# Войти дважды

Александр Горохов

Семидесятилетний старик, полковник МВД, криминалист, кандидат наук, специалист по электронике, мастер спорта по стрельбе, после столкновения с электричкой попадает из сегодняшних дней в самого себя, но второклассника в 1954 год. Он знает все беды которые будут с его семьей, его отцом и решает , что если здесь оказался, то попробует их предотвратить. Многое ему удается. Он следит за районной шпаной, знакомится со смотрящим. Тот ему помогает. Беды и проблемы предотвращаются, отец становится директором завод. Подсказывая смотрящему о денежной реформе будущей в 1961 году он тому сильно помогает. Знакомится с коллекционером нумизматом, ветераном КГБ. Вместе со совей девушкой становятся сотрудниками этой организации. Начинают в ней работать.

Александр Горохов

Дважды войти…


1

Ступеньки обледенели. Подниматься на мостик через железную дорогу было страшно. Старики и другие несознательные граждане, сгибаясь в три погибели, на согнутых ногах пролазили в дырку под огромным забором, отделявшем пути от остального мира. Спотыкаясь о щебенку, рельсы и шпалы, опираясь на костыли, бадики, трости, палки, переходили на другую сторону. Выходили через щель, прорезанную хулиганами в решетке забора. Шли в поликлинику. Когда-то через железку был переход. Обыкновенный, из сколоченных толстых досок, потом доски заменили на резиновые настилы, а после, когда начали усиленно заботиться о гражданах, пути огородили забором и построили мост. Да вот только ни старикам, ни матерям с колясками, ни инвалидам было на него не подняться. Заботливые начальники от железной дороги к мосту приделали лифт. Да вот беде, сразу после торжественного открытия, лифт сломался. Вот старики, старухи, инвалиды и переползали, будто молодые бойцы, через эту полосу препятствий.

Как и другие, перебирался через неё и Павел Иванович. Сначала-то ходил через мост, но однажды понял, что не перейдет и попробовал перебраться в дырку. Получилось. Ворча, спотыкаясь, подворачивая ноги на крупной щебенке перековылял. Так после и стал делать. Поезда были видны издалека. Граждане пропускали их, а затем осторожно, но стараясь побыстрее, ойкая от боли в суставах, переходили это опасное место. Каждый раз вспоминали, как здорово было прежде, когда удобные мостки помогали ходить через железную дорогу. Вспоминали и материли добрых железнодорожных начальников, позаботившихся о безопасности драгоценных жизней, их, больных стариков.

В этот раз надо было идти в поликлинику очередной раз измерять глазное давление. После окулиста Павел Иванович записался к хирургу, пожаловаться на суставы, которые болели и не давали долго ходить. Если повезет, этот хирург направит к неврологу, чтобы отвязаться, а уж тот, что-то да посоветует, или отправит на рентген. А там сфоткают его больные старые суставы и тогда эти неврологи или хирурги, глядишь, направят к какому-нибудь профессору-специалисту на консультацию, а тот чего-то, да и скажет толковое.

Размышляя обо всем этом, Павел Иванович переступал через рельсы и шпалы, приближаясь к дальней стороне огороженной железной дороги. Вдруг свист чугунных тормозов заставил обернуться, и он увидел летящую электричку. Состав выскочил, будто черт из табакерки. Павел Иванович заранее посмотрел и влево, и вправо – ничего не ехало! Ничего! Через мгновенье – удар и он полетел вверх. Потом темнота. Не было ни боли, ни страха. Была тишина.

– Сходил в поликлинику! Померил давление, сделал рентген, – ухмыльнулся он, когда начал соображать.

Немного полежал, потом повернул голову, пошевелил ногами, телом. Боли не было. Двинуться или встать побоялся. Еще полежал. Рискнул подняться. Встал, огляделся. Перед ним была одна колея с деревянными шпалами, воняло креозотом, Поперек рельсов лежали деревянные мостки. Старые, истоптанные. Новенький мост, бетонные шпалы, и еще четыре колеи, исчезли.

– Должно быть, сотрясение получил, и что-то в голове нарушилось, – подумал Павел Иванович, вздохнул, хотел сделать шаг, за что-то зацепился, споткнулся и упал.

Снова поднялся. Понял, что зацепился за брюки. Они валялись на земле, а из них торчали две детские ножки.

– Видать сильно меня приложило. Хорошо, что к офтальмологу перед остальными врачами записался. Зрение вот как нарушилось. Про это как войду, сразу скажу, а уж потом про глазное давление.

Павел Иванович хотел подтянуть брюки, протянул к ним руки, но увидел детские ручки. Эти ручки еле высовывались из его стеганой куртки, а сама куртка доставала до земли, хотя прежде была чуть ниже пояса.

– Ладно, как-нибудь доберусь до поликлиники, а там врачи помогут, – решил старик.

Кое-как завязал на поясе ремень, закатал брюки и неуверенно шагнул. Получилось. Идти в огромной одежде было тяжело и не удобно.

Через несколько шагов он сообразил, что никакого забора и щели нет. Дорога не заасфальтирована, высокие деревья вдоль нее исчезли, вместо них чахлые мелкие кустики. А дальше, не новые дома, а ветхие деревянные бараки. Их давным-давно в начале шестидесятых снесли.

– Должно быть очень сильно приложило, хоть бы мозги на место поскорее встали, а то чего-то все набекрень, – он вспомнил, что в таких случаях люди часто забывают, как их зовут, и вслух сказал, – Павел Иванович Коростелев.

Имя помнил. Немного успокоился. Решил, что нарушилось только зрение.

– Пашка, ты почему не в школе? Да еще нарядился не понятно во что! – Перед ним стоял отец,– готовите новый спектакль в драмкружке, что ли, а ты мужичок с ноготок?

Павел Иванович онемел. Отца давно не стало, а тут, молодой, сильный, в военных галифе, хромовых сапогах, будто сошел с послевоенной фотографии, начала пятидесятых. Павел Иванович, наконец, сообразил, что он превратился в маленького, лет семи – восьми мальчишку.

Он читал и фантастику, и фентези про попаданцев, Ему нравились такие истории, но книжки книжками, там выдумки, а тут…

– Не может такого быть!

По инерции стал, осматриваться, вычислять, какой год. Потом неожиданно для себя заплакал, прижался к отцу, спросил:

– Папа, а какой сейчас год?

Отец легко поднял, внимательно поглядел в глаза сыну, поцеловал:

– Ты чего, сынок? Сейчас тысяча девятьсот пятьдесят четвертый. Павел, а откуда у тебя на лбу такая огромная шишка?

В памяти Павла Ивановича, именно после этого вопроса, промелькнуло детство, в следующую секунду остальная жизнь. И та, которая была прежде, и та, которая будет теперь, по второму разу. Может быть, еще не прошел шок от удара с электричкой, но его не очень удивило, что в ту, давнюю оболочку восьмилетнего мальчишки, вдруг попал он, старик, который все знал и понимал. И не только про себя, но и про ту жизнь, которая была и которая будет… Будто был готов к такому переселению и в мгновение сообразил, что главное сейчас не выдать себя, а превратиться в восьмилетнего мальчишку.

– Папочка, родной, я помню, что не наши пацаны долбанули меня палкой. Что потом, не помню. Наверное, мою одежду своровали, а эту подкинули. Было холодно, в неё и обрядился. Голова болит. Хорошо, что тебя встретил. Пойдем домой.


2

Больше всего Павел Иванович опасался встретить самого себя. Но обошлось. Дома до поздней ночи никто не появился, а значит и не появится. Значит переселение так устроено, что он транспортировался в самого себя. Тело было Пашки, а мозги Павла Ивановича. Надолго или нет, об этом решил не задумываться, а жить и жить. Заснуть не мог. Притворился, будто спит, а сам продумывал, как быть, что делать. Не вообще, а конкретно. Вспоминал детство, потом службу в армии, учебу в высшей следственной школе, работу криминалистом, обучение электронным приборам, поступавшим в их отдел, постепенное продвижение. Предложение от генерала, после нескольких удачных усовершенствований, поступить в аспирантуру. Вспоминал, как долго и тяжело делал диссертацию, доводил до ума приборы, отрабатывал методики работы на них, делал эксперименты, а потом, как легко защитился. Как стал преподавать, как жил. Вспомнил множество житейских ошибок и проблем от неправильных тогдашних действий и, наоборот, от бездействий. Под утро решил, что здесь оказался, чтобы изменить то, что тогда случалось. Может быть, и родители проживут подольше, да и свою жизнь подправит. С этим заснул.

Отец с матерью тоже долго не спали. Пашка слышал, как шептались, волновались, не сотрясение ли мозга у него. Утром в школу не пустили. Мать повела в больницу. Павлу это было на руку. Он позабыл и тогдашних школьных дружков, и то что сейчас учат, хотел постепенно вникнуть в ту, далекую жизнь чтобы влиться в неё и не вызвать подозрений.

Шли по тем же деревянным мосточкам, через ту же колею, с ржавеющими рельсами. Павел подумал:

– Забавно, вчера шел в поликлинику, туда же и сегодня иду, только больше, чем на полвека раньше.

Почему-то он представлял поликлинику той, в которую шел в двадцать первом веке. Пятиэтажной, выкрашенной в светлый цвет, с большими окнами, предварительной записью по интернету на время с точностью до минут. Подошли к длинному деревянному двухэтажному бараку. На первом этаже была поликлиника, на втором больница. Он этот барак пытался вспомнить, но не получалось. Должно быть редко тогда тут бывал. Пристроились в конец длинной очереди в регистратуру. Очередь двигалась медленно. Две тетушки в белых халатах долго искали на полках в стеллажах карточки больных. Часто не находили, выписывали новые, говорили в какой кабинет больному идти. Когда карточек набиралось много, одна из них отправлялась разносить их по кабинетам. Возле каждого кабинета толпился народ. Скамеек не было и все подпирали грязные, засаленные стены. Чхали, кашляли. Ни масок, ни бахил не было. Про них никто и не слыхивал. Наконец, через несколько часов, вошли в кабинет.

– Здравствуйте, Михаил Самуилович, – просительно произнесла мать.

Врач, в потертом пиджаке с прямоугольничками боевых наград из трех ленточек на колодке, приколотой выше нагрудного кармана, устало поверх очков посмотрел на неё большими шоколадными глазами, излучавшими тысячелетнюю тоску по утерянной родине. Сказал с характерным акцентом:

– Здравствуйте, – выдержал вопросительную паузу, не дождавшись ответа, спросил, – и?

– Нашего мальчика вчера хулиганы побили. Ударили по голове. Мы с мужем опасаемся, может у него сотрясение мозга, посмотрите, пожалуйста.

Врач показал рукой на стул, приставленный к его столу:

– Присаживайтесь, молодой человек.

Пашка сел.

Доктор внимательно ощупал голову, потрогал шишку на лбу, заглянул в каждый глаз. Поводил никелированным молоточком перед носом Пашки, попросил вытянуть руки вперед и поочередно, каждой дотронуться до кончика носа. Пашка, нарочно, вроде бы, старался, но промахнулся левой рукой. Врач заставил его пройти до двери в кабинет и вернуться. Это Павел сделал правильно:

– Тошнило? – Спросил медик у матери.

– Нет, доктор, не рвало.

Врач удовлетворенно кивнул. Снова посмотрел на Пашку:

– Голова кружится?

Павел кивнул.

Врач хмыкнул:

– В больницу на три дня хочешь?

– Не знаю, а что можно?

– Можно, – усмехнулся доктор, – сделаем с десяток уколов, на всякий случай поставим клизму литров на семь со скипидаром для очищения организма, ну а там по ходу определимся, чего еще сделать.

– Не, доктор, не хочу. Я лучше дома отлежусь.

– Ну-ну, – кивнул Михаил Самуилович и хитро посмотрел на Пашку через толстые стекла очков. – Это правильно, дома лучше.

Матери сказал, что сотрясения нет, что шишка рассосется сама, за неделю, ну может за две. Если не рассосется, велел через три недели снова придти.

Потом строго поглядел на Павла:

– Тренируйся, когда шишки не станет. Запишись на бокс или борьбу. Можно и на гимнастику. Учись сдачу давать, а то, сам должен уже понимать, всегда битым будешь.

Стал чего-то писать. Сначала в медицинской карточке, потом на листочке. Протянул матери листок: «Это освобождение от школы. Пусть четыре дня отлежится, а с понедельника на учебу».

Мать обрадовалась, что сотрясения нет, стала благодарить Михаила Самуиловича. Тот кивнул, сказал:

– У нас в клубе хорошая секция вольной борьбы, запишите сына. Да пусть не бросает. Через год не узнаете парня. Сам любому шишек наставит.


3

Следующую неделю Павел Иванович составлял план, что и как надо делать. Для начала решил разузнать про школу, потом, по милицейской привычке, кто рулит на районе, приглядеться к местному криминалу, запастись на них компроматом, ну и все такое прочее.

Школьных приятелей у Пашки, к удивлению Павла Ивановича, оказалось не мало. После уроков приходили проведать, приносили домашние задания. Девочки объясняли, новые темы по арифметике, другим предметам. Он про этих приятелей и одноклассников помнил смутно. Даже не смутно, а вообще не помнил. Будто их никогда не было. Сначала понять не мог, почему. Потом догадался – вычеркнул из памяти.

С одноклассниками Павел Иванович превращался в маленького мальчишку. Это выходило естественно, он не старался, не играл, получалось само собой. Как будто он и был второклассником. Хвастался, как дрался с чужаками, и поколотил бы их, да получил палкой по голове и отрубился. Говорил, что частично потерял память. Что многого не помнит. Не помнит, как зовут учителей, да и кое-кого из друзей не помнит. Объяснял, врач советовал, чтобы рассказывали ему, про все, что с ним было, про школу, про учителей, тогда скорее вспомнит. Ребята говорили и Павел Иванович, узнавал все больше и больше о своем тогдашнем житье-бытье.

Его интерес к местному криминалу был не праздным. Когда Пашка учился в третьем классе, в семье случилась беда. Отец поздно вечером возвращался с работы, увидел, как шпана издевается над молоденькой девчонкой, срывают с неё одежду, пытаются изнасиловать. Заступился. Боевой офицер, прошедший войну справился бы с хулиганьем, но сзади по голове ударили кастетом. Он упал и те забили бы насмерть, но милицейский патруль увидел и скрутил всех. Отца без сознания отправили в больницу, а остальных доставили в отделение. Девчушка убежала. Утром на допросе у следователя, шпана, сговорившись за ночь, заявила, что увидели, как мужик пытается изнасиловать молоденькую девочку, заступились, ну и, возмущенные насильником, немного перестарались. Девчонку милиция разыскала. Она подтвердила их враньё. На заводе быстренько собрали собрание, коллектив осудил начальника цеха Коростелева. Дело передали в суд. Отцу назначили семь лет лагерей. Но пока он оставался в тюремной больнице, в тяжелом состоянии. И на заводе, и в районе многие окрысились на Пашкиного отца. Человек принципиальный, строгий, начальник цеха на заводе имел не только друзей, но и врагов. Некоторые завидовали, что после войны сумел поступить в институт, окончил его, работая на заводе, стал начальником цеха. Вот и злорадствовали, пользуясь случаем, старались отыграться. Один проходимец хотел занять его место, подговорил остальных на собрании осудить. Были и те, кто не верил в случившееся, утверждали, что Коростелев, никогда такого не сделал бы, и голосовали против его осуждения. Но руководство завода незадолго до этого случая сменилось, разбираться не захотели. Поверили тем, кто хотел занять место начальника цеха.

Пашку в школе стали травить. Он дрался, защищал доброе имя отца, но… Что может маленький девятилетний мальчишка.

Мать добилась свидания, узнала правду. В квартире собрались фронтовые и институтские друзья отца. Они, в отличие от заводских, были уверены, что всё не так, как говорило хулиганье. Считали что надо добиваться возобновления следствия, подключать следователей, которые раскопают правду, докажут невиновность боевого офицера. У одного из друзей, родственник работал в генеральной прокуратуре, к нему и обратились. В районную прокуратуру поступил приказ – разобраться. Было начато повторное производство уголовного дела. Нашелся среди однополчан и толковый адвокат. В результате выяснилось, что малолетних хулиганов надоумил оговорить отца один из патрульных, чей племянничек оказался среди настоящих насильников. Девчонку запугали, пригрозили убить, если раскроет рот и скажет правду. Она и соврала. Новые следователи нашли свидетелей, которые видели, как было на самом деле. Девчонку пристыдили, объяснили, что теперь, когда правда выяснилась, ей грозит немалый срок, за введение следствия в заблуждение и клевету. Она заливалась слезами, просила не сажать в тюрьму, написала, как было на самом деле. Отца оправдали, но здоровье было подорвано. С завода он уволился – не простил сослуживцам, хотевшим занять его место и новому руководству завода предательства. Мать тоже сильно сдала. Постоянно принимала сердечные лекарства, несколько раз попадала в больницу. В семье не стало беззаботности, радости и той легкости, которая была прежде. Перестали смеяться шуткам, жизнь стала тоскливой, унылой.

Для Пашки пережитое оставило травму на долгие годы. Он потерял веру и в своих школьных друзей, с которыми прежде жил вроде бы дружно. И вообще в людей. Повзрослел. Верил только друзьям отца. А еще понял, что правда сама собой не восторжествует. Чтобы её выявить, надо сто раз доказать, достучаться до тех, кому лень её слушать, добиться, чтобы не только выслушали, но и услышали. А это совсем не просто. За это надо бороться, да вдобавок, часто на смерть. Наверное, пережитое, стало причиной того, что после службы в армии пошел учиться в высшую милицейскую школу.

Теперь, когда Павел Иванович, снова здесь оказался, то, давно прошедшее, вновь всколыхнулось в памяти, опять на сердце заскребло. Оно всерьез заболело, хотя и было у восьмилетнего мальчишки. Павел Иванович решил не допустить этой беды. Впереди, до тех событий, был у него почти год.


4

Павла Ивановича забавляла помпезная эмблема на школьной фуражке и пряжке ремня. Латунная, с буквой Ш посредине, на фоне солнечных лучей, окруженная лавровым венком и ленточками внизу. Почти военная фуражка с лаковым козырьком из фибры и суконная гимнастерка, должны были подчеркнуть, что школьники – будущие защитники родины. Школьная форма была почти у каждого. У девочек коричневые платья, черные передники, черные ленты в косах. В торжественные дни передники и ленты, меняли на белые. Обувь – какая была такую и надевали. Некоторые – сапоги, но большинство мальчишек ходили в ботинках, а зимой в валенках.

Свой класс Пашка легко нашел по стеклянной табличке на двери. Сама табличка была выкрашена изнутри в коричневый цвет. На этом фоне выделялась белая надпись: «2 Б класс».

В классе стояло три ряда двухместных парт со слегка наклоненными для удобства столешницами черного цвета. В неглубокие круглые углубления на них, пришедшие раньше него ученики, уже поставили чернильницы, а в длинные узкие положили ручки и карандаши. Боковины парт и лавки со спинками, выкрашенные зелено-серой краской стояли на одном основании со столом так, что сдвинуть их было не возможно. Чтобы сесть за парту, или встать для ответа учителю, надо было откинуть ближнюю часть столешницы, которая на петлях. Тогда появлялся большой просвет, и становилась видна полка под столешницей, на которую клали учебники и тетради. На крючках, привинченных к боковинам висели портфели.

Перед партами у окна стол и стул для учительницы. Над огромной черной доской три портрета в деревянных рамах. Посредине – Ленина, по бокам от него Маркса и Энгельса. Под ними на листе ватмана красными большими буквами надпись в две строчки. На первой написано: «Учиться, учиться и учиться», на второй, справа: «В.И. Ленин».

Павел Иванович подзабыл за долгую жизнь как сидеть за такими партами, да и вообще, как учиться. А потому с ответами не спешил, предпочитал помалкивать.

Учиться ему поначалу было не просто. Задачки по математике, он, кандидат технических наук, успевал решить до того, как учительница полностью записывала условия на доске. С остальными предметами расправлялся примерно так же. Старался решать и отвечать помедленнее, чтобы не вызывать подозрений. С диктантами получалось сложнее. Помнил, что, кажется, была реформа орфографии, и вводились какие-то нововведения, а какие-то нет. А когда это было, позабыл. Помнил, что огурцы надо писать как и прежде, через Ы. Про другие исключения не помнил. Потому в диктантах иногда делал ошибки. Через две недели, когда вошел в колею, стал отличником, чего прежде не случалось. Учителя хвалили его и перед родителями, и на своих педсоветах. Некоторые шутили, что удар по голове пошел на пользу и если бы каждого из учеников так стукали, то школа стала лучшей в районе, а потом и в городе.

Павла Ивановича это не очень-то занимало. Его тревожило другое: как ему, слабому маленькому пацану совладать со шпаной и верховодившими ими, не по разу отсидевшими, блатными. Решил послушаться старого врача и записаться в секцию, но не борьбы, а стрельбы. Опыт стрельбы у него был, и отличный. Но, во-первых, секция позволяла быть поближе к оружию, а, во-вторых, восстановить опыт не помешает.

Так и поступил.


5

Тир располагался неподалеку от школы, в бомбоубежище. Пашка с двумя одноклассниками, которые, узнав, что он после уроков пойдет в тир записываться в секцию стрельбы, присоединились. По длинной лестнице спустились на дно. Увидели открытую ржавую дверь из толстого железа, за ней деревянную, вошли. Пахнуло порохом и сыростью. Тусклая электрическая лампочка под потолком болталась на двух переплетенных проводах и еле освещала старые ватные матрасы на полу, стол, два стула и мишени вдалеке, на противоположной стене. Та стена была из необструганных бревен, должно быть для того, чтобы пули не рикошетили от бетона, а оставались в ней.

Навстречу вышел пожилой мужчина в офицерском кителе без погон. На груди было три ряда орденских планок с разными ленточками. Пашка знал, что они означают, и шепотом объяснил дружкам:

– В верхнем ряду орден красного знамени, потом, отечественной войны первой и второй степени, Во втором и третьем – медали.

Тренер улыбнулся:

– Правильно говоришь про ордена, а медали – за оборону Сталинграда, освобождение Варшавы и Праги, ну и другие. – Он посерьезнел и спросил, – Хотите научиться стрелять?

– Да, – ответил за всех Пашка, – у нас направление от учителя физкультуры из школы есть.

– Направление, это хорошо. А как учеба? Я двоечников не беру в секцию.

– С учебой нормально. Мы хотим научиться стрелять, чтобы, когда понадобиться, бить врага точно, без промаха. – Павел подготовил эти слова, чтобы если возникнут проблемы с приемом, пресечь их.

– Ну-ну, похвальная цель. А вы уже стреляли?

– Стреляли, – неуверенно соврал каждый.

– Понятно, – хмыкнул тренер, – Сейчас проверим, есть ли у вас способности к стрельбе.

Он сел за стол, записал в толстый журнал их имена, фамилии, класс, номер школы. Сказал, что вообще-то в секцию записывает ребят после пятого класса. Помолчал, добавил:

– Ну да ладно, об этом после поговорим, а пока посмотрим, на что вы способны.

Объяснил, как надо обращаться с оружием. Велел каждого, повторить то, что рассказал. Достал ключ из верхнего ящика стола. Прихрамывая, пошел к большому, величиной со шкаф, железному сейфу, открыл. В нем в специальных отсеках стояли винтовки. Одной рукой достал три мелкашки, второй – коробочку с патронами.

Объяснил еще раз, как пользоваться оружием. Какие команды выполнять, как заряжать и разряжать, как прицеливаться и как стрелять. Потом приказал лечь на матрасы. Возле каждого положил винтовку. Приказал взять, прицелиться в свои мишени. Они показались маленькими черными пятнами на белых листах бумаги. Мальчишки по несколько раз щелкнули и тренер выдал по три патрона.

– Заряжай!

Зарядили. Скомандовал:

– Огонь!

Пашка не спешил. Как-никак был в той, другой жизни мастером спорта по пулевой стрельбе из пистолета. Выровнял дыхание, совместил прорезь прицела с мушкой. Когда окончательно успокоился, сделал не полный вдох, замер и плавно нажал на курок. Остальные стреляли, как получится.

Когда стрельбу закончили, каждый встал и, как учил тренер, доложил:

– Стрельбу закончил, – и назвал свою фамилию.

Тренер винтовки забрал, поставил у стола и начал рассматривать в подзорную трубу мишени. У Пашкиных одноклассников было молоко. Они не знали, что это такое и Пашка шепотом сказал: «Означает, в черный круг не попали. А это плохо».

Пашкину мишень тренер долго разглядывал и когда отложил трубу, сказал:

– Молодец! Я таких результатов и у восьмиклассников не часто видел. Две десятки и девятка, да и та почти рядом с десяткой. Но для меня важнее, что пули ты положил очень кучно. Близёхонько друг к другу.

Он убрал винтовки в шкаф, уселся за стол и продолжил:

– Вас ребята, возьму после пятого класса. Ну, если не передумаете, то может быть, после четвертого. А ты, Павел, приходи завтра, после уроков. Еще раз посмотрю, как будешь стрелять. И если результат будет не хуже, то поговорим. А пока свободны.

Пашка еле дождался завтрашнего дня, потом с трудом досидел до конца уроков и прибежал в тир.

В этот раз тренер был не один. Шла тренировка старшеклассников. Он, как взрослому, пожал Пашке руку, посадил за стол рядом с собой и тихо, чтобы не отвлекать других начал показывать, кто правильно лежит и стреляет, кто нет, какие ошибки допускают, почему и как это влияет на результат. Минут через двадцать тренировка закончилась. Школьники попрощались с Михаилом Михайловичем, так звали тренера, и ушли.

Тренер выдал Пашке винтовку и десять патронов.

– Ну, посмотрим, что сегодня получится.

В прошлый раз Пашке немного мешала одежда, потому, в этот раз он надел другую, более удобную. Аккуратно улегся, прицелился, щелкнул, понял, что не совсем удобно и что долго так не вылежит. Разместился удобнее. Начал стрелять.

Получилось отлично. Всего две девятки. Остальные десятки.

Тренер обнял его, сказал, что отстрелял отлично. Выдал еще десять патронов. Объяснил, что теперь задача будет сложнее. Упор с колена. Сказал:

– Эту позу, Павел, показать не смогу из-за своей покалеченной ноги, потому погляди как нарисовано на картинке. – Он открыл книжку и Пашка сделал вид, что изучает и приноравливается, как садиться для этого, и каким должен быть упор стоя.

Знать-то он это знал, в прошлой жизни, но теперь надо было удивиться, сделать несколько раз неправильно, и только потом, когда, вроде бы понял, сделать правильно и начать стрельбу.

Результат оказался почти таким же отличным. Четыре девятки, остальные в яблочко.

А вот когда тренер предложил попробовать стрельбу с упором стоя, Павел Иванович понял, что винтовка, даже мелкашка, для маленького мальчишки тяжела. Он встал, попытался удержать её, но ствол упрямо наклонялся, и силенок не хватало, чтобы как следует прицелиться. Попробовав несколько раз, он вздохнул, повернулся к тренеру и уныло пробормотал:

– Михаил Михайлович, а у вас есть винтовка полегче. Не получается у меня удержать эту.

Тренер засмеялся, но не обидно, а по-доброму:

– Годика через полтора наберешься силенок и будешь удерживать. А пока попробуй вот это оружие, – и протянул мелкокалиберный пистолет.– Этот экземпляр у меня единственный. Вручал сам конструктор. Михаил Владимирович Марголин. Очень талантливый человек.


6.

Павел Иванович знал этот пистолет много лет и начинал свою стрелковую практику именно из него, из МЦ-1, который начал выпускаться в конце 1948 года. Но больше ему нравился поздний, модернизированный вариант – МЦМ. Знал он и про Марголина. Даже несколько раз встречался с ним. Первый раз это было в пятьдесят восьмом году. В Москве проходил чемпионат мира по стрельбе, и тренер взял Пашку посмотреть на соревнования. Увидеть как они происходят, как ведут себя участники. Наши стреляли из «Марголина» и взяли первые места. Павел Иванович помнил и чемпиона мира, им стал Александр Крапотин и Александра Забелина, который чуть-чуть уступил.

Беря пистолет в маленькую детскую руку, Павел Иванович на миг похолодел:

– Господи, подумал он, как это давно было и как много я помню. Чем это все закончится. Не чокнулся ли я на старости лет, не в дурке ли?

– Павел, ты чего замер? Держи тверже. – Вернул в реальность тренер, – Попробуй пистолет.

Пашка улыбнулся, рукоятка была чуть великовата для его ручонки, но пистолет лежал удивительно удобно и был прекрасно сбалансирован. Он приготовился к стрельбе. Показалось, что пистолет и его рука слились в одно целое. Замерев на полувдохе, Пашка прицелился и плавно нажал на спусковой крючок. Потом еще и еще.

– Молодец! Чую, что у меня вырастет чемпион. – Засмеялся тренер, оторвавшись от подзорной трубы, – три десятки!

Павел Иванович положил «Марголина» на стол, обнял тренера и заплакал.

– Ты чего, сынок? Пашенька, Все хорошо. В этом виде спорта нельзя поддаваться эмоциям. Тут надо быть внутренне гранитной скалой. Чуть дашь слабину, чуть позволишь расшалиться нервам и проиграешь. Хорошая стрельба это не только твердая рука и острый глаз, это, прежде всего, стальные нервы. И этому тоже надо тренироваться. Ты, не против?

– Нет, я не против, просто так получилось.

– Вот и хорошо, что не против. А дома начинай при каждом удобном случае держать в вытянутой руке гантель или, если пока такой нету, утюг. Но не слишком тяжелый. Тяжелый не бери, а то можешь мышцы растянуть или даже порвать. Тренируйся, чтобы накачивать мышцы. Да и вообще делай неспешную зарядку. Силовую. Я тебе в следующий раз покажу несколько упражнений. А пока иди.

Пашка шел домой и размышлял. Думал обо всем сразу. И о том, как вжиться в маленькое тело, по сути, свое собственное, только на семьдесят лет моложе, чем мозги и память. И о том, как ему хочется узнать больше о родителях. Понять, как они жили, о чем думали. И о том, как им помочь. Оградить от бед, про которые он уже знает, а они даже не подозревают.

Как ни странно, размышлял он и про Марголина, про удивительную судьбу этого уникального конструктора. Единственного в мире слепого конструктора стрелкового оружия, добившегося мирового признания. Именно с его пистолетом наши стрелки побеждали на олимпийских играх и чемпионатах мира многие годы.

В пятнадцать лет молоденьким мальчишкой Марголин уже воевал. В восемнадцать, был назначен командиром взвода, но после ранения в голову в одном из боев с бандитами в Абхазии почти потерял зрение, а потом совсем ослеп. Но не сдался. Занялся сначала работой в комсомоле, потом заинтересовался стрелковым оружием. Самостоятельно изучил теоретическую механику, сопромат, другие, предметы, без которых конструирование оружия невозможно. Вылепливал из воска, пластилина, мыла детали. Разработал свою систему диктовки чертежей для чертежников. Да, именно, не слов и предложений, а чертежей. Более того, стоя возле токаря и фрезеровщика говорил, что и с каким допуском делать и те, без чертежей, по его объяснениям и указаниям изготавливали детали. Делал это Михаил Владимирович всегда безошибочно. В результате по его чертежам изготовили автоматическую винтовку, которую одобрил сам Дегтярев и пригласил Марголина на тульский оружейный завод. На заводе дал помощников. По заказу главного артиллерийского управления начал разрабатывать для тренировок мелкокалиберный пистолет на основе ТТ. И сделал это даже лучше, чем автор. Разрабатывал и другое оружие, в том числе для спортсменов. Но в 1941 году началась война, и работы над спортивным оружием пришлось отложить до победы. Отложить-то пришлось, но мысли и идеи нет, и в конце 1947 года под его диктовку была изготовлена первая партия спортивных мелкокалиберных пистолетов, лучших в мире.


7

Больше всего Павла Ивановича интересовали его родители. Не стало их рано. Ушли один за другим. Не прошло и года, после смерти отца, как умерла мама. По отцу она тосковала. Нет, не то слово. Она держалась, вида не показывала, не хотела расстраивать его, маленького пашу, но однажды, все-таки сказала. Они тогда засиделись в парке. Стемнело. Был теплый августовский вечер. Она обняла сына, прижалась и тихо, еле сдерживая слезы, прошептала:

– Не могу я, Пашенька, жить без Ивана, нашего папочки. Мы с ним за наше время стали одним целым. А тут, вдруг, от этого целого оторвали половину. И осталась, нет, не половина, а ничего не осталось. Утром встаю, думаю, сейчас мой Ванечка обнимет, расскажет, что приснилось, что будет делать. Жду-жду, а он не подходит. Потом вспомню, что его уже нет. И все равно у него спрашиваю: «Что сегодня делать-то будем?». А в ответ, как в песне у твоего Высоцкого – «тишина».

Не болела. За день, когда умерла, сходила к отцу на кладбище. Потом искупалась. Утром проводила на работу. Поцеловала, перекрестила, сказала, что очень любит. В конце рабочего дня, Павла пригласили отметить чей-то день рождения. Он почему-то отказался, заспешил домой, будто почувствовал, но маму уже не застал. Она, одетая в новое платье, в платочке, лежала на своей заправленной кровати и улыбалась. На столе лежали её документы, деньги, которые сберегала для похорон, рядышком два обручальных колечка, которые купили себе давно, ещё на тридцатилетие свадьбы и с тех пор не снимали.

Сейчас, Павел Иванович, маленький Пашка, шел домой, к живым родителям, вспоминал то, до чего ещё годы и годы, улыбался и одновременно вытирал слезы. Больше всего на свете ему хотелось, чтобы папа и мама были всегда, а он их защищал от всяческих бед. Ему не хотелось ни успешной карьеры, ни всего остального, что было потом, ему хотелось только этого, чтобы быть рядом с мамой и папой. Молодыми, сильными, счастливыми.

Он уже понимал, эфемерность своего плана. Никакой пистолет он у тренера не украдет, потому, что не позволит ему это сделать совесть. Не станет он подставлять пожилого, доброго, искалеченного войной человека. Да и вряд ли сможет подстрелить негодяев, оклеветавших отца. Хотя, может и сможет. Но по пулям сразу вычислят, из какого пистолета они выпущены, придут в тир и все вопросы будут сначала к тренеру, а потом и к нему. Потому надо найти другой вариант, как отвести беду от отца, а малолетних мерзавцев наказать.

В таких раздумьях Павел Иванович – Пашка, подходил к дому. Свет в двух окошках их коммунальной квартиры светился, значит, мама пришла с работы, а может быть, и отец дома.


8

Отца не было. Мама, не переодевшись в халат, прилегла на кровать. Должно быть, хотела передохнуть минутку, а потом приняться за домашние дела, но задремала. Пашка тихонько, чтобы не разбудить, переоделся и решил приготовить ужин для всех. В сетке-авоське, на столе, были принесенные ей, буханка серого хлеба, яйца в бумажном кульке, картошка. Разложил еду по местам, где они обычно лежали и начал чистить картошку. Решил пожарить, а сверху залить яйцами. Для себя, Павел Иванович, такое не стал бы делать, помня о холестерине и прочих советах врачей, но здесь, в пятьдесят четвертом, ни о каком холестерине обычные люди не думали. Главное не быть голодными. Вот он улыбался своим знаниям и чистил. Потом пошел на кухню. Включил совсем недавно установленную новенькую газовую плиту. Поначалу все жильцы собирались и смотрели, как горит голубое пламя, но быстро привыкли, через месяц перестали удивляться этому чуду, заменившему керосинки и керогазы. Пустые бидончики и канистры для керосина, стояли без надобности в коридоре и углах кухни. Выбросить их опасались – а вдруг газ закончится. Но не кончался. На сковородке зашипела вода из картошки, масло пахло семечками, но это только нагнетало аппетит. Пашка аккуратно переворачивал картошку на сковороде, доводя до румяности и хруста корочку. Яйца решил пока не добавлять, дождаться прихода отца. Зазвонил звонок и он побежал открывать.

Пришел отец. Потянул носом воздух, улыбнулся:

– Понятненько, что у нас на ужин. Жареная картошка! Отлично! А я проголодался. Танюша, как ты здорово придумала пожарить картошку, я как раз о ней по дороге и мечтал.

Заспанная жена вышла из комнаты:

– Ванечка, это не наша. Я задремала и только проснулась, что-то притомилась сегодня на работе, сейчас пожарю.

– Наша-наша! – заулыбался Пашка, – это я пожарил. Сейчас сверху яйцами залью, и будет порядок. Будет ужин готов.

Родители с удивлением посмотрели на сына.

Мама обняла, поцеловала:

– Спасибо сынок. И что тихонечко пришел, увидел, что я дремлю, не потревожил, приготовил ужин. А я за полчаса так отдохнула, что можно снова на работу идти.

Отец бережно взял сына за плечи, внимательно посмотрел в глаза:

– Павел, как ты быстро повзрослел. Совсем взрослым стал. Таким и оставайся. Не снижай планку. Встретил сейчас твоего тренера. Хвалил тебя. Говорит, хорошо стреляешь. Говорит, что если и дальше так пойдет, то сможешь стать отличным спортсменом. Очень приятно было слышать. А дома еще один подарок от тебя. Не меньший.

Сели ужинать.

– А когда же ты научился картошку готовить? – Спросила мама. – У меня так вкусно не получается. А у тебя – пальчики оближешь.

Павел Иванович не ожидал удивления и одобрения от столь простого действия. Когда увидел спящую маму, понял, что устала, и решил помочь, хоть немного. Он не задумывался о том, что его, за какую-то жареную картошку, похвалят. Потом вспомнил, что сейчас всего лишь второклассник, усмехнулся и решил впредь быть поосторожнее.

После ужина мама предложила перед сном прогуляться и они пошли в сквер возле дома. Сквером давно, с довоенного времени, никто не занимался. Зарос дикой порослью, сорняками, завален мусором, битыми бутылками. Высохшими деревьями. Тропинка, по которой они шли, была протоптана к остановке трамвая. Трамвай в это время ходил редко, людей не было, и они наслаждались тишиной и холодным, морозным воздухом.

– Папа, а правда, что Марголину помог запустить в серию его спортивный пистолет Берия? – Спросил Пашка.

Отец удивленно посмотрел на сына:

– Берия, сынок, как нам в прошлом году объяснили по радио и в газетах, враг народа и шпион. – Усмехнувшись и одновременно посерьезнев, сказал отец, – А ты с чего это вдруг про него заговорил?

– Тренер сказал, что разные чиновники из зависти и неприязни к Марголину запрещали и тормозили серийный выпуск МЦ-1, а кто-то написал Берии про это и прислал пистолет. Лаврентий Павлович сам решил опробовать его в тире и так понравился, что целый день стрелял, а потом доложил Сталину, что выявил группу врагов, которые не давали ход отличному спортивному пистолету и тем самым подрывали военную мощь нашей страны. А пистолет мгновенно запустили в серию.

– Ну, раз тренер говорил, значит так, наверное, и было. Я про это впервые сейчас от тебя узнал. Только, вот что, Павел, – отец помолчал несколько шагов, потом положил руку на плечо сыну и продолжил, – Время сейчас не понятное, лучше про такое не распространяться. Мы с тобой об этом на следующей прогулке, в воскресенье поговорим.


9

В школе у Пашки дневник был в пятерках. Еще бы – кандидат технических наук за партой второклассника. Домашние задания успевал делать еще в школе. Так что времени после уроков было предостаточно. А с одноклассниками дружба не сложилась. Он знал, кто его предаст через год, после того, что случится с отцом. Отстранялся от предателей.

Однажды после уроков, когда убирали класс, к нему, должно быть, как к отличнику, стал подлизываться и набиваться в друзья сынок районного начальника. Пашка вспомнил, что именно этот сынок первым его предаст. Усмехнулся: «Ну, ситуация, как у Иисуса Христа. Тоже знаю, кто предаст». Тут же прогнал эту мысль: «не по делам моим мелким, сравниваться с Господом». Прошептал молитву. Подумал, что надо бы сходить в церковь, помолиться, да не знал, где остались действующие. В районе, давно, еще до войны, все закрыли, одни разрушили, в других разместили разные мастерские или учреждения. Кресты с куполов поснимали.

Помнил Павел Иванович, что когда сосед по парте, вроде бы дружок, пересядет к другому пацану, только одна девочка, совсем недавно пришедшая в их школу, единственная из всего класса подойдет после уроков и скажет, что не верит тем, кто обвиняет его отца. Не верит, что Иван Павлович такое мог сделать. А на следующий день демонстративно сядет рядом с ним. С этого и начнется сначала дружба, а потом, через много лет, любовь и девочка эта станет его женой. Павел часто будет вспоминать и то, как она к нему подошла тогда, в третьем классе и как, делая вид, что не волнуется, говорила, а потом протянула руку для пожатия. Он в ответ пожал, и что-то произошло между ними. Она стала родной на всю жизнь. Теперь, в той, уже далекой прежней жизни, её не было. Ушла несколько лет назад, сдерживая волнение, улыбнувшись и посмотрев ему в глаза, как тогда в детстве. Выходя из палаты в больнице, он оглянулся, сказал, что завтра придет, принесет чего-нибудь вкусного. А ночью позвонили, сказали, что её не стало. Увы, не все болезни врачи могут вылечить… Но с Павлом осталась. Навсегда. И ни кто другой ему был не нужен. Он не представлял себя рядом ни с кем, кроме своей Ирочки. Но пока в классе её не было. Она придет в третьем классе.


Павел Иванович опытным взглядом быстро вычислил районную шпану. Начал приглядывать и за ними, но не постоянно, а так, время от времени, чтобы понять, чем занимаются, какой у них почерк. В остальное время наводил порядок в двух комнатах коммунальной квартиры, выделенных для их семьи, покупал еду и тренировался.

Тренировался упорно, постоянно. Гантелей у него не было. Потому вытягивал руку с маленьким чугунным утюгом, делал полувдох, затаивал дыхание и прицеливался. Тренер говорил, что перед стрельбой, надо как следует, но спокойно продышаться, чтобы в легких было много свежего воздуха с кислородом. Потом навести пистолет на цель, сделать небольшой вдох, сразу после этого, не теряя времени прицелиться, и плавно нажать на спусковой крючок. Все это Павел Иванович знал много лет и делал руками Пашки автоматически, но руки маленького мальчика не могли долго удерживать пистолет, да и с дыханием были проблемы. Потому и тренировался. И размышлял. Отрабатывал варианты защиты отца. Павел Иванович, отбрасывал вариант с отстрелом хулиганья и снова возвращался к нему. Возвращался то возвращался, да вот не было у него ни пистолета, ни большого желания убивать негодяев, покореживших судьбу отца и матери.

Вариант задержать отца, отвлечь его, пойти по другой дороге, тоже был не лучшим. По простой причине, что тогда глупую девчонку никто бы не защитил. Хоть она со страха и оклеветала отца, но не хотелось Павлу Ивановичу ломать её жизнь.


10

А время летело. Наступила весна. Второй класс заканчивался. Пашка после годовых контрольных получался отличником. Он усмехался, когда хвалили, было это не ловко, но учителя-то не знали кто он. Не знали и родители одноклассников, которые ставили его в пример своим отпрыскам.

На весенних городских соревнованиях по стрельбе из мелкокалиберного пистолета, занял второе место среди участников. Первое получил тридцатилетний старший лейтенант из штаба военного округа, от которого Пашка отстал всего на два очка. Но именно поэтому заносить его в списки победителей судьи отказались. Начальник политуправления запретил. Сказал, что не политично, когда офицер стреляет так же как мальчишка. А тренеру объяснили, что для восьмилетних детей не предусмотрены взрослые разряды, а потому он не имел право выступать на соревнованиях, но задним числом сделали исключение и разрешили участвовать факультативно, так сказать, вне конкурса. Вручили вначале всего лишь значок ГТО, что означало «Готов к труду и обороне». Но после долгих возмущений тренера, чтобы избежать скандала все же дали второй разряд. Тренер, с гордостью привинтил к школьной гимнастерке Пашки красивый круглый значок с красной эмалевой звездочкой сверху и золотыми колосьями обрамляющими серебристый круг с выпуклой фигурой сидящего стрелка целящегося из винтовки. В нижней части значка на синей эмали бронзовыми буквами было написано «Второй разряд». Рядышком с этим значком тренер привинтил и значок ГТО 2 ступени.

Наступали летние каникулы. Пашка старался как можно чаще быть с родителями. Просил отца показать завод, на котором тот работает. Иван ходил с сыном и по заводу, и по цеху. Павел Иванович замечал много промахов в работе. Технологические неувязки, приводящие к браку. Записывал их.

Когда таких заметок накопилось много, стал дома описывать и чертить приспособления, которые улучшили бы работу.

Эскизы делал от руки, нарочно с небольшими ошибками, но так, чтобы было понятно и доходчиво. За неделю закончил и в воскресенье показал отцу.

Отец внимательно и долго читал, удивлялся, хмыкал. По ходу что-то поправлял, дописывал пояснения. Когда во всем разобрался, сказал сыну:

– Что-то я не пойму, сын у меня в третий класс перешел или на последнем курсе института учится? То, что ты написал и наизобретал, в нашем цехе и инженеры не додумались, да и я не сообразил. Текучка заела. Ты один раз, да и то мельком, увидел и сразу нашел слабые места и как их устранить. И как ты до этого додумался?

Пашка пожал плечами:

– Да как-то само собой получилось. Увидел, что в этих местах накапливаются детали с предыдущего участка, рабочие толкутся, суетятся и не успевают делать, понял почему. А потом сообразил, как сделать, чтобы успевали. Вот и все.

– А как эскизы научился делать. Вас в школе этому не учили. Я точно знаю.

– А у тебя, папа, на подоконнике куча чертежей лежит. Я на них смотрел, сперва с ними разобрался, а потом нарисовал. Только не очень получилось.

– Получилось, Павел, очень, даже очень. Спасибо тебе. Завтра же начну твои идеи внедрять. Благо, что советоваться ни с кем не надо – сам начальник цеха. Как внедрим, приглашу изобретателя на завод, покажу результаты!

Пашка сиял от радости. Еще бы отец отнесся к нему не как к ребенку, маленькому и глупенькому, а всерьез. Как к профессионалу. Это было до слез приятно. Павел Иванович вспоминал и оказывалось, что отец и в той, первой жизни, относился к нему как ко взрослому. Никогда не сюсюкался, если спрашивал, то объяснял, как ровеснику, а не маленькому ребенку. Тогда Пашка не придавал этому значения, а теперь понял, что многое в его характере заложил отец. Своим отношением.

Всю следующую неделю, каждый вечер отец рассказывал, что удалось сделать, а чего пока не получается. Пашка иногда подсказывал, как надо. Отец задумывался, соглашался. Разговоры у них были на равных и каждый раз Павел Иванович подмечал, что это он не теперь придумал, а действительно, тогда, в своем давнем детстве, что отец всегда говорил с ним не сверху вниз, а на равных. И теперь стало понятно, почему он, Павел, всегда легко и сразу принимал решения. Не вымучивал их днями и неделями, как многие. Да потому, что отец научил его этому. Потому, что относился к нему, как равному.


11

Однажды Пашка услышал что мать тихо говорила отцу, читавшему статью про внешнюю политику и освободительное движение в Африке, в газете:

– Ванечка, не стоит уж так печалиться и думать о судьбах всего человечества, подумай лучше о судьбе близких, судьбе своей семьи. Живем в коммуналке, а завод закончил строить два дома сотрудникам. Все начальники цехов там получат отдельные, не коммунальные квартиры. Только мы останемся тут. В постоянном шуме и гаме. С соседом алкашом, скандальной его женой, другими бог весть откуда взявшимися грязнулями и неряхами. Во всей квартире учительница старенькая да мы нормальные, а остальные кто бывшие уголовники, кто будущие. Не надо бы нам слушать их скандалы. Да и Павлу, чтобы уроки серьезные делать и подготавливаться к поступлению в институт, скоро понадобится тишина.

– Танюша, да он только в третий класс перешел, а ты про институт.

– Время, Ваня, быстро летит. Оглянуться не успеешь, как будет в десятом классе. А когда дома эти построят, не понятно, будут ли строить еще. Так что ты бы не постеснялся, поговорил после ближайшего совещания с директором завода, глядишь и выделит тебе отдельную квартиру. Была бы у Павла своя комната, а у нас своя.

– Да не удобно мне, Танюша. Не ловко с личными просьбами лезть и клянчить.

– Ты Иван, всю войну прошел, много раз был ранен, у тебя боевые ордена и медали. Цех твой передовой. А у других начальников цехов и заместителей, нет и четверти таких заслуг, а квартиры получат в первом же новом доме. Мне рассказали, что у директора есть личный фонд и в нем немало квартир. Попроси. Да не на первом, втором или последнем этаже, а поприличнее.

Отец отнекивался, отнекивался, но сдался и пообещал матери, что в ближайшие дни поговорит с директором.

Больше они к этому разговору не возвращались. Мама не нудила, не лезла к отцу с вопросом: «Ну как, поговорил? Попросил?». Должно быть, считала, что один раз сказала, и достаточно. Сможет поговорить, значит сможет, а нет, так и нет.

А через месяц отец пришел с работы намного позже. Часа на два. Пашка с матерью начали волноваться. Павел стал подумывать, не перепутал ли он время, когда папа заступился за девчонку. Когда эта мысль пришла в голову, он похолодел. Впал в ступор. Потом сообразил, что нет, что точно помнит, – была глубокая осень и он ходил уже в третий класс. А теперь – лето. Начал собираться пойти навстречу отцу, но дверь открылась и он вошел. Как обычно улыбнулся, поцеловал Пашку, обнял жену. Сел за стол. Достал из кармана два ключа на хромированном блестящем колечке. Положил на стол.

– Ну что, мои дорогие, сейчас пойдем смотреть новую квартиру, или в воскресенье с утра, посмотрим, заодно и переедем?

– Ванечка! – Воскликнула мать, – неужели удалось! Неужели будем жить в отдельной квартире!

– Будем, дорогие мои!

– Ну расскажи подробнее, как получилось?

– Да просто, Танечка, очень просто. После нашего разговора, на следующий день было у директора совещание. Большое. Обсуждали выполнение полугодового плана. Оказалось, что только наш цех перевыполнил. Остальные сильно от нас отстали. После совещания задержался у директора и говорю ему:

– Наш цех лучший на заводе. Есть у меня несколько рабочих, которые самые, что ни на есть, лучшие ударники, а живут хуже лодырей. Ютятся с семьями в бараке. А у них дети малые. Может быть изыщите возможность выделить им квартиры в новом доме?

Директор смотрит хитро и говорит:

– За других хлопочешь, а себе почему не просишь? Ты ведь тоже не в хоромах живешь.

– За себя, – говорю, – не удобно просить.

– У тебя сын в школу уже ходит? – спрашивает.

– Да, – отвечаю, – второй класс закончил на отлично. Ни одной четверки. Он моя гордость. Мало того, что учится отлично, так еще второе место на городских соревнованиях по стрельбе из пистолета занял. Уступил только офицеру штабному. Еще и цеху нашему очень сильно помогает.

– Это как?

– А вот так. И рассказал, как привел тебя, Павел, в цех, показать, где работаю, чем занимаюсь, как ты целый день со мной был, наблюдал, подмечал все. А потом через неделю эскизы показал и объяснил, как можно существенно ускорить технологический процесс. Рассказал ему, что сделал толковые эскизы, в которых почти ничего не пришлось поправлять. Только проставил, где надо на придуманных тобой, сынок, приспособлениях допуски на размерах. А всего-то второй класс закончил. Рассказал директору, как мы в цехе внедрили твои придумки, и после этого производительность на основных участках, увеличилась почти в два раза.

Он смотрит на меня: «Да ты, Коростелев, не фантазируешь ли?» Нет, говорю. У меня в папке как раз твои, Паша, эскизы были. Показал. Директор посмотрел. Внимательно посмотрел, покачал головой. Завидую, говорит Иван, тебе. Такой парень растет. Главное, чтобы не зазнался. Потом пожал руку. Выдвинул ящик стола, достал оттуда листок. Вписал нашу фамилию. Мне протянул:

– Вот вашему семейству ордер на квартиру из моего личного резерва. Такому парню нужна отдельная комната. Но извини, трехкомнатную квартиру дать не могу. Если дам, меня сожрут доброжелатели. От доносов после замучаюсь отписываться. А вот двухкомнатную могу. – И подмигивает. – Это не простая двухкомнатная. У неё большой зал с двумя окнами. С полгода ничего не делай с ней, а когда все устаканится, вы её, если захотите, сможете перегородить и получится трехкомнатная. Меня скоро в министерство переведут, так что будет от меня память. Квартира отличная. Кухня десять метров. Этаж пятый. Лифт. Подъезд в середине дома, квартиры в нем самые теплые. Большой балкон. Пользуйся Иван. Ты такую квартиру честно заработал. И людям твоим из цеха двоим тоже смогу дать квартиры. Но попроще. Говори фамилии. Я сказал. Он вписал их в другие два ордера. А сейчас с этими ордерами иди в хозотдел и не тяни. И сам не тяни, и своим скажи. Получайте ключи и побыстрее оформляйте на себя квартиры. А то мало ли чего. И сразу прописывайтесь. А свою коммуналку немедленно сдавай. На наш завод. Тебе, что и как, объяснит мой зам по тылу. Потом засмеялся, говорит, столько лет прошло, а никак не отвыкну от армии – Зам по общим вопросам.

Отец выпил чай и закончил:

– Вот я и задержался. Пока оформил документы, пока получил ключи. Ну и так далее. Потом выхлопотал у зама, чтобы выдал ключи и моим лучшим бригадирам. А то мало ли что, правильно директор говорит. Попросил ребят они и себе и мне дополнительные замки поставили. Наша квартира на пятом этаже, у них на втором и третьем. Но в одном подъезде. Спасибо директору. Хороший мужик. Теперь все рассказал.


12

До конца недели Павел с матерью уложили вещи в мешки и картонные коробки, которые Пашка выпросил в ближайшем магазине. Вещей оказалось не много. А вот книг набралось на шкаф. Из мебели был небольшой платяной шкаф, стол, три стула да две кровати. Одна большая – родителей, а другая Пашкина, даже не кровать, а небольшой самодельный диванчик. Отец его смастерил из досок, а мама сшила из старой плюшевой ткани, купленной на рынке, плоский мешок в размер и туго набила сеном да высушенными целебными травами, которые время от времени заменяла. В воскресенье завод выделил грузовик и переехали. Сначала перевезли их, Коростелевых, потом двух бригадиров. Помогали грузить и выгружать обе бригады. После расстановки на скорую руку мебели во всех трех квартирах, в последней, на столе в кухне нарезали колбасу, сделали бутерброды, выпили, закусили, в общем на скорую руку все вместе отметили новоселье. Потом попрощались и Коростелевы ушли к себе. Наконец, стали осматривать квартиру.

Конечно, когда заносили мебель, когда на кухне ставили прямоугольный стол и стулья они мельком видели и новенькие эмалированные газовую плиту, раковину, и широкий подоконник, под которым был какой-то шкафчик, и газовую колонку в ванной комнате, но приглядываться и восторгаться было некогда. Мама спешила помогать другим заносить вещи и мебель. Теперь же основательно осматривала, трогала, поглаживала, радовалась и восторгалась. И было чему. Квартира высокая – три метра. Под потолком красивая гипсовая лепнина, стены побелены в одной комнате светло голубым цветом, в другой, которая поменьше, фисташковым.

Кухня просторная на стенах возле раковины и газовой плиты белоснежный кафель. Остальная часть стен и на кухне и в коридоре и в прихожей покрашена масляной краской салатного цвета. Не нужны ни какие керосинки и керогазы. Шкафчик, под окном, это зимний холодильник, в нем зимой можно будет хранить мясо и рыбу. Он специально сделан с маленькой толщиной стены, чтобы была в мороз близкая к минусовой температура. Ванная комната тоже не маленькая. Кроме эмалированной чугунной ванны, газовой колонки над ней и фарфоровой раковины для умывания в этой комнатке можно будет много чего разместить. А еще было три кладовки. Одна в прихожей, в ней, по задумке архитекторов, получится хранить верхнюю одежду и обувь, вторая возле большой комнаты, сама, как маленькая комната, только без окна и третья, самая маленькая, возле ванной, наверное, для разных бытовых вещей. Когда насмотрелись и налюбовались, прошли в зал, уселись на большую кровать, отец сказал:

– Если будет желание и необходимость, то в следующем году можно будет перегородить эту комнату и получится трехкомнатная квартира. Окна тут два. А пока будем так обживаться.

– Вот только мебели у нас нет, – улыбнулась мама, – ни для кухни, ни для комнат. Придется деньги подкапливать и потом покупать.

– Я для книг сделаю стеллажи из широких досок, – вступил Пашка. – Две вертикально поставлю, а между ними полки, вот и получится…

– Пылесборник получится, – не согласилась мать.

– А я застеклю! И это будет совсем не дорого.

– Ну-ну, попробуй. Только стекла где возьмешь и как вставишь, чтобы открывались. Тут без дверей не обойтись.

– Когда сделаю, увидите.

– Спать пока имеем на чем, готовить и есть, тоже, но начинать будем с кухни. – Пресек их еще не начавшийся спор отец. – В кухне чаще всего будем собираться. И для еды, и для готовки, да и вообще, чаще. Тут Танюша ты главная, как решишь, так и будем устраивать.

Пашка обнял маму и кивнул: «А я тебе буду помогать».

– Вот и ладненько, дорогие мои. Принимаются все конструктивные предложения. Рассматривать будем сообща за вечерним чаепитием.

Павел Иванович понимал, что знает про мебель и обустройство квартир гораздо больше родителей. Но решил, не спорить с ними, а исподволь объяснять про эргономику и прочие премудрости широко появившиеся в стране в конце двадцатого начале двадцать первого века. Тогда и сам этим заинтересовался всерьез, как преподаватель.


13

Лето. В школе каникулы. Но кружки работали для тех, кто остался в городе. Работал и столярный кружок. Пашка подошел к мастеру и честно сказал, что хочет порадовать родителей. В доме набралось много книг, а класть некуда. Вот он и хочет сделать стеллаж. Показал рисунок с размерами. Мастер изучил, прикинул возможности школьного кружка и сказал, что можно попробовать, но таких длинных и широких досок у него нет.

– А где можно достать? – Спросил Пашка.

– Да много где можно. Только качество будет никудышное. Сухих и прямых досок, какие годятся для мебели, мало. Знаю одно такое место. Только тебе там не дадут. И даже не продадут. Отцу могут продать. Но не официально. – Мастер вздохнул.

– А вам?

– Могут и мне.

– А сколько это будет стоить, Иван Кузьмич? С работой. А я бы вам помогал.

Мастер еще раз уже внимательно поглядел на рисунок.

– А кто же такой чертеж тебе сделал?

– Да я сам и сделал.

– Молодец. У меня и восьмиклассники хуже делают. Значит так, надо будет четыре доски. Две двух с половиной метровые, на стойки. И еще две метровые такие же но с пазами, на крышку, цоколь и три полки. Шириной двадцать пять сантиметров. Сороковки, а лучше пятидесятки. И еще доски для остальных полок. Эти шириной двадцать сантиметров. Для них пойдет и двадцатка, но лучше тридцатка, а то полки со временем прогнуться. Значитца так, стекла закажем в стекольной мастерской, но это после, уже по месту. А то промахнуться можем. А про цену как узнаю, так и скажу. Послезавтра. И еще. Самому такие доски не утащить, надо будет подводу найти. Да еще с телегой длинной. Ну да это мои заботы. И еще. Длинные доски, как договорюсь, подвезу сразу к вам домой. А короткие тут отшпунтую.

Пашка не стал говорить, что видел у него несколько досок подходящих для книжного шкафа и не сосновых, а из ясеня. Подумал, что должно быть не удобно старику при ученике взять да и утащить школьное имущество. А может и не школьное. Для него сейчас, главной стала необходимость раздобыть деньги. У родителей брать не хотел. Вспомнил, что следя за районной шпаной видел, как они шлясь по парку, заходили в бильярдную. В той, другой жизни взрослого человека Павел Иванович прилично играл. Решил присмотреться. Играли азартно, но хороших игроков почти не было. Большинство мазали, потому игра шла долго и бестолково. Но на деньги играли. Постояв около столов часа полтора, Пашка понял, что сможет уйти отсюда с неплохим выигрышем. Натренированный на стрельбе из пистолета, с отличным глазомером и уже крепкой рукой не должен оплошать.

Немного денег к этому времени он скопил. Выбрал самого молодого из игроков, предложил сыграть. Тот презрительно посмотрел на малявку:

– А у тебя деньги-то есть?

Пашка показал.

– Ну давай на все, – усмехнулся тот, рассчитывая легко обыграть малолетку.

Павел быстро освоился. За лето он сильно подрос и за бильярдным столом чувствовал себя почти нормально. Правда кий держать было поначалу не удобно, но приноровился. После двух промахов понял особенности стола и начал забивать. Молоденький игрок сообразил, что может проиграть, начал психовать, но от этого только чаще промахивался и проиграл.