# инсомния

Ульяна Ортиз

Твой позвоночник высох, словно тростник, под палящим солнцем в глубине леса на окраине Праги. Les vzpomínek. Лес воспоминаний… Чудо, о значении которого человек забывает в плену рутины… Увидеть самый краешек жизни, даже если я видела так много, под навесом заполнивших Прагу гидов…

## Глава 1 Les vzpomínek

Мою голову заполняет не одна киста, которая напоминает мне о тебе, о том, как Карлов мост был пуст с восходом солнца в пятницу… Прошу тебя, не смотри на солнце, твой позвоночник высох, а если ты разогнешь спину, он сломается.…

Люди что-то вывозят из Праги, будто этот город можно спрятать в карман и в любой день недели туда вернуться. Бутылка абсента, косметика, ненужные сувениры, алкоголь набитый травами, сладости и много чего другого. Я провозила с собой клочок памяти, то, что случилось со мной на Карловом мосту… Почему меня потянуло именно сюда? Никаких скидок на то, чтобы прожить достойную жизнь, здесь нет, но копы то и дело смеются над каждым туристом, который поглаживает скульптуру Яна Непомуцкого и бормочет хоть и на своем языке, но одни и те же желания: деньги, внимание, любовь. Никто не просит вернуться в Прагу еще раз, чтобы загадать правильное желание, ремейк на ошибки из прошлого 1967-го года… Столько молитв остаются на мосту из 29-ти песчаников, и всего одно правильное желание на бронзе, в безучастных, но живых глазах… Я могу видеть Прагу твоими глазами. Иероглифы с моего кольца теперь отражаются в них. Может, это и есть исполнение?

Твой позвоночник высох, словно тростник, под палящим солнцем в глубине леса на окраине Праги. Les vzpomínek. Лес воспоминаний… Чудо, о значении которого человек забывает в плену рутины… Увидеть самый краешек жизни, даже если я видела так много, под навесом заполнивших Прагу гидов…

Наш автобус прибыл в Карловы Вары. «Вот здесь можно пообедать за двести крон, в эту стоимость также входит кофе и свежая булочка, какая же тут изумительная форель в орешках, после обеда каждый из вас может зайти в магазин косметики, секунду, сейчас я возьму для вас буклет». Гид направилась в магазин косметики. В ушах зашуршало – в микрофон, который был прикреплен на куртке гида, то и дело врезался ветер. Гид открыла дверь: «Девушка, поскорее дайте мне буклеты. У меня 35 потенциальных покупателей, которые после форели определенно совершат ни одну покупку затекшим от фосфора мозгом». Мы слепо шли по ее следам и не отставали, будто у всех нас туннельное зрение. 35 покупателей, связанные одной целью – истратить накопленные в разных странах деньги именно в Карловых Варах. «Внимание!». Все эти сувениры и косметика не поместятся в чемодан… Мне нужно вырвать корни из клумбы возле своего дома, которая давно заросла сорняками…

В моем городе много леса, но совсем мало достопримечательностей, так же как и потайных зданий, но ошибок прошлого 1967-го года хватает и без них. Такая заросшая клумба, что я не глядя бы пустила новые корни именно здесь, в твоих глазах… Поговори со мной! Всего-то несколько слов, мой нарастающий ритм сердца от звука твоего голоса. Я хочу услышать, как разбиваются стекла… будто кто-то кинул камень в окно дома, где я родилась. Бунтарство, чтобы я начала мыслить как ты, а не так, как меня приучили с детства. Заброшенный винный магазин на углу дома, где ты ночуешь. Через дорогу от него небольшой бар, на входе в который образовалась очередь. Люди держатся за руки и улыбаются прохожим, они так счастливы, их сердца бьются в ритм живой музыки. Она доносится на улицы ночного города и исчезает в темноте, там, где никто не станет кричать «Внимание!». Ты призрак…, проходящий сквозь стены, или кубик льда, тающий в стакане с ромом, в руках беззаботной молоденькой девушки, которая не желает останавливать танец. Ты видел куда больше, чем те, кого крестили в соборе святых Кирилла и Мефодия. Ты знаешь самые страшные места, что мне и не снились. Что с тобой стало? Что ты испытал? Прежде чем вернул себе светлый взгляд… Где ты был, прежде чем научился с легкостью вставать с колен и улыбаться миру так, чтобы каждый прохожий запомнил твою улыбку… Меня учили, кто такие маргиналы, указывали пальцем на институт, в котором придется остаться. Мы сделаны из разного теста, моя спина… На ней растет горб из гордыни. С каждым годом, вынуждая меня мириться с тем, что я вижу, призывает меня закрыться в своем доме и выращивать одни и те же сорняки на клумбе. Вырви из меня корни, которые ни за что не позволят приблизиться к тебе. Я все так же медлю и прячусь в своих трущобах. Что со мной не так? Молчание соснового леса и дикое желание воскреснуть снова. Только скажи слово, после которого я сама сделаю шаг, свой первый шаг, и я испытаю забытый восторг первого чуда. Ты ничего не произнес… Но гид произнесла, мондегрин, под сильный ветер и утомленные взгляды отдыхающих в Карловых Варах.

– Склеп слов.

«Вот здесь». Громко сказала гид: «Вот здесь зона, где запрещено курить, если вы подкурите сигарету, и вам встретится полицейский, то штрафа не избежать». Понемногу выползало солнце, пробираясь сквозь тучи карловарского неба. Такое чувство, что даже небо на этом участке земли принадлежит кому-то, словно оно успело за долгие годы под воздействием людей, желающих не только позаботиться о своем здоровье, но и приобрести деловые знакомства… стать между ними посредником. Солнце играло с нами, подразнивало, прячась за тучу, будто курс евро. «Совсем на нулях». Она прошла вперед нас скандинавской ходьбой и пробормотала себе под нос слова на русском языке. Держа в правой руке большую чашку, слегка расплескивала содержимое, и шаркала блестящими тапками по брусчатке.

– Совсем на нулях.

Мы все на нулях, повторила я ее слова и спряталась в переулке между двумя домами 70-х годов. Хотя бы один человек в этом месте отстоял свою заросшую клумбу, или рестораны предложили им сумму, которая освободила их от сомнений. Я начала рыться в сумке. Курить с оглядкой, но знать, что кроме меня здесь прятались другие курильщики. Вдалеке двое мужчин так же пускали дым, запивая его пивом, они о чем-то разговаривали, прячась под навесом уличного кафе от разоривших их жен. «В предыдущей группе была у нас одна женщина…» Уже не так громко повествовала гид. «…Она приехала в Карловы Вары и осталась здесь. В первые четыре дня она заблокировала одну пластиковую карту, еще не успев и глянуть на саму Прагу. Потом она добралась до карты мужа. Уже в Карловых Варах начав бракоразводный процесс… В итоге она пряталась от блеска витрин в лесу». Гид сделала глубокий вдох и добавила: «Чтобы вернуться к детям». А я вернулась к группе. Гид указала в сторону леса, будто женщина до сих пор там, и продолжила: «…Вот, взгляните сюда! Форель, которую запрещено ловить». Рыба стояла в пруду неподвижно, словно искусственная… Уважаемый гид, ни слова о том, что я увижу после форели, о том, что случится перед тем, как моё сердце совсем замедлится, без его слов, ведь моя основа такая же гладкая и хрупкая, как оплатки. Единственное, мимо чего нельзя пройти в Карловых Варах. Оплатки. Никакого стремления подняться на башню Гёте или боготворить минеральные источники, которые теперь можно лишь продегустировать бесплатно. Даже вода дорожает! Чему я удивляюсь, на здешней экономике быстрее всех отражается повышение цен на нефть, газ и древесину. По мне прокатилась волна грусти – люди окружили гида и дергали ее, задавая одинаковые вопросы, каждый из них требовал внимания. В витринах отражаются чьи-то ноги в дорогих тапках, руки в украшениях и глаза в солнечных очках, ни одного бездомного, ни одного! Здесь их вытравили. «Скоро доберутся до Праги, только погоди чуть-чуть, каждый должен знать свое место, их место или в специально отведенной комнате за 40 крон, или вон из города, куда хочешь, хоть подыхай на дороге, потому что каждый должен научиться жить как человек». В Праге из бездомных сделали точно такую же экскурсию…

Солнце продолжало игнорировать туристов… Кто-то из них мне сказал перед вылетом: «Ты обязательно должна побывать в Карловых Варах, это чудесное место». Я увидела, как мгновенно тает чудо, словно кусок рафинада, брошенный в крепкий чай. Минеральные источники расщепляют, набрасывают на человека шинель, будто новую кожу, и со временем на ней появляются медали, они звенят так же громко, как и мысли, – 8000 крон. Перед моими глазами люди, чьи души требуют лечения. Завтра бесплатно выйдет солнце, так же как и чудо, …даже если твои глаза видели так много. Колода карт, игра в тысячу, ставшая 8000, игра с форелью, которая не научится считать. Пытаться залезть в жерло вулкана, чтобы изжарить себя? Ни одна национальность не сможет разделить людей на масти, если всё еще можно притронуться к чуду. Вырванный на правом ухе туннель, разорвавший мочку, датчик слов, которые давно уже не произносятся от сердца. Только для виду, чтобы платить за визу или поддерживать курс евро. Я вспомнила, как они устроили сцену в одном из вегетарианских ресторанов, хотя соя с кукурузой была куда вкуснее. Два человека, у одного из которых отсутствовало периферическое зрение, и которое из раза в раз создавало проблемы для того, у кого оно было. Держите курс вперед, продвигаясь в пруду будто искусственная форель? Что за время?! Длинные бороды и завитые к щекам усы, массовая увлеченность волосами не скроет внутреннюю пустоту, которая не поддается лечению, даже в Карловых Варах.

Скорее вернуться в Прагу… Перед моими глазами человек, живой человек! Он держит меня за руку и ведет по узкой аллее к скамейкам, на одной из которых он привык греться вместе с псом. Он ведет меня туда, где пережил еще одну зиму.

«У каждого бездомного есть собака, так денег больше дадут, но от меня они ничего не получат». Выкрикнул один из туристов другому и пошел мимо бездомного, который под теплым солнцем гладил свою собаку. Везде толпились иностранцы, на каждом углу, на площади, у магазинов, возле фонтана. Словно чехи игнорировали знатные места своего города, …в это время они работали и давно уже привыкли к иностранцам, которые заполняют узкие улочки и кричат во весь голос каждый на своем языке.

Как быстро я забуду его лицо: ямочки на щеках, глаза серого цвета и светлые волосы, растрёпанные, приподнятые вверх. Его пса, который не спускал глаз с проходящих туристов, но был спокоен. Красную кепку этого парня и согнутую спину. Я знала, что память меня предаст – она использует это воспоминание как щепотку соли. Едкая боль, что упадёт на мою рану осознания – дефицита живых людей. Итальянцы будто смеялись и над над моими мыслями, подпирая спинами винный магазин… Три девушки лет 18-ти, одна из них сделала затяжку сигареты и выкинула её прямо на прохожего… Язык, на котором они разговаривали, призывал увидеть достопримечательности их страны – окунуться в безразличие молодёжи… Познать их мир и культуру. Прошу заметить, их мир, который только что сгнил в глазах обычного человека, чья одежда не отличалась броскими лейблами. Италия умерла в глазах старика чеха, который молча прошёл мимо.

«Ну же…». Приговаривая эту бесполезную фразу, я плелась позади китайской группы. Впереди меня шли несколько юношей, они заполонили весь переулок и громко разговаривали, поставленные на лак ирокезы, из-за которых ничего не видно, – шаблонное мышление. Твой добрый лабрадор забыл, какой запах исходит от мясной похлебки, с горкой наложенной в миске с надписью «Берегись чудес». На Карловом мосту снова взойдет солнце, горсть туристов, они ютятся в темных зрачках послушной собаки, – киньте в кепку кроны или евро, – «Ну же». Протяните руки и прогните свою спину, разве вас не впечатляет сгнивший позвоночник у молодого парня? Он не отпускает поводок из длинных пальцев, но продолжает стоять на коленях! Каждый коп на Карловом мосту приветствует этого парня, имя которого я не знаю… Вот бы увидеть его ямочки на белых щеках, снова заглянуть в его глаза и скачать, что он один на всем Карловом мосту по-настоящему доволен жизнью, – такая тихая радость перетекает из одной вены в другую и пробирается к сердцу. Не существует никаких проблем, когда лоб упирается в землю. Вот бы зачерпнуть горсть земли, скрытой под брусчаткой, и прикоснуться к его лицу, будто к скульптуре Яна Непомуцкого, которого 20 марта 1393-го года сбросили с моста по приказу короля, поскольку он отказался открыть тайну исповеди.

«Мой друг…». Пробормотала я, когда увидела что сегодня его нет…

Где ты? Ты еще здесь? Скажи, что можно купить на два евро в Праге?! Сухой корм для собаки или чашку горячего кофе в центре… На окраине можно найти немного дешевле, но у тебя свои планы на два евро, расхожие с моими… За эту горстку железяк я приобрела на барахолке кольцо с иероглифами, которое было чуть больше размера моего пальца. Вряд ли кольцо можно продать, обычная безделушка, чем-то приметная и чем-то запоминающаяся…

Его рука сжала поводок, а в красной кепке осталось моё кольцо, оно упало на дно вместе с монетами. Мой друг, ты подобен морю. Тебя не объяснить… Ты свободный. Твои ямочки на лице так же, как и твоя улыбка, с которой ты поднимаешься с колен, ничем не смущенный, ничем не обремененный, твой мир – это чудо, давно забытое человеком. Десятки дорогих абстракций, значение которых нужно расшифровывать, и только поэтому картины год за годом переживают век людей… Нет страха перед следующим днем, нет призрения к миру, который гоняет тебя из угла в угол, нет ярости на тех, чьи карманы так и не опустошились на Карловом мосту. Ты ведомый силой. Высокий человек, чьи колени чувствуют землю, чья голова готова к тому, что ее снесут с плеч, но твои руки всё равно протянуты к людям. Чудо излечения… Кто-то начал бы кричать: «Посмотри на нас, за спортивные штаны с логотипом Рибок нужно платить, и даже за сумку Адидас, которая висит у нас на шее, словно хомут, которая, как и поездка в Прагу, благодаря нашим женам, встала в 700 000 крон». Продолжали бы они причитать: «Поднимайся с колен, парень. Хватит облизывать загаженные временем камни. Вставай». Твой лабрадор посмотрит на них и отвернется – люди не понимают суть счастья… Куда держат путь твои линии на ладони, как четко они переплетаются между собой… Улыбка на твоем лице теплее солнца.

Я продолжала путь… От Кавалирки до Главны надражи. Гид зачем-то сообщила что одной езденки хватит. В общественном транспорте мужчины уступали место женщинам, а женщины не могли уступить место другой женщине… Я села на скамейку, ничего особенного в путях метрополитена нет, так же как и в маршрутах трамваев, всё просто. Народ прибывал, я видела знакомые лица – тех, кто вместе со мной летел в самолете. «Встречаемся возле книжного магазинчика на вокзале». Прежде чем гид вывела нас на улицу, держа выше головы цветной зонт, наша толпа чуть не растоптала молодого мексиканца, который сидел на лестнице, ведущей к автобусной парковке. Он не шевелился, как та форель в Карловарском пруду. Недалеко от него находилась девушка – жестикулируя одной свободной рукой, она призывала каждого из нас, как можно скорее убраться прочь. Рукав ее толстовки был закатан, в ладони она прятала шприц, но ее крики не смогли ускорить процесс передвижения толпы туристов, но процесс саморазрушения – да. Я остановилась и замерла… Она, плавно скатилась по стене и стала ближе к мексиканцу. За нашей группой следовала другая, практически наступая нам на пятки, поэтому девушка не стала медлить… «Если вы заметили, мои дорогие туристы, в Праге нет ни одной бездомной собаки и кошки». Сказала гид.

Мне повезло сидеть в конце автобуса, я старалась не упустить детали Праги из окна, а не из уст гида. Я искала среди узких улочек, даже в глазах людей на вокзале новой встречи… с моим другом. «Но вот с бездомными людьми дело обстоит иначе…». Гид вернула меня в реальность. Когда-нибудь и тебя не станет, тебя вытравят или уничтожат, сделают так, чтобы Прага стала чище, чтобы ничего не отвлекало туристов в дебрях изящных сооружений готического стиля. Где ты прячешься, ты закрываешь глаза, отправляешься в сон, шептала я. Что же со мной не так, мой друг…? Живой человек будто маленькая жемчужина… Моллюск начинает обволакивать чужеродный предмет слоями перламутра, инородное тело в раковине, защитный механизм моллюска превращает нечто неприметное, как песчинку, в драгоценность, используя время. Живые люди – это драгоценность, вроде обычная мысль, но среди автобуса, наполненного истощающей пустотой, она стала особенной, не было разницы, к какой национальности мы принадлежим, пустота, что пряталась под одеждой, выворачивала меня наизнанку, – она усыпляла меня и возвращала на Карлов мост, где каждый проходил мимо моего друга, который вымаливал деньги, склонив голову. Жемчужина, созданная из песчинки…

Мой друг, что со мной не так? Мой желудок полон, но сердце! На нем выросла ржавая корка, которая ни за что не позволит мне прогнуть спину рядом с тобой… Лишь грусть и ни одной мысли, исходящей от сердца. Мой мозг занят барьерами, которые мне нужно преодолеть. Брать на каждый сантиметр выше, чтобы стать ближе к цели, за которой ничего нет… Удовлетворение, но ни грамма радости из сердца. Так же скатится по стене? Отчаяние в предвкушении заветного облегчения. Перетекать, как жижа, из одного дня в другой… У всех наркоманов, пробирающихся к цели, туннельное зрение. Темные зрачки дилеров, словно рыбы-хищники в аквариуме – они кружатся в танце отчаяния, они привыкли видеть вместо солнечного света пальцы людей, что с улыбкой глядят на них. Усталость рыб-дилеров не имеет выхода. Никто не сможет кинуть камень в окно дома, разбить аквариум, выпустить наружу стаю ни в чем неповинных рыб-пустоты, рыб-хищников, чьи движения рассчитаны компьютером, альфа-особью, что подарил им формулу выживания, альфа-особь – форель, точно такая же рыба…

«Давайте углубимся в историю». Гид вывела нас из автобуса и повела по лужам Карловой площади. «Вот на этом месте раньше был скотный двор». Дождик падал на зонт гида, так что я могла услышать его звук в наушниках. «Сейчас мы зайдем в ювелирный магазин, там вы сможете приобрести себе украшение или сделать подарок своим женам, еще выпить горячего чая или кофе, кстати, это бесплатно». Небольшой зал наполнялся туристами, потенциальные покупатели прибывали партиями. Нам отводилось на совершение покупки двадцать минут, потому что вслед за нами шла новая группа, но разве можно было сказать новая или старая, все мы были одинаковы. Длинные лестницы вели в залы, которые были усыпаны кольцами, серьгами и другими безделушками. За мной следовали две женщины, которым было чуть больше сорока, они причитали от происходящего.

– А где чистые кружки? Девушка, принесите нам еще кружки! Ничего мы у вас покупать не будем, нам нужны еще кружки.

Улыбка на лице девушки, что предлагала посмотреть ювелирные изделия, исказилась от их высокомерия и превратилась в карикатуру, ей пришлось стать официанткой.

На моем лице тоже. Что ждет меня в будущем, мой друг…? Быть готовой к атакам со всех сторон, чтобы показать человеку, который трудится, свое разочарование жизнью? Эти длинные лестницы, выкупленные ювелирным домом, в которых когда-то прятались семьи, готовые пойти на акт дефенестрации, именно их руками кто-то из членов городского совета выходил из окна раз и навсегда. Я чувствовала связь с их семьями, ведь я все еще стояла недалеко от тебя… Люди не переставали делать шаги и тогда, и сейчас. Мы вышли из ювелирного магазина. «Не отвлекайтесь на попрошаек, которые уже привыкли вымаливать деньги». Люди стремятся вперед, взойти на мост, подсвеченный прожекторами, но каждый из нас был маленькой песчинкой по сравнению с лежащим на брусчатке человеком. Живым человеком, отдававшим почесть каждому, кто тащится вперед. Бездомная жемчужина… исполни моё единственное желание – снова научиться жить, чтобы каждый жест был уверенней предыдущего, будто я могу спрятать в карманы пальто ветер, а нутро наполнить солнечным соком. Каждый из туристов был в сто раз несчастнее, чем тот, кто не смел поднять головы. Люди не видят твоих глаз, лишь бы не портить впечатление от скульптур, которые с каждым шагом на Карловом мосту становятся лишь больше.

– Эти попрошайки забыли, что такое спину гнуть.

Туристы портили воздух словами и спешили вперед от стыда за твою согнутую спину и свое непонимание. Живые люди словно прокаженные, которые прячутся под отрепьем, но солнце греет всех и каждого по отдельности. Солнце нагревает постель и заставляет открыть глаза, чтобы продолжить искать ответы, которые мы проигнорировали, как глаза человека, что стоит на коленях… Все мы спешим вперед, наше внимание приковано к новой игрушке, которую мы просили с надеждой, что мир, в котором случилось наше пришествие, ни за что не прогонит прочь наши сердца. Какие же надежды мы несем при рождении и как скоро прощаемся с ними? Так же, как и с теми, кто пережил нас… Я смотрела на глаза старца и не могла почувствовать важность его слов. Вот белая комната и натянутое полотно перед моими глазами, прикоснуться к моему другу, но нет! Мне смирно нужно сидеть в музее. Музей Кафки, я должна восторгаться тем, что от него осталось, черно-белые картинки и двигаться круг за кругом, будто муха вокруг лампы, создавать вид, что во мне воскресают вопросы из детства, о которых я давно позабыла. Такой обман. Я сижу на стуле напротив видео с деревянным домом, я смотрю так внимательно, что прежде чем заплатить 200 крон за то, чтобы увидеть отксерокопированный подчерк Кафки, вхожу в дверь, из которой я должна выйти в итоге. Женщина, восседающая напротив ящиков хранения вещей, бдительна, поднимает руки и бежит вслед за мной. «No! No!» – кричит она по-английски. «Это выход, мой дорогой турист».

– Это выход.

Отвечаю я, языком жестов, и иду куда положено. Прохожу мимо древа Кафки, и устремляюсь в дамскую комнату. За дверную ручку кто-то дергает, снова итальянцы, голосистые и высокие девицы. Перед Кафкой все равны, поэтому я иду дальше, через лабиринты, именно к той дверь, в которую я вошла в начале. Как и в жизни. Совершенно одна, вспоминаю сон по песчинке, втаскиваю каждую из них из своего ржавого сердца. Мой друг, пуля сделанная из косточек твоей надломленной спины, попала мне прямо в сердце… Живые люди, не вступают в дискуссионный клуб… Даже легкое присутствие Кафки, я не могла отыскать в лабиринтах, и в белом полотне, на которое я смотрела. Но я отыскала сон… Живые люди, словно духи, они бродят в отрепьях, под одним и тем же солнцем, снова напомнила я себе, а здесь нет солнца. Я спустилась по узкой лестнице, скрип которой сопровождался аудио дорожкой из колонок, прикрепленных на стене. Мой друг, позволь мне еще заглянуть тебе в глаза… которые расскажут всем и всякому, что такое чудо. Я не отводила глаз от лабрадора, а прохожие не отводили глаз от меня, их перекошенные в неприязни лица… Кто-то шел за Гидом, будто к Гудвину, за мозгами, за сердцем, а кто-то потерял свой дом… «Зачем ты здесь?» – без слов спрашивал лабрадор, старый, непричесанный, но храбрый, умный, с добрым сердцем. Я отвечаю: «Хочу смотреть снова и снова на чудо и не отводить взгляд».

Я смотрела ему в след, как он исчезал в толпе туристов, он оглянулся и улыбнулся мне… Я исчезала с ним… среди вскрытой всеобщей отчужденности, и социальной холодности, всемирного одиночества, среди четкого понимания, что каждый его шаг, безразличен к мыслям всех и каждого, к мыслям тех, кто так и не постиг глубочайшего тепла, кто, так и не уступил свою гордость чувственности, что никогда не оставит в одиночестве. Мой друг, смотрел на меня и гладил пса. Перед тем как оставить позади дом полный безделушек, которые перешли к тебе по наследству от бабушки которая прожила и Праге всю жизнь, чьи истории о войне ты помнишь с детства, перед тем как окончательно смирится с предательством мира, и приклонить перед людьми голову, чьи карманы звенят мелочью. О чем ты думал? Спрашивала я, у него. О чем ты мечтал, когда захлопнул дверь и ушел прочь, что стало с тем парнем, который вставал раньше, солнца, и весел на стропах – заботясь о зданиях и жителях Праги, лучше всех святых. Спой, мне ту же колыбельную что и в детстве, вспомни мотив, и расскажи по какой лестнице мне нужно спуститься, – туристы слишком жадные когда речь заходит о волшебстве, поэтому они спускаются сломя голову по лестнице богатства. «По мне так, чтобы пес был накормлен». Мой друг сел на пол в углу старого винного магазина, где через дорогу то и дело вываливались пьяные подростки… Прага просыпается, когда лабрадор закрывает глаза, и туристы исчезают из его темных зрачках. Через пару домов от винного магазина еще один бар, над ним горит вывеска 24 часа, и из окна видно, как мигают игровые аппараты. «Я всё это проходил». Он погладил лабрадора и протянул мне бутылку. «Не бойся, сюда никто не придет». Его голос был низкий, волосы небрежно забраны в хвост, а лабрадор мирно спал после ужина. Входная дверь была заколочена досками. Жизнь просачивается сквозь них, и исчезала, совсем забывает, кто у нее хозяин. «Куда я без своей собаки». Потрепал он сонного лабрадора. Туристы, которые готовы платить сотни евро, только чтобы окунуться в его мир, где нет дверей и окон, в бездомную жизнь… Я смотрела ему в глаза, и не могла перестать улыбаться. Он засмеялся, я выглядела так наивно. «Nedoplatky…». Произнес он. «Zástava…». Два раза произнес он. «Zástava…». Сказала вслух я. Солнце медленно закатывалось за горизонт, на отвалившейся краске винного магазина сквозь оконную щель появился луч. Он подразнил нас тем, что ему плевать на цену бензина, которая растет с каждым годом, на евро, который внезапно устремился вверх, и даже на центы, которые туристы продолжают подавать бездомным, избавляясь от лишнего мусора в кармане. Луч заходящего солнца скользил по заброшенному винному магазину и напоминал мне про кисту-страха в моей голове…, и то, что моего друга когда-нибудь не станет, вместе с ним исчезнет спокойствие, которым пропитан пыльный прилавок и витрина, еще я, которая была никому не нужна так же, как и он. Лабрадор проснулся и тихонько подошел к нему, я взяла куртку и села рядом с ними. «Сигарету?» Он кивнул и подкурил… Скоро наступит ночь. Прага начнет жить своей жизнью: кураж уйдет с молотка, в барах исчезнут все травы, в стрип-клубах девочки уползут домой в компании стариков, а подростки-итальянцы продолжат искать приключения на ночных улицах. Скоро всё вернется к своему финалу, на борт самолета взойдет сто шестьдесят два человека, дальше он поднимется в воздух и оставит после себя белую полосу в небе, над Прагой. Несколько недель вырванных из цепи жизни человека, под крики развязных подростков и оставленных следов на стене Джона Леннона их же руками, или десять тысяч взглядов на танцующий дом, всего пару недель, ничем не приметных для моего друга чья спина прогибается лишь с одной целью, – добрести до винного магазинчика, и накормить собаку.

– Ты один из тех богачей которые купили экскурсию «стань бездомным в Праге»?

Произнесла я. Он покачал головой и сказал то, что я так и не смогла понять… Лабрадор перебрался ко мне и положил морду на колени. – Нет никаких слов, кроме прикосновений. Я заглянула в глаза своего друга, что же такое счастье… Ямочки на щеках, и пальцы, которые не переставали гладить пса, под ногтями, которых забилась грязь. Быть чистым нужно первым делом внутри, и мой друг вырвавший из себя хребет, точно знал, что такое чистота, нисколько не смущался криков доносившиеся из бара. «Вот и итальянцы». Сказал он, улыбнулся и показал на стену. Живые люди словно духи…они исчезают на рассвете, перед тем как взойдет солнце. Солнце которое в любой стране одинаковое, но греет сердце по разному… Обогреватель, мой друг вытащил его пару минут назад из прилавка винного магазинчика. Ничего не было, кроме дыхания, и запаха пыли. Ко всему привыкаешь очень быстро. В моей голове ожила картина что я видела на Карловой площади, парень так крепко держал бутылку алкоголя, и шаркал ногами будто старик, куда крепче, чем девушку что шла с ним рядом, такая потерянная… будто лишилась зрения, но могла идти на звук его шаркающих шагов, не зная куда и зачем… «Все мы идем вперед! Všichni tam!» – сказала я на своем исковерканном чешском и поднесла руки к обогревателю. «Впереди ничего нет, большое поле». – сказал он мне в ответ. Большое поле… Подумала я, согретое солнцем, на котором так хочется лечь и раскинуть руки, забыть свое имя и исчезнуть вместе с заходом солнца. Перешагнуть память, пережить память. Дышать чуть спокойнее. Именно здесь, в этом сне, с ним рядом, это получается у меня лучше всего. Дышать чуть спокойнее… Без жадности поглощать кислород и пыль. Отогреваться в винном магазине, грел мое сердце, словно я пыталась встать в полный рост в кукольном домике. Как можно дышать свободно?! Никто не объяснял, ни в детстве, ни в юности, что значит дышать свободно? Не оглядываться на весь мир через свое плечо, как та бездомная пара… «Нет, нет». «Ne, ne». Он начал жестикулировать и снова произнес: «Ne, ne». Я не понимала, что он пытался мне сказать. Я смотрела на его линии на руках… Ни за что на свете он не променяет свою заброшенную винную лавку на постель, которую придется взять в кредит. Он не променяет свою свободу ни на один угол дома. И в тот день, когда я снова увижу Прагу, когда снова вернусь на Карлов мост, именно в тот день, в день, когда я не увижу его там! Моё сердце… Именно в тот день, когда я не дождусь его на Карловом мосту, значит, он умер. Мне так страшно от этой мысли… Он вышел из двери так незаметно, даже не думая о том, что я боюсь его смерти. Того, что его не будет больше в этом мире… Словно краска на стенах не отреставрированных домов свалилась с моего сердца, негодного для того, чтобы встать с ним рядом на колени, хотя бы на одну чертову секунду, которую я не способна постичь. Сесть напротив и вырваться из толпы прохожих, перегоняющих друг друга, из толпы одиночек, чьи руки прибиты к стропам, на которых он когда-то висел. Чертову секунду, испытать которую мне не хватило духа. Не хватило чувств – заблуждение о собственной свободе, которой во мне нет. Бродя по своей бездомной жизни… Кто я, мой милый друг? Человек? Который спокойно ждет своего часа, давно смирившись, что вместо своей смерти стоит бояться собственного бездействия, собственной ничтожности, способной лишь привезти лишь пару фотографий и через неделю стухшие, словно фрукты, эмоции. «Я здесь»! Произносил он. И звал меня с собой. По темным улочкам. Вперед, как я и желала… К самому дешевому бару, где рады каждому, у кого есть хотя бы 10 крон на бокал пива. Кто не прочь встать из-за стола и взять гитару, сыграть своими руками мелодию, которую он разучил когда-то давно. Мой друг смеялся, нисколько не стесняясь того, что у него ничего нет, лабрадор смирно лег возле двери. И слушал колыбельную… Мой друг держал прямо спину и знал лишь бы оставаться живым… Обнимать пустоту, свою пустоту, только что вскрытую во мне… Обнимать пустоту так, чтобы оставить на сердце клеймо длинной в его жизнь. Святой Ян. Чудо, подаренное на Карловом мосту, чью улыбку не выставят в музее Лувра, чья улыбка не вырастит новое поколение, подобное тем, кто не перестает игнорировать собственную ничтожность в сравнении с теми, чьи корни уходят вглубь до нашей эры, но имеют следы на нашей плоти… Национальность на нуле, когда каждый тянет и без того уже порванное одеяло на себя. Я обнимаю пустоту, часть себя, уничтоженную увиденным, без всякого желания спуститься по лестнице богатства, без всякого желания взобраться на лестницу любви. «Живи, мой друг…» Под тень заходящего солнца в заброшенном винном магазине, под довольный взгляд насытившегося пса, под громкий смех итальянцев. Живи, мой друг, так, словно ты обрел свое бессмертие, под звук проходящих ног туристов в разноцветной обуви, которые ты видел четче, чем их лица. Живи, мой друг, так же ярко, как ты останешься жить в моем сердце. Живи, словно то, как светятся твои глаза, и есть святой, который освещает мрачные закоулки города, которого касалась ладонь каждого туриста на Карловом мосту, но не притрагивалась к плоти. Мой друг, прикоснуться бы к твоему лицу так же спешно и жадно, как туристы касаются святого Яна Непомуцкого. В винной лавке наступила ночь, он подкурил самокрутку от уже истлевшей свечи, выкурил в три затяжки и лег рядом с лабрадором. «Завтра нас ждет новый день, приятель».

…На остановке Кавалирка кричал бездомный, его нога волочилась за ним следом, точно так же, как и ненависть к окружающим. Пока что у него еще есть голос, который не давал покоя ни прохожим, ни постояльцам гостиницы, ни даже продавцу, рядом с которым он расположился. Он орал на всех, кто проходил мимо. Он орал и протягивал руки – он будил как мог людей, у которых было по две ноги, но на своей одной он передвигался не менее быстро. Одноногий бездомный допрыгал до парковки и вытащил из-под машины полуторалитровую бутылку со смесью салатового цвета, сделал большой глоток и взял ее подмышку. Никто и кроны не кинул старику, который требовал внимания и денег, которые подают за представление. Люди, стоящие на остановке, оглядывались и снова возвращались к своим мыслям, к своим делам в ожидании трамвая. Через две минуты все, кто был на остановке, исчезли за дверью 9-го маршрута. Бездомный уселся на бордюр остановки, водители машин слегка поворачивали руль, чтобы объехать старика, который грозил им кулаками и что-то выкрикивал вдогонку… В моем номере разговаривал телевизор, пытаясь сообщить новости о людях, чьи галочки с росписями падают в урну для голосования. Ни меня, ни моего друга, спящего в винной лавке, ни даже одноногого старика, который еще сидел на бордюре, не волновало, кто и как поделит землю, по которой мы все ходим. Перед моими глазами предстала совсем другая картина. Как два человека спешат к берегам Крыма, чтобы утолить давно мучающую жажду солнца и спокойствия. Жажду уединения среди черного моря, чей берег заполнен камнями и звуком волн. Между этими двумя людьми нет расстояния и мыслей, ничего, кроме сцепленных ладоней. Кроме чувств. Искренних чувств. И точно такого же безразличия к тому, кому же достанется Крым.


.

## Глава 2 Утриш

Солнце припекает мои плечи… Туристический рюкзак и его дреды, из которых время от времени я придумала делать домик… По дороге на остров мы встретили продавца домашнего вина,