кто-то работал методично и сосредоточенно, с уверенностью людей, знающих своё дело.

– Эти двери они вскроют через считанные минуты. А потом сюда хлынут люди, которым нечего больше терять. И которые точно знают: что пощады им от тебя не будет, сдавайся не сдавайся. Скажи мне, полковник, сколько твоему запасному шаттлу лететь с крейсера? Минут пятнадцать? Двадцать? – Волконский позволил паузе повиснуть в загустевшем воздухе ангара. Как профи он и без слов догадался о том, что Ледогоров при планировании операции обязательно обеспокоится о способе отступления. – Ты и половины этого срока не продержишься.

Я решил, что настала моя очередь внести вклад в беседу. В конце концов, если уж суждено умереть на этом проклятом астероиде, можно хотя бы напоследок полюбоваться выражением лица человека, который отдал приказ расстрелять безоружных:

– Так вот почему вы не хотели отпускать первый шаттл, господин полковник.

Теперь всё встало на свои места, как детали головоломки.

– А сейчас заперты здесь с горсткой измотанных людей, почти без патронов, а за дверью – несколько сотен очень злых и очень мотивированных шахтёров, которые прекрасно знают, как обращаться со взрывчаткой. – Затылок отозвался вспышкой боли, когда я позволил себе ехидно улыбнуться, но оно того стоило. – Есть в этом что-то закономерное, вам не кажется? Определённая симметрия возмездия.

Ледогоров медленно повернулся ко мне. На его разбитом лице появилось выражение, которое я не сразу сумел прочесть. Не злость, не раздражение – я ожидал увидеть именно их и внутренне приготовился к ответному удару, может быть, даже физическому. Но это было что-то совсем другое. Предвкушение. Холодная уверенность человека, у которого в рукаве явно припрятан козырь, и который точно знает, когда настанет идеальный момент выложить его на стол.

– Вы оба так уверены, что всё просчитали, умники, – произнёс он, и в его голосе зазвучала нотка, от которой по моей спине пробежал ощутимый холодок. – Так уверены, что знаете, чем всё это закончится?

Идентификационный браслет на его запястье ожил, мигая сигналом входящего вызова. Ледогоров поднёс его к уху, выслушал короткое сообщение – и его губы медленно растянулись в улыбке. Искренней, почти радостной улыбке победителя, который наконец дождался своего часа.

– Входите в ангар, – произнёс он в браслет. – Садитесь немедленно.

Похоже, это был пилот шаттла.

Он отключил связь и посмотрел на нас с Волконским – долгим торжествующим взглядом, смакуя момент, как гурман смакует изысканное блюдо:

– Итак, ты прав, капитан, – Ледогоров обратился к своему бывшему кому. – На «Жемчуге» изначально было два десантных челнока. Так положено по штату. Первый, как вы видел, действительно улетел с заложниками назад на крейсер. А вот второй, и тут в твоих расчетах появилась промашка, не находился все это время на корабле, а вылетел заранее и терпеливо ждал моего сигнала недалеко отсюда.

Ну, разумеется. Трубецкой. Вот о чём они договорились. А я наивно полагал, что наблюдаю за критической для полковника ситуацией и понимаю расстановку сил. Возможно, даже в этом случает смогу повлиять на происходящее. Какой же я был идиот. Запасной план, страховка на случай непредвиденных обстоятельств – то, что любой опытный командир предусматривает автоматически, не задумываясь. Профессионалы всегда просчитывают варианты на несколько ходов вперёд – в отличие от некоторых восемнадцатилетних самонадеянных идиотов, которые возомнили, будто могут переиграть людей с десятилетиями опыта за плечами.

– Всем приготовиться к эвакуации! – скомандовал Ледогоров своим людям. – Собраться в центре, живо!

Над нашими головами нарастал гул двигателей – шаттл уже входил в атмосферное поле ангара, снижаясь над посадочной площадкой.

– А что будет с нами? – Мой голос прозвучал как-то очевидно нервно под нарастающий рёв маневровых движков. – То есть с пленными?

Ледогоров даже не удосужил меня поворотом головы, следя за опускающимся челноком:

– Для вас места в салоне нет.

– Значит, всё-таки в расход, господин полковник? – В голосе Волконского не было ни страха, ни мольбы – только усталое любопытство человека, который давно смирился с возможностью смерти.

– Патроны жалко тратить. Их и так почти не осталось.

На секунду – на одну идиотскую, полную несбыточных надежд секунду – я позволил себе поверить. Может, он просто оставит нас здесь? Мятежники ворвутся, найдут своих, освободят…

– Даже меня не добьёшь? – Волконский приподнял бровь, и в его голосе прозвучало неподдельное удивление.

Ледогоров подошёл к нему вплотную и присел на корточки, приблизив своё разбитое лицо к лицу умирающего врага:

– Зачем утруждаться, Дмитрий Сергеевич? Плазма прошла вдоль всего твоего позвоночника, командир. Ты и часа не протянешь, даже окажись здесь лучшие хирурги Российской Империи со всем своим оборудованием и засунули тебя в новейшую регенерирующую капсулу. – Он выпрямился, отряхивая колени и китель. – Считай это моим прощальным подарком. Умрёшь медленно, в полном сознании, с пониманием того, что всё было напрасно.

– А остальные? – Я кивнул на Зину с багровым синяком, расплывшимся на пол-лица, на деда Батю с окровавленным затылком, на всех остальных, чьих имён так и не успел узнать.

В глазах Ледогорова мелькнул странный блеск:

– Ликвидации подлежат все бунтовщики. Прямой приказ директора ИСБ, без исключений. И раз уж своими силами выполнить его я не в состоянии… – Он выдержал паузу, как будто одновременно и скорбя по своим павшим солдатам, и наслаждаясь моментом. – Найдётся тот, у кого такая возможность имеется.

– Никита Львович Трубецкой! Так?! – выдохнул я, и понимание обрушилось на меня ледяной волной, вымораживая последние остатки надежды. – Палубные орудия «Жемчуга». Вы собираетесь выжечь весь промкомплекс плазмой.

– Браво, господин Васильков, – Ледогоров чуть склонил голову, словно отдавая должное моей догадке. – Боезарядов на борту крейсера хватит, чтобы превратить этот астероид в оплавленный шлак, в мёртвый камень, плывущий в пустоте. Вместе со всеми, кто находится внутри мятежниками, всеми без исключения. Чисто, окончательно, без улик и без свидетелей. Если подумать, идеальное решение проблемы.

Зина, окончательно пришедшая в себя, издала сдавленный звук – не крик, а что-то среднее между стоном и всхлипом, звук человека, осознавшего неизбежность собственной гибели. Дед Батя прохрипел проклятие сквозь разбитые губы – старое, ядрёное, такое, какие умели складывать только люди его поколения. Я видел, как побледнели лица других пленников, как в их глазах зажёгся страх перед неминуемой смертью, от которой не скрыться и не убежать.

– Для восемнадцати лет ты и правда неглуп, – продолжал Ледогоров, обращаясь ко мне с интонацией преподавателя, оценивающего способного ученика. – Даже жаль, что ты попал под раздачу. Из тебя мог бы выйти толковый директор корпорации, может, даже хороший – с твоими-то мозгами и упрямством. Но, видно, не судьба. Звёзды не сошлись, как говорили в старину.

Между тем десантный шаттл мягко коснулся пола ангара. Задняя створка начала опускаться, выпуская облачко пара от охлаждающихся двигателей.

– Значит, вас босс… Жулебин и меня решил убрать? – Мой голос охрип от напряжения и осознания. – Но, за что? Почему?

Я поймал его взгляд – всего на мгновение, но этого хватило, чтобы увидеть. Полковник и в правду что-то знал. О покушениях в столице, а главное о причинах, по которым директор ИСБ хотел моей смерти. Знал, но говорить, конечно, не собирался.

– Извините меня, господа, – Ледогоров развёл руками с издевательской учтивостью светского человека, вынужденного покинуть скучный приём, – но я вынужден откланяться. За мной, как видите, уже прилетели.

– Грузимся! – приказал он своим людям. – Бегом, пока эти одичалые до нас не добрались!

В этот момент за дверями ангара действительно что-то глухо ухнуло. Это работали те самые «одичалые». Пол содрогнулся, и я почувствовал, как вибрация прошла сквозь моё тело.

Спецназовцы рванули к челноку, волоча раненых, толкаясь в спешке и не заботясь о строе. Ледогоров двинулся следом, больше не удостоив нас ни единым взглядом. Для него мы уже перестали существовать – просто будущие трупы, которые ещё не осознали своего статуса.

Первые бойцы ступили на опустившийся трап, торопясь оказаться в спасительном чреве челнока – и тут…

Из темноты десантного отсека им навстречу одновременно шагнули пять фигур в тяжелых штурмовых «Ратниках».

На долю секунды я принял их за подкрепление с крейсера. Ещё один отряд, посланный предусмотрительным Трубецким на помощь своему увязшему в зачистке союзнику. У Никиты Львовича на «Жемчуге» имелся взвод «морской» пехоты. Логичное предположение, разумное, полностью укладывающееся в картину происходящего.