# Рассказы Пустошь

Василь Халитов

Рассказы основаны на реальных событиях, происходящих за МКАДом.

Автор предлагает читателю опуститься с розовых облачков на землю. Но на земле все жестко. В силу своего понимания любой человек из предлагаемых жизненных обстоятельств выходит по-разному. Кто-то помнит про стыд и совесть, а кто-то на них плюет или вообще не понимает, что это такое.

Главные герои повествований не забывают о своем человеческом достоинстве и идут по жизни с высоко поднятой головой.

## ПУСТОШЬ

Разговоры о страхе перед одиночеством вызывают усмешку и сожаление. Разве можно бояться этого? Одиночество приводит твои мысли в порядок, ты становишься честен по отношению к себе и окружающим. Да нет, ты просто глядишься в свое зеркальное отражение. Гораздо хуже, когда в твоей душе поселяется пустошь, изъедающая все изнутри: тебя предал друг, ты разочаровался в человеке, которого считал образцом для подражания, разлюбил любимую женщину, твой ребенок отдалился от тебя и стал чужим…. Ты…

Знаете, это как оказаться в глухом, холодном лесу, в непролазной чащобе, и очутиться на совершенно голой поляне, где нет ни травинки, ни цветка. И совершенно ни одной птицы. Только гнетущая тишина и мертвая земля под ногами.

Мысли больного человека прервались резко открывшейся дверью в палату. Рябой санитар с непримечательным лицом завез на кровати-каталке недвижное тело пациента, помог следовавшей за ним пожилой медсестре переложить его на вторую кровать у окна и быстро укатил обратно. Женщина со знанием дела воткнула в недвижную мужскую руку иглу с катетером, посмотрела уровень капельницы с жидкостью на штативе и обернулась ко второму, более молодому мужчине.

– Ты не передумал? Точно? – Увидев его утвердительный кивок, она добавила, – хорошо, я скажу лечащему врачу. Он идет навстречу, раз за ним некому дома ухаживать. Пусть на праздники полежит тут, может, полегчает.

Женские плечи в белом халате поднялись и опустились в знак понимания того, что произнесенные только что слова ничего не значат. Совершенно ничего. Дверь в палату захлопнулась, в воздухе повисла ее последняя фраза: «Если что, беги в дежурку».

Мужчина сел на кровать, откинулся спиной на дохлую подушку, прислоненную к покрашенной в казенный цвет стене, и стал смотреть на катетер. Раствор по капельке струился вниз, попадал в недвижную руку пациента и еле двигавшаяся вверх на груди человека простыня с серым одеялом говорили, что он еще жив.

Ночью ему приснилась бурая собачья голова. Она лежала на голой поляне и, наверное, охраняла ее. Когда к голове со всех сторон осторожно подбирались крысы, недоверчиво принюхиваясь острыми носами, собачья голова молниеносно оживала и начинала кромсать крыс налево и направо. От такого сна он проснулся в холодном поту и обомлел.

Прямо перед ним на второй кровати сидел и улыбался вчерашний пациент, мужчина лет шестидесяти, курносый, с проседью в темной шевелюре.

На то, чтобы познакомиться, ушла одна минута. Его звали…, да какая разница, как его звали.

– Ну, ты даешь. Мне вчера врачиха сказала, что ты не жилец, четвертая стадия легких…, а ты вроде оклемался после операции. Что улыбаешься?

Мужчина действительно улыбался, пусть через силу, но все же улыбался. Удивительно.

– А у тебя что?

– Да так, ерунда. Геонгиома выскочила и начала потихоньку увеличиваться над ухом. Мне ее вчера вырезали, прижгли электродом, зашили стежком, через неделю уберут швы.

Пока более молодой говорил, более старший с пониманием кивал головой, но вдруг перестал улыбаться. Его лицо стало серьезным.

– Никогда не отчаивайся и не унывай. Понял? – Увидев ответный кивок, он добавил, – мне в туалет надо. Отлить. Поможешь? Я пока боюсь один идти. Голова кружится.

– Конечно.

Через несколько секунд стало ясно, что даже с чужой помощью до туалета не дойти. Мужчина начинал заваливаться при первом шаге. Но решение нашли тут же. На подоконнике стояла пустая литровая банка из-под сока.

– Ой, извини, я тебе на руку немного попал. – В голосе слышалось столько огорчения. Сильному мужчине трудно переживать свою немощь.

– Да не переживай. – Добровольный помощник унес банку в туалет, помыл там руки и быстро вернулся назад. Сосед лежал в постели совершенно обессиленный, будто ему пришлось подниматься высоко на крутую гору.

Так, лежа, они разговаривали примерно час, потом забывались сном, потом снова разговаривали. В обед медсестра принесла им две тарелки с остывшими блинами из манной каши и два стакана жидкого чая. Чай они выпили, а блинами стали перекидываться друг другу, как летающими тарелками, пока оба блина не столкнулись в полете и не упали на пол. Смеху было. Молодой мужчина приоткрыл окно и накрошил манку на подоконник. Через минуту там чирикали воробьи и ворковали голуби.

На Шафиева через дорогу работал продуктовый. Скинулись деньгами. Ходячий быстро принес из магазина яблоки, курагу, сыр, яйца и зелень. Колбасу отобрала строгая дежурная, сказала, что им сейчас ее есть нельзя. Ладно, пусть ест персонал.

Изредка в дверь просовывалась чья-нибудь голова:

– Ребята, курить есть?

– Нет.

– Жаль.

– Какой тебе сейчас курить, придурок, иди уже, – дверь с сожалением закрывалась.

После обеда приходила другая молодая медсестра в приталенном белом халате, с тугой черной косой из-под колпачка. Ставила обоим мужчинам градусники, проверяла температуру.

– Айсылу, ты башкирка?

-Да.

– А как будет по-башкирски «зарезать»?

– Хуярга.

– А зарежь?

– Хуй…Да ну вас! – Девушка сверкала белками красивых карих глаз навыкате, улыбаясь, краснела здоровым румянцем на щеках, забирала градусники и пулей вылетала из палаты.

Они смеялись. А еще у зрелого соседа на тумбочке стоял ноутбук.

Он пока что был слаб, поэтому говорил, что надо поставить в поиске в ютубе.

– Набери Далиду «Же съуиз маладе». Послушаем.

Далида пела так, что в жилах начиналась дрожь, а потом обдавало жаром.

– О чем она поет? – Молодому становилось вдруг нестерпимо интересно. Раньше он не слушал такую музыку, все больше блатняк, шансон или металл.

– Она стоит одна в толпе. Ей не к кому идти, не с кем говорить. Она влюблена в мужчину, который, наверное, того совсем не стоит. И безмерно страдает.

– Это в песне?

– Нет, это я так считаю. Если тобой пользуются, нужно немедленно прерывать связь и уходить, чтобы в душе не образовалась пустота.

– Значит, в душе у женщин тоже может образоваться пустошь?

Зрелый мужчина ничего не ответил, только внимательно посмотрел на молодого и кивнул. Он прерывисто дышал, смотрел в потолок, потом закрыл глаза. Наверное, устал.

Иногда зрелый мужчина коротко разговаривал с какой-то женщиной, по характеру общения можно было догадаться, что с дочерью.

– Ты не передумала? Хорошенько все взвесь. – Потом он бросал мобилу на тумбочку.

Рядом с диспансером в прямой видимости стоял роддом.

Тут лежали роженицы, женщины на сохранение и отказницы в отдельной палате. Девушки, желавшие прервать беременность, обслуживались на первом этаже. Палату для отказниц все без исключения с презрением называли «кукушкина каморка».

К ним в палату тоже заходила медсестра, проверяла самочувствие пациенток. Но на этот раз зашла статная, породистая врачиха. Все в ее фигуре дышало покоем, грацией и добротой. Женщина прежней советской школы. Вслед за ней забежала, как к себе домой пестрая кошка Бусинка, всеобщая любимица роддома. Мордочка ее напоминала облитый охрой и чернилами треугольник. Она запрыгнула на кровать к лежавшей там девушке, понюхала ее и легла прямо на большой живот.

Врачиха стояла у окна, смотрела на диспансер и краем глаза наблюдала за молодой дурочкой на кровати. Девушка гладила кошку.

– Буся, Буся. Елена Викторовна, а вас тут за кошку не ругают? Все же это роддом, тут же гигиену нужно соблюдать. Бусенька, какая ты холеная, сытая, какой у тебя животик полный. Небось, все кормят тебя до отвала.

Кошка перевернулась на спинку и позволяла девушке гладить себе пушистый животик.

– За чистоту и гигиену не волнуйся. Живот у Буськи округлый не от еды, она скоро рожать котят будет.

– А куда вы их потом деваете? Это же проблема. За ними же уход нужен. – Девушка хотела сказать еще что-то, но осеклась. Она прекрасно поняла, что перед ней расставили ловушку.

Врачиха говорила спокойно, без резкости в голосе и нажима. Кошка в данном случае становилась ее последним аргументом. Зато каким!

– Бусинка привита нашими коллегами ветврачами и отглистогонена. При любой проверке мы ее прячем. У нас стукачей нет. Котят мы раздаем в хорошие руки, мир не без добрых людей. Не все же так жестокосердны, чтобы прерывать зарождающуюся жизнь или идти в отказ.

Девушка перестала гладить кошку. Ей сдавило дыхание.

– Елена Викторовна, вы же знаете мое положение…, – она хотела сказать еще что-то. По девичьим щекам текли слезы.

Врачиха забрала у девушки кошку, гладила ее, улыбалась, затем строго поманила девушку к окну. Та покорно встала с постели и подошла к ней.

– Смотри. Видишь? Онкодиспансер. Улицу Шафиева в народе называют Долиной смерти. Там даже с одиннадцати ночи до семи утра ездить нельзя, знаки висят, чтобы больных не тревожить.

– Знаю. Там сейчас мой отец. Ему плохо. Если я рожу, кто будет за ним ухаживать? Одна я не справлюсь. Понадобятся деньги. Вам легко говорить…

Девушка прерывисто дышала, шмыгала носом и утирала слезы. В груди у нее застыли боль и обида, и она задыхалась, не зная, что дальше сказать.

Кошка на руках врачихи, перестала мурлыкать, пристально смотрела в глаза девушки, вытянув шею и насторожив ушки.

– Твой отец там, это так. Да. Он сейчас связан единственной ниточкой с тобой. С твоим будущим ребенком. А ты хочешь ее порвать? Нет, не закрывай лицо. Смотри туда. Видишь, там люди. Они всегда подходят к окнам и машут нам, зная, что здесь роддом и здесь зарождается каждый день новая жизнь. Не смей отворачиваться! Они и тебе машут! Помаши им! Дай шанс своему отцу, девочка.

Женщина поставила кошку на подоконник, привлекла к себе содрогающуюся от рыданий девушку, обняла ее и тихо гладила. Постепенно она успокоилась.

– Ну, помаши.

Та посмотрела в сторону диспансера. Там у окон действительно стояли люди. Они махали ей, мужчины и женщины. Она сумела поднять руку и робко помахала в ответ.

Врачиха победоносно вышла из кукушкиной каморки.

Одна рука девушки гладила кошку на подоконнике, другая лежала на груди. Потом она нащупала в кармане халата телефон, набрала номер и позвонила:

– Пап, здравствуй, я передумала. Да…, да…, да… – Губы девушки расплылись в счастливой улыбке, пестрая кошка терлась головой об ее живот. В комнату зашла приземистая татарка – кастелянша. Она махнула рукой:

– Давай, знащит, брыс атсюда. Нещива тут дилат. Иди в «Пятую» к девощкам. Тибе там пастилили. Ай Аллам, Аллам, рахмят. Нинди зур гынога ыщкынды. (Ах, Боже, Боже, спасибо. Какой большой грех сорвался).

Рождественская неделя прошла быстро. Обычно больных стараются на праздники отправить домой, чтобы не портить врачебную статистику смертности. Но в коллективе больницы сжалились над тяжелым пациентом. Дома у него никого не было, а родная дочь лежала рядом в роддоме на сохранении. И тот мужчина, что помоложе, попросил разрешения тоже остаться в больнице, чтобы поухаживать за тяжелым больным.

Сегодня за окном шел снег. Большие белые хлопья торжественно падали на землю. Сосед попросил найти в ноутбуке песню Демиса Руссоса. В последние четыре дня он как-то чаще стал улыбаться, шутил, вообще был весел и светел лицом. Дочь звонила ему теперь постоянно, утром и вечером, и даже в обед. Незабвенный Руссос протяжно, растягивая гласные, запел песню «Сувенир». Мужчины заворожено слушали. Затем молодой сосед спросил старшего:

– О чем он поет?

– Он признается женщине в любви и говорит, что приготовил ей сувенир.

– Круто. Я тоже своей бывшей купил шубу, а она ей не понравилась. Хотел сделать сюрприз. Деньги откладывал, копил.

– Бывает.

Они посмотрели фильм «Ворошиловский стрелок», поговорили еще немного о жизни и отвалились в ночь на боковую. Утром медсестра дотронулась до молодого мужчины и сказала тихим голосом, чтобы не разбудить другого пациента, идти в перевязочную, снять шов на голове. Обратно пациент шел по коридору с легким сердцем, шов зажил ровно, волосы на выбритом месте отросли щетиной. Было приятно ощупывать на ходу пальцами то место, где уже отсутствовал нарост. Когда он зашел в палату, то удивился. Рябой санитар склонился у ног спящего больного и что-то там делал. Мужчина медленно обошел санитара, тихо сказал:

– Зачем будишь, пусть спит.

Санитар как раз ловко повязал бирку на большом пальце ноги у человека в кровати, обернулся к вошедшему, с усмешкой заметил:

– Конечно, пусть спит. – и вышел.

Лицо у пожилого соседа выражало полный покой. Только по впалым щекам разлилась легкая, восковая желтизна. Молодой мужчина медленно осел в кровать, тупо смотрел на бездвижное тело. Неожиданно встал, закрыл лицо простыней, вдруг передумал, открыл его снова и натянул одеяло на ногу, чтобы не видеть бирку. Зазвонил телефон покойного.

Звонила дочь:

– Алле, кто это? Сосед по палате? А где папа?

– Вы знаете, он сейчас в процедурной. Что мне ему передать?

– Передайте отцу, что у него внук родился. Вес три шестьсот. Я хотела с ним посоветоваться, как назвать ребенка.

– Знаете, он только вчера говорил, что хочет наречь внука своим именем. Вы не против?

Девушка обрадовалась и сказала, что она так и запишет в метрике журнала.

Прошло два года. В воскресный солнечный день на мосту через скоростную магистраль Салавата, перекинутого на стыке Сагита Агиша и Революционной, молодая женщина и ее двухлетний сын стояли посередине тротуара и через перила махали руками быстро едущим внизу автомашинам. В ответ им сигналили клаксонами, фарами и тоже махали из кабин несущегося транспорта. Мимо женщины и мальчика проходил мужчина. Он с удивлением остановился, спросил:

– Вы, что, ангелы? – Женщина улыбнулась в ответ, ничего не ответила и продолжила махать рукой вместе с сыночком. Мужчина тоже улыбнулся и пошел дальше. В груди его будто что-то растаяло, расцвело, жар-птица пронзила душу изнутри и пропала холодная, жуткая пустошь, так сильно давившая на сердце.

## НИКОГДА

Ну и денек выдался! Таксист весь изматерился, проклиная изматывающую работу.

– Я, блин, за смену еще никогда такого не видел! Вы что там, на рекорд идете?! Пять отбоев! Пять отбоев, блин! У меня на сутках такого вообще не было!

Он еще с минуту продолжал орать по телефону в диспетчерскую. Оператор, которой посчастливилось взять после звонка таксиста трубку, растерянно оправдывалась. Она даже полслова не успевала вставить на его – «…ты что ли мне бензин оплачиваешь? Я из своего кармана деньги достаю, а он нынче дорог!»

Повалили крупные, медленные хлопья снега. В свете фар они были похожи на желтый, сладкий хворост к десерту. Вот тебе и весна, март называется.

Перевозчик огляделся. Мрачное темное здание больницы его больше не интересовало. Ему нужно было отбивать пять порожняков. Чтоб тебя! Как назло, на экране андроида почти все было черно, только два зеленых квадратика в разных концах города издевательски семафорили в глаза.

В этот момент свет фар разрезало сутулое тело человека в меховой куртке. Таксист на автомате заблокировал все четыре двери и приоткрыл узкую полоску окна со своей стороны:

– Чего ломишься?

– Братан, помоги, слышь. У нас кореш умирает. Тут в больничке его ни фига не лечат…

Он горячо говорил еще что-то про тупых врачей, про сильно избитого парня и про то, что ему прилетело очень сильно и ни за что.

В голове таксиста боролись две мысли: «Это наркотный развод или это возможность закрыть дыру в смене».

Он резко перебил нагнувшегося к окну парня:

– Куда подъехать?

– Вон туда, к приемному покою. Мы с другом его уже вытащили.

Когда два пацана осторожно положили тело избитого подельника на опущенное переднее сиденье и сунули вместе с пятихаткой бумажку с адресом в Русском Юрмаше, в голову таксиста вплелись еще две мысли: «Вот я попал» и «Пятьсот рублей мне не помешают».

Парни еще объясняли водителю, почему они не могут ехать с ним, что они под подпиской и что им сейчас не в жилу общаться с ментами. Логан уже взревел мотором и, преодолевая гололед, вылез вверх на дорогу.

Одного взгляда, брошенного вскользь на парня, лежащего справа на сиденье, было достаточно, чтобы понять – ему сильно досталось. В редких фонарных столбах высвечивалось заплывшее одной сплошной лиловой краской опухшее лицо пассажира с вздутыми, слипшимися веками без глаз. Таксист молчал и слушал историю молодого человека, стараясь объезжать большие рытвины на дороге. Он видел, как кривилось в гримасе от боли это страшное лицо при тряске.

Юра завязал с прошлым. Он занялся туристическими походами, прокладывал маршруты и вел по ним людей. Деньги не большие, но честные. Но просто так из омута не вынырнуть. Вначале, когда молодой человек понял, что больше не желает иметь дела с закладками, распространением и употреблением дури, ему помогли такие же, как и он, ребята – пригласили на шабашку заменять прогнившие трубы в теплосетях.

В обед, сильно наломавшись, все садились прямо тут же в котловане среди торчащего ржавья, стекающих нечистот, вони и мусора, и закусывали, чем Бог послал. Старшой хрипло делился воспоминаниями:

– Вот, гляди…

Он засучивал рукава, тыкал пальцами в сгибы локтей и веско произносил:

– В этой руке машина, а в этой руке квартира. Семью продал за дурь. Стыдно вспоминать.

Все с пониманием слушали старшого. Другой мужик с сиплым голосом, шрамом через всю щеку, поддерживая, добавлял:

– Каждую ночь, хоть в завязке, просыпаюсь в холодном поту. Он ко мне приходит и ласково шепчет: «Уколись, уколись».

– Кто? – не понял самый молодой.

– Как кто? Эх ты, салага. Герыч, конечно. Но я не поддаюсь, вскакиваю с кровати, иду быстро на кухню, достаю из холодильника бутылку и хлоп рюмаху. Отпускает.

Все они, молодые и не очень молодые, смотрели на рассказчиков с сочувствием и гордостью. Тут каждый был в завязке, а кто не в завязке, тот ласты склеил. К пятерым работникам в канаву спрыгнул тощий кот, втянул воздух, скромно примостился на огрызке обломанной трубы и, не мяукая, ждал.

Каждый из команды считал своим долгом отдать остатки бутербродов коту. Тот неспешно съедал гостинец, медленно, с подчеркнутой благодарностью облизывался и даже позволял почесать себе за ушком.

Молодой не унимался:

– Батя, а что такое Поцелуй дьявола? Ты в прошлый раз рассказывал, я не допер.

Старшой оглядывал всю компанию мутными, бесцветными глазами, затягивался «Примой», секунду раздумывал, стоит ли говорить, но понимал, что нужно.

– Под мужским причиндалом прямо на корне есть две вены. Надо колоть в левую, уколешься не туда, конец тут же. Это когда уже других мест не осталось на теле. Ты так улетаешь, что просто не пересказать. Но потом-то что? Опять в обычную жизнь надо возвращаться. Мой брат промахнулся, не туда укололся и все. Я понял, что или сейчас надо остановиться или за братом на Тимашевское. Ладно, пошабашили, давай сварку подтяни к трубе и новую болванку скатывайте. Все время, пока люди разговаривали, сидя возле перевернутого ящика, накрытого газетой с остатками еды и пустой тарой из-под кефира, кот внимательно их слушал. Началась работа, он тут же деликатно выпрыгнул из траншеи. Сиплый кивнул на ушедшего котейку:

– С понятием животина. Все согласились и энергично принялись за дело.

Работа была очень грязная, зато за нее платили хорошие бабки. Чуть подкопив денег, Юра устроился в турагентство, начал водить группы туристов по маршрутам на Зилим, Инзер, в горы, пещеры и на озера.

Домой он возвращался поздно, иногда под утро, чаще в ночь. В тот вечер уже у подъезда его догнали несколько человек, сбили с ног, пинали, ударили по голове битой и ушли. Никаких свидетелей. Скорую вызвали соседи. Из-за того, что был пролом в надбровной дуге, кость давила на зрительный нерв. Пострадавшего положили на кровать в коридоре больницы, мест в палатах не было. У Юры пропало зрение. Он прислушивался к шагам в коридоре, отдельным фразам, научился различать шорох и запах от халата медсестры. Она поила его водой, вздыхала, жалела. Одно дело, когда ты был незрячим, и тебе восстановили зрение, но совсем другое, когда ты видел весь окружающий мир, всю его грязь и прелесть и вдруг совсем ослеп. Сестричка опять нагнулась над ним, увидела, как он машет поднятой рукой.

– Что тебе?

– Почему меня не лечат?

– Врачи говорят, что они наблюдают за тобой. Посмеиваются. Не хотят портить данные по статистике, кажется, могут перекинуть тебя в другую больницу.

Девушка снова вздохнула:

– У тебя родные или друзья есть?

Мать у Юры умерла, а с отцом он не общался.

– Посмотри в кармане телефон, набери номер Загита.

Так Юра оказался в такси. Пока он монотонно рассказывал свою историю, показался Юрмаш. Такси плавно переехало рельсы, спустилось с горы и поднялось налево в сторону черного леса. Водитель внимательно смотрел на оранжевую стрелку навигатора, она остановилась возле третьего дома на Садовой улице.

– Я сейчас, – таксист ушел через калитку к дому, тихо стучал в стекло окна, пока его через занавеску разглядывал хозяин, потом он быстро объяснил цель своего визита. Вместе со знахарем на крыльцо вышел еще один мужик. Втроем они положили недвижное тело парня на одеяло, перенесли его во вторую комнату и оставили на полу за кроватью.

Таксист огляделся. В избе было натоплено, пахло едой. Во второй комнате, где положили больного, стоял стол, а на нем странная конструкция в виде пирамиды с множеством окошек и труб по бокам. В середине белой конструкции находилась банка с водой.

– Попробуешь? – Знахарь налил из банки в стакан воды, поднес таксисту и смотрел, как тот осторожно пьет до дна воду, – как?

– Мягкая, – приятно удивился таксист. Его плохое настроение куда-то улетучилось. Он спросил Радика (так звали знахаря), что он будет делать с больным.

Радик буднично ответил:

– Буду лечить.

– Чем?

– Структурированной водой.

Он вновь взял банку с водой из пирамиды и начал медленно поливать опухшее лицо Юры.

Не понимая, что дальше делать, таксист поморгал глазами, быстро попрощался и вышел во двор. «Шарлатан, что ли?» – Роилась мысль в голове. Ехать обратно пустым не хотелось. Лениво перебирая заявки, таксист опешил. Вновь высветился Русский Юрмаш, прямо до Уфы, заказ был на соседней улице. Так везет раз в год, или реже.

Взяв попутчика, таксист надавил на газ, он улыбался удаче, включил радиолу и разговаривал ни о чем с клиентом, приятным интеллигентным мужчиной лет сорока. Но из головы не выходили мысли о знахаре. Лечить водой! Непостижимо, не реально, бред какой-то.

– А вы были рядом? – Спросил пассажир, – обычно я час или два жду такси.

– Да, завозил тут к одному хироманту больного, помрет наверняка.

– Это к кому, к Радику, что ли? – Мужчина уверенно кивнул, – вылечит, непременно.

– Вы серьезно? – На лице таксиста отразилась целая гамма чувств, от неверия до слабой надежды.

– Не сомневайтесь.

Несколько минут они оба молчали, Рено ровно урчал, обгоняя на трассе фуру, оставляющую за собой пыльный искристый хвост из снежного серебра.

В радиоле шла реклама, рука водителя уже потянулась к кнопке, чтобы приглушить звук, но бодрый голос диктора объявил новую песню: Юля Началова «Ты же выжил солдат».

Когда песня закончилась, диктор, захлебываясь, объявил следующую композицию. Зазвучал бестолковый, гнусавый рэпчик. Таксист тихо выругался, тут же убрал звук.

Мужчина, до того молчавший, повернулся лицом к водителю:

– Правда, она прекрасно пела? – Это был вопрос и одновременно утверждение.

Таксист молча кивнул, потом зло бросил:

– Угробили девочку.

Так они и ехали до Уфы с этим «угробили», не разговаривая, погруженные каждый в свои мысли.

Мужчина расплатился с таксистом возле своего дома, поднялся в квартиру, принял душ, попил чаю и сел за компьютер. В ногах лежал верный пес, на экране монитора высветилось лицо красивой девушки, рассказывавшей о своих творческих планах, о желании родить, кроме дочки, еще и мальчика и позже нянчить внуков. Дальше она запела, пес поднял голову, почувствовав перемену в лице хозяина, сложил брови шалашиком, выражая свое полное понимание и сочувствие.

А таксист приехал домой, помыл руки, с аппетитом съел приготовленный, заботливо оставленный под полотенцем борщ из горшка, поцеловал спящих в другой комнате детей и, зайдя в спальню, юркнул под одеяло к шевельнувшейся жене. Он несколько раз протяжно вздыхал, пока она не подняла от подушки сонное лицо:

– Ты чего?

– Дай мне слово, что ты никогда не будешь увлекаться диетами. Слышишь?

Пышная женская ляжка и теплая рука обняли мужское тело.

– Спи, дурак. Оба начали погружаться в сон, и их ровное дыхание слилось с дыханием детей.

Через четыре дня к Юре вернулось зрение, а через неделю он встал на ноги.

## НОВОГОДНИЕ ХЛОПОТЫ

Холодно, почему так холодно? Тело человека медленно остывало. Он вдруг со всей ясностью почувствовал, что к онемению пальцев на руках и ногах начало прибавляться полное оцепенение всех мышц. Мысли ворочались все медленнее. Ну и пусть. Стало как-то даже легко и сладко. Сознание равнодушно согласилось с происходящим. Покрытые белым кристаллическим инеем ресницы склеились от прикрывшихся век и уже больше не раскрывались. Как хорошо.

– Как хорошо, что скоро приедет мама, – голос у семилетней девочки звенел неподдельной детской радостью. Она с папой наряжала елку в углу комнаты, щеки ее раскраснелись от переполняющих грудь приятных чувств. Ее милые пухлые ручки находились в постоянном движении: трогали развешанные по мягким зеленым иголкам пихты серебряные нити дождя или ощупывали кармашки, полные конфет на подаренном папой сиреневом, бархатном платье. Девочка всплеснула руками и сжала их в замочек.

– Ух, ты! Пап, а ты дотянешься до макушки?

Отец как раз старался водрузить большую рубиновую звезду на самый верх пихты.

– Не бойся. Вот так. – Отец девочки приладил последнее украшение на елку, и они вдвоем, отступив, любовались пришедшей в дом сказкой. Светящаяся гирлянда из разноцветных огней отражалась искорками во всех елочных игрушках, завораживала и подстегивала воображение.

– Ладно, я пойду смотреть гуся в печке, а ты стереги елку.

Отец поцеловал дочь в приятно пахнущую макушку и пошел на кухню. Оттуда шел густой, изумительный аромат будущего застолья. Девочка подошла к окну с отдернутой занавеской, смотрела на улицу прямо во двор и ждала. Мама, ее любимая мамочка, позвонила час назад по телефону и обещала приехать с дежурства прямо к Новому году. Она работала на «Скорой».

Их двухэтажный дом с одним подъездом сталинской постройки ютился в тупике, отгороженный забором рядом с улицей Менделеева недалеко от Гурьевского рынка. Во дворе стояло несколько автомобилей, покрытых вчерашним снегом, за ними теснилась пара кирпичных гаражей и сараи для хозяйственных нужд. Тут же в углу находилась детская площадка с заваленной снегом песочницей, лесенкой и качелями.

После вчерашнего снегопада резко ударил мороз, ветки на голых деревьях и прутья качелей покрылись толстым слоем белого инея. В доме проживало восемь семей по четыре на каждом этаже. Все всех знали, жили дружно и общались всегда по- родственному. Их квартира была восьмой и выходила кухней и залой во двор.

Девочка счастливо вздохнула, увидела на чернеющих канализационных люках двух больших котов, улыбнулась им и побежала к отцу на кухню со словами:

– Пап, там наши котики сидят! Можно, я их покормлю?

– Давай, только оденься теплее и быстро назад.

Во дворе на люках, греясь, сидели два здоровенных кота, один серый, другой рыжий. Их тут любили и кормили. Коты были очень независимы, дружны, ни в какую не желали жить у кого-то, хотя в доме многие предпринимали попытки их поселить у себя. Зато в подвале, куда они проникали через квадратный лаз и обосновались на трубе теплоцентрали, не было ни одной мыши или крысы. Замечательно.

Маленькая девочка выскочила из подъезда. Мерно звенел зуммер кода металлической двери, выдавила котам на чугунный круг Кити-кэт из пакета, погладила вставших котов ладошкой по сгорбленным спинам и хотела уже убежать, но вдруг отвлеклась от общения с любимцами. Дверь в один из сараев была прикрыта не плотно. На снегу ко входу виднелись следы. Сердце ребенка билось гулко, каждый шаг по рыхлому снегу отдавался в груди, но что-то заставляло ее двигаться к серым, обшарпанным доскам ветхого, покосившегося строения, и потянуть на себя противно скрипнувшую дверь. Ах, это детское любопытство. Внутри было темно, возле стен громоздился скарб, хлам и инвентарь, пахло зимней нежилой пылью. Бойкие глаза девочки округлились, они заметили за стеллажом аккуратно сложенных почти до крыши досок выглядывающие на земляном полу подошвы больших разбитых ботинок. Рука ребенка тихо прикрыла дверь.

В следующий момент девичьи сапожки стучали по лестнице подъезда на второй этаж.

Коты уже давно доели гостинец от девочки, сидели поджав лапки на чугунном люке, пытаясь поймать шедшее из-под них тепло и молчали. Или разговаривали? Есть версия, что коты и собаки умеют общаться без слов и всяких там мяу и гав. Для людей это неведомо. По крайней мере, не для всех.

Рыжий заговорил первым:

– Смотри, как она припустила к дому.

Серый отвечал:

– А я тебе говорил…

– Да подожди ты. Мне интересно, что будет дальше.

– Интересно, что будет.

– Даю клык, что никто не пошевелится. Взрослые и дети сильно отличаются друг от друга. Уж мы-то знаем.

– Мы знаем.

– А ты можешь не повторять за мной? У-у, гляди-ка, кто пожаловал.

С улицы из-за забора в проем быстро просеменила коротконогая бурая собачка с солидным куском свиных ребрышек и положила их прямо перед довольными кошачьими мордами. Оба кота не то, что дворняг, породистых собак не очень-то боялись и могли за себя сильно постоять, но тут было совсем другое дело. Собачку звали Тетка и она заботливо дружила с ними. Новый год все-таки. Троица начала неторопливо пировать, культурно, без рычания и шипения.

В седьмой квартире, рядом с восьмой тоже шел предновогодний диалог. Стол ломился деликатесами. Молодой человек очень хотел приятно удивить свою пассию. Она была, как это принято сейчас говорить, выше средних слоев. Нужно было приложить немало усилий, чтобы не казаться ей банальным. В речи девушки, энергичной и успешной риэлторши, часто проскальзывали воспоминания об отдыхе не в каком-нибудь Таиланде, а на Сейшелах или Мальорке. Чем мог похвастаться в ответ ее новый парень с веснушками по лицу, не сходившими с кожи даже зимой? Пока они расставляли еду на столе, в уме досадливо всплывали родительский дом в Иглино да турбаза «Арский камень».

– Зря ты сделал шубу под сельдью, – смеясь, говорила она, ставя на стол фарфоровую рыбницу с салатом, покрытым майонезно-винегретной корочкой, – это так архаично. Лучше бы мы хамон купили или в ресторан пошли.

– Это семейная традиция, мои родители всегда так делали. А, кроме того, это очень вкусно и полезно. И какой ресторан? Согласись, Новый год – это семейный праздник.

– Ладно, ладно пусть так, не спорю, – девушка не забывала поправлять специально сделанную укладку волос на голове и поминутно оглядывать себя в настенное зеркало: фигуру, шелковое оливковое платье из дорогого бутика, подарок прежнего кавалера, и макияж на красивом, холеном лице. Как это все не вязалось с тривиальной обстановкой жилья ее нового бойфренда. Архаика – снова пронеслось в голове.

– Слушай, милый, я там на кухне, у вас на кухне обнаружила миску под раковиной. В ней вода. У вас, что, раковина течет? Там же могут появиться мокрицы. Бррр.

– Нет, что ты, – хозяин квартиры тщательно нарезал круги сервелата, – это для Тетки.

– Какой тетки? Ты же сказал, что у тебя умерли родители. Еще одна родственница? – В голове девушки чисто профессионально на уровне рефлекса всплыло: еще одна претендентка на эти метры и жилплощадь? Но вслух она ничего не произнесла, только с интересом ждала ответа.

– Что ты, – парень подошел к окну и посмотрел во двор, – да вот она.

Он открыл форточку и позвал:

– Тетка, Тетка, иди домой, иди скорей, моя красавица, на улице холодно, иди, я тебя покормлю.

Пока молодой человек пошел в коридор и зачем-то вышел в подъезд, девушка тоже подошла к окну и выглянула во двор. Господи, как вокруг все было убого. Единственное, что утешало, стены у дома были толстые, еще сталинской постройки. Дверь в коридоре шумно затворилась.

– Тебе надо поменять дверь, слишком гремит. Я порекомендую тебе одну фирму… Ты слышишь?

Из ванной слышался шум воды из крана.

– Да, да.

– Что «да-да». И кран надо сменить. Сейчас такая сантехника есть, закачаешься. Ой!

Девушка испуганно вздрогнула и поморщилась. Вместе с хозяином квартиры в комнату вбежала какая-то маленькая собачонка:

– Что это?! Убери немедленно. Она блохастая.

– Ну, что ты. Познакомься, это Тетка, а это моя хорошая знакомая.

Собачка потянула воздух носом, от девицы пахло резким парфюмом, отошла под елку и тихо там примостилась. Неловкое молчание нарушало тиканье будильника на комоде.

Но, кажется, все уладилось. Девушка шутила, весело смеялась, рассказывала разные истории из своих столичных и заграничных поездок, пока они сервировали стол, и вдруг сказала:

– Милый. Я рассчитывала, что мы проведем эту ночь только с тобой вдвоем. Мне не нравится эта собака, она так на меня смотрит, будто следит. Давай, покорми ее и выпусти на улицу. Разве это так трудно?

Она говорила еще что-то про животных, какие они грязные и заразные, особенно если не привитые. Парень продолжал улыбаться и внимательно слушал.

«Где я с ней познакомился? – Вертелось в мозгах. – И зачем, собственно?»

Вдруг он очнулся от своих мыслей:

– Что, прости?

– Ты будто глухой. Я говорю, может она бешенная, надо срочно сдать ее в приют.

Следующие две минуты выглядели примерно так. Молодой человек пролистал ежедневник и звонил по телефону, продолжая кивать головой на реплики собеседницы.

– Вот и умница, правильно, заберут в питомник, там за ней будет уход, ветеринар осмотрит.

Следующим жестом руки он остановил ее словоизвержения и сухо проговорил в трубку:

– Это Базилевская больница? С наступающим вас. У меня срочный вызов, да, буйно-помешанная…, нужны санитары и укол галоперидола.

Не будем обременять читателя дальнейшей истеричной сценой, выкриками, демонстративным одеванием и оскорбленным взглядом девушки на хозяина квартиры. Последнее, что она увидела, собираясь хлопнуть дверью, внимательные мужские глаза, следящие за ней. Да, еще собака подскочила и яростно облаяла неврастеничку.

– Иди ко мне, – рука хозяина похлопала по месту на диване, куда обычно любила запрыгивать собака. Тетка с разбега залетела на плюшевый валик, положила морду на теплое колено в джинсах, протяжно вздохнула и благодарно притихла.

Но тут в дверь вновь позвонили.

– Да, что же это такое. Теперь парень решил не сдерживаться в выражениях, резко отворил дверь и оторопел. На пороге стоял сосед.

– С наступающим!

– Взаимно. Тут понимаешь, дочь обнаружила мужика в сарае, по ходу бомж. Я посмотрел, вроде еще дышит. Поможешь затащить его в подъезд к батарее?

– Без проблем. Через минуту тело мужчины затащили в подъезд и осторожно положили под горячими батареями. На шум из первой квартиры выглянули две соседки-бабушки.

Они всегда справляли праздники вместе. Их молодые давно разъехались.

– Чо у вас тут происходит? Бомж? Ой, а он не нассыт тут? Да погоди ты. Щас я старый матрац принесу. Праильна, разижь можна на бетон класть то. Точно надует.

Пока одна ходила за матрацем, другая успела нагреть на газе кружку пива. Ее осторожно влили в раскрытый рот человека. Бомж открыл глаза, увидел склонившихся над ним людей, сказал «Спасибо», увидел девочку, выглядывающую из-за ноги отца, и заплакал.

А еще через минуту на «Скорой» приехала мама. Она тут же поцеловала дочь и мужа, приказала переложить тело в машину, созвонилась с коллегами и отправила шофера с обмороженным бомжом в больницу. Пальцы на ногах и руках начало покалывать. Шофер «Скорой» трехэтажно матерился – Ну, угораздило меня, через полчаса Новый год, а тут этого вези. Бомж улыбался и плакал. В груди стало тепло. Тепло. И почему так тепло?

## ПЛЫВИ СРЕДИ ВАСИЛЬКОВ

Пятнадцатилетнюю девушку в постели зовут Айгуль. Она необычайно красива: волосы цвета озерной воды, карие глаза с проблеском, шелковая кожа и складная фигурка, вполне подходящая для девочки, вступающей во взрослую пору жизни. Но самое главное не это.

У нее чистая, неиспорченная душа и ни одной грязной мысли. Так говорит ее единственная подруга-одногодка Савва, соседка по лестничной площадке.

Веки у спящей легко дрогнули, во входной двери щелкнул проворачиваемый замок, значит, с утренней прогулки вернулся ее любимый дед. Он старался не шуметь, потому что внучка еще спала. Он никогда не читал ей нотаций за то, что она любила утром поспать всласть, а ложилась только поздно ночью. Это у нее от матери, та тоже была совой. Дед тихо стянул с ног старые туфли, на цыпочках прошел на кухню, открыл холодильник и удовлетворенно вздохнул. Вчера он получил свою минималку-пенсию, холодильник был заполнен продуктами, это радовало глаз хотя бы на время.

– Бабай, я в туалет. – Внучка прошлепала в тапочках в ванную и оттуда продолжала разговаривать с дедом.

– Ты где был? – Она уже чистила зубы.

– Я гулял с дядей Витей по парку. А потом заскочил на Заводскую, ну, ты знаешь, где оптовый пельменный цех. Вот, ребрышек и позвонков набрал, с них еще мяса настругал немного ножом. Можно будет сварить бульон, а кости отдать твоей Савке, пусть пса своего кормит. Слышишь?

– Слышу.

Айгуль помылась, вытерла лицо, вышла на кухню и поцеловала в щеку деда:

– Опять ты эти выброшенные кости набираешь с помойки…

– Нет, кызым, они не с помойки, они рядом в мешках лежат, там многие берут. Чего добру пропадать?

– Ладно, – Айгуль нахмурилась. Спорить с дедом бессмысленно. Она прошла в залу и вышла на балкон подышать воздухом. Деревья с листвой гнулись от резких порывов ветра. Ветер спутал волосы девушки, она поворачивала голову то вправо, то влево, но ее глаза искали мужской силуэт в доме напротив. Он тоже жил на третьем этаже, Айгуль иногда видела его и видела, что он изредка смотрит в ее сторону. Сколько ему лет? Он взрослый. Сердце девушки всегда билось сильнее в такие моменты. Она вернулась в залу, плюхнулась на диван, нажала на пульт, бессмысленно смотрела без звука, как на экране в передаче «ДНК» взрослые люди упрекают в чем-то друг друга, орут и размахивают руками. Даже без звука смотреть на подобное было противно, Айгуль только жалела детей, молча сидящих рядом со взрослыми и все сильнее вжимающихся в мякоть кресел. Дед с кухни говорил про погоду, что к вечеру будет гроза, он готовил завтрак и эти звуки на фоне того, что показывали по телевизору, казались такими родными и близкими, что у нее радостно сжималось сердце. Так тоже бывает.

Зазвонил мобильник, лежавший под рукой на диване. Девушка выключила телевизор и взяла в руки телефон. От голоса подруги стало еще лучше:

– Привет Савва. Зайдешь? Дед принес кости.

– Хорошо, спасибо. Я уже выгуляла Топика, сейчас покормлю своего старикана и приду.

Айгуль засмеялась. Ей слышно, как в трубке Савва отвлекается от разговора и отвечает на замечания своего деда, которому не нравится, когда его называют стариканом. В трубке слышен голос дяди Вити:

– Привет, Айгульчик. Скажи своей подруге, чтобы она не смела больше никогда называть меня старым. Рядом слышен голос Саввы:

– Ну, конечно, я буду называть тебя молодым человеком или парнем. Устраивает?! И верни трубку.

– Нет, ты видела, как она мне дерзит? – В голосе дяди Вити скользят нотки ложного возмущения и гордости за свою Савку. Он тоже без ума от внучки и страшно любит ее. Слышен бодрый лай стафа Топика. И так каждый раз. С кухни выходит улыбающийся бабай. Айгуль ставила телефон на громкую связь, он все слышал. Они оба заливаются смехом.

– Иди кушать, завтрак готов. Виктор, зайдешь ко мне, как поешь. Я на приемке металла нашел томик Куприна с повестью и рассказами. Представляешь?!

– Не удивительно. Я в прошлую неделю на помойке нашел Монтеня, иду ведро выносить, смотрю, французский философ лежит в стопочке макулатуры, один из самых лучших.

– Да-а, приплыла страна, философ и на помойке. И что говорит лягушатник, Виктор?

– Он говорит, что если ты хочешь чего-то добиться, то не должен лениться и откладывать это на потом, потому что в гробу это тебе уже не пригодится. Как тебе, Зайтун?

– Сильно. Ты к чему загнул Монтеня, так просто или с намерением?

– У меня есть бутылка Дагестанского коньяка. Мы будем на нее смотреть или разопьем?

– Ну, отказывать Монтеню…, только на закусь обойдемся без жаб. И не будем лениться.

– Не будем. Так что ты идешь ко мне, а не я к тебе. А Куприна обмоем в другой день.

Взрыв хохота прервал разговор. К смеху двух пенсионеров присоединились внучки.

Дед ушел к дяде Вите. Айгуль задумчиво доедала вкусную яичницу, приправленную луком, сосисками и красными дольками помидора, вдруг перестала жевать и вспомнила ночной, прекрасный сон. Господи, как здорово, пронеслось в голове. Размышления прервал требовательный звонок в дверь. Так звонить могла только ее подруга. Савва тут же заполнила собой пространство маленькой хрущевской кухни, беспрерывно говорила, сообщила, что Топик сходу набросился на ребрышки, а она даже не успела их отварить. Пока Айгуль домывала за собой и дедом посуду, с трудом вставляя междометия «Ну, ага, ваще, жесть и т.д.», подруга перечислила, кто из знакомых мальчишек прислал ей эсэмэски с признанием в чувствах. Савва стеснялась произносить слово «Любовь».

Девочки перебрались в залу, сидели на диване и продолжали общаться.

– Значит, Топику понравились кости, бабай не зря ходил на Заводскую.

– Да, твой Зайтун-абы молодец. Не то что мой. Он, видишь ли, стесняется.

– Ну, правильно, он же у тебя филолог.

– А твой без комплексов, агроном, поддерживаю.

– Чего они там делают?

– Как обычно. Сейчас накидаются коньяку и будут матом крыть власть. Слушать одно удовольствие, особенно про повышение пенсионного возраста.

– Да. – Айгуль согласилась, снова вспомнила свой сон и тут же рассказала подруге, как ветер обдувает волнами золотистую рожь, как по голубому небу несутся низко белые облака, почти обнимая ее голову, а она идет по дороге, будто плывет, не касаясь земли, и по обочинам стеной стоят синие, синие васильки. Ярко синие. Представляешь?

И без того простецкое, круглое лицо Саввы с короткой стрижкой, курносым носом и очками с сильной диоптрией от открывшегося рта стало еще смешней. – Круто. Это к чему?

Айгуль пожала плечами, но по ее лицу подруга все поняла. Она тут же обернулась на диване, посмотрела через окно и открытый балкон с колышущимся тюлем на противоположный дом и спросила:

– Видела его сегодня?

Подруга молча кивала головой, лицо ее и без того красивое от страдальчески поднявшихся шалашиком соболиных бровей стало еще более притягательным.

От нахлынувших чувств и сопереживания девочки обнялись. Но Савва тут же отстранилась, сжала губы и решительно произнесла:

– Надо что-то делать.

Слова подружки всегда вселяли в Айгуль оптимизм. Она вспомнила, как Савка как-то сказала ей: «Если бы у меня был большой кусок мяса, ну прям на пару кило и выбор – кому его отдать, бомжу или бродячей собаке, то я без колебаний отдала бы его собаке. Бомж сам виноват в том, что с ним случилось, а в том, что случилось с собакой, виноваты люди».

Она всегда была благодарна родителям за то, что они сызмальства разрешали ей приносить в дом всякую живность: то выброшенного котенка, то хромавшую на лапку собачку, то полудохлого ужа, после приноса которого ее мать сказала:«Или я, или змея».

Но папа и тогда уговорил жену, отстаивая право дочери на доброту и сострадание. А один раз Савва притаранила с другими девчонками в дом поросенка, умудрившегося выпрыгнуть из несущейся колхозной фуры. Поросенок был помещен в ванную и мать с отцом находились почти в полуобморочном состоянии. Потом поросенка, вслед за ужом, отдали сначала в школьный зооуголок, а затем его, как хрячка, взял на развод один свояк- фермер. Всему этому Айгулька была свидетелем. Они снова обнялись и, не сговариваясь, уставились на фотопортрет, висевший прямо на стене над сервантом. С него на девочек смотрели их улыбающиеся родители. Они дружили семьями. У Саввы тоже было такое фото. Их мамы и отцы работали на одном предприятии, были премированы корпоративными путевками в Казань, в которые входил и водный тур по Волге на теплоходе «Булгар». Два протяжных вздоха вырвались из девичьих грудей.

Обе подружки дали себе слово не вспоминать ту трагедию, потому что им всегда становилось очень плохо.

– Что ты придумала?

– Пока не знаю, хотя, раз он на тебя не обращает внимания, значит, его надо как-то привлечь. И что ты запала на взрослого мужика?

– Как? Показать ему язык с балкона или строить глазки, пока он не сочтет меня полной дурой? И он вовсе не мужик, а мужчина. Мне все эти прыщавые юнцы давно осточертели.

– Понимаю. Тебе легче говорить, ты четко красивая, а я вообще никакая, невнятная…

– Перестань, ты внятная и очень милая. А еще ты очень горячая и страстная внутри.

– Да?! – Савва чуть не упала с дивана. – Девчонки снова рассмеялись и повеселели.

Из-за маленьких дедовских пенсий в обеих семьях всегда не хватало денег. Были еще подачки от соцобеспечения, как малоимущим, но и это не спасало. Девчонки летом устроились разливать на жаре квас. Хоть какое-то подспорье.

– Я придумала. Ты должна его расшевелить. Пошлем ему по почте твое фото, голое.

– Ты чо, дура? – Подружки спорили до хрипоты несколько минут, но тут Айгуль сдалась.

У нее в темной комнате за спальней была дедовская фотолаборатория. Сделали две черно-белые фотки. На одной Айгуль была в бусах, с убранными на затылок волосами, с обильной косметикой на лице и тонной туши на глазах (уж девочки постарались), а на другой – без всего просто в стиле Ню.

– Здесь я как проститутка, а тут как набоковская Лолита. – Рассердилась Айгуль. Она в сердцах порвала обе еще не высохшие фотографии и пошла мыть лицо. Савва знала, что подругу лучше не злить. Пару лет назад три одногодки из параллельного класса потребовали от нее денег на пиво, несколько раз ее приложили. Айгулька записалась в секцию по боксу и через год отдубасила своих обидчиц подчистую.

– Что же делать?

– А давай-ка лучше займемся тобой, – бодро сказала Айгуль, – раз ты комплексуешь от своей внешности. Тут рядом есть салон красоты. Давай, не спорь, собирайся. Вот деньги.

В салоне вкрадчиво работал кондиционер. Высокий мужчина в синей униформе усадил в кресло оробевшую Савку, обернулся и спросил мягким баритоном:

– Что будем делать с Вашей прекрасной незнакомкой? Его глаза начали излучать тепло и некую догадку.

У Айгуль, сидевшей в кресле для посетителей, перед глазами поплыли стены. Это был он. Она чуть не задохнулась. Мужчина оторопел от такой реакции девушки, обернулся к клиентке, как бы ища в зеркальном отражении Савки ответ на вопрос, затем более внимательно посмотрел на красивую девушку в кресле:

– Я что-то не так спросил?

– Нет, нет, что Вы, я полностью доверяю Вам в вопросе красоты. – Айгуль хотела добавить еще что-то, но увидела на столике перед зеркалом букет синих васильков в маленькой вазе и совсем запнулась. Мужчина прочертил линию от взгляда девушки к столику, мягко улыбнулся, взял в руки букет и передал его в протянувшиеся ладони.

– С детства обожаю васильки. А ты? Это тебе, бери. И ничего не бойся.

Айгуль кивнула, уронила лицо в цветы и поплыла по ржаному полю под пение жаворонка.

## ПОСЛЕДНИЙ БОЙ ВАФЫ САФИНА

Посвящается всем бойцам Великой Отечественной войны

Они не любят рассказывать про войну. Чего рассказывать? Там на каждом шагу стерегла смерть. Никому не приятно вспоминать про смерть. Война и так постоянно снилась им, не отпускала, проникая во все поры сознания, окутывая мельчайшими подробностями: как хоронили друзей-однополчан, как отступали, цепляясь за каждый клочок родной земли, как во время привала и скорого обеда от дальнего разрыва снаряда случайный осколок попал прямо в сердце комполка, пришедшего похлебать солдатских щей… Тяжело. И не попасть в плен, главное, не попасть в плен. Уж лучше смерть.

Вафа вздыхал, смотрел, как мимо него идут люди вниз – вверх, вниз – вверх. Он сидел возле своей калитки на маленькой скамеечке. Здесь улица Бессонова со стороны частных домов круто уходила к улице Комсомольской. Раньше ее называли Высоковольтной.

Эх, раньше. Раньше был Советский Союз, который они защитили. Где он теперь?

– Салям, абзы (привет, дядя). – Мимо спускался высокий мужчина с огромным, спокойным алабаем.

– Салям, туганым (привет, родной). – Как твой пес? – Ветеран в расшитой темно-зеленой тюбетейке с интересом взирал на мужчину и темно-шёрстного пса с белой грудью.

– Ничего, порядок. Мы с утра поели, а теперь погуляли, идем домой.

Пока мужчины разговаривали, алабай успел обнюхать хозяина дома, дал ему лапу, что делал крайне редко и сел на асфальт с глубоким вздохом. Этот человек не вызывал у него беспокойства. Перекинувшись несколькими фразами про погоду и рано наступившую весну, мужчина увел собаку вниз. Ветеран смотрел ему вслед и радовался. Мало знакомый человек поздравил его с наступающим Днем Победы. Он был почти такой же прохожий, как и остальные и именно от того, что человек, имени которого Вафа даже не знал, не забыл сказать о надвигающемся святом празднике, на душе становилось тепло и радостно. Зазвенел мобильный телефон, звонил сын. Отвечая ему на ходу, старый ветеран подхватил скамеечку, открыл калитку и поспешил домой. Сын обещал сегодня навестить отца. В такие минуты счастьем обдавало все тело пенсионера, сердце начинало биться сильней и внутри наступало ликование от предстоящей встречи. Любимый сын скоро приедет. В прошлый День Победы к нему в дом наведались большие люди в отутюженных с иголочки костюмах из администрации города. Розовощекие чиновники поздравили ветерана с праздником, вручили открытку с дежурным текстом и всучили пакет с бутылкой водки, куском сыра и палкой копченой колбасы. Один из них, самый говорливый, с золотым перстнем на безымянном пальце, напоследок кивнул на стоящего рядом чуть поодаль мужчину в расстегнутом пиджаке с прилично выпирающим под белоснежной сорочкой животом и сказал:

– Вот, полюбуйтесь, это наш новый кандидат на освободившееся место в парламенте от Единой России. Приходите на выборы и голосуйте за него. Очень хороший человек.

Вафа усмехнулся, посмотрел на «очень хорошего человека», кивнул, но подумал, что нужно сходить за хлебом. Сегодня он думал: «Интересно, кто его поздравит на этот раз?»

Рано утром пели птицы. Бархатные почки на деревьях превратились в ярко зеленые листья, налившиеся бутоны соцветий на яблонях и вишне готовы были вот-вот взорваться белой пеной благоухающего аромата. Ночью дурным голосом орали соседские коты.

Бывший боец просыпался, шел в туалет, потом пил воду из оловянной кружки и снова засыпал, вспоминая на ходу прерванный сон. Ему снилась война, будто наяву.

Зацвела черемуха и наступил привычный холод. Приходилось топить АГВ.

Тогда тоже цвела черемуха. На столе лежали вынутые из чемоданчика пожелтевшие фотографии однополчан, разложенные на скатерти ордена и медали, его письма с фронта и на фронт от родни. Он надевал очки и смотрел на свое богатство.

В тот холодный весенний день их всех по команде вывели из блиндажей и построили прямо в окопе по стойке смирно. Полковник особист из тыла орал матом на комбата и грозил трибуналом. Впереди была высота, которую требовалось взять до следующего утра кровь из носу.

– Почему не выполняете приказ, майор?!

– Товарищ полковник, противник усыпал подступы к своим позициям частыми минами. Я отдал приказ разминировать проходы, наши саперы работают ночью, но там снайпера и мы потеряли уже двух бойцов. И атака наша захлебнулась еще вчера большими потерями…

– Слушай меня сюда, майор, если до рассвета вы не возьмете пригорок, я тебя лично вот из этого ТТ расстреляю! Чуешь?! – Угроза была произнесена вкрадчиво. Стоявшие рядом двое сопровождающих встали в стойку, как гончие, готовые тут же исполнить приказ.

Полковник в синем галифе обводил строй побагровевшим лицом, грозно вращал глазами и продолжал объяснять, как надо воевать на передовой. О нем шла дурная слава, как о человеке, уже несколько раз продырявившим затылки фронтовых солдат и младших офицеров за малейшее ослушание.

– Ты! – Указательный палец особиста ткнул в небольшого ростом солдата в строю. – Шаг из строя! Фамилия, боец!

– Сафин, товарищ полковник.

– Ты кто? Почему вид заспанный?!

– Замещаю выбывшего по тяжелому ранению снайпера Миронова, товарищ полковник.

У комбата напряглись желваки:

– Товарищ полковник, боец Сафин с ночного дежурства заменил нашего снайпера. Он должен отдохнуть, все по уставу.

– Молчать! – Полковник даже не посмотрел на комбата. Он грубо взял за локоть бойца, подтолкнул его к брустверу из красных комьев глины и так, чтобы все слышали, сказал.

– Видишь справа от высоты кустарник?

– Так точно.

– Ползи туда, и чтобы до вечера я ничего не слышал про немецких снайперов. Понял?

Сафин вытянулся в струнку, посмотрел на бледного комбата, который глазами пытался что-то ему сказать и побежал в блиндаж за снаряжением.

Между тем полковник в приказном порядке тыкал пальцами в красноармейцев, в одного лейтенанта и потребовал от них сей же час приступить к разминированию участков с помощью щупов. Он картинно достал портсигар, вынул из него папиросу, закурил и предложил комбату. Тот сдержанно сказал, что не курит.

Полковник пожал плечами, наблюдая, как Сафин ползет к кустам, хмыкнул и добавил, искоса оглядывая передовую:

– Твое право, перед смертью не надышишься.

Двое его подчиненных осклабились в кривых улыбках. То была отменная шутка их командира.

Полковник еще поинтересовался, что это Сафин тащит с собой кроме винтовки?

Комбату пришлось пояснить, что если одна винтовка даст сбой, то предусмотрена запасная в чехле, на всякий случай. На что полковник резонно заметил, что вот его ТТ никогда не дает осечек. Это была его вторая замечательная шутка.

Через полчаса Вафа с большими предосторожностями оказался в лощинке с кустами. Он понимал, что ему хотел сказать глазами комбат, однажды спасший его во время танковой атаки, и думал, что жить ему осталось совсем немного. Хотя… вторая винтовка с Цейсом была трофейная.

Шестеро солдат с лейтенантом, как на ладони, ползли по передовой в сторону высоты, щупали землю шомполами, глаза застилало потом, каждый из них вспоминал маму, отца и молился Богу. Вдруг повезет. Лейтенант обернулся к чуть отставшему бойцу:

– Зад опусти, Карпенко.

Карпенко послушно расплющился на траве, затем услышал дальний выстрел и увидел, как из обернувшегося к нему лица молоденького командира с кровавой струей отлетел разбившийся на мелкие кусочки глаз.

Рядовой Карпенко поравнялся с уже мертвым лейтенантом, зажмурился и заплакал. Другие пять бойцов тоже замерли.

Сафин в лощине водил Цейсом по окопам фрицев. Он увидел момент выстрела, такой огненный плевочек, и тут же нажал на спусковой крючок. Вражеский снайпер уткнулся лицом в землю под стволом блиндажа. Есть. Но еще нужен был один выстрел. Вафа расчехлил немецкую винтовку и обернулся к своим окопам. Где эта синяя фуражка?

Противник после потери своего снайпера лениво накидал из минометов в поле несколько мин в шахматном порядке, по-немецки очень расчетливо и пунктуально. Пятерых солдат разорвало в клочья, а легко раненый в плечо Карпенко притворился убитым. Ему не охота было помирать сегодня ни от фрицев, ни от полковничьего ТТ.

В сумерки бойцы его батальона доделали проход почти до самых позиций врага. Гитлеровцы будто чувствовали, что им не поздоровится, лихорадочно кидали на нейтральную полосу зажигалки, но с болотной низины тянуло ползучим туманом. Родной мглистый туман выручал наших бойцов. Комбат сам вел солдат в атаку, последний бросок в окопы фрицев они делали без криков ура и там уже всласть устроили форменную резню за погибших товарищей. Воскресший Карпенко орудовал зажатой в здоровой руке саперной лопаткой.

За час до атаки, когда рдяной закат узкой полоской распластался по всему горизонту, и было еще непонятно, как все сложится, с нейтралки хлестанул винтовочный выстрел. Пуля угодила полковнику-особисту между глаз прямо в переносицу – фирменный почерк немецких асов снайперской стрельбы. Он слишком увлекся разглядыванием в бинокль заходящего солнца и чуть привстал на цыпочки, любуясь остатком плавящегося оранжевого диска. Оба его подчиненных в чине капитана и старшего лейтенанта на корточках суетились на дне окопа возле бездыханного тела, озираясь по сторонам. Так всегда бывает, когда ощущение смерти начинает предельно зримо обволакивать твою личную сущность, особенно если ты тыловик и привык безнаказанно распоряжаться чужими жизнями при штабах.

После боя Вафа оставил трофейный «Гевехр» в немецком окопе, а к себе в землянку принес кроме своей снайперской винтовки, подобранную на поле боя трехлинейку, зажатую в руках убитого красноармейца. Потом было разбирательство происшествия, следственная бригада дотошно допрашивала несколько людей, находившихся в момент гибели полковника рядом с ним в траншее. И все закончилось некрологом во фронтовой газете, озаглавленным казенной фразой: «Геройски погиб при выполнении задания…»

Комбат ничего и никогда не говорил Сафину, только когда цеплял ему на гимнастерку медаль за отвагу, дольше обычного жал руку и благодарил глазами.

От воспоминаний всегда накатывала бессонница, приходилось ворочаться с боку набок, облизывать пересохшие губы, потом вставать и идти на кухню, чтобы промочить горло.

Странная штука время. Будто вчера все происходило. Вафа уже задремал, но его небритой щеки коснулось дуновение холодного воздуха. Он вновь открыл глаза, понял, что надо встать и пойти прикрыть окно, в котором на ночь оставалась щелочка. Хозяин дома не любил духоты в тепло натопленной комнате. Дверь на веранду оказалась приоткрыта, чужой, неприятный запах ударил в ноздри и тут же мгновенно его схватили с двух сторон и попытались повалить. Все происходило в темноте, нападавших было двое.

– Да вали ты его! – Шипел один. Другой тихо матерился и угрожал, пыхтя, стараясь добраться до горла ветерана. Но непрошеные гости не рассчитали одного. Старый боец не растерял своей былой мужской силы и активно сопротивлялся. Он даже умудрился ударить кулаков одного из нападавших в глаз. Тот взвыл и отлетел на пол.

Воспользовавшись замешательством второго преступника, рядовой Сафин сумел вырваться из липких, потных рук, развернулся и метнулся на кухню. Там на столе лежал большой нож. И тут же получил по затылку удар стулом.

Очнулся он от яркого света из прихожей. На его груди сидел парень и беспрестанно оборачивался к подельнику:

– Че ты там возишься? Ищи в шкафу, в постельном белье, в книгах! Давай шуруй быстрее!

Заметив, что хозяин дома пришел в себя и открыл глаза, он нагнулся к нему, обдав мерзким дыханием, и с угрозой произнес:

– Лежи тихо, старый, говори, где твоя пенсия? Мы заберем бабло и уйдем. Тебе ничего не будет.

– Ничего не получишь, ничего не найдете, ни копейки. – Тяжело дыша произнес Вафа. – Лучше убирайтесь, пока не поздно.

Второй парень лихорадочно продолжал выкидывать содержимое шкафов и буфета на пол, оглядываясь на распластанного на полу ветерана. Его начинало бесить упорство хозяина дома.

– Сука! Лучше по-хорошему говори, старый пень, где деньги! – Он ринулся к дивану, сбросил матрас с одеялом и подушкой на пол, шарил руками по валикам, засовывая пальцы во все щели между поролоном и деревянной основой. – Твою мать! Меня уже колотит! Где заныкал хрусты, тварь? Убью!

Ветеран Великой Отечественной войны не собирался так просто отдавать свою жизнь двум подонкам. Пока сидевший на нем наркоман, обернулся к дружку и просипел:

– Не ори, соседи услышат.

Вафа повернул голову в бок и увидел на полу под столом маленькие килограммовые гантели, с которыми он любил делать по утрам зарядку. Он быстро дотянулся до гантельки, сжал ее в руке и со всей силы обрушил на голову сидевшего на нем врага. Да, врага. Все было, как на фронте. Вот он, а вот враг. После тупого удара парень завалился в бок, рухнул на пол с матерным воем. Старый ветеран уже вставал, ему нужна была одна секунда, когда второй парень подскочил и ударил его ногой в лицо. Они совершенно остервенели от ломки. Били уже совершенно бездыханное тело человека ногами, затем нашли в чемоданчике медали и ордена, забрали их вместе с мобильным телефоном и ушли.

Именно по этому телефону два наркомана будут через некоторое время звонить какому-то барыге. Именно по отслеженному звонку их и найдут следователи, которым пришлось вести дело об убийстве. Двум подонкам суд определил наказание всего лишь в семь лет отсидки. Как гуманно. Они уже наверняка вышли на волю, если только не подохли на зоне.

Прошло несколько недель. Мужчина спускался по улице Бессонова со своим псом мимо дома ветерана, с которым он любил поздороваться и перекинуться парой слов. Он уже знал, что Вафу Сафина убили, что он никогда не увидит пожилого человека в зеленой тюбетейке на скамеечке возле калитки. Человека, благодаря которому и ему подобным можно было спокойно ходить по городу, ездить по стране, свободно дышать и общаться, ощущая себя малой частью целого, родного мира. Мира без большой войны. Без той войны. Ветераны не очень-то любят рассказывать о ней. Ведь на войне была смерть. А они хотели жить.

## СКВЕРНЫЕ РАЗГОВОРЫ

Хруст сухих осенних веток его остановил. Мужчина пятидесяти лет в сером спортивном костюме и черной шапочке по погоде бежал по тротуару улицы Блюхера со стороны синагоги. Так, легкая пробежка после сытного обеда. Он завернул направо вдоль дороги в ту часть парка Гафури, где раньше находилась справа конно-спортивная школа. За спиной остались аттракционы, фитнес-центр и рестораны. Дальше сплошняком стоял лес. Долгая, гулкая дробь дятла отозвалась в теле ответной дрожью. Хруст был резким. Он поглядел в ту сторону, откуда раздался звук и обомлел. Сквозь почти голые кроны деревьев и подлеска с редкими желтыми и багряными пятнами в двадцати шагах от дороги прямо на земле различимо чернело недвижное человеческое тело. Мужчина подошел ближе, крадучись и озираясь: «Зачем я это делаю?» – в голове вертелся именно такой вопрос.

Он тут же сообразил, подойдя вплотную. Девушку на горле душила тугая петля с веревкой, пальцы быстро освободили ее от удавки. Второй конец был привязан к суку, который под тяжестью тела и обломился. На вид она выглядела лет на четырнадцать, почти подросток, но крупненькая. Тут она сделала протяжный вздох и задышала. Мелко, мелко. Конечно, сильно ударилась головой о землю, когда сорвалась вниз. Красивые, соболиные брови на лице выгнулись шалашиком, из закрытых глаз через реснички выкатились крупные капли слез. Живая, главное, живая.

Мужчина набрал номер на телефоне, считал гудки, смотрел на бездвижную девушку и соображал: «МЧС? Нет. Скорая? Посмотрим. Нет. Сначала звонок к другу».

Во всех ветеринарных клиниках стоит один и тот же специфический запах. Ну, то есть понятно, что это медикаментозный и стерильный запах. Но, кроме всего прочего, это еще и животный запах страха привозимых пациентов. Не каждая хозяйка либо хозяин, ведя в клинику четвероногого или пернатого питомца, озабочены его здоровьем искренне, из родственных чувств. Часто это некие вычитанные трафаретные практики по обязательному, как им кажется, грумингу, купированию, стерилизации и прочей хрени, навязанной публике через тупые социальные сети. А еще и меркантильные, шкурные интересы.

У высокого ветврача, выслушивавшего болтовню женщины, больше похожей на кадушку с круглым фаянсовым лицом, в дорогом кашемировым пальто цвета выплюнутой жвачки, натянутом на ее тело, как сова на глобус, закончилось терпение.

– Еще раз Вам повторяю, по слогам, я не буду кастрировать вашего кота.

– Это почему же?! – Дама собиралась сильно возмутиться, вздернув свои жженые брови.

– Кот является членом Вашей семьи?

– Допустим! Какое Ваше дело, я не понимаю…

– А такое, что если допустить, как Вы сейчас выразились, что и Ваш муж тоже член Вашей семьи, то почему же Вы не привели и его на подобную экзекуцию? Давайте сначала ему оттяпаем яйца. Конечно, он не царапает у вас дорогущую мебель и не метит косяки, но наверняка, иногда опаздывает домой, от него исходит аромат дивных чужих духов, а на прошлой неделе вы заметили засос на его шее…

«Скотина – врач», как их с любовью нередко зовут в народе, просто наслаждался моментом. Он уже снял с себя белый колпачок и начал расстегивать такого же цвета халат, всем своим видом показывая непроходимой дуре, что ей пора на выход. За окном чернела темень. В этот момент лицо дамочки стало пунцово багровым, там явно был тотальный выброс лишнего гемоглобина.

– Что-о? – Она почти онемела. – Да как Вы смеете…! Я буду на Вас жаловаться!

– Не мелочитесь. Сразу стучите в Москву, в приемную президента РФ, или в Ватикан Папе.

– Я лишу Вас лицензии, хам!

– Пошла вон. И не вздумай хлопать дверью.

Большой рыжий кот, во время диалога смиренно высовывавший голову из сумки, кажется начал понимать человеческую речь. Его округлившиеся именно от страха и ужаса глаза, внезапно стали осмысленными. Он медленно начал вылезать из сумки, прижав уши. Все происходило на металлическом операционном столе. Здесь вокруг метались невидимые тени предыдущих пациентов. Страх, страх! Похоже, мужчина был на его стороне.

Хозяйка попыталась бесцеремонно запихнуть кота обратно, но он ловко извернулся, куснув ее в ладонь. И при этом еще издал предупредительное горловое пение.

– Ай! – Закричала женщина – Все из-за Вас!

Она еще что-то там кричала, топала жирными ногами в коричневых замшевых сапогах на каблуке с набойками. Бесполезно. Время, отпущенное на прием хабалок, уже истекло. Кот успел спрыгнуть со стола и юркнуть в открывшуюся входную дверь. Было слышно, как она звала его и куда-то побежала, корябая асфальт подошвами. Никогда еще ветврачу не было так хорошо и легко. Из него рвалось дикое ликование. Вчера здесь на столе умерла дворняга, принесенная семейством: бабушка, папа, мама, сын. Слишком поздно. Опухоль. Как они рыдали. Собака не издала ни звука. Она не скулила, не рычала, пока ей вводили снотворное. Только преданно смотрела на семью и прикрывала глаза, когда мальчик-второклассник гладил ее по голове и утешал. От кровопотери остановилось сердце.

Ветеринар посмотрел на себя в зеркало, вчера ему самому стало плохо, ободряюще кивнул, пошел к выходу, застегивая на куртке замочек, но тут за дверью раздалось неспешно-басовитое: «Мау».

– Господи. Ты вернулся. И что же мне с тобой делать? – Человек присел на корточки у крыльца, по собачьи наклонил в бок голову и разглядывал огромное рыжее чудо.

В ответ кот деликатно запрыгнул на его колени, начал громко мурлыкать. В желтых кошачьих глазах отражалось полнолуние. Он умел произвести впечатление.

В чем отличие независимого журналиста от зависимых? В том, что ему не надо отписываться в облизывающих власть изданиях. Пока другие старательно записывали в блокноты и ноуты каждое слово и каждый чих ораторов, сменяющих друг друга, как на конвейере, он вальяжно откинулся на рядах среди студентов и тихо, но внятно комментировал происходящее на сцене. Осеннее собрание в одном из Универов окрестили Новые горизонты. Это, типа Форум молодежи. Чисто политический лепрозорий.

– Ну, какие у вас горизонты, мать вашу ети? Лапшу на уши навешают, галочку поставят в графе «Выполнено», гранты поделят, рассуют их по карманам, и гуляй молодежь, куда хочешь.

У двух симпатичных студенток, сидевших перед ним в переднем ряду, мелко затряслись плечи от смеха. Они прекрасно слышали речь мужчины в джинсовом костюме за спиной, сдобренную солеными жаргонизмами. Одна из них, кареглазая, в коричневом жакете и кокетливо заколотом на затылке хвостом, уже обернулась на человека, дающего столь непрезентабельные оценки выступающим активистам. На ее лице заиграл живой интерес. Этим было грех не воспользоваться. Журналист включил всю свою обаятельную мимику, поманил ее на выход, медленно встал и начал демонстративно выбираться из ряда. Студентка последовала его примеру. Их даже не остановило объявление следующего оратора. Под бурные аплодисменты на сцене появился актер Дмитрий Дюжев, всего на два часа прилетевший в Уфу на форум. Он начал делиться мыслями о мотивациях, влияющих на судьбу человека, и даже классифицировал их. Но ничто уже не могло остановить мужчину и девушку, под руку выходящих из зала. В их сознании только что созрела совсем другая мотивация, которая плавно перекочевала вначале в кафе, затем в его квартиру и закончилась горячим соитием в постели.

– Блин, ты хорош. Я даже боли не почувствовала. Сколько тут девиц перебывало? Небось, туча, – она с нежностью водила ладонью по волосатой груди, нащупывая большим, указательным и средним пальцами его затвердевшие соски. В ее голосе слышались восхищение и ревность.

– Даже не думай называть меня бабником. Все не так. Просто еще час назад я не представлял, что окажусь в постели с тобой. Меня на форум подруга заманила. Она там в президиуме сидела. Ммм, малышка. Все получилось спонтанно. И как хорошо, что ты мне доверилась. Тебе действительно не было больно?

– Неа. Я, кажется, кончила вместе с тобой, – она украдкой смотрела на его реакцию, стараясь проникнуть в его дальнейшее поведение. Что он скажет? Давай вали, или предложит продолжить знакомство. Сколько раз она слышала в общежитии от подружек-сокурсниц пошлые истории о том, что мужики все одинаковы. На его волчьем лице, с резкими морщинами на лбу и ярко выраженными носогубными бороздами, так шедшими к коротко стриженым под еж волосам с проседью вокруг черепа, ничего не читалось.

Он неожиданно округлил серые глаза:

– Уж не хочешь ли ты от меня по-быстрому избавиться, моя королева?! – Затем сгреб ее в горячие объятия, осыпая страстными поцелуями

По тому, как она взвизгнула, засмеялась, запрокинув голову с распущенной гривой волос, было ясно, что все серьезно и не наспех.

– Спи, спи, детка.

Потом, как стемнело, он проводил ее до общаги на машине. Попутно купил ей букет из алых роз и часики подарил.

Все подружки по комнате засыпали вопросами, но она только улыбалась и молчала.

А вот журналист на обратном пути чертыхнулся. Его телефон был отключен, на экране значился трижды пропущенный звонок. Он набрал номер и ему тут же ответили.

– Да. Ты где, придурок? Быстро приезжай к скверу. К Айболиту. Тебе будет интересно.

Он развернулся и помчал к скверу Маяковского. Там возле бассейна оставил машину, обогнул пятиэтажку, поднялся в первом подъезде на третий этаж и толкнул дверь. Она уже была открыта. После яркой лампочки в коридоре вход в залу встретил мраком. Из-за матового стекла кухонной двери шел свет. А за ней были они. Самые, самые.

– Ооо! Явился журналюга.

Хозяин квартиры, обнялся с гостем, обращаясь ко второму мужчине, расположившемуся за столом:

– Ты, знаешь, Нияз, я ему три раза звонил. Не берет! Думаю, что-то случилось с Женей. А тут ты позвонил. Хорошо, в нашем клубе три холостяка, а не два. Что бы ты тогда делал с девчонкой, ума не приложу. Но мы, ветеринары, никогда не отключаем телефоны. Это радует.

Евгений успел уже обняться и с молчавшим Ниязом, и попеременно смотрел на друзей.

– Какая девчонка, Рафа, вы о чем?

Запах всплывших пельменей наполнял всю кухню, посередине стола в большой фаянсовой миске масляно поблескивал красными дольками салат из крупно нарезанных помидоров, приправленный укропом и колечками лука.

Пока руки Рафы ловко раскладывали половником пельмешки в тарелки, Нияз пояснил ситуацию. От услышанного Евгений пришел в полный журналистский восторг:

– Это же эксклюзив! Ну и денек сегодня! А почему только три тарелки? Ставь четвертую. Для девчушки. Она где, в спальне? Хватит ей дрыхнуть, даже если у нее был шок, сейчас лучше всего перебить его не только сном, но и едой!

С этими словами все трое быстро подошли к спальне. Дверь сама тихо отворилась изнутри. На мужчин из-под челки глядели два огромных девичьих глаза, наполненных тревогой, стыдом и сомнением. Нияз с Рафой засмущались, не зная, что говорить. Но Жека молодец, тут же взял ее за ладонь, сказал:

– Пойдем, помоешь руки и поешь, мы без тебя за стол не садимся.

Девушка закивала, послушно прошла в ванную, а затем на кухню. Рядом перед ней поставили четвертую тарелку с пельменями. И начался ужин.

Говорили мужчины, девушка ела молча. За нее подняли тост. Три рюмки, наполненные водкой, звонко чокнулись с четвертой, в которой пылал гранатовый сок.

– Слушайте. Сегодня по всем статьям особенный день. Нияз спас девчушку. Рафа спас кота, а я познакомился с такой студенточкой из Педа. Ммм, закачаешься.

Доселе молчавший Рафа вскочил, будто ударенный током:

– Вот ахмак. Я же кота забыл в багажнике Нивы, в клетке, пока с девчонкой возились и сюда везли Сейчас принесу.

Он выскочил в коридор, продолжая на ходу ругать самого себя. Девушка молча с удовольствием ела. Было заметно, что у нее разыгрался аппетит.

Евгений посмотрел на Нияза:

– Как же тебя угораздило после работы взять и устроить пробежку, причем именно в то место, где находилась она? – Он кивнул на девушку.

Нияз только пожал плечами:

– Сам не пойму. Вышел из пекарни. Я обычно после работы от синагоги вниз бегаю, мимо детского диспансера. А тут меня потянуло через парк Гафури пробежаться. Какая-то мистика. И этот хруст в лесу. Меня что-то остановило.

– Да, хорошо, что ты не пробежал мимо. Мало ли что хрустит в лесу.

– То-то и оно. Я вовремя успел, понимаешь. Главное, она до сих пор не произнесла ни слова. Ничего не говорит, будто немая. Может из-за шока?

– Может.

Евгений тронул за плечо девушку. Она улыбнулась.

– Ты говорить можешь? – Он показал ей уже жестами на свой язык. Кажется она поняла, стала быстро показывать рукой, будто чертить в воздухе.

– Я понял. Нужна бумага и ручка.

Нияз тут же кинулся в кабинет хозяина и появился оттуда с листом бумаги и карандашом.

Девушка старательно, красивым почерком вывела на бумаге: «Я глухонемая».

Нияз и Евгений переглянулись. Им стало все понятно.

– А почему ты это сделала? – Евгений жестом показал обвившуюся вокруг своей шеи невидимую веревку. Девушка секунду смотрела на него, резко закрыла ладонями лицо и тяжело задышала.

– Ладно, не донимай ее сейчас. Видишь, ей тяжело. Давайте попьем чаю. – Нияз встал со стула и подошел к плите. Чайник уже во всю через носик заливался свистом.

В коридоре открылась и закрылась на защелку дверь. В кухне появился Рафа с огромным рыжим котом на руках:

– Что у вас тут происходит? – Он кивнул на девушку, закрывшую ладонями лицо. Но тут произошло что-то неуловимо быстрое. Кот, спокойно сидевший на руках ветеринара, втянул воздух, спрыгнул с мужских рук и мигом оказался на коленях у девушки, хрипло и восторженно мяукая. Девчушка открыла лицо, свалилась со стула на пол, прижала к себе кота, чему он совсем не сопротивлялся, а только щурил от счастья лимонные глаза и начала радостно рыдать, целуя его в морду. Мужчины полностью оцепенели от представшей перед глазами картины. Но, кажется, все были довольны. Включая кота.

Вдох – выдох. Земля – небо. День уступает место ночи.

В ватсапе девчачьего мобильника было несколько тревожных сообщений от отца: «Эльвирочка! Где ты? Немедленно отзовись! Я очень волнуюсь! Твой папа». Когда с ее номера Женя позвонил отцу и обрисовал всю ситуацию, у того голос сорвался на хрип. И он тут же приехал по продиктованному адресу. Сколько было добрых слов, счастливых слез и объятий. Мужская и девичья фигуры обогнув с торца дом, остановились под застекленным балконом, из которого выглядывали три счастливых, улыбающихся лица. Помахали руками. Из куртки девушки под ее подбородком рыжим пастельным пятном торчала серьезная кошачья физиономия. Потом пара повернула по тротуару к стоящим у сквера машинам. Джип заурчал, выхватил желтыми потоками фар мокрый асфальт, вырулил направо и умчался вниз по Коммунистической.