# Закон «белых мелочей»

Юлия Ефимова

Войны уносят миллионы жизней.

Но так же они уничтожают и произведения искусства.

В 1942 году из музея города Воронеж не успели эвакуировать почти полторы тысячи картин.

Их судьба неизвестна.

Что с ними случилось тогда, до сих пор остаётся загадкой.

Кроме одной картины, которая неожиданно обнаружилась в наше время в городе Райский и вызвала огромный интерес спецслужб одной из западных стран.

Василий Кандинский, «Корабль у мола».

Эрику Единичке придётся провести собственное расследование и понять, в чём загадка этой картины и при чём тут Альберт Эйнштейн.

# Юлия Ефимова. Закон "белых мелочей"

Юбилейную, двадцатую книгу хотелось бы посвятить всем начинающим авторам, кто так же, как и я не побоялся осуждения, критики, насмешек и рискнул ступить на тонкий лед под названием «написание книги».

Тем, кто не искал побед и признания, а начал писать, просто потому что не мог по-другому.

Говорить о писательстве я могу, только основываясь на собственном опыте, ведь никогда и нигде этому не училась.

Возможно, я кто-то вроде Мартина Идена из одноименного романа Джека Лондона: все знания о писательстве получила из книг.

Или мне кто-то нашептывает их ночами, и мне остается только записывать за этим инкогнито.

Может быть, я родилась с такими способностями и это моя базовая комплектация.

В любом случае, все рассуждения о писательстве, которые вы прочтете в этой книге, – это только частное мнение одной дилетантки, написавшей свою двадцатую книгу.

Все герои, события и факты в данной книге – плод воображения автора, а любые совпадения случайны.

Данная книга написана для отдыха, прошу тебя, мой дорогой читатель, не трать время на поиск несоответствий событий и дат, а просто получай удовольствие.

Благодарю за помощь в написании книги ученого секретаря Воронежского областного художественного музея им. И. Н. Крамского Наталью Евгеньевну Бакину.


Самые честные строки пишутся ночью,
Когда молчит желание всем понравиться,
Когда от приличий витают в воздухе клочья,
А жажда правды только к утру поубавится.

Когда ты так честен, что веришь себе стремительно,
Неважно тебе, что подумают завтра люди.
И предыдущие доводы невразумительны,
Ты здесь и сейчас витаешь в своём абсолюте.

Но только рассвет начнёт испытывать небо,
А в сонной Москве застучат хромые трамваи,
Ты понимаешь, что ночь всего лишь плацебо,
Ты с первым лучом звёзды опять в своей стае.

Что сказано ночью, тут же становится бредом,
Порывы души выглядят словно слабость.
И день все ночные стихи, плененный рассветом,
Вмиг превращает в глупую сентиментальность.

## Пролог

– Присаживайтесь, – сказал мужчина вошедшему, и посетитель молча сел на единственный стул. Это было собственное правило хозяина кабинета, чтобы тот, с кем он разговаривал, был на нужном ему расстоянии в зависимости от тона беседы. Это было очень важно для продуктивного разговора. Иногда для доверительной беседы стул ставился близко, а иногда, чтоб показать свою значимость и немного надавить на визави, стул располагался далеко, вот как сейчас, почти в самом дальнем углу.

Ни один посетитель еще не осмеливался сдвинуть стул с места.

«И этот не исключение», – подумал про себя хозяин кабинета.

Но вдруг, гость, немного поёрзав на нем, встал и, поднеся стул к совещательному столу, чуть запыхавшись, расположился прямо перед хозяином кабинета. Это несколько обескуражило и насторожило. Чересчур самостоятельных ведомство не любило, тем более гражданских или «бывших». Хотя, наверное, в этой профессии бывших не бывает, и этот пенсионер так и не стал просто гражданским.

– Давайте сразу к делу, – сказал хозяин кабинета, когда посетитель достал блокнот, ручку, словно приготовившись что-то записывать. – Надеюсь, вам не надо объяснять, что всё, что сейчас я вам скажу, государственная тайна. – Гость в ответ чуть заметно кивнул. – Позже вам придется в этом расписаться.

Посетитель всё больше ему нравился, ни один мускул не дрогнул на его лице, и хозяин кабинета, опытный разведчик в прошлом, сейчас не мог понять, какие чувства скрывает эта маска благодушия. Внешне гость был очень похож на постаревшего Винни Пуха, но интуиция подсказывала, что это показное.

– За последние два месяца в сообщениях от наших агентов из Германии всё чаще стал упоминаться небольшой город Райский Воронежской области. Наши недопартнёры ищут выход своих людей на этот населенный пункт. Город маленький, и ничего особо примечательного там нет: ни военных заводов, ни складов со стратегически важными товарами, никаких других интересных мест. Единственное градообразующее предприятие – химико-фармацевтический завод, выпускающий лекарства. Сверив по времени, мы поняли, что интерес к городу возник практически сразу, как только собственник этого самого завода Островский Ренат Валерьевич инициировал восстановление старой, разбомблённой ещё во время войны церкви. Надо сказать, что от храма там оставались лишь развалины, и восстанавливать, по сути, было нечего, поэтому никто даже не пытался это сделать все восемьдесят лет. Но богатый человек может позволить себе всё, а тем более такую малость, как благотворительность. Поэтому местной администрацией и епархией ему без проблем было выдано разрешение на все работы, от разбора завалов до постройки нового храма. Именно во время разбора завалов и была найдена картина Василия Кандинского «Корабль у мола». Это одна из почти полутора тысяч картин, считавшихся пропавшими из музея Крамского в городе Воронеж во время войны. Их просто не успели вывезти: не хватило ни времени, ни возможностей. Но предполагалось, что и фашисты до них тоже не успели не добраться и все картины просто сгорели при бомбежке в пожаре. В 1942 году линия фронта проходила прямо через город, и одна из бомб угодила в здание музея, а пожар, разгоревшийся от разрыва снаряда, уничтожил уже всё подчистую.

Посетитель сидел и что-то увлечённо писал в блокноте, не поднимая взгляда на хозяина кабинета. Это очень раздражало, и он замолчал.

– Но оказалось, что одна картина каким-то образом была вывезена и спрятана в соседнем маленьком городе, – сказал его гость утвердительно, когда пауза затянулась. – Я читал об этом в новостях. По-моему, там ещё говорилось, что этому меценату и благотворителю разрешили отреставрировать картину в лаборатории при его заводе и оставить в местном музее, насколько я помню.

– Совершенно верно, – ответил хозяин кабинета. – Это своеобразная благодарность за находку от нашего министерства культуры. Он, вернее, его люди, собирают под своим кураторством лучших специалистов-реставраторов и консультантов. На заводе в данный момент заканчивается обустройство лаборатории по последнему слову техники.

– Заберите у него картину и поместите под охрану, – предложил гость, – проверьте её вдоль и поперёк.

– Тут два аспекта. Первый – зачем им картина? Ну не Кандинский же им так понадобился. Сейчас она, конечно, стоит дорого, но это не уровень интереса государственной разведки. Зачем BND Кандинский? И второй аспект, а вдруг дело вовсе не в Кандинском? Есть такое предположение, что они знают то, чего не знаем мы, и просто забрав картину, мы этого так и не поймем.

– Зачем вам я? – запоздало спросил гость.

– Для этого есть причина, не буду вдаваться в подробности. Одним словом, они не должны узнать об интересе нашей конторы к этому делу, а точнее, что контора в принципе узнала о их интересе. Пока кажется, что дело неважное, да и вообще, возможно, нет никакого дела, в таком случае конторе лучше не стоит светится. Мне нужна небольшая команда гражданских, но при этом профессионалов для полевой работы, о вас и ваших людях буду знать только я. Очень важно, чтоб в BND не узнали о нашем интересе к городу Райский, иначе мы подставим своего человека в их структуре. На кону, можно сказать, раскрытие агента, а в своем окружении я пока не уверен. Идут оперативные действия. Вы моя страховка, как бы обидно для вас это ни звучало. Мне сказали, что вы в своем экспериментальном отделе отбирали способных людей и вот недавно даже представили результаты их работ «самому». Насколько я знаю, он остался доволен.

– Да, но они все уже переведены на работу в ФСБ. Так что тут вопросы не ко мне, а к их непосредственному начальству. Сам экспериментальный отдел закрыли, так что я опять официально пенсионер, – развел руками гость.

– Мне не нужны те, кто теперь официально служит в ФСБ, – сказал хозяин кабинета сухо. – Вы должны понимать, что если у нас действительно крот, – на этих словах он не смог сдержать раздражение, – ему не составит труда пробить любого человека и даже базу службы безопасности. Мне нужны такие же профессионалы, но официально не причастные к конторе.

– Есть и такие, – ответил просто гость. – Мне бы хотелось получить от вас ответную услугу. Я хочу иметь доступ к закрытой информации о существовавшей в конце восьмидесятых, начале девяностых программе СНИР, если, конечно, это в вашей компетенции.

Гостю, видимо, не требовался быстрый ответ, потому что, сказав это, он протянул хозяину кабинета листок, на котором что-то постоянно писал, и добавил:

– Это лучшая команда, которую я когда-либо создавал.

Через несколько минут полковник Василий Васильевич Бурлаков выходил из здания Службы внешней разведки, а хозяин кабинета внимательно рассматривал рисунок, на котором была изображена странная компания, чем-то напомнившая ему свиту Воланда из «Мастера и Маргариты». Высокий и немного нескладный парень – именно так он представлял себе Коровьева. Интеллигентный Азазелло с умным и сосредоточенным лицом в клетчатом пиджаке и порядком постаревшая, но всё равно отталкивающе-привлекательная Гелла, держащая на руках черного кота. Они пили что-то из высоких бокалов, сидя в летнем кафе у вокзала, на котором неровными буквами было написано «Добро пожаловать в город Райский».

## Глава 1

> Детектив должен начинаться с убийства, и только лирический может начинаться со вздохов. За это я его и люблю, именно этим свойством он интересен вдвойне, ведь ты должен разгадать замысел автора не только в том, кто убийца, но и кто же будет жертвой. Знакомясь с героями в первых главах, ты уже в напряжении гадаешь, кого же из этих порядочных людей со скелетами в шкафах на этот раз решил убить автор.

> О писательстве.

Тамара Верховцева ехала в автобусе, наполненном уставшими людьми, и задыхалась от запаха пота, смешанного с пылью и перегаром. Лето выдалось жаркое и, только начавшись, уже успело надоесть своими плюс сорока. Тяжело было всем, но Тамаре особенно, с учетом ее обстоятельств. В рубашке с длинным рукавом было нестерпимо душно, даже несмотря на то обстоятельство, что она была из дышащих материалов. Обреченная навсегда носить вещи, прикрывающие тело, девушка изнывала от жары даже под льняной тканью.

«Зачем я здесь? Что будет, когда я опять увижу доктора Зло вот так, вживую, а не как в последнее время во сне?» – эти мысли пронеслись в голове, и стало страшно.

Тома по инерции потрогала предплечье. Она так делала всегда, когда ненароком, нарушая собственный запрет, вдруг возвращалась в прошлое. Как же не хватает кондиционера, простого элемента цивилизованного мира, видимо, недоступного местным автобусам.

Сама она машину не водила и, добравшись до Воронежа в комфорте вагона СВ, хотела взять такси с кондиционером, но не тут-то было. Из-за плохой дороги все таксисты отказывались ее везти в Райский, независимо, через приложение она их вызывала или же подходила к загоравшим возле вокзала бомбилам.

– Поторопись, дочка, – сказал один старичок на потрепанной иномарке, которая, сроднившись с пейзажем, уже вполне походила за свою, – сейчас туда последний автобус уедет, и сегодня вообще не доберешься до Райского.

Выбора не было, пришлось идти на автобус. Именно тогда первый раз ее посетила мысль: «Может, не надо?»

Сейчас Тамара тряслась на ухабах и понимала таксистов. Дорога и правда была разбита, и даже автобус с его высокими колесами постоянно подбрасывало на кочках.

Да и вообще поездка в целом выходила очень колоритной и против воли переносила ее мысленно туда, в прошлое, которое она не хотела вспоминать никогда.

Тамара уже и забыла, что так бывает, когда небритый мужик, всю дорогу дышащий на нее выхлопами спиртного, вдруг засыпает и начинает бессовестно укладываться на твое плечо, прижимая к окну.

– Мужчина, проснитесь, – сказала она, тихонечко оттолкнув его от себя, но то ли Тамара не рассчитала силы, то ли мужик так и не проснулся, но он плавно, как в замедленном действии, свалился в проход между сидениями и застонал.

– Вы что, сдурели совсем?! Товарищи, вызовите полицию, не видите, человека избивают, – мужик продолжал возмущаться, неуклюже поднимаясь с пола автобуса. Пассажиры маялись от летней духоты и пыли, что залетала в открытые окна автобуса, и не спешили реагировать на его возгласы. Лишь лениво поглядывали в их сторону на случай развития событий.

Пострадавший грозно посмотрел в сторону Томы, при этом пытаясь устоять в трясущемся автобусе. Пассажиры были в предвкушении скандала. Затаив дыхание, они наблюдали за разворачивающимся спектаклем.

Небритый и лохматый мужчина долго молчал, подбирая слова, чтоб посильнее задеть свою обидчицу, но, видимо, ничего не придумав, выдал короткое:

– Фу такой быть.

Пассажиры громко хмыкнули, они, видимо, ожидали большего от пьяного индивида, который бессовестно не оправдал их надежд, и опять потеряли к ним интерес. На этой общей разочарованной ноте автобус остановился у автовокзала города Райского, и все стали выходить.

Тамара первой выскочила и быстрым шагом пошла прочь от эпицентра так и не созревшего до конца скандала. Она совершила большую ошибку, так сильно привлекши к себе внимание, и за это очень сильно злилась на себя.

– Мадам, – услышала она за спиной, когда уже завернула на другую улицу. – Мадмуазель, прошу вас, подождите.

Лохматый пьяница, которого она толкнула, шел за ней, ускоряя шаг, то и дело спотыкаясь.

– Что тебе от меня нужно? – обратилась Тома на «ты» к догоняющему ее маргиналу, потому как сквозь его небритость, лохматость и перегар проглядывал вполне молодой мужчина. – Отстань от меня. Да, я нечаянно тебя уронила, но я не хотела и приношу свои извинения. Что? Денег надо? Сколько?

Тамара вытащила из сумочки тысячную купюру и, сунув в руку пьяницы, пошла дальше, щелкая по асфальту каблуками.

Мужчина ошарашенно на нее смотрел, словно не ожидал такого поворота, он, видимо, просто хотел еще поругаться, но как это сделать после извинений, да еще и с денежной компенсацией, пока не понимал, и потому просто повторил:

– Фу такой быть, – и, увидев, что Тома не думает останавливаться, последовал за ней. – Мне ничего от вас не надо, заберите сейчас же свои деньги, я деловой человек, и мне не нужны ваши подачки, – ворчал он.

– Это тебе за беспокойство, и давай уже расстанемся. Ты уделяешь мне слишком много времени, я уверена, у тебя масса дел, например, идти прямиком в яму под названием алкоголизм, – Тамара не выдержала и все же съязвила, хотя, видит бог, хотела мирно завершить этот разговор.

– Что сразу алкоголизм-то, может, у меня повод есть, – бормотал мужик, продолжая идти за ней. – Может, я из ЗАГСа еду.

– Прими мои поздравления! – бросила Тома раздраженно, этот субъект стал уже пугать.

– Спасибо, конечно, всегда приятно доброе слово, – сказал он. – Только вы не торопитесь делать выводы, мало ли что меня туда заставило идти, например, развод, а с ним не поздравляют.

– Ну это как посмотреть, бери деньги, иди дальше отмечать, и оставь уже меня в покое, – попросила Тамара настойчиво.

– Не, – вздохнул мужик, пытаясь пригладить рыжие лохмы, – я так не могу, я обязан их отработать. Могу натурой.

– Ты долбанулся совсем! – Тома аж задохнулась от такой наглости. – Ты себя в зеркало-то видел, чтоб мне такое предлагать?

– Пардон, мадам, я не так выразился. Мои намерения чисты, как слезы ангела. Хотя зеркало, конечно, не помешало бы.

– Боже, какой треш, – выдохнула Тома. – Откуда столько пафоса, ты что, типа бывший интеллигент?

– Слово «бывший», конечно, удручает, но так оно и есть, – дохнул перегаром мужчина. – Давайте я вам экскурсию по городу проведу, вы-то приезжая.

– Как ты понял, что я приезжая? – спросила Тамара. – Ты что, всех местных знаешь?

Она оглянулась. Люди, что вместе с ними вышли из автобуса, уже разбрелись кто куда, и улица была практически пуста. По одной стороне она возвышалась какими-то развалинами, а в ее конце виднелся небольшой торговый центр, пестрящий рекламой на своих боках. Тамаре на миг показалось, что даже время в этом городе идет по-другому, медленно и лениво, вот как кот, который сейчас переходил, а не перебегал, как нормальные коты, улицу. Тени уже вовсю ложились на землю, и в их власти жара переставала быть чем-то отвратительным, а город, утопающий в зелени, становился уютным и добрым. Словно бы здесь нет и не может быть ничего плохого.

– Город у нас маленький, к тому же специфика у меня такая, постоянно на людях, в общении, – пожал он плечами, потрогав свою щетину.

– Ну, специфика – это да, – хмыкнула уже беззлобно Тома, – специфика у тебя особенная.

– Ваш сарказм понятен и обиден, но я все же попытаюсь реабилитироваться в ваших глазах. Про специфику вы неправильно поняли.

– Даже не начинай, у тебя это все равно не получится, – перебила она своего преследователя.

– Вот вы, скорее всего, на местный химзавод приехали, – грязный, лохматый и небритый бывший интеллигент продолжал плестись сзади, обращаясь к ней исключительно на «вы». – Заметили мой аналитический ум? А?

– Ты не проницательный, – засмеялась Тома, – просто кроме завода, приезжих здесь вряд ли что-то может заинтересовать.

– Ну вот вы и не правы, – возразил ей мужик. – Кстати, позвольте представиться, Виктор Варфоломеевич.

– Твой папа Варфоломей? – прыснула Тома. – А по тебе так сразу и не скажешь.

– Это долгая история, я вам обязательно расскажу ее в следующий раз, – ответил Витя многообещающе.

– Боже упаси! – открестилась от этой перспективы Тамара.

– И он, кстати, там тоже участвует, но сейчас про интересные места. Вот мы с вами как раз проходим мимо храма святого Варфоломея, как ни странно, названного не в честь моего папы, а наоборот.

– В смысле наоборот?

– Пока не знаю, – честно ответил Витя.

Тамара глянула вокруг, но увидела лишь развалины да горы битого кирпича.

– Он прозрачный? – уточнила она у бомжеватого Вити и с сожалением поймала себя на мысли, что тот все же втянул ее в разговор.

– У вас прекрасное чувство юмора, – констатировал Варфоломеевич, – но вы зря его применяете к духовным местам. Да, храм не сохранился, во время войны в него попала бомба, но место все ж святое.

– Вот ты сейчас серьезно, это ваша достопримечательность? Господи, – она подняла голову к небу, – я разговариваю с бомжом и еще и при этом спорю с ним. Уйди уже, а, – попросила она Витю.

– Ну, вот вы, мадам, неправы абсолютно, – ответил он спокойно, – вот нисколечко. Во-первых, я не бомж, во-вторых, недавно эти завалы начали разбирать, чтобы восстановить храм.

– Недавно? – Тома рассмеялась еще громче, и ее смех стал больше похож на истерику. – А что, раньше времени не нашлось? Вам на это восемьдесят лет понадобилось.

Витя потряс головой, выпрямился и, рукой поправив волосы, заговорил как вождь пролетариата, при этом ярко жестикулируя:

– Вот вы опять же заблуждаетесь, наш город был сильно разрушен во время Великой Отечественной войны, до храма руки просто не доходили, да и стоял он на отшибе. Это сейчас сюда автовокзал перенесли, а раньше пустырь был. Но не в этом суть, главная новость в том, что при разборе под развалинами была найдена картина Василия Кандинского, которую считали утраченной во время бомбардировок, и это ставит наш маленький город Райский Воронежской области на один уровень с другими городами, имеющими в своих музеях произведения великих художников. Конечно, картину нам пока никто не оставил, но ходят слухи, что все же отдадут, вот местная лаборатория при комбинате и взялась за ее реставрацию. Информация из первых уст, между прочим, сам Ренат Валерьевич по телеку сказал.

Тома перестала смеяться и немного пристальней посмотрела на мужчину.

– Все, Витя, ты отработал свою тысячу, – сказала она уже серьезно. – Теперь иди с чувством выполненного долга и честно отмечай свой развод.

И она зацокала каблуками по тротуару в сторону большого торгового центра, виднеющегося впереди, в надежде спокойно позавтракать. Девушка не видела, как бомж Витя, свернув в переулок, сел в затонированную машину.

– Приветствую вас, мой милый. Это, конечно, не мое дело, но мне кажется, Юлик, вы чересчур вживаетесь в роль. Зачем вы выдумали этого несчастного Витю, ведь она вас увидит завтра и раскроет обман, да еще и настоящий перегар, – сказала сидевшая за рулем машины Зоя Саввична, выпуская в молодого человека струю сигаретного дыма. Будучи женщиной за шестьдесят, она, как всегда, выглядела эпатажно и ярко. Какая-то яркая косынка на голове была завязана невообразимым образом, обязательная красная помада и выделенные черным глаза делали ее в полном смысле слова незабываемой. – Могу ответственно заявить, вас так надолго не хватит.

– Моя печень тоже так думает, – согласился безвольно Юлий. – Поверьте, я сопротивлялся, но мой Витя просто обязан выпивать. Кстати, сегодня у него развод, это я уже на ходу придумал, без Вась Васича, как вам?

– Мне кажется, полковник будет недоволен, нет, я неправильно выразилась, он будет в ярости, – поправилась Зоя Саввична и злорадно улыбнулась. – Держись, Юлик.

– Переиграл немного? – расстроился Юлий.

– Я думаю, надо было делать в точности как он сказал, без Вити и перегара. Боюсь я за тебя. В этот раз полковник какой-то дерганый, ты не заметил?

– По мне, так он всегда такой, не парьтесь. Забыл сказать, рад вас видеть, знайте, я скучал. Вась Васич вчера сказал, вы не прошли отбор и не участвуете с нами в поле, а только помогаете удаленно, а сегодня уже обрадовал, что вы меня встретите, пока он ездит за Эриком.

Зоя Саввична посмотрела на молодого человека хитро и, вновь выпустив ему в лицо струю дыма, сказала своим хриплым низким голосом:

– Не дождетесь. Тот мальчик, что так нагло обошел меня на собеседовании, в последний момент слег с поносом, и они вынуждены были позвонить мне.

– Бедолага, – посочувствовал Юлий.

– Мне тоже его очень жаль, – согласилась Белоцерковская, но по ее голосу было ясно, что она как минимум преувеличивает.

– Ну, теперь я спокоен, – произнес Юлий, тяжело вздохнув, – теперь мы всех победим. Вся команда в сборе. Хотя мне в последнее время кажется, что в компании вас и Эрика я становлюсь тем, от кого мне бабушка всегда говорила держаться подальше, намекая, что они меня могут научить плохому…

– Не надо нам приписывать собственные достижения, – перебила его Зоя Саввична и, как обычно, резко тронулась с места. – Учись, Юлик, нести ответственность, на это способен даже мой кот. Когда он съедает всю колбасу с бутербродов, пока я наливаю себе кофе, то не прячется, а остается на месте, смиренно повесив голову.

– Кстати, как поживает мой крестник – Бегемот? – спросил Юлий.

– Становится под стать своей кличке.

– Такой же хитрый и смышлёный, как у Булгакова? – уточнил бывший опер Царьков, наполняя салон автомобиля перегаром.

– Такой же огромный и толстый, как Бегемот, – рассмеялась Зоя Саввична.

– Кстати, с кем вы его оставили?

После того, как Эрик и Юлий познакомились с Зоей Саввичной поближе и узнали о ее трагедии – пропаже без вести дочери и зятя десять лет назад, она перестала делать вид, что ее дети живы, и говорить о них в настоящем времени.

Друзья медленно, но непреклонно заставили осознать свою потерю и принять реальность.

– Попробуй его с кем-то оставить, – хмыкнула женщина. – Взяла с собой. Он будет жить с полковником в твоем миленьком деревенском доме, в лабораторию его взять не разрешат, я узнавала.

Когда они проезжали мимо торгового центра, из окна затонированной девятки Юлий увидел, как Тома села за стол уличного кафе под огромный зонт и, что-то читая в телефоне, потягивала свой бодрящий напиток. Девушка понравилась Юлию, и он вдруг подумал, что будет очень расстроен, если шпионом окажется она.

Москва, 1896

Супруги Кандинские

Анна Филипповна сидела в экипаже и осторожно поглядывала в сторону супруга. Они были женаты уже четыре года, и она отмечала, как Василий Васильевич все больше отстранялся от нее. Вот и сейчас он сидел полностью погруженный в свои мысли.

– Что с вами? – спросила она осторожно, не понимая, можно ли ей заговорить с ним. Хотя они и были кузенами и знали друг друга с детства, но сохраняли в отношениях трепетную деликатность.

– Знаешь, Аннушка, я живу не свою жизнь, – немного подумав, ответил ей Василий.

– Что ты говоришь? – возразила тут же Анна. – Ты директор московской типографии Кушнерёва, надо сказать, одной из самых крупных в стране, а также… – она хотела продолжить, но он не дал ей договорить.

– Мне тридцать, я сижу за этими бумажками и понимаю, что обманулся. Я шел туда, куда мне говорили идти ты, отец, общество. По вашему мнению, изучая право и экономику, я непременно должен был преуспеть, и даже мой демарш, когда я на время бросил университет и уехал в этнографическую экспедицию в Вологодскую губернию, ничего не дал, меня снова вернули на прежний, правильный путь.

– Так что в этом не так? – не понимала Анна и вдруг во взгляде мужа прочла, что своим вопросом и искренним недоумением еще больше отдалилась от супруга.

– А я не хочу преуспевать, я хочу быть счастливым, – ответил ей Василий зло. – А я несчастен, глубоко несчастен. Очень точно я это понял сегодня.

Анна хотела спросить, что же произошло сегодня, но, подумав, промолчала.

– Я был на выставке импрессионистов, – продолжил Василий, видимо, ему и самому хотелось высказаться. – Среди прочих чудесных картин я встал напротив одной и долго, очень долго не мог отвести от нее взгляд. Это была картина Клода Моне «Стог сена». Ты знаешь, смутно чувствовалось мне, что в этой картине нет предмета. С удивлением и смущением замечал я, однако, что картина эта волнует и покоряет меня полностью. Она проникла в меня и так врезалась в мою память, что стоит сейчас перед глазами, точная до мельчайших подробностей. Человек, который создал ее, не просто расписал холст, он подарил ее миру, на века. Пройдут столетия, его уже и не будет на этом свете, а то, что он принес в этот мир откуда-то из другого измерения, будет жить и очаровывать людей. Более того, сегодня я явственно ощутил, как от картин, настоящих картин исходит необъяснимая музыка, я слышал ее. Она лечит, бередит сознание, осветляет мысли, а главное, она дает человеку почувствовать, каждому человеку, понимаешь, что он один единственный на этом свете и второго такого просто нет и никогда не будет. Это открытие страшно и прекрасно одновременно. А я? Что я? Что я оставлю здесь на земле после себя?

Вопрос прозвучал неожиданно, потому как Анна была уверенна, что Василий разговаривает сам с собой. Она не знала, какой ответ сейчас успокоит супруга и словно онемела. Положение спасло то, что они уже подъехали к Большому театру. Он празднично светился, приглашая зайти внутрь, и потому все эти грустные рассуждения здесь казались лишними и почти бредовыми.

Супруги Кандинские молча прошли на свои места, словно пытаясь забыть неприятный разговор. В Большом сегодня давали премьеру, оперу Рихарда Вагнера «Лоэнгрин».

Во время представления Анна то и дело поглядывала в сторону супруга и вновь его не узнавала. Василий, и ранее любивший оперы, теперь же был погружен в нее полностью, и когда прозвучали аплодисменты и зал в порыве встал, чествуя артистов, он продолжил сидеть, точно пораженный молнией.

До самого дома супруг был безмолвен и ответил ей лишь на один вопрос о том, понравилась ли ему опера.

– Это было осуществление моей сказочной Москвы.

Наутро, уволившись из типографии, Василий Кандинский, оставив супругу вместе с его старой жизнью в Москве, уедет сначала в Санкт-Петербург учиться живописи у Антона Ашбе, а в 1900 году в Мюнхенскую академию художеств. Убежденный в душе, что он тоже рожден для чего-то большого, как Моне и Вагнер.

## Глава 2

> Что в детективах главное? По мне так загадка, условия которой известны всем, а не только писателю. Всё должно быть по-честному, а кто первым придет к финишу, будет зависеть только от способностей каждого. С тем лишь отличием, что если первым это сделает читатель, то писатель будет считаться проигравшим. Хотя нет, писатель будет проигравшим в обоих случаях.

> О писательстве

– Вы манипулятор, Василий Васильевич, – сказал Эрик безэмоционально, наблюдая за огромным черным котом Зои Саввичны, нагло расположившимся на столе, – и мне надо этому у вас поучиться.

Они сидели на веранде старого дома и пили чай из настоящего старого самовара. Чай был, к слову, отвратительный. Несмотря на пузатый раритет, разговор у мужчин не клеился.

Эрик понимал, почему: он был до сих пор обижен на полковника. После их разговора 31 декабря Василий Васильевич просто-напросто исчез из его жизни, как будто и не было пенсионера-наставника. Эрик ходил каждый день в университет и по инерции, без огонька преподавал студентам историю. Продолжал работать с Алькой, которая все так же изображала ведьму, ведущую беседы с умершими родственниками, рассказывая от их имени просчитанное Эриком нехитрое будущее вопрошающих. Это занятие и вовсе не увлекало, но приносило постоянный и неплохой доход.

В общем, приехав из холодного города Зима, он погрузился в свою обычную жизнь, с одним лишь отличием: теперь рядом не было мамы.

Конечно, Эрик постоянно ждал звонка полковника, не решаясь нарушить свое строгое правило никогда не просчитывать собственное будущее. По простой логике вещей Василий Васильевич просто обязан был позвонить, и он верил в это.

Эрик даже перестал каждый вечер принимать холодную ванну и задерживать дыхание на одиннадцать минут и одну секунду, боясь, что однажды его озарит против воли и он точно узнает, что Василий Васильевич больше не объявится.

Пока это не было известно доподлинно, оставалась хоть какая-то надежда. Надежда узнать, кто он на самом деле: чудо природы или все же творение рук человеческих.

Записка матери, которую он нашел после ее смерти, говорила о многом и ни о чем одновременно. Она писала, что в институте, где создавали сверхчеловека на закате Советского союза, по итогу родилось трое детей. Он помнил ту записку наизусть и часто мысленно перечитывал, но ничего путного из нее извлечь так и не смог.

> «Привет, мой дорогой сыночек. Если ты читаешь это письмо, значит, меня уже нет. Ведь ты никогда не достаешь новогодние игрушки сам. Сердце у меня начало шалить, и потому я решила перестраховаться – вдруг уйду, не успев рассказать тебе всю правду.

> В начале восьмидесятых годов я, молодая лаборантка института, была приглашена в секретную лабораторию. Там группа СНИР пыталась создать сверхчеловека. К 85 году из всех программ учеными было отобрано три набора генов и три женщины, которые станут их суррогатными матерями. Мне достался ты, и, когда жизнь забилась у меня под сердцем, я уже не думала ни о каких экспериментах, ты был мой ангел. Все проходило в строжайшей тайне, поэтому дети должны были быть с документами и родителями. Так ты и стал моим сыном. В 85 году родилось три прекрасных ребенка – ты, конечно же, самый лучший, – два мальчика и одна девочка, и начались проверки ваших способностей. Все могло бы быть прекрасно, великие умы бились над вами, они хотели, чтобы в светлом советском будущем вы изобрели чудодейственные лекарства и совершили другие научные открытия для нашей Родины. Но все изменилось, финансирование уходило, а ученые ужасались тому, что происходит в стране. И вот однажды наш главный профессор, ответственный за проект Кузьма Петрович – кстати, отчество у тебя от него, – совсем сошел с ума. Разбудил меня, всучил документы и выгнал из института со словами: «Вы все должны исчезнуть, иначе ими захотят воспользоваться американские спецслужбы». Я послушалась и ушла, благо мне было куда идти, квартира родителей стояла пустой, они жили за городом на даче. На следующий день я узнала, что здание, где находился наш исследовательский институт, взорвалось – утечка газа, как сказали пожарные, и все, кто находился внутри, погибли. Я не знаю, выгнал ли он так же других матерей, больше я о них ничего не слышала.

> Хоть и кричал мне вдогонку Кузьма Петрович, чтобы я никому о тебе не рассказывала, но, думаю, ты вправе знать правду. Единственное – при жизни молчала, потому что не справилась бы, если бы ты меня возненавидел. Поверь, я хотела как лучше, я правда верила, что мы создаем людей будущего, и, мне кажется, у нас получилось. Ты самый умный, самый чудесный человек на этой земле. Спасибо тебе, без тебя моя жизнь была бы серой и безрадостной.

> Люблю тебя всем сердцем.

> Несмотря на все мои признания, ты мой сын навсегда.

> Будь счастлив, Эрик».

Вопросов со временем становилось все больше.

Где был этот институт? Тогда, сорок лет назад, после пожара выжили только Эрик с матерью? Какие эксперименты проводились над детьми? Это было до зачатия, на генном уровне или уже после? Что намешано в их генах? Почему во сне он видит бассейн и как он и еще двое детей плавали под водой? И самое главное, что такое СНИР?

Эрик абсолютно ничего не нашел на просторах интернета и понимал, что в этом случае может быть два объяснения. Либо мать перед смертью сошла с ума, либо это до сих пор засекречено, и вот тут мог помочь только полковник, который игнорировал Эрика уже полгода.

С остальными членами группы, с которыми они волей случая работали в городе Зима[1], Эрик виделся постоянно, но смутными предположениями по поводу своего происхождения не делился. Нет, он не стеснялся этого, ему было все равно, что скажут другие, ведь Эрик знал, что он лучший. Просто он сам слабо верил предсмертной записке матери, уж слишком фантастически все звучало, а значит, говорить и не стоило.

Раз в месяц по выходным они с Юлием ездили к Зое Саввичне на чай, это стало доброй традицией, которая ни разу не нарушалась за полгода. На уютных посиделках под солнечным абажуром Кай-Юлий, как прозвал его Эрик, иногда пробалтывался, что встречается с полковником и что тот устроил его в охранную фирму на работу. В ФСБ Юлия так и не восстановили, уж очень он проштрафился тогда, и даже триумф их команды не помог исправить ситуацию.

Майор, которому Юлий дал в морду за насмешки над своим именем, оказался злопамятным и имел много высокопоставленных друзей, а начальство, что обещало восстановление после успешного раскрытия дела, не хотело скандалов. После их вояжа в город Зима вылезла некрасивая история с братом генерала, и этого было достаточно, чтоб хвататься за свое кресло и не высовываться, тем более, ради какого-то там двадцатишестилетнего старлея Юлия Царькова. Конечно, полковник успокаивал Кая и сетовал, что слово офицера теперь ничего не значит, но тому от этого не легчало, и, работая охранником, он каждый раз наведывался к Василию Васильевичу с вопросом, нет ли какой-нибудь достойной работы.

Эрик же старался уйти от разговоров о полковнике, считая себя преданным им, но в глубине души продолжал ждать телефонного звонка.

И он прозвучал, причем неожиданно. Так нарочито буднично происходят события, которых ты очень сильно ждешь. Ты ими живешь, предвкушаешь, мечтаешь, обдумываешь, как себя поведешь при этом, что и кому скажешь, а на деле же они случаются так обыденно, что ты не успеваешь ни почувствовать радость, ни отреагировать, как планировал.

«Привет, Эрик, – сказал тогда полковник так, словно они попрощались несколько дней назад. – Есть работа».

«У меня экзамены, я не могу бросить студентов в период сессии», – ответил ему Эрик спокойно и даже немного заискивающе, за что тут же очень разозлился на себя, ведь он так долго готовил речь, которую произнесет при встрече, и вот все напрасно.

Но в глубине души Эрик знал, почему так себя ведет, он ждал заветных новостей о группе СНИР и потому не спешил ругаться с полковником.

«А у меня есть для тебя информация по вопросу, который ты мне задал 31 декабря. И передать ее тебе я смогу в обмен на согласие поучаствовать в проекте, который мне предстоит сделать с тобой или без. Хотя еще рано говорить о твоем участии, не факт, что ты сможешь пройти отбор». – Василий Васильевич немного помолчал, ожидая ответа, но не получив его, добавил: «Мне правда нечего было сказать тебе раньше. Это информация не просто так мне досталась. Предлагаю поверить на слово».

Тогда Эрик почувствовал, что профессор говорит правду, хотя, может быть, просто хотел в это верить.

«Для меня нет слов «не сможешь», – ответил он Василию Васильевичу вместо согласия, – есть только «не хочешь». Я достаточно компетентен в любой сфере, нужно лишь правильно поставить задачу и по уровню сложности определить время на подготовку».

«Ты должен попасть в группу реставраторов. Они сейчас как раз ищут консультанта историка-искусствоведа».

«Тема?» – деловито уточнил Эрик.

«Кандинский, – ответил полковник и тут же уточнил: – У тебя нет времени на подготовку, отбор уже завтра».

«Я готов, – Эрик старался говорить равнодушно, но нотка надменной самоуверенности все же проскочила в его голосе. – Считайте, я уже принят».

И он, как всегда, оказался прав.

В университете тоже все удалось решить быстро, и уже через два дня они с Василием Васильевичем ехали на скромной машине полковника в город Райский Воронежской области. Там уже месяц, по словам Василия Васильевича, жил Юлий, а Эрик все гадал, куда же пропал этот болтун. Обычно каждую пятницу он сидел на ступеньках у двери и дожидался, когда вернется из университета Эрик, чтоб сыграть в карты и выпить красного вина, но вот уже месяц место у двери пустовало, что сначала радовало, но потом стало даже огорчать Эрика.

Лето только-только вступило в свои права, а цветы на городских клумбах Райского уже хвастали своими оттенками и запахами.

Это был милый провинциальный городок, коих тысячи в матушке России. С узкими улочками, обрамленными деревьями с пышными кронами, как глаза красавицы в опушке густых ресниц. С невысокими зданиями, иногда и вовсе одноэтажными и простыми архитектурно, но самое главное, с живущими здесь открытыми и даже немного наивными людьми, которых не успел испортить прогресс. Здесь по-прежнему ходили в гости без приглашения и по вечерам пили чай обсуждая последние новости.

Хотя наниматели Эрика дали четкую инструкцию прибыть сегодня в гостиницу, где ему был уже забронирован номер, они с Василием Васильевичем сначала поехали к Юлию. Полковник поселил того в небольшом, но красивом деревянном доме старой постройки с верандой и немного запущенным садом, что было даже в плюс, потому что полностью перекрывало видимость соседям.

По тому, как по-хозяйски вел себя здесь Василий Васильевич, было понятно, что он если не проживает здесь с Каем, то уж точно частенько наведывается. А наличие толстого черного кота по кличке Бегемот говорило, что и Зоя Саввична тоже в деле.

– Ты не прав, я не манипулятор, – ответил Василий Васильевич, отпивая ужасный чай из кружки так, словно бы ничего вкуснее не пил в своей жизни. – Я прагматик. Я считаю, что во всем и всегда должен быть смысл. Поэтому то досье, которое мне удалось все-таки найти, на минуточку, до сих пор засекреченный проект СНИР, – кстати, расшифровывается он как «союз научных институтов России», – отдам я тебе только после окончания нашей работы, чтоб ты не отвлекался. Мне стоило больших трудов достать эту информацию. Причем мне дали только прочесть, но, слава богу, у меня еще пока хорошая память, я тут же дома для тебя воспроизвел на бумаге.

– Почему такая секретность? – спросил Эрик, стараясь скрыть радость.

– Наша страна до сих пор стыдится того инцидента, – ответил полковник. – И не потому, что делала что-то нехорошее, о моральной стороне создания сверхчеловека можно спорить часами, а у наших структур, как ты понимаешь, с моралью вообще разговор короткий: все, что нужно стране, все в пределах нормы.

– Тогда почему? – настаивал Эрик.

– Потому что проиграли. Весь этот невидимый фронт – шпионы, разведчики, государственные тайны и так далее, придумали не мы. Ещё во времена Древнего Рима император Октавиан настраивал систему разведки. Ранее новость приносил один курьер, это было долго, и скорость его к концу пути очень сильно падала. Чтоб быстрее получать новости из дальних провинций, были обустроены станции по всем дорогам, где курьеры менялись. Далее на станциях появились упряжки с животными, и скорость доставки новостей из дальних мест увеличилась в разы, это помогло ему во многих сражениях и битвах. Позже он понял, что так же можно не просто отслеживать границы и врагов, но и контролировать настроения собственного народа, чтоб не допустить бунтов.

– Если мы пойдем так подробно от Октавиана до Горбачева, – усмехнулся Эрик, – то, боюсь, мне этот вопрос будет уже неинтересен.

– Почему?

– Потому что я умру. Вы забыли, что я историк, и про разведки разных стран я могу вам сам рассказывать часами. Например, что секретная служба MI6 была создана писателем Даниэлем Дефо – автором «Робинзона Крузо». Его девизом было, что ложь и шпионаж – это всегда творчество. Он настаивал на мысли, что информация – это оружие. Что бы управлять государством надо знать, о чем шепчутся в тавернах и считал, что писатель и шпион – это схожие профессии. Может закончим введение и перейдем ближе к вопросу?

Полковник довольно хмыкнул и снова глотнул невкусный чай. Духота отпускала, где-то в саду чирикали птички и их разговор казался чем-то инородным в этом спокойном, почти идеальном мире. Любопытный сосед из дома напротив подошел к забору и махнул им рукой в знак приветствия.

– Понимаешь, скорее всего, там было создано что-то по-настоящему стоящее, – вздохнул с досадой Василий Васильевич, не подхватив шуточный тон. Было видно, что его это тоже цепляло за живое. – Я почти в этом уверен, но девяностые с предателями у власти, управляемыми нашими врагами, желающими развалить всё стоящее, что создавала тогда страна, уничтожили проект. Нет, не физически, они действовали тоньше – создали вирус саморазрушения, заразив нас им, и тогда мы сделали это собственными руками. Именно этого сейчас стыдится контора, того, что проиграла тогда этот бой, потому и не любит об этом вспоминать. Ты заметил, Эрик, что когда мы побеждаем, будь то конкурс чтецов в пятом классе или олимпиада по математике в десятом, даже когда марафон одолеваем дворовый, не важно, в чем, эти события остаются в нас навсегда. Но стоит нам проиграть, то постепенно память старается стереть эти эпизоды, постоянно сглаживая их. И вот, лет через двадцать, вы уже по-настоящему уверены, что и не сильно-то и проиграли тогда, да и вообще можете об этом больше никогда и не вспомнить. Вот ты знаешь, стар я стал и, наверное, испытал это на себе. Семья у меня была, недолго, конечно, но была. Сын, Володя, маленький такой, щекастый, лысый. Видел я его редко, одно помню, он постоянно смеялся, заливисто так, что хочешь не хочешь, а улыбнешься ему в ответ. Жена ушла, когда он еще совсем маленький был, грудной. Она моложе меня намного была, как вообще такая вышла-то за меня, красивая, молодая, за сорокалетнего холостяка, живущего исключительно работой, непонятно. Хотя и на этот вопрос ответ я знаю, спас я ее однажды, вот она и включила романтику, не разобравшись, что к чему, да долго не выдержала. Вот когда она уходила к новому избраннику, я написал отказ от родительских прав, рассудив так, что мальчонке не нужно разрываться меж двух пап, а молодой муж вполне может стать ему настоящим отцом.

– И что, ни разу больше не виделись? – спросил Эрик, не понимая на самом деле, зачем Василий Васильевич ему всё это рассказывает.

– Нет, – ответил он с явным сожалением. – И вот тут возвращаюсь к вопросу памяти. Она мне всё объяснила, сейчас подтерев острые углы, мол, я не так уж и виноват, а в принципе даже очень благородно поступил, о малыше думал. Чтоб ему хорошо было. Она меня жалеет, эта моя память, не дает сгореть от стыда, что бросил родного сына без денег, без отцовского участия. Что ни разу даже не поинтересовался, где они, что с ними. А последние слова, брошенные в свою сторону женой, и вовсе почти забыл. Ты знаешь, а ведь я захотел его увидеть, ну, сына, стал искать, и найти не могу, даже через знакомства. Последние сведения, это когда она после развода меняла фамилию на девичью и сыну свою дала, всё. Дальше, как корова языком слизала, ни ее, ни сына. Но ведь так не бывает. Стал я на ту ситуацию смотреть как полицейский, и всё сразу странно стало видеться. Тот человек, что пришел с ней на развод, кто он? Почему она не вышла за него? А может, она его привела для меня? Ведь слова «ненавижу, исчезни из нашей жизни» просто так не произносятся. Неужели я был настолько плохим мужем? Вот тебе и память, крутит нами как хочет, многое подтирает, а многое перевирает.

– Но в моем случае всё подтерла не память.

– Здесь нет, но делали это люди, у которых она тоже есть.

По тропинке к дому шли Зоя Саввична и грязный небритый Юлий. Борода ему не шла, возможно, потому что она была у него медного, неестественного оттенка. С ней он становился похожим на подростка, которому на утренник наклеили бороду пирата и забыли снять, потому он и выглядел комично.

– Эрик, – улыбнулась как всегда ехидно Зоя Саввична, – видеть вас одно удовольствие, а не видеть – другое. То-то я чувствую, в воздухе цветами запахло.

– Какими? – уточнил Юлий, плетясь за ней и принюхиваясь.

– Нарциссами, – ответила Зоя Саввична и обняла поднявшегося ей навстречу Эрика. – Рада тебя видеть, зазнайка.

– И я, – сказал Юлий, дождавшись очереди, тоже обнял Эрика крепко и от души, несколько раз перекладывая руки, пока тот не стал отбиваться.

Эрик не любил тактильного контакта и обнимался только с двумя людьми: Зоей Саввичной и Юлием, потому что им невозможно было противостоять. Даже подруга детства Алька никогда не прикасалась к Эрику, зная эту его особенность.

– Ну вообще-то, это мой дом, – возмутился Юлий, когда поднялся на веранду. – Нет, я, конечно, гостеприимный человек, но вот шарить по чужим шкафам это неприлично, от вас, полковник, я в принципе такого не ожидал. Вы мое самое большое разочарование за сегодня, а поверьте, у вас было много конкурентов. Вот Эрик да, он на многое способен, если бы он так сделал, но вы… – бубнил недовольно Юлий.

– Я тоже рад тебя видеть, – сказал Эрик со вздохом. – Хотя выглядишь ты паршиво, да и пахнешь тоже. Перегар что, натуральный? Тебе бабуля давно не напоминала о твоей непереносимости алкоголя? Ты завтра не встанешь!

– Я работаю на совесть, – огрызнулся Юлий понимая, что Эрик говорит правду. – Чем это у вас так воняет, я даже через свою маскировку это слышу, – продолжал он возмущаться и махать руками.

Василий Васильевич не обращал на него внимания, а Эрик еле заметно улыбался – он точно понял, что скучал по этому ненормальному рыжему обормоту.

– Вы что? – вдруг вскрикнул Юлий, округлив глаза, и было видно, что теперь он не рисуется, а возмущен на самом деле. – Запарили в чай полынь, что бабулечка мне дала с собой на удачу? – он тряс в воздухе железной банкой из-под чая. – Ну как вы могли-то? Как я теперь без удачи? Всё, можно возвращаться домой. Всё! Пропала операция! Никаких тебе шпионов!

На этих словах Эрик вместе с Василием Васильевичем прыснули набранным как раз в рот напитком прямо на молодого человека, и оттого он стал выглядеть еще несчастнее.

– Да ну вас, – махнул рукой обиженно Юлий, – я в душ.

– Ну вы, мальчики, даете, – засмеялась Зоя Саввична, поправив на своей голове белый платок, завязанный как в сказках, концами вверх, – мне, конечно, с детства тетя Песя говорила, что на халяву известь творог, но вы все же переборщили. Полынь – дело такое, с ней аккуратно надо.

Она взяла на руки кота и стала нежно гладить его, и казалось, что животное просто терпит поглаживания, для того, чтоб хозяйка получила удовольствие. Колкая и язвительная Зоя Саввична рядом с этой животиной превращалась в заботливую и любящую.

– Как всё прошло? – смущенно спросил Василий Васильевич, стараясь перевести тему.

– Ну, – протянула она и, положив кота обратно на стол, закурила, – тот, чью полынь от сглаза вы сейчас выпили…

– Почему от сглаза? – непонимающе уточнил Эрик, прислушиваясь к своему организму и тайно радуясь, что выпил совсем немного, – он ведь сказал, на удачу.

– Бабуля нашего Юлика – прима Малого театра, а артисты, они такие суеверные. Это они так говорят, что на удачу, на самом деле давно известно, что полынь отпугивает всякую нечисть. Одно могу сказать вам, чтоб немного сгладить ваш проступок: значит, вы все же не черти, иначе бы вас порвало. – Она гортанно хохотнула. – Хотя еще не вечер. А теперь от вашего, надо сказать, гнилого поступка вернемся к делу. Юлий бросил даме в сумку наш одноразовый жучок, к завтрашнему дню, когда она пойдет на завод, он превратится в тыкву, а за это время заберется к ней в телефон.

– Слишком приметно, – по-деловому прокомментировал Юлий, вернувшись в этот момент на веранду с полотенцем на голове и в банном халате, – не надо было бы в тыкву.

– Юлик, не тупи, – скривилась как от лимона Зоя Саввична, – это аллегория, он ни во что не превратится, а просто перестанет работать, и охрана его не обнаружит, то есть ты или твой напарник, когда будете проверять ее на жучки при входе в лабораторию. На данный момент, – она взглянула на экран своего смартфона, – девушка заселилась в гостиницу и находится в номере. В телефон он еще не пробрался, нужно время. Сейчас пока закачивает через блютуз червя. Вот что за люди, двадцать первый век, все твердят, отключайте блютуз и вайфай, когда не пользуетесь. Хотя нам такая глупость только на руку.

– С кем-то контактировала? – спросил Василий Васильевич.

– Никаких контактов, кроме официанта в уличном кафе и девушки на ресепшен отеля, не было. С ними она говорила только по делу. Сейчас Тамара Верховцева в номере отеля, молчит, а там работает телевизор.

– Или просто ее сумка находится в номере, – предположил Василий Васильевич.

– Кай, – спросил Эрик, – а ты часто смотришь телевизор?

– Да-а-а, – Юлий так растерялся, что даже забыл как обычно обидеться на Кая, – никогда не смотрю.

– А эта Тома примерно его ровесница, – продолжил Эрик. – Они в большинстве своем не смотрят телевизор, всю информацию потребляют из смартфона, ну или еще компьютера. Поэтому телевизор в номере – это больше подозрительно, чем оправдано.

– Давайте подобьем наш пассив. Завтра начинается работа над реставрацией картины, и собирается вся команда. Сегодня приехал последний член реставрационной группы, Тамара Верховцева. До этого, вчера, прибыли и проживают в той же гостинице Матвей Беляш, Агнесса Матушкина, Антон Котляров.

– А ты знаешь, что Юлий нагородил сегодня, не то чтобы я сейчас сдаю его, но да. Зачем – то представился чужим именем, наврал про развод, – как бы между делом сказала Василию Васильевичу Зоя Саввична.

– Вы подслушивали? – оскорбился Юлий.

– Не тупи, – сморщилась Зоя Саввична, – у тебя был ее жучок. Я слышу всё, что происходит вокруг него.

Юлий от осознания округлил глаза и, замолчав, юркнул с веранды в дом, как нашкодивший кот.

Было видно, как Василий Васильевич сдержался, чтоб не заорать, и, выдохнув, почти спокойно сказал:

– Троим жучки подложил я, просто сегодня ездил за Эриком, и пришлось послать Юлия. Строго-настрого предупредил, чтобы никакой импровизации и что ты, Зоя, подхватишь его у автовокзала, но этот придурок, как всегда, проявил инициативу.

– Между прочим, я читал, что чем больше фактов, тем больше тебе верят, – выглянул из комнаты Юлий, видимо решая, пронесло или еще подождать.

– Где читал? В детективах, которые пишут люди, даже примерно не знающие, что такое оперативная работа? – рыкнул Василий Васильевич. – Завтра она тебя увидит, как Юлия Царькова, и всё, будем надеяться, что не пойдет к начальству разбираться.

– Начальство меня любит, – опять высунулся Юлий. – Скажу, в выходной позволил себе лишнего, девушка понравилась, вот и веселился.

– Да хватит уже выглядывать, заходи, – дозволил Василий Васильевич. – Итак, продолжим, Юлий у нас работал почти месяц охранником на проходной.

– Но меня повысили, – гордо заметил тот, выйдя из комнаты, видимо решив, что гроза миновала. – И с завтрашнего дня поставят на вход в «Дом картины», так называется отдельный корпус завода, отданный под лабораторию. Расту, так сказать, не по дням, а по часам, и всё в нужную сторону. А почему?

– Потому что ты обаятельный, – продолжил Эрик за него.

– Именно, – подтвердил Юлий и засиял, как начищенный самовар. – И еще отходчивый.

– Поддерживаю, – хмыкнула Зоя Саввична. – Я бы за бабкину полынь убила.

– Так вот, – услышав вновь про свой промах, полковник продолжил. – С помощью Юлия мы будем точно знать, не проходил ли внутрь кто-то посторонний, чтоб спокойно разрабатывать людей из команды реставраторов. Других дверей в корпус нет, ни очевидных, Юлий осматривал, ни на плане эвакуации. Далее, Эрик у нас прошел отбор в состав реставрационного совета как консультант.

– Сам, – добавил он, взглянув на Юлия. – Без протекции.

– Надо сказать, я был удивлен, – вставил Василий Васильевич, – что ты такой знаток Кандинского.

– Я уже говорил вам, что я уникум. Человеческий мозг в принципе – это компьютер и запоминает всё, к чему прикасается. Поэтому читающий человек, он сам по себе кладезь знаний. Наш мозг раскладывает всё по полочкам, и есть лишь одна разница между мной и вами: я умею быстро находить нужную мне полочку и доставать оттуда информацию. Более того, я умею сообщать все полочки меж собой и не забываю к ним дорогу, как это делаете вы. И, как в математическом уравнении, если я знаю все исходные данные, то могу вычислить дальнейшее развитие событий с точностью девяносто семь процентов. Здесь уже главное исходная информация, её наличие и правдивость.

Эрик не стал говорить, что у него есть еще один дар, озарение, предвиденье, он сам не мог сказать, что это и как его назвать. Пришел он к нему благодаря одному несчастному случаю. Однажды провалившись под лед и пробыв под холодной водой одиннадцать минут и одну секунду, это зафиксировали его часы, он в точности увидел свое ближайшее будущее.

Далее он стал проводить эксперименты и понял, чтобы ему увидеть будущее, надо не просто пробыть под холодной водой такое же количество времени, но и знать все исходные данные просчитываемого события. Для себя он определил свой феномен так, чтобы вдруг не вдаться в мистику, которую он категорически отрицал: в его мозг, как в персональный компьютер, вводятся все, абсолютно все, даже на первый взгляд не имеющие никакого значения факты, он, перегружаясь этой информацией, требовал резкого охлаждения и затем выдавал просчет, ну или по-другому можно сказать, предсказание будущих событий. Но вот об этой своей способности он не любил распространяться, слишком это смахивало на шарлатанство или даже мистику, и поверить в это среднестатистическому обывателю было сложно.

– Как мы, простые смертные? – продолжила вместо Эрика Зоя Саввична. – Я скучала по твоему патологическому нарциссизму и по легкой тошноте от нее. Как говорила моя тетя Песя, ничто так не унижает мужчину, как его влюбленность в собственное отражение, – сказала она с нотками скуки, продолжая выпускать дым кольцами в старый беленый потолок веранды.

Эрик покраснел, что было ему несвойственно, и замолчал. Зоя Саввична, наверное, единственная, кто мог вогнать его в краску.

– Эрик и госпожа Белоцерковская прошли отбор в команду реставраторов, – продолжил подводить итог Василий Васильевич, не обращая внимания на их разговоры, как на что-то незначительное. Все знали, что кредо полковника – во всем должен быть смысл, а смысла в этих перепалках он не видел. – Эрик как консультант по Кандинскому, а Зоя Саввична специалист по составлению компьютерного макета картины, в том виде, какой она была изначально, а значит и как она должна выглядеть после реставрации. Вот сто лет тебя знаю, Зоя, но не предполагал, что ты это умеешь.

– Талантливый человек талантлив во всем, – хохотнула своим грубым голосом Зоя Саввична и подмигнула Эрику: – Правда, мальчик?

– Надеюсь, своего конкурента ты не убила, – заметил Василий Васильевич буднично. – Парень молодой был, жалко его.

– Не говори глупостей, – протянула своим низким голосом Зоя Саввична. – Я как Бегемот, мухи не обижу. Знаешь, Василий, он их ловит на окне и так аккуратненько придавливает. Чтоб улететь не могли, но в живых остались.

Огромный черный кот словно бы поняв, что разговор идет о нем, свысока, в принципе, как все кошки, посмотрел на людей, демонстрируя им свое величие.

– Добрейшей души животное, даже страшно теперь спать ложиться с ним в одном доме, – произнес полковник, с опаской взглянув на кота. – Вдруг не захочет, чтоб и я улетал. Итак, наши вводные. Мы предполагаем, по крайней мере, есть такая информация, что в группе есть человек, работающий на германскую разведку. Если так, то он попытается быстро всё провернуть, не выдав себя. Первое и главное задание – узнать, кто он, второе – что ему нужно, и третье – нам надо его в этом опередить. Вернее, не так. То, за чем он охотится, должно быть у нас у первых.

– Ну такое себе, – засомневался Юлий, с наслаждением поглаживая кота Зои Саввичны, а тот с очень недовольной мордой позволял ему это делать. – Иди туда, не знаю куда, найди то, не зная что.

– Кстати, в сети нет ничего интересного по этой картине Кандинского. Она была создана предположительно в 1916 году, автор обозначил её как «№ 206». В рабочих книжках Кандинского есть об этом запись, они хранятся в архиве Помпиду. Картина поступила в Воронеж по распоряжению заведующего отдела ИЗО Наркомпроса Штеренберга в июне 1920 года в Воронежские Свободные Государственные мастерские, в конечном итоге, в 1928 году была передана в Воронежский Губернский музей, ныне краеведческий, а в 1933 году в составе художественной коллекции была передана только что учрежденному Воронежскому областному музею изобразительных искусств, ныне – ВОХМ имени Крамского. До последнего считалось, что в июле 1942 года картина в числе не эвакуированной части музейной коллекции погибла в оккупированном Воронеже. Ничем не примечательное полотно, и зачем оно иностранной разведке, не понятно.

– А есть предположение, кто этот негодяй? – спросил Юлий. – Или мы будем всех пытать? Василий Васильевич, ну раз мы работаем на разведку, может нам приспособление, как у Джеймса Бонда, дадут, например, сыворотку правды, я подолью каждому по очереди, и мы всё расследовали, вуаля.

– Я знаю, Юлик, почему тебя не взяли в ФСБ, – сказала Зоя Саввична немного свысока.

– Из-за его ужасной бороды? – предположил Эрик, улыбаясь. – Сбрей срочно этот ужас, с ней ты выглядишь маргиналом.

– Так и задумывалось, это маскировка, я вживался в роль Вити, – обиделся Юлий. – Мой Витя не может быть без бороды.

– Твоего Вити вообще не должно было быть, – все же рявкнул на него Василий Васильевич, видимо, вспомнив, что толком не отчитал того за самодеятельность.

– Борода, конечно, убиться дверью, как говорила моя тетя Песя, но дело не в этом. Ты чересчур наивный для своего возраста, в двадцать семь лет пора уже знать, что сыворотку правды можно только вколоть, а борода твоя не придает ни возраста, ни статуса, поверь мне, – беспощадно пояснила Зоя Саввична, улыбаясь. – Да и незаконно это.

– Борода? – удивился Юлий.

– Сыворотка правды, – засмеялась Белоцерковская.

– Нет, ну ведь немного бомжеватого вида борода придает? – спросил Юлий с надеждой.

– Тут даже с перебором, – согласилась Белоцерковская, – но твой Витя не бомж, он охранник, это, как говорила моя тетя Песя, две большие разницы.

Было видно, что Юлик сильно огорчился. В нем было столько энергии, он так сильно хотел стать уникальным членом группы, под стать Эрику или Зое Саввичне, что иногда перебарщивал с фантазией.

– Зачем мы внешней разведке? – спросил Эрик серьезно, перебив шутливый тон группы. – они могли бы подключить ФСБ или другие структуры. Да что там, без объяснений забрать картину у этого хозяина таблеток, и всё. А уже их спецы поработали бы с ней на славу.

– А ты подключи свою знаменитую логику? – предложил Василий Васильевич.

– Ну, тут один вывод приходит в голову: они не доверяют себе, то есть предполагают, что в их структурах крот, и не хотят раскрыть своего агента там, – без запинки ответил Эрик.

– Поэтому им нужны профессионалы, но не причастные к структурам. Юлий проработал в конторе полгода и был уволен за драку, Зоя Саввична давно уже на пенсии, а ты и вовсе гражданский. Кстати, завтра первый день, когда группа реставраторов соберется в лаборатории, не забудьте сделать вид, что вы друг друга не знаете. Юлий послужит единственной с вами связью, а сейчас давайте пробежимся по вашим новым коллегам и тому, что мы о них знаем. Не надейтесь увидеть там шпионов и расколоть их местным колоритом.

– Например, тостами, которые могут понять только русские. «За нас, за вас, за северный Кавказ», – засмеялась Зоя Саввична. – Это же анекдот просто.

– Ну мало ли, – усмехнулся Василий Васильевич, глядя на Юлия, – может, у кого ума хватит. Тот, кто работает на BND, обычный русский человек, просто завербованный. Он учился в нашей школе, знает анекдоты и тосты. Матерится, возможно, покруче вашего. Чем его взяли? Тут масса вариантов: деньги, власть, шантаж, испуг и даже, возможно, идеологические принципы и преданность некой идее. Кроме вас еще четыре человека в составе реставрационной группы и повар с охранником.

– Нам объявили режим работы охраны такой: днем вдвоем, когда двери открыты. Когда же на ночь двери будут закрываться хозяйкой, то по одному. Оплата за это двойная.

– Итак, шесть человек, и каждый связан так или иначе с Германией, – продолжил рассуждать Василий Васильевич.

– Да, – подтвердил Юлий, – даже у сменщика моего друг детства в Германии живет. Он с ним каждый день говорит по телефону. Я прослушал, ничего особенного, но, может, так шифруются. Хотя мы-то до картины не будем допущены, поэтому я бы на него сильно не ставил.

– Мы встретили всех. Каждому поставили жучок и слушаем, а также проникли к ним в телефон. Никто здесь ни с кем из местных не контактировал, как и между собой, хотя все заселены в одну гостиницу. В телефонах внешний порядок. Кстати, у нас появилась возможность устроить еще и горничную, жаль, поздно, – посетовал полковник.

– Да, – перебил его Юлий радостно, – это всё я и мое врожденное обаяние. Катька, которая была уже принята на должность, скоропостижно влюбилась и укатила из города. Я сказал Даяне Николаевне, мол, у меня есть сеструха, работала горничной в отеле в Москве, может хоть завтра приступить. Она вроде согласилась. Я ей очень импонирую. Говорит, я положительный.

– И это с твоей бородой и перегаром? – усмехнулась Зоя Саввична. – Боюсь предположить, кто у нее тогда отрицательный.

– Ты молодец, конечно, но не успеем подобрать кандидатуру. Скажешь завтра: «Отказалась сеструха», – остудил его пыл полковник.

– У меня есть кандидатура, – поднял руку Эрик.

Василий Васильевич, сообразив, о ком он говорит, кивнул и произнес:

– Ну, звони.

Эрик взял телефон и вышел на крыльцо. Пока в трубке шли гудки, с веранды он услышал:

– Чай нормальный будете? – примирительно спросил отходчивый Юлий. – Или полыни вполне напились?

Когда же Эрик услышал наконец родное «Привет, ботан», улыбнувшись, сказал:

– Привет, Алька, срочно выезжай в Райский, есть дело на миллион.

## Глава 3

> У каждого автора есть свой стиль, своя манера, да что там, свой кодекс писателя. В него заносятся все «допустимо» и «табу», все «обязательно должно быть» и «это я не пишу». Записывается все это невидимыми чернилами в тетрадь под названием «душа автора» и никогда не нарушается. Если же вдруг, гонясь за модой или трендами, автор нарушит свой кодекс – книга автоматически провалится.

> О писательстве

У нее на лбу был наклеен стикер с числом «13».

Тринадцать!

Уже?

Даяна давно не реагировала на это, но все равно мурашки бежали по коже.

Тогда, когда все только началось, она бы выскочила на перекрестке и подбежала к женщине в соседней машине. Вытащила бы ее из-за руля и начала бы трясти, крича: «Кто тебя послал?» Женщина наверняка бы ничего не поняла, а когда бы до нее дошло, что Даяна имеет в виду, она бы сняла этот стикер со лба и начала смеяться, объясняя, что работает учителем в школе, они с детьми играли в какую-то игру, а потом она просто о нем забыла.

Да, скорее всего, так бы и было, но Даяна не выскочит на перекрестке и не будет как сумасшедшая добиваться какой-то неведомой правды. Она поверила, поверила, что ее ведет судьба, что именно она должна все это сделать. И эти люди, которые периодически появляются с числами в неподходящих местах, ничего не знают, они лишь статисты провидения, пешки Бога.

Итак, уже тринадцать, и если учесть, что числа обратного отсчета появляются раз в месяц, то у нее осталось совсем немного времени.

На экране смартфона высветилось «муж».

Тоже пешка, подумала Даяна, одна из многих, и каждая пешка мнит себя ферзем. Думает, что это она все решает, а на самом деле все они лишь расходный материал, который должен исполнить свою задачу.

– Да, любимый, – ответила добродушно Даяна, словно у нее и не было всех этих мыслей в голове.

– Ты где? – сказал он так, что она сразу поняла: что-то случилось, при том очень плохое.

– Ну, сегодня группа реставраторов встречается, еду на завод, в дом картины. Нужно составить план, по которому мы будем работать, дать указания, всех заселить.

– Во сколько встреча? – уточнил муж сухо, но за этой сухостью чувствовалось, как он сдерживается, чтоб не заорать на нее.

– В десять, – ответила Даяна, одновременно обдумывая, что же она могла такого натворить, что ее вполне управляемый чувством вины супруг-изменник вдруг преобразился.

– Я приеду, – заявил он грубо.

– Зачем? Я все решу сама, – вырвалось у Даяны, и она тут же пожалела о своих словах.

– А ты не забыла еще, что это мой завод, что это я спонсировал восстановление собора, что это мои рабочие нашли картину? – с каждым сказанным словом его спокойный тон улетучивался, а тон повышался. – Что это я выбил и оплатил реставрацию этой мазни и что эта долбаная лаборатория была построена на мои деньги?

Слово «мазня» – единственное, что ее задело и подействовало как пощечина. Даяне сразу стало физически плохо. Она, как гадюку, бросила смартфон на заднее сиденье своей машины. Из него еще доносились какие-то звуки, но их было уже не разобрать. В голове же стучало одно: она не может дать ему сейчас все испортить.

Даяна Островская остановила машину, вышла и стала глубоко дышать, чтоб успокоиться, попутно вглядываясь в стеклянную витрину. Там отражалась красивая тридцатипятилетняя женщина азиатской внешности, с раскосыми глазами и широкими скулами. Ее точеной фигуре могла позавидовать любая двадцатилетняя, а стати и достоинству во взгляде – даже принцесса Уэльская. Она любила смотреть на себя, особенно будучи полностью раздетой. Для этого подходило огромное зеркало в ее спальне. Даяна садилась перед ним на пол и, прикрывшись своими длинными черными волосами, представляла себя китайской принцессой, живущей несколько тысяч лет назад, и иногда ей это удавалось. Все вокруг исчезало, и вот уже она ощущала невероятную свежесть, принесенную ветром с гор Хэндуаньшань. В такие моменты она чувствовала себя самой красивой и самой счастливой. Но стоило вернуться в реальность, и грудная жаба обиды снова душила ее. Вот чего ему не хватало? Хотя это был риторический вопрос, на который она знала ответ: ему не хватало детей, а их она ему дать не могла. Она успокоилась, дыхание ее выровнялось, и Даяна уже хотела садиться обратно в машину, как увидела проходящего мимо парня-доставщика. В одной руке он нес букет цветов, а в другой целый ворох ярких шаров, среди которых явно выделялись надувные цифры, почему-то черного цвета, что никак не сочеталось с остальным разноцветием.

– Стой! – крикнула Даяна громко, и парень от испуга встал как вкопанный. – Куда идешь?

– Кафе «Достоевский», доставка, – отчитался он перед первой встречной, видимо, от неожиданности.

– Почему второй раз за день цифры, почему так быстро? – Она уже разговаривала сама с собой, а парень все стоял, не в силах понять, чего от него хочет эта сумасшедшая и можно ли ему идти дальше.

Даяна села в машину и испуганно смотрела на удаляющегося, временами оглядывающегося доставщика с цифрой двенадцать.

Надо обязательно все успеть. Она обязана это сделать.

Мюнхен

1910 год

Василий устал, они с Габриэль возвращались с пленэра, который опять не принес ему удовлетворения. Все эти дома, деревья – все это было не живое, в них не было того, что так поразило его в картине Моне. В них не ощущалось свечения и музыки.

Мастерская встретила тишиной и запахом масляной краски. Габриэль, видя настроение Василия, молча ушла в комнату, служившую им спальней.

Они встречались с ней уже восемь лет и понимали друг друга без слов. Сейчас Василий был очень расстроен своей нереализованностью в живописи. Урожденная немка, Габриэль оставалась сдержанной и скупой на слова. В первую очередь она была художницей, а уж потом женщиной, которая должна поддерживать своего мужчину.

Вот чего не скажешь о милом друге и соратнике – Марианне Веревкиной. Вот где видна вся глубина русской женщины. Марианна была тоже неплохим живописцем, но она так верила в гений своего мужа Алексея Явленского, что даже на время перестала писать сама, чтоб посвятить всю себя его таланту и помочь ему раскрыться. Габриэль, конечно, на это была не способна в силу своего характера и происхождения. Более того, она еще и ругала Василия за его постоянное недовольство собой, предлагая радоваться тому, что у него получается, то есть, если перевести на его язык, смириться с тем, что он не гений.

А он не хотел мириться, он знал, что чувствует цвета, он их слышит, как музыку. Каждая линия и цвет – это ноты, а картина – это симфония. Его увлечение музыкой было не случайным: он знал, что обладает синестезией, редким даром, позволяющим «слышать» цвета. Например, желтый он ассоциировал со звуком фанфар, а синий – с глубоким звучанием виолончели. Именно поэтому он так расстраивался, глядя на свои картины. Видя ноты, слыша музыку, он понимал, что в его картинах она не складывалась в симфонию.

Василий сел в кресло и стал осматривать свою мастерскую: столько картин, столько бездушных картин, вот зачем они все? Может быть, он ошибся, и он не избранный? И его участь – всегда быть десятым номером?

Вдруг его взгляд остановился на картине, которая стояла прислоненная к стене, Василий не видел ее полностью, лишь подрамник и холст под небольшим углом, но картина его заворожила. Это была незнакомая, неописуемо прекрасная картина, пропитанная внутренним горением. Залюбовавшись в начале, сейчас Василий разозлился.

– Элла! – крикнул он зло. Василий называл так Габриель, когда нервничал. – Ты кого-то приводила к нам в мастерскую?

– Не кричи, – Габриэль вышла из комнаты, уже переодетая в домашнее. – Твои обвинения невозможны. Это ты приводишь сюда всех подряд, я не имею такой привычки.

– Ну вот же, стоит чья-то картина, – сказал Василий уже не так громко, он осознал, что сейчас в нем кричала зависть к таланту человека, написавшего эту картину, и ему тут же стало стыдно.

Габриэль подошла к картине, на которую показывал Василий, взяла ее в руки и развернула к нему лицевой стороной. Чудесный эффект симфонии и гениальности тут же померк. Это была всего лишь его картина с очередным мюнхенским городским пейзажем.

Мысль, что цвет и форма могут сами по себе вызывать сильные чувства даже без узнаваемых образов, обрушилась на него как холодный душ. Картина не обязательно должна показывать реальность, она должна пробуждать внутренние переживания зрителя. Реализм формы – вот что мешает его картинам превращаться в симфонию, за этой пресловутой формой человек не видит музыки, не видит нарисованные им ноты.

Не произнеся ни слова, боясь расплескать это озарение, Василий взял чистый холст, акварель и стал писать. Душа рвалась из груди, как будто боялась новых открытий, но она все же была счастлива. Впервые ему нравилось то, что он делал, первый раз он понимал, что он делает, впервые точно знал, что избранный. Наконец он писал симфонию в цвете.

## Глава 4

> Научить писательству невозможно. Можно научить писать без ошибок. Как говорил один знакомый автор: «Можно показать шаблон и рассказать о каких-то правилах, но научить писать книги нельзя. Это все-таки дар, и он либо есть, либо его нет».

> Другое дело, многие могут просто не знать о наличии такой способности в своей базовой комплектации и так за всю жизнь не попробовать что-то написать, постоянно мучаясь от этого. Я решилась попробовать только в сорок лет, но тут главное слово – решилась.

> О писательстве

Эрик почему-то переживал. Это не было на него похоже, и потому он прислушивался к своим мыслям, стараясь понять, что его так беспокоит.

– Добро пожаловать в «Дом картины», ваши документы, пожалуйста, – попросил его Юлий строго, делая вид, что они не знакомы. Но, когда Эрик протянул ему свой паспорт, тот все же не удержался и подмигнул товарищу.

Другой охранник в это время сканировал чемодан и проверял багаж на прослушку. Это был тот самый коллега Юлия, имеющий друга в Германии и беседующий с ним каждый день. У Эрика не было таких закадычных друзей, и он смутно мог представить, как можно разговаривать с кем-то каждый день. Когда-то он так делал с мамой, но это другое, маме он был благодарен и свою благодарность всячески демонстрировал. Юлий и Зоя Саввична были больше соратниками, и встреч раз в неделю в компании было даже более чем достаточно. Вот о чем можно разговаривать каждый день со взрослым, пятидесятилетним мужиком, живущим на другом конце земли? Не детство же свое вспоминать, это, как минимум, скучно.

Эрик еще раз осмотрел коллегу Юлия. Обычный мужчина, нет, таких называют мужичок, с пузиком, редеющей шевелюрой и взглядом добряка. К разговорам с другом образ очень подходил. Эрик вскользь все же прослушал вчера их болтовню, хотя Василий Васильевич сказал, что уже проделал это более тщательно и смысла в этом не было, но… Эрику нужно было составить собственное мнение.

Они и правда говорили о своем детстве. Каждый день говорили о детстве. Что это, шифр? Прикрытие? Или просто возраст? Возможно, дело в том, что в детстве мальчишки мечтают о будущем, строят планы, кем станут, а вот в пятьдесят, когда, по их мнению, жизнь уже состоялась: ты охранник на заводе, и это не самый плохой карьерный взлет в этом городе, у тебя жена и трое уже взрослых детей, видимо, так и тянет обратно, туда, где были мечты больше и шире, а ты ощущал себя как минимум Шерлоком Холмсом или Д’Артаньяном, и вся жизнь, такая яркая и прекрасная, была еще впереди. Видимо эти разговоры были их способом вновь ощутить, что такое мечтать.

Просканировав паспорт, слава богу, побритый Юлий вернул документ и снова подмигнул Эрику.

«Клоун ты, Кай», – по-доброму про себя поругал он коллегу.

Проходной в обычном ее понимании это помещение можно было назвать с натяжкой, больше оно походило на входную группу московского делового центра – пространство все в стекле, металле и зеркалах.

Эрик посмотрел на свое отражение и еще раз убедился, что неплохо выглядит. Спортивная фигура, правильные черты лица славянского типа, голубые глаза, строгая мужская стрижка, волос русый. Эдакий эталон среднестатистического сорокалетнего гражданина. Единственное, что выбивалось из общей картины стандартности, это цепкий взгляд, от которого невозможно было уклониться. Наверное, поэтому он с детства носил кепки, ему хотелось спрятать под козырьком слишком внимательные глаза, из-за которых люди выделяли его и сразу настораживались.

Вот и сейчас в комплекте к зеленому льняному костюму на нем был любимый атрибут – летняя бейсболка в обязательную клетку.

Да, имелась у него такая слабость, возможно, единственная в одежде, которую он себе позволял. Модели кепок, конечно, менялись в зависимости от сезона, но вот клетка оставалась константой, постоянной величиной. Она встречалась не только в головных уборах, в пальто, пиджаках и даже, если удавалось найти, в носках.

Он, конечно, никогда бы не признался открыто, да что там, даже себе Эрик придумывал всякие оправдания любимой клетке, но где-то глубоко внутри нет-нет да проскакивала мысль, что он и есть воплощение того самого выдуманного Шерлока Холмса – человека с нечеловеческими интеллектом и дедукцией.

– Проходите, Эрик Кузьмич, – сказал Юлий, нажимая кнопку открытия турникетов. – В холле ожидают ваши коллеги, а Даяна Николаевна скоро подойдет.

Эрик видел Даяну Николаевну на собеседовании. Она не лезла в процесс отбора, видимо, решив довериться профессионалам. Научных сотрудников и документалистов отбирали несколько старых профессоров, которые обладали глубокими познаниями, но не имели возможности сами выступать в поле, то есть участвовать в реставрации. Но даже скрывающаяся за спинами старых профессоров тонкая, изящная женщина азиатской внешности выглядела как-то болезненно возбужденной. Словно у нее была каждая минута на счету, и она очень спешила. Эрик сейчас не мог сказать точно, но тогда ему показалось, что женщина на грани нервного срыва: она постоянно кусала губу, сдирала ногтями заусенцы на больших пальцах рук и не могла долго усидеть на одном месте.

– Доброе утро, – сказал Эрик, подойдя к группе людей, которые уже собрались под огромными и основательными на вид дверьми, над которыми было написано «Дом картины». Кто как, вразнобой они поздоровались и отвернулись от незнакомого им человека; Эрик же знал их всех, пусть и заочно.

Ну вот, пожалуй, начнем со вчерашней девушки: Тамара Верховцева, блондинка с ярко-красными губами, на каблуках, в странном для лета платье в пол с длинными рукавами. Внешность а-ля Мерилин Монро, хотя вряд ли ее поколение зумеров уже помнит, кто это. Скорее всего, она мнит себя Марго Робби в роли Барби. Принята на второго художника-реставратора. Если верить досье, что на нее накопала Зоя Саввична, она вундеркинд, который с пяти лет мог перерисовать любую картину почти идеально. Выросла в семье художников, видимо, оттуда такой дар – гены и среда дали свой результат.

Правда, в десять лет случилась нехорошая история, ее родителей посадили в тюрьму, и она оказалась в интернате, но дар свой только развила и к двадцати пяти годам стала одним из лучших реставраторов мира. Работала наша Тома в самых крупных музеях Америки и Европы, в частности, в Германии, и получила признание не только на Родине, но и на чужбине.

Зачем тебе, дорогая, это ничем не знаменитое полотно Кандинского? Ты же мировая звезда. Деньги? Возможно, но и их у тебя достаточно. Ради денег ты согласилась на такие, прямо скажем, странные условия? На должность второго, а не первого реставратора, да к тому же быть запертой в «Доме картины» на территории провинциального фармацевтического завода, без какой-либо связи на время работы? Очень странно.

Девушка оглянулась под настойчивым взглядом Эрика, убрала телефон, достала пудреницу и стала на автомате гладить спонжем свое и без того идеальное лицо.

«Нервничает», – подвел итог Эрик.

Странно. Она большой профессионал, эта работа для нее плевая.

Дальше, реставратор по видам материала, а в нашем случае холст и масло – женщина, более похожая на представителя данной профессии, чем предыдущая леди, – Агнесса Константиновна Матушкина.

# Примечания

1

Читай первую книгу серии «Закон навязанных обстоятельств».