Виктория Грейс
Год без фильтров

Глава 1: Уведомление из офлайна

Шум прибоя – это не фон для релаксации. Это белый шум, который нужно обуздать. Он должен быть слышен ровно настолько, чтобы создать атмосферу, но не перекрыть мой голос. Ровное, ритмичное дыхание океана в семь тридцать утра – идеальный саундтрек для «осознанного пробуждения». Сейчас я поставлю его громкость на постпродакшене.

Я поправляю штатив, легким движением пальца на экране смартфона корректирую угол. Кадр должен быть безупречным: я – чуть левее центра, линия горизонта проходит у меня за правым плечом, золотистый утренний свет льется на лицо под сорок пять градусов, не создавая резких теней под глазами. Позади – изумрудная стена листьев пальмы и угол моего бунгало с соломенной крышей. На переднем плане, у края кадра, – стильный мопед пастельного цвета. Он здесь не просто так. Он – символ свободы, спонтанности, того самого «легкого пути к местному кофе». Хотя я его не пью, этот кофе. Он плохо смотрится на видео и окрашивает зубы.

Я делаю глубокий вдох, но не для успокоения, а чтобы проверить диафрагму. Плечи расправлены, подбородок чуть приподнят, губы в нейтральной, готовой к мягкой улыбке позиции. Надеваю наушник-петличку, маскируя его прядью волос. Нажимаю запись.

«Каждое утро – это чистый лист», – говорю я в камеру, и мой голос звучит так, будто я только что проснулась, полная сил и вдохновения, а не провела двадцать минут, выгоняя муравьев из кадра. – «Не в блокноте, а в твоей голове. Стирай вчерашние ошибки, дыши глубже этого океана…»

Ветер, предательский, внезапный порыв, срывает с моей прически идеально небрежную прядь и шлепает ею мне по губам. Я не моргаю. Улыбка не дрогнула. Я ловко, будто так и задумано, убираю волосы за ухо и продолжаю, сделав микро-паузу, которую позже можно будет вырезать.

«…и создавай день, который будет… идеальным».

Легкая, заранее отрепетированная улыбка. Взгляд прямо в объектив – теплый, вовлекающий, интимный, будто я делюсь секретом только с одним человеком, с тем, кто по ту сторону экрана.

«А если не идеальным, то точно – своим».

Держу паузу. Считаю про себя до трех. Киваю, будто в подтверждение своих же слов. Большой палец левой руки, не попадающий в кадр, нажимает на экран телефона – «Стоп».

Мгновение. И лицо обнуляется. Мышцы расслабляются. Взгляд, только что излучавший дружелюбие и мудрость, становится остекленевшим, оценивающим. Я подхожу к штативу, перематываю запись. Смотрю. Да, прядь – не критично. Выглядит естественно. Можно даже оставить. Но звук… Ветер немного захлестнул микрофон на слове «океана». Придется перезаписывать.

Я вздыхаю. Не из раздражения, а из профессиональной усталости. Это работа. Высокооплачиваемая, прекрасная, но работа. Идеальная картинка не рождается сама собой. Ее выстраивают по кирпичику. И эти кирпичики иногда бывают очень тяжелыми, как эта тарелка с папайей, которую я уже трижды переставляла, чтобы найти лучший ракурс.

Мои руки берут тарелку. Они ухоженные, с идеальным маникюром цвета «нюд» – никакого лака, только лоск и здоровый блеск. Но если присмотреться, на костяшках пальцев легкая, едва заметная сухость. Плата за вечные танцы с клавиатурой, сенсорными экранами, металлом штативов и объективов. Руки труженицы в оболочке аристократки.

На запястье болтаются два браслета. Один – гладкий, титановый, холодный. Он считает мои шаги, пульс, фазы сна, напоминает, что пора встать и пройтись, если я сижу дольше часа. Он – мой цифровой надзиратель, и я ему благодарна. Второй – плетеный, из цветных ниток, купленный за пару долларов на ночном рынке. Он здесь «для атмосферы», для легкого намека на бохо-эстетику и связь с местным колоритом. Я почти не чувствую его на коже.

Ставлю тарелку на место, поправляю светоотражатель – круглую серебристую штуку на телескопической стойке, которая отбрасывает на мое лицо ровный, сглаживающий свет. Снова занимаю позицию. Снова вдох. Снова включаю «ту самую» улыбку.

Проходит еще три дубля. На четвертом я наконец ловлю баланс: голос звучит свежо и непринужденно, ветер стих, и муравьи, кажется, потеряли ко мне интерес. Я говорю о простых радостях, о том, как важно отключаться от цифрового шума, чтобы услышать себя. Ирония ситуации меня не колышет. Контент должен резонировать. Люди хотят слышать про «цифровой детокс», лежа в соцсетях. Я даю им то, что они хотят. Это честный обмен.

«Кат!» – произношу я уже хрипловатым от говорения голосом и иду к своему ритуальному столику под пальмой, где стоит термос с теплой водой с лимоном и лежит мой рабочий инструмент – ноутбук. Утро только начинается. Нужно проверить почту, утвердить контент-план для клиента из Москвы, ответить на комментарии под вчерашним постом про «экологию мыслей».

Присаживаюсь на плетеное кресло, откидываюсь на спинку и на секунду закрываю глаза. За веками пляшут золотые блики от солнца. Я слушаю океан по-настоящему, без цели записать его звук. Он мощный. Безличный. Бесконечный. Иногда, в такие редкие промежутки между «записал» и «смонтировал», эта бесконечность кажется не освобождающей, а… одинокой. Как будто я на краю прекрасной, вылизанной пустыни. Но это чувство – роскошь, которую нельзя позволять себе часто. Оно неэффективно. Оно не конвертируется во views и вовлеченность.

Открываю глаза и тянусь к телефону. Пролистываю уведомления. Письмо от клиента: «Алиса, вчерашний пост набрал меньше охвата, чем обычно. Давай проанализируем?». Сообщение от сервиса по аренде жилья для диджитал-номадов с предложением снять виллу в Португалии на полгода. Рассылка о новых возможностях монетизации блога. Все знакомое, предсказуемое, рабочее.

Палец механически скользит вверх, удаляя, архивируя, откладывая. И вдруг замирает.

«Нотариальная контора г. Светлоярск. Срочно. Вопрос наследства.»

Светлоярск? Спам. Стопроцентно. Какой-то новый вид фишинга. Я собираюсь отправить письмо в корзину, но взгляд цепляется за превью текста.

«…в соответствии с завещанием Вернадской Маргариты Васильевны…»

Воздух вокруг будто сгущается. Шум океана отдаляется, превращаясь в гул. Вернадская. Тетя Марго. Малоизвестная тетя. Смутный образ из детства: запах старых книг и пирогов с капустой, седые волосы, собранные в пучок, и тихий, немного печальный голос. Она жила где-то далеко, в каком-то городке, писала маме длинные письма в конвертах, которые пахли иначе, чем все вокруг в нашей московской квартире. Мама вздыхала, читая их, и говорила: «Бедная Маргоша, вся в своих книгах». А потом… потом связь оборвалась. Лет десять, наверное. Я не звонила. Было некогда. Неловко. Неинтересно.

А сейчас она умерла. И оставила мне что-то.

Ледяная волна странного чувства прокатывается по спине. Это не горе. Я почти не знала ее. Это что-то другое. Похожее на вину, но тоньше. Как будто из прошлого протянулась чья-то рука и дотронулась до моего плеча в тот самый момент, когда я выстроила вокруг себя идеально стерильное, контролируемое настоящее.

Пальцем, на котором внезапно проступила та самая сухость кожи, я открываю письмо.

Текст сухой, казенный. «Уважаемая Алиса Сергеевна! Сообщаем… с прискорбием… завещание… единственной наследницей… имущество: нежилое помещение, книжный магазин «Курсив», расположенный по адресу…»

Книжный магазин. В Светлоярске. Картинка возникает сразу: темно, пыльно, пахнет сыростью и плесенью. Полки с потрепанными советскими изданиями, которые никто не покупает. Стеклянная витрина, засиженная мухами.

«…для вступления в права наследства необходимо лично явиться…»

Явно какая-то формальность. Подписать бумаги, получить ключи, оценить, продать с молотка за копейки. Быстро, чисто, без эмоций. Хлопоты, конечно, неприятные, но, возможно, стоит того, чтобы избавиться от этого актива. Деньги, даже небольшие, всегда можно вложить с умом. В новый курс, в рекламу, в апгрейд оборудования.

Я читаю дальше. И мир вокруг – этот идеальный, отфильтрованный мир золотого утра на Бали – дает трещину. Тихий, почти неслышный хруст, будто лопнуло стекло.

«…завещанием предусмотрено особое условие, обязательное для исполнения наследником…»

Мои глаза пробегают по строчкам, не веря. Мозг отказывается обрабатывать информацию.

«…один календарный год личного управления магазином «Курсив» в статусе индивидуального предпринимателя… проведение не менее двенадцати тематических литературных мероприятий, не реже одного раза в месяц…»

Год. Личное управление. Литературные вечера. В Светлоярске.

Это не формальность. Это… тюрьма. Это пощечина. Это абсурд!

Я отвожу взгляд от экрана, задыхаясь. Передо мной по-прежнему сияет бескрайний океан, шумят пальмы, стоит мой мопед, такой фотогеничный и бесполезный. Но все это вдруг кажется плоским, как открытка. Декорацией. За ней, за этой картинкой, только что проступили очертания чего-то другого – реального, неудобного, пахнущего не морем и кокосовым маслом, а пылью, бумагой и старыми деревянными полками.

Пальцы сами собой сжимают телефон так, что костяшки белеют. Другой рукой я бессознательно начинаю теребить плетеный браслет на запястье, туго затягивая узелки, чувствуя, как грубые нитки впиваются в кожу.

Год. Триста шестьдесят пять дней. В глуши. С книгами. С какими-то «литературными вечерами». Что это вообще значит? Читать стихи местным бабушкам? Это что, шутка? Завещание с того света от обиды, что я не приезжала?

Во мне поднимается волна чистого, яростного сопротивления. Нет. Невозможно. Я найду лазейку. Найму юриста. Найду управляющего. Продам это право требования кому-нибудь еще. Есть же способы.

Но в письме, холодном и неумолимом, уже есть ответ на эти вопросы, еще не заданные. «Условие является императивным… неисполнение влечет переход права… к муниципальному образованию… личное присутствие и труд…»

Тетя Марго, «вся в своих книгах», оказалась чертовски детальной. Она не просто оставила мне магазин. Она подписала мне вызов. Грубый, нецифровой, осязаемый вызов из мира, который, как я была уверена, остался где-то там, в прошлом, вместе с письмами в конвертах.

Я медленно выдыхаю. И с этим выдохом приходит первая, еще сырая мысль. Мысль стратега. Мысль выживальщика.

Хорошо. Допустим. Допустим, это неизбежно. Какой будет мой план?

Я кладу телефон на колени, открываю ноутбук. Запускаю приложение для управления проектами. Пальцы летают по клавиатуре, привычно и быстро.

Создаю новый проект. Называю его безэмоционально: «Наследство. Магазин «Курсив».

Первая подзадача: «Позвонить нотариусу. Уточнить детали, получить скан завещания».

Вторая: «Найти юриста по наследственному праву. Проверить возможность оспаривания условия».

Третья: «Оценить рынок недвижимости в Светлоярске (где это?). Примерная стоимость объекта».

Четвертая: «Продумать варианты удаленного управления/поиска арендатора на год».

Пятая, уже автоматически: «Считать дни до окончания срока».

Я добавляю тэги: «срочно», «неприятно», «бизнес-задача».

И вот уже неудобное, живое, колючее чувство превращается в список дел. В проект. В KPI. Год – это не срок наказания. Это дедлайн. Светлоярск – не тюрьма, а локация. Сложная, некомфортная, но временная.

Я снова поднимаю взгляд на океан. Теперь я смотрю на него не как на часть картинки, а как на барьер, который мне предстоит преодолеть. Моя идеальная, отлаженная жизнь дала сбой. В систему проник вирус под названием «прошлое». Но я его изолирую. Я его выполню. Я его монетизирую.

Щелчок трекера на запястье напоминает: пора двигаться. Встаю, собираю оборудование. Рутинно, методично. Сворачиваю штатив, убираю отражатель. Отношу тарелку с папайей, которую так и не съела, обратно в бунгало.

Мой телефон вибрирует. Пришло голосовое от подруги Кати, моего такого же цифрового кочевника, с которым мы иногда делаем совместные эфиры.

«Привет, солнце!» – ее голос бодрый, выспавшийся. Она, наверное, в Португалии или в Мексике. – «Как съемки? Готова к нашему эфиру в 15:00 по моему? Будем говорить про digital-детокс, ирония, да? У меня тут отличная статистика по запросам…»

Ирония. Да. Ирония зашкаливает.

Я подношу телефон к губам, нажимаю запись. И мой голос звучит ровно так, как должен: легкий, чуть игривый, полный жизни.

«Привет! Да, готова. Ирония жизни просто зашкаливает, расскажу потом. Целую!»

Отправляю. Беру в руки камеру, все еще стоящую на штативе. Смотрю в черную линзу объектива. И в голове, сама собой, уже начинает складываться новая история. Новый контент.

«Как я получила в наследство… приключение. Почему иногда Вселенная (или эксцентричная тетя) предлагает тебе самый неожиданный челлендж. Год без фильтров. Прямой эфир из провинциальной России. Вы с нами?»

Уголки моих губ сами собой поднимаются в слабую, но уже настоящую улыбку. Не ту, что для камеры. А ту, что бывает, когда находишь нестандартное решение сложной задачи.

Я все еще контролирую ситуацию. Я превращаю проблему в проект, а проект – в контент. Так будет и дальше. Что бы там ни было в этом Светлоярске.

Солнце, еще недавно бывшее союзником, превратилось в противника. Оно било в экран ноутбука, отражалось от белого песка и слепило, делая текст на мониторе нечитаемым. Я отодвинулась глубже в тень, под сень раскидистой пальмы, и повернулась к океану спиной. Пусть он теперь у меня за спиной – фон, а не главный объект. Мне нужно сосредоточиться.

Письмо я перечитала уже три раза. Каждое слово в нем было гвоздем, вбитым в крышку моего идеального настоящего. «Книжный магазин «Курсив». Светлоярск. Условие». Логика подсказывала: нужно уточнить детали у источника. Первый пункт плана: «Позвонить нотариусу».

На сайте конторы, указанной в подписи, нашелся номер для видеоконсультаций. «Современно», – мелькнула мысль с легкой насмешкой. Даже в глуши стараются идти в ногу со временем. Я нажала на звонок, предварительно отключив свою камеру. Мне не хотелось показывать этому человеку пляж Бали. Это было бы… нескромно. Слишком контрастно. Слишком лишний раз подчеркивало бы пропасть между нами.

Соединение установилось не сразу. Экран завис на несколько секунд, показывая пиксельное лицо мужчины лет пятидесяти, а затем изображение прояснилось. Но не до идеала. Картинка была зернистой, цвета – приглушенными, будто выцветшими.

Кабинет. Обычный, провинциальный кабинет. Стены цвета увядшей охры, за спиной у нотариуса – стеллаж, забитый папками с потрепанными корешками. На столе – лоток для бумаг, тяжелая пресс-папье в виде книги, кружка с отбитой ручкой. Никаких кактусов, постеров с мотивационными цитатами, стильных настольных ламп. Только функционал и легкий, почти осязаемый через экран, налет пыли.

Сам нотариус – мужчина с усталым, непроницаемым лицом. Очки в простой металлической оправе. Рубашка в мелкую полоску под пиджаком.

– Алло? – его голос прозвучал глуховато, с легким эхом. – Слышно меня?

– Да, добрый день, – ответила я, включая свой «деловой» тембр. Ровный, вежливый, без эмоциональных вибраций. – Говорит Алиса Вернадская. Я по поводу письма о наследстве Вернадской Маргариты Васильевны.

– А, да-да-да, – он кивнул, отодвинул от себя какую-то бумагу и посмотрел прямо в камеру. Его взгляд был спокойным, профессионально-отстраненным. Он видел таких, как я, десятками. Наследников, вынырнувших из-за тридевяти земель. – Получили наше уведомление. Хорошо. Я, Степанов Игорь Викторович, веду это дело.

Пальцы моей левой руки, лежавшей на коленях, сами собой нащупали плетеный браслет. Я стала теребить грубый узелок, туго затягивая его, чувствуя, как нитка впивается в кожу. Тактильный якорь в этом странном, плывущем в плохом соединении диалоге.

– Я хотела бы уточнить детали, Игорь Викторович, – начала я. – В письме говорится об условии. Можно подробнее?

– Условие единственное, но обязательное, – он откашлялся, его слова звучали медленно, весомо, будто диктовались под запись. – Согласно последней воле вашей тети, для вступления в права собственности на недвижимое имущество – а именно, книжный магазин «Курсив» – вы должны в течение одного календарного года осуществлять его личное управление в статусе индивидуального предпринимателя.

Он сделал паузу, дав мне переварить. Я молчала, сжимая узелок на браслете.

– Кроме того, – продолжал он, – необходимо провести двенадцать тематических литературных мероприятий. Не менее одного в месяц. Формулировка в завещании: «для оживления культурной жизни города и поддержания духа заведения». Отчетность простая – программа мероприятий и фотографии. Я буду курировать.

В голове застучал молоточек, переводя его слова на мой внутренний язык. KPI. Дедлайн. Отчетность. Но контекст… Контекст сводил с ума.

– Вы серьезно? – сорвалось с моих губ, и я тут же поймала себя на легкой дрожи в голосе. Слишком эмоционально. Взяла себя в руки. – Я имею в виду… А если я найду управляющего? Наемного работника? Это же чистая формальность – чтобы магазин работал.

Нотариус Степанов чуть склонил голову набок, и в его взгляде мелькнуло что-то вроде усталого понимания.

– Ваша тетя, Маргарита Васильевна, была женщиной… детальной, – произнес он, и в его голосе впервые появился оттенок чего-то не бюрократического. Почти уважения. – В завещании указано дословно: «Личное присутствие и личный труд наследника». Формальности здесь нет. Только так право собственности перейдет к вам, и вы сможете в дальнейшем распорядиться имуществом. В противном случае, по истечении года неисполнения, объект отойдет в муниципальную собственность.

«Личный труд». Эти два слова повисли в эфире, густые и нелепые. Что они могли значить для тети Марго? Продавать книги? Вытирать пыль? Вести учет? И все это – лично.

– Я нахожусь очень далеко, Игорь Викторович, – сказала я, уже возвращаясь к ровному, переговорному тону. – На Бали. Моя работа позволяет…

– На Бали? – он переспросил, и его брови чуть поползли вверх. Для него это было не название курорта, а абстракция. Как Луна. – Понятно. Что ж, вам решать. У вас есть шесть месяцев со дня смерти наследодателя для вступления в дело. Сейчас февраль. По закону, нужно открыть ИП и приступить до августа. И дальше – год с даты начала деятельности.

До августа. Полгода на то, чтобы свернуть свою жизнь здесь, найти временное жилье там, в этом… Светлоярске. Ледяной ком подкатил к горлу. Я бессознательно потянула за браслет, и тонкая нитка лопнула с тихим щелчком. Я судорожно сжала оборвавшуюся веревочку в кулаке.

Мозг, уже прошитый алгоритмами эффективности, начал выдавать варианты. Снять квартиру на месяц, осмотреться, нанять кого-нибудь для черновой работы, приезжать раз в квартал для «отчетных мероприятий»… Но взгляд нотариуса, спокойный и непреклонный, словно читал мои мысли.

– Контроль будет осуществляться, – сказал он, как бы в ответ. – Не только мной. Маргарита Васильевна пользовалась уважением. В городе многие знали о ее условии. Здесь все на виду.

Угроза? Нет. Констатация факта. В его мире – мире маленького города – нет анонимности. Нет возможности поставить жизнь на паузу и запустить автоответчик. Здесь все «на виду». От одной этой мысли стало душно.

Я сделала глубокий вдох. Выдох. Это был проект. Сложный, неприятный, но конечный. Всего год.

– Хорошо. Я понимаю, – прозвучал мой голос, и я сама узнала в нем интонации, которыми говорю с трудными клиентами, когда нужно взять ситуацию в свои руки. – Пришлете мне, пожалуйста, полный список необходимых документов, скан завещания для моего юриста и точный адрес объекта? Я изучу вопрос и составлю план действий.

– Пришлю, – кивнул Степанов. – Будьте готовы, магазин требует… внимания. Он закрыт уже полгода. Ключи хранятся у соседки, Татьяны Петровны, она же присматривала за кошкой. Ее контакты приложу.

Кошка. Конечно, там еще и кошка. Мой план в приложении пополнился новой подзадачей: «Разобраться с кошкой».

– Спасибо, – сухо сказала я. – На связи.

– До свидания.

Экран погас. Я сидела неподвижно, сжимая в одной руке смартфон, в другой – обрывки плетеного браслета. Шум океана, доносящийся сзади, теперь казался не белым шумом, а назойливым гулом, фоном к абсурдной реальности, которая только что подтвердилась. Она была настоящей. Этот год, этот магазин, этот город с его кошками и соседками.

Я открыла приложение с проектом «Наследство. Магазин «Курсив»». Исправила первую задачу на «Выполнено». Добавила новые: «Найти юриста (специализация: наследственное право/оспаривание завещаний)», «Запросить оценку недвижимости у агентств в регионе», «Изучить транспортную логистику до Светлоярска», «Забронировать жилье на первые две недели».

Список рос, превращаясь в подобие лабиринта, из которого был только один выход – пройти его. Год. Триста шестьдесят пять дней. Можно разбить на кварталы. На месяцы. На недели. Считать дни до освобождения.

Телефон снова завибрировал. Голосовое от Кати. Я машинально нажала play.

«Привет, солнце! Как съемки? Готова к нашему эфиру в 15:00? Будем говорить про digital-детокс, ирония, да? У меня тут гениальная метафора про сравнение лайков с пустыми калориями!»

Ее голос, такой знакомый и такой далекий сейчас, ворвался в мое пространство, словно из параллельной вселенной. Про digital-детокс. Ирония.

Я поднесла телефон к губам. Сделала микро-паузу, чтобы настроить голосовые связки на нужную частоту – легкую, чуть игривую, живую.

«Привет! Да, готова, – прозвучало в записи. – Ирония жизни просто зашкаливает, расскажу потом. Целую!»

Отправила. И опустила руку с телефоном на колени.

Я посмотрела перед собой. На песке, в метре от меня, все еще стояла камера на штативе. Черный, бездушный глаз объектива смотрел на меня. Я представила, как вставляю в монтаж эту сцену: я сижу в тени, спиной к океану, с отрешенным и в то же время решительным лицом. Закадровый голос: «И тогда я поняла, что у меня есть только два варианта: сдаться или принять вызов. И знаете что? Я всегда выбираю вызов».

Уголки моих губ дрогнули. Не в улыбку. В нечто большее похожее на усмешку. Холодную, но твердую.

Я поднялась, отряхнула песок с шорт. Подошла к камере, выключила ее, начала сворачивать штатив. Движения были резкими, точными. Все лишнее – эмоции, сомнения, страх – было упаковано и отправлено в дальний угол сознания. На их месте теперь был план. Проект. Челлендж.

Я беру ноутбук и иду в бунгало. Мне нужно найти на карте этот Светлоярск. Купить билеты. Написать юристу. Жизнь продолжается. Просто локация меняется. Временно.

Я все контролирую. Пока что.

Глава 2: Город. Первое впечатление

Дождь за окном «Ласточки» был не поэтическим, а назойливым, как плохой интернет. Мелкий, моросящий, он заляпал стекло грязными слезами, за которыми проплывали безликие леса и унылые поля. Я выключила последний сезон любимого подкаста про эффективность. Здесь, в часе езды от Москвы, 4G уже начинал капризничать, и эта первая ласточка цифровой изоляции заставила меня съежиться.

Поезд, фыркнув, уступил меня перрону. Я взяла свой чемодан-спутник – все необходимое для жизни в любом месте мира – и вышла под холодное, мокрое небо октября. Воздух был не «свежим», а сырым и колючим, он тут же пролез под тонкую шерсть моей дорогой норковой куртки, купленной в Милане на первые серьезные деньги. Я инстинктивно натянула капюшон.

– Алиса Вернадская? – голос был негромким, спокойным, без вопросительной интонации. Словно констатировали факт. Я обернулась.

Женщина. Лет под семьдесят. Не «милая бабуля», а… крейсер. Добротное, почти роскошное по качеству сукна, но безнадежно старомодное пальто, темный платок, аккуратно подобранный под цвет. Лицо – не мягкое, а собранное, с четким контуром и внимательными, очень светлыми глазами, которые смотрели прямо на меня. Без улыбки, но и без неприязни. Скорее, с оценкой.

– Татьяна Петровна. Прошу вас, – она кивнула в сторону парковки, где стояла темно-вишневая «Лада-Самара» видавшая виды, но, кажется, чистая. Не арендованный для блога «ретро-кар», а просто старая машина. Очень старая.

– Здравствуйте. Спасибо, что встретили, – выдавила я, включая режим деловой вежливости. Это был контракт. Она – временный местный контакт, я – инвестор, вынужденно прибывший для оценки актива.

Чемодан с неожиданным скрипом уместился в багажнике. Я села на пассажирское, и мир наполнился запахом старой автомобильной кожи, влажной шерсти и едва уловимых духов «Красная Москва». Татьяна Петровна завела мотор, и мы тронулись.

Мой взгляд автоматически потянулся к телефону. Камера. Я прижала лоб к холодному стеклу, пытаясь поймать кадр. Мы ехали по главной – и, как показалось, единственной – улице.

Мысленный конспект для будущего поста, сторис, возможно, длиннопоста в канале: «Аутентичная Россия. Тот самый дух места, который ищут все, но мало кто готов принять. Дореволюционные купеческие домики с резными наличниками – очарование, требующее миллионных вложений. Рядом – советские пятиэтажки, серые, как этот день. Люди на остановках не суетятся. Они просто ждут. Возможно, это и есть та самая «медленная жизнь», о которой все кричат. Личное наблюдение: здесь время не экономишь. Его… пережидаешь. #Россиябезфильтров #Наследство #Светлоярск #slowlife»

Писать этот текст в голове было легче, чем просто смотреть. Текст ставил фильтр, дистанцию. Превращал реальность в контент, в проект. А реальность за окном была упрямо унылой. Никакого винтажного шарма, только облупившаяся штукатурка, кривые заборы, лужи цвета асфальта. Окна магазинов «Продукты» и «Хозтовары» завешаны дешевыми шторами. Я видела лица – не одухотворенные лица «простых людей» с фотографий, а усталые, равнодушные, погруженные в свои мысли. Никто не улыбался. Никто не смотрел по сторонам с интересом. Они просто были. Здесь.

– Долго ехать? – спросила я, просто чтобы нарушить молчание, давящее тяжелее, чем бардачок, забитый какими-то тряпками.

– Улица Дубовая, семнадцать. Это в конце, у старого парка. Минут десять, – ответила Татьяна Петровна, не оборачиваясь. Ее спокойствие начинало действовать на нервы. Оно было таким… непробиваемым. В отличие от моей нервозности, которую я тщательно скрывала.

Мы свернули в переулок, сузившийся до размеров проезда между двух глухих заборов. «Лада» мягко подпрыгнула на колдобине. И вот она остановилась.

– Приехали. Ваш «Курсив».

Я посмотрела в окно и почувствовала, как что-то холодное и тяжелое опускается с горла в самое нутро, замещая собой все внутренности.

Дом. Нет, не дом. Одноэтажный, вытянутый барак из темно-красного кирпича, потемневшего от влаги. Скошенная шиферная крыша, на которой зеленели островки мха. Два окна, разделенные входной дверью. Над дверью – кованый козырек с завитушками, когда-то, наверное, милый, а сейчас покрытый рыжими подтеками ржавчины. И вывеска. Деревянная, с тем же ажурным шрифтом «Курсив». Краска облупилась, открывая серую, больную древесину. Буква «у» отвалилась и висела, держась на одном гвоздике, под угрозой неминуемого падения. Одно стекло в двери было заменено на кусок фанеры, прихваченный по углам ржавым скотчем.

Это не было «помещением с потенциалом». Это было запустение. Вопиющее, тотальное, пахнущее не «историей», а плесенью и деньгами, которых здесь никогда не водилось.

Я вышла из машины, не замечая, как моросящий дождь тут же принялся запылять волосы и лицо. Я стояла и смотрела, пытаясь вписать этот… этот объект в свою систему координат. Быстрая продажа? Смешно. Кто купит эту развалюху? Вложение средств для приведения в товарный вид? Это означало вылить сюда сумму, сопоставимую со стоимостью хорошей квартиры в том же Городище, без гарантии, что найдется покупатель. Год. Год в этом?

– Ключи, – голос Татьяны Петровны прозвучал рядом. Она протянула мне связку с двумя огромными, простыми ключами и брелоком в виде совы. – Маргарита любила сов. Говорила, они хранят знания.

Я машинально взяла связку. Холодный металл обжег пальцы.

– Ну что ж, – сказала я, и мой голос прозвучал чужим, слишком громким в этой давящей тишине переулка. Я включила тон стратега, аналитика. Это было спасение. – Картина ясна. Потребуются значительные вложения для приведения в товарный вид перед продажей. Крыша, косметический ремонт, замена коммуникаций. Давайте… давайте составим предварительную смету, я изучу рынок недвижимости в районе…

Я говорила, глядя на скрипучую дверь, видя в ней не вход, а проблему, подлежащую решению. Расчет. Всегда расчет.

Татьяна Петровна не перебивала. Когда я замолчала, она вздохнула – не устало, а с какой-то легкой, почти невидимой иронией, которая вдруг заставила меня почувствовать себя глупым, вычурным ребенком.

– Милая, – сказала она мягко, и это «милая» прозвучало не как ласковое обращение, а как констатация возраста и неопытности. – Здесь не смету составлять надо. Здесь надо понять, зачем это все Маргарите Васильевне было нужно. А уж потом думать, зачем это тебе.

Она поправила платок, ее светлые глаза остановились на отваливающейся букве «у». «К_рсив». Без «у».

– Добро пожаловать домой, – произнесла Татьяна Петровна, и в ее голосе впервые прозвучала не оценка, а что-то вроде… приглашения? Или предостережения? – На год.

Она повернулась и пошла назад к машине.

– Завтра в десять. Покажу, где продукты брать, и расскажу, что к чему. А сегодня… осваивайся.

Машина завелась и медленно, осторожно выкатила из переулка, оставив меня одну. Под дождем. Перед дверью в мой новый дом. На год.

Я подошла ближе. Скотч на фанере был липким и грязным. Я вставила ключ в замочную скважину, покрытую паутиной. Ключ повернулся с громким, недовольным скрежетом. Я нажала на ручку, толкнула дверь плечом – она сопротивлялась, потом с визгом подалась внутрь.

И меня ударило в лицо.

Не метафорически. Волна запаха – тяжелого, густого, материального. Сырость каменных стен, стоячая пыль десятилетий, кисловатый дух старой, никому не нужной бумаги, и под всем этим – сладковато-горький шлейф чего-то органического, может, мышей, может, просто тления. Я закашлялась, зажмурилась.

Открыв глаза, я шагнула внутрь и замерла.

Тишина здесь была не благоговейной, а гулкой, пустой и… мокрой. Где-то в глубине пространства, в такт моему сердцебиению, раздавалось четкое, размеренное: Кап. Кап. Кап. Я различила ведро в углу, куда с какого-то темного пятна на потолке падала вода. Звук был невыносимо громким.

А вокруг… Книги. Они были повсюду. Не только на высоких, до потолка, деревянных стеллажах, темных от времени, но и в стопках на полу, образуя лабиринты, на широком подоконнике, на единственном стуле у пустого камина. Горы, холмы, баррикады из книг. Они лежали на боку, корешком вверх, пластами. Некоторые в целых переплетах, другие – в рассыпающихся картонных обложках. Пыль лежала на них пушистым, пепельным саваном. В высоких углах клубилась настоящая паутина, колышащаяся от сквозняка с открытой двери.

Мой взгляд скользнул по стенам – облупившаяся краска, пятна от сырости, какие-то старые афиши литературных вечеров, пожелтевшие, как осенние листья. Прилавок. Деревянный, с глубокими царапинами и вмятинами, с медной, когда-то начищенной, а теперь потемневшей пластинкой с надписью «Касса». На нем – старомодный настольный календарь, открытый на дате… полгода назад. Рядом – деревянная подставка для ручек, пустая, и стеклянная пресс-папье в виде слона.

Я сделала шаг вперед. Скрип половиц прозвучал, как выстрел. Я замерла, прислушиваясь к эху. А потом, из-за тонкой стены, из соседнего дома или двора, донеслась музыка. Не «атмосферный фолк», а старая, советская эстрадная песня, хрипящая из плохого динамика. Жизнь. Обычная, серая, продолжающаяся жизнь. Рядом. Вне этих стен.

Я выдохнула. Нет. Это было хуже, чем я могла представить. Это была не история, не атмосфера. Это был провал. Красивый, фотогеничный, страшный провал.

Я достала телефон, почти на автомате включила камеру. Но не стала снимать себя. Я сфотографировала падающую букву на вывеске. Потом – заклеенное окно. Потом – интерьер, полный книг и уныния. Это были не блогерские кадры. Это были доказательства. Для себя. Для адвоката. Для того, чтобы оправдать тот леденящий ужас, который медленно поднимался от желудка к горлу.

Год. В этом. Среди этого запаха, этой пыли, этих капель с потолка.

Я опустила телефон. На мгновение мне показалось, что я слышу тихий, насмешливый смешок. Но это была лишь игра воображения, наложившаяся на скрип половиц под моими ногами.

– Кап, – сказала крыша.

– Скрип, – ответил пол.

А я стояла посреди своего нового царства, наследница, пойманная в ловушку из бумаги, пыли и условий чужого завещания, и чувствовала себя абсолютно, беспросветно одинокой. Следующим шагом должен был стать осмотр. Но сначала нужно было просто перевести дыхание.

Оцепенение не могло длиться вечно. Я выдохнула, и вместе с воздухом из меня будто вышел пар паники, оставив после себя холодный, методичный осадок. Мой мозг, перегруженный эмоциями, наконец переключился на знакомую и успокаивающую волну: анализ. Задача. Проект.

– Хорошо, Алиса, – сказала я себе вслух, и голос в гулкой тишине прозвучал неестественно громко. – Системный подход. Сначала оценка актива. Затем – план минимизации потерь.

Я поставила свой дорогой чемодан у прилавка, на единственный свободный от книг квадратный метр пола, и достала телефон. Камера. Это был мой инструмент, мой щит, мой способ трансформировать хаос в упорядоченные кадры.

Я начала с общего плана: интерьер магазина с дверного проема. Стеллажи, уходящие в полумрак, горы книг, капающее ведро. Зум. Детали. Облупившаяся краска на наличниках окон. Паутина в углу, где к потолку прилепился высохший труп моли. Я сфотографировала прилавок, деревянные ящички для денег с выцветшими надписями «Рубли», «Копейки». Они казались музейными экспонатами, артефактами вымершей цивилизации.

Затем я принялась за книги. Я не была экспертом, но знала, что ценность может крыться в самых неожиданных местах.Старое – не всегда дорогое, но шанс есть. Я осторожно, кончиками пальцев, отодвинула стопку на ближайшем столе. Пыль поднялась столбом, заставив меня чихнуть. «Булгаков. «Белая гвардия». Москва, 1973. Состояние… убитое». Фотография. «Набоков. «Защита Лужина». Ленинград, 1989. Обложка отходит». Фотография. Я открыла случайный том. Страницы пожелтели, пахли не «старинным фолиантом», а затхлостью и забвением.

Мысленный конспект: «Наследство тети – не только стены. Тысячи томов, каждый со своей историей. Первая задача – инвентаризация. Букинистические сайты, аукционы, оценка состояния. Возможно, среди этого… хаоса есть настоящие жемчужины. Потенциальный источник финансирования ремонта. #книги #букинист #наследство #разборзавалов»

Но по мере того как я продвигалась вглубь магазина, фотографируя стеллаж за стеллажом, мой первоначальный азарт таял. Большинство книг были самыми обычными советскими изданиями – собрания сочинений, учебники, научпоп. Никаких автографов, экслибрисов, роскошных переплетов. Просто… книги. Много книг. Тонны бумаги, на поддержание которой тетя тратила, должно быть, последние деньги. Безумие. Абсолютно нерациональное, сентиментальное безумие.

В глубине помещения я обнаружила узкую, крутую деревянную лестницу, ведущую на антресоль. Ведро с противной регулярностью капало как раз у ее подножия. Я вздохнула и полезла наверх.

Второй этаж был не этажом, а большой кладовкой под самой крышей. Низкий потолок, скошенный с одной стороны. Здесь было еще теснее, еще душнее. Но царил относительный порядок. Была железная кровать с потертым покрывалом, тумбочка с керосиновой лампой (лампой!), маленький письменный стол у крохотного мансардного окошка, через которое лился серый, неуверенный свет. И – секретер. Старый, темный, с множеством ящичков и створкой, откидывающейся вниз, образуя столешницу. Он выглядел солидно, даже благородно, несмотря на слой пыли. Возможно, единственная ценная вещь во всей этой развалюхе.

– Документы, – прошептала я. – Должны быть документы. Свидетельство о собственности, договоры, может, банковские выписки.

Я потянула ручку одного из маленьких ящичков. Он не поддавался. Я попробовала другой. Тоже. Третий, самый нижний, подался с тихим скрипом. Внутри не было папок с печатями. Там лежали карандаши с истертыми ластиками, скрепки, ржавые перочинные ножички и… толстая тетрадь в кожаном переплете темно-вишневого цвета, без каких-либо надписей на корешке.

Я вынула ее. Пыль осела на моих пальцах, тонкая, шелковистая, въедливая. Переплет был прочным, но потрескавшимся от времени. На ощупь он был теплым, живым, не как холодный пластик моего ноутбука. Я положила тетрадь на откидную столешницу секретера и, почти не дыша, открыла ее.

Это был не бухгалтерский учет. Не инвентарные списки.

Первая страница. Аккуратный, чуть наклонный, женский почерк чернилами, синими, чуть выцветшими. Дата: «10 января 2005 года».

«Снег пошел с утра. Замел все дороги. Ни одного покупателя. Сидела, пила чай и перечитывала «Евгения Онегина». Какой все-таки он юный, этот Онегин, и какой старый и усталый кажется мне сейчас. Сегодня зашел Виктор Анатольевич, просил «Лолиту». Сказал, перечитывает раз в пять лет, и каждый раз – другая книга. Принес яблок из своего сада, летних, из погреба, уже сморщенных, но сладких. Положила их на прилавок. Пусть пахнут».

Я замерла. Это был не документ. Это была жизнь. Чужая, тихая, размеренная жизнь, в которой яблоки из погреба и отсутствие покупателей в снежный день были событиями, достойными записи.

Я перевернула страницу. Другая дата.

«Починил Лев Щербаков полку в разделе поэзии. Молча, с утра. Принес свою отвертку. Я предлагала чай, он покачал головой. Работал, сосредоточенно хмурясь. Ушел так же молча. Оставил на прилавке смородиновый лист вместо квитанции. Положила лист между страниц «Анны Карениной». Пусть хранит запах лета».

Лев Щербаков. Сосед. Тот самый, с мастерской? Смородиновый лист вместо квитанции… Что это было? Бездушная экономия или… какой-то странный, немой поэтический жест, который моя тетя поняла и приняла? Мои пальцы скользнули по бумаге, по этим строчкам. Они были осязаемыми, теплыми, вопреки холоду в комнате. Здесь не было цифр, только наблюдения, детали, которые ничего не стоили на рынке, но почему-то казались бесценными.

Я листала дальше, уже не контролируя себя. Упоминания о редких покупателях, о том, какая книга кому понравилась, о погоде, о чувствах. Тетя Маргарита разговаривала с этим дневником, как с близким другом. И в каждой строчке сквозила невероятная, тихая, преданная любовь к этому месту, к этим книгам, к этим людям. К этой жизни, которую я, с высоты своего цифрового Олимпа, только что мысленно обозвала «безумием».

И тут из середины тетради выпал листок. Не страница, а вложенная фотография. Старая, бумажная, с белой каймой.

Я подняла ее. И у меня перехватило дыхание.

Две молодые женщины, обнявшись, стоят на фоне… этого самого магазина. Но магазин выглядит иначе – свежевыкрашенный, с целой вывеской «Курсив», в горшках у входа цветы. Женщины смеются, запрокинув головы, в их глазах – молодость, беззаботность, вся жизнь впереди. Одна из них – моя тетя Маргарита, которую я видела лишь на паре старых семейных фото. Она была красивой, с озорным блеском в глазах. А вторая…

Вторая была моей мамой. Лида. Молодая, может, лет двадцати пяти, с той самой пышной гривой волос, которые я помню с детства, еще до того, как они поседели от постоянной усталости и ипотечных расчетов. Мама, которая сейчас говорила о моем «кочевье» с опаской и непониманием. Мама, которая, оказывается, знала этот магазин, эту тетю, этот город. И смеялась здесь. Искренне, громко, так, как я не слышала ее смех уже много лет.

Я перевернула фотографию. На обороте, тем же почерком, что и в дневнике, было написано: «С Лидой, 1993. Она уезжает, я остаюсь. Каждый должен найти свой «Курсив». Береги себя, сестренка».

Что-то дрогнуло у меня внутри. Глупая, щемящая нота, которую я тут же попыталась заглушить. Нет. Это были чужие эмоции. Чужая история. Моя мама уехала, построила жизнь в городе, родила меня. Тетя осталась тут, с книгами и смородиновыми листами. И вот теперь я, продукт того, «уехавшего» выбора, стою здесь, в пыли ее жизни, с циничным намерением все это распродать.

Я резко закрыла дневник. Кожаная обложка хлопнула, подняв очередное облачко пыли. Запах усилился – старинной бумаги, высохших чернил и тонкого, едва уловимого аромата духов. Тот же запах, что и у Татьяны Петровны в машине. «Красная Москва». Запах, который теперь ассоциировался не просто со старушкой, а с целой эпохой, с связью между поколениями, которую я неожиданно для себя держала в руках.

– Нет, – сказала я твердо, обращаясь к пустой комнате. – Это не входит в план. Я не буду это читать. Это эмоции. Это неэффективно.

Я здесь, чтобы продать. Чтобы выстоять год, выполнить формальности и уехать обратно в свою свободную, чистую, контролируемую жизнь. Эти строчки, этот запах, эта фотография – все это ловушка. Ловушка сентиментальности, в которую угодила моя тетя. Она променяла свободу, возможности, возможно, любовь, на этот магазин, на эти разговоры о погоде с какими-то чудаками. Я не повторю ее ошибку.

Я сунула фотографию обратно в дневник и, почти не раздумывая, резко засунула толстую тетрадь в свою большую сумку из мягкой кожи. Она заняла там много места, выпукло и нелепо упираясь в гладкие линии ноутбука и зарядных устройств.

Я сделала это не потому, что хотела читать. Нет. Я сделала это, потому что… потому что не могла оставить его здесь. В этом пыльном ящике. Среди этого запустения. Это было иррационально. Но я оправдывала себя: это тоже часть наследства. Материальная. Возможно, в нем есть какие-то практические сведения. О соседях. О порядке вещей. Да, именно так.

Я огляделась. Каморка внезапно показалась мне не просто неуютной, а наполненной призраками. Призраком смеющейся тети, призраком молодой мамы, призраком той жизни, которую я не выбирала и не понимала.

Мне нужно было на воздух. Нужно было увидеть все здание снаружи, оценить масштабы бедствия не через призму чужих дневников, а трезвым, практическим взглядом. Сделать фотографии для юриста, для потенциальных оценщиков. Вернуться в роль управляющего кризисом.

Я спустилась по скрипучей лестнице, прошла через царство книг и пыли к двери. Сумка с дневником тянула мое плечо вниз, как живой, дышащий груз. Я отмахнулась от этого ощущения, толкнула скрипучую дверь и вышла во двор.

Двор встретил меня запахом влажной земли и прелых листьев. Он был небольшим, замкнутым, как колодец, образованным глухой стеной магазина, забором с буйной, уже облетевшей сиренью и еще одним одноэтажным зданием – таким же старым, но явно обитаемым. Оттуда доносился ровный, ритмичный звук – скрежет, скольжение, затем мягкий шорох. Рубанок по дереву. Звук был твердым, уверенным, знающим свое дело. Из открытых настежь двустворчатых дверей тянуло теплом, запахом свежей стружки, лака и еще чего-то горьковатого – кофе, наверное.

Это был тот самый Лев? Мастерская. Я почти физически ощутила тяжесть дневника в сумке, его строки о молчаливом ремонте полки и смородиновом листе. На секунду мне стало не по себе, будто я подсмотрела за чужой тайной. Но я встряхнула головой. Какая разница? Сосед. Всего лишь сосед.

Я отошла подальше от дверей мастерской, чтобы охватить взглядом весь фасад «Курсива». При свете дня (вернее, под этим серым, рассеянным светом) он выглядел еще печальнее. Кирпичная кладка в пятнах, гниющие оконные рамы, та самая злосчастная буква «у», качающаяся на одном гвоздике. Нужны были фотографии. Доказательства для себя, для будущих разбирательств. Возможно, даже для поста – не гламурного, а «разоблачительного»: «Наследство, которое оказалось обузой. Реальность без фильтров».

Я достала телефон, нашла ракурс, где падающая буква была видна особенно драматично. Нужно было поймать свет. Я отступила еще, прищурилась. Нет, тень от голого дерева за забором ложилась некрасиво. Я сделала несколько шагов в сторону, повернулась к зданию немного боком, подняла телефон. Я знала, как встать, чтобы линия плеч была правильной, чтобы даже в отчаянии поза выглядела… если не эстетично, то хотя бы осмысленно. Я ловила кадр, отстраняясь от реальности через видоискатель. Это был рефлекс, защитный механизм.

И в этот момент, когда я почти нажала на кнопку затвора, ритмичный звук рубанка прекратился. Я почувствовала на себе взгляд. Тяжелый, неспешный, оценивающий. Медленно опустила телефон и повернула голову. В проеме двери мастерской, затененный против света, стоял мужчина. Высокий, широкоплечий, в темной фланелевой рубашке с закатанными по локти рукавами. Он вытирал руки о тряпку, и это движение было таким же неторопливым, как и его взгляд. Он не здоровался. Он просто смотрел. Серые глаза, очень светлые на загорелом, небритом лице. В них не было ни любопытства, ни приветствия. Только холодное, концентрированное наблюдение, будто я был неожиданным и не слишком приятным экспонатом, появившимся в поле его зрения.

Внутри у меня все сжалось. Это был не «местный житель», потенциальный источник колорита. Это был… надзиратель. Олицетворение всего этого унылого, враждебного мира, который смотрел на меня, яркое инородное пятно в его устоявшейся серости, со спокойным, почти физическим презрением. Его одежда была в мелкой древесной стружке, волосы темные, растрепанные, с проседью у висков, которую в другом контексте можно было бы счесть даже привлекательной. Но здесь, сейчас, это лишь подчеркивало разницу между нами. Он был частью этого места – грубой, неотесанной, настоящей. Я – вторженцем, куклой в дорогой, но бесполезной здесь куртке.

Он перевел взгляд с моего лица на телефон в моей руке, потом обратно на лицо. И губы его тронула едва заметная, кривая усмешка. Не добрая. Ледяная. Голос у него был низким, хрипловатым от долгого молчания, и каждое слово он произносил с убийственным, отточенным сарказмом, будто давно готовил эту фразу.

– Уголок не тот.

Я замерла, не понимая.

– Солнце бликует на вывеске, – продолжил он, не двигаясь с места. – И лицо в тени. Не поймут твои подписчики, за что ты так страдаешь. Или это новый тренд – «грусть в провинции»?

Слова ударили, как пощечина. Точные, ядовитые, попавшие точно в цель. Он видел не меня, не наследницу, не человека в шоке. Он видел карикатуру. Инста-куклу, приехавшую делать селфи на фоне чужой беды. Гнев —стремительный, обжигающий —поднялся у меня из груди к горлу. Я вскинула голову, вжимаясь в позу холодного достоинства, которое было моей второй кожей в любой конфронтации.

– Я наследница, – сказала я, и мой голос прозвучал тоньше, чем я хотела. Я сделала его ледяным. – Осматриваю имущество. А вы кто?

Он не смутился. Не представился. Его усмешка стала чуть шире, но глаза остались холодными.

– Сосед. – Он бросил тряпку куда-то за спину, в полумрак мастерской. – Которому ближайший год придется наблюдать, как вы превращаете память в контент.

Он произнес слово «контент» с таким отвращением, будто это было что-то липкое и нечистое.

– Маргарита Васильевна, царствие ей небесное, книжки продавала. А вы, как я понимаю, будете продавать видосики.

«Видосики». Уничижительное, грубое словечко, резанувшее слух. Вся моя профессия, мой успех, мой мир были сведены им к этому жаргонному пасквилю. Щеки мои вспыхнули. Я сжала телефон так, что костяшки пальцев побелели.

– Удачи, – бросил он, уже разворачиваясь, будто исчерпав интерес к разговору. – Только дверь свою почините. Она скрипит. Мешает работать.

И он шагнул обратно в мастерскую. Деревянная дверь с массивным стеклом громко, с финальным аккордом, хлопнула за ним, заставив вздрогнуть ту самую сирень у забора.

Я осталась стоять посреди двора. Ошеломленная. Униженная. Воздух, который я пыталась вдохнуть, словно застрял в легких. Никто. Никто в моей взрослой жизни не разговаривал со мной так. В сети – да, бывали хейтеры, но их можно было заблокировать, проскроллить, превратить в абстрактный шум. Это было очно. В лицо. Он видел мою реакцию, мой гнев, мою беспомощность. И ему было плевать.

Внутри все кипело. Глупая, детская ярость, смешанная с обидой и той самой щемящей досадой, которую я почувствовала, читая дневник. Он, этот грубый невежа, осмелился судить меня? Он, который живет в этом захолустье, понятия не имеет о моей жизни, о том, чего я достигла! Ему бы только рубанком водить да смотреть свысока на тех, кто не застрял в прошлом веке!

Мне безумно хотелось закричать ему что-то вслед. Остроумное, убийственное. Растоптать его самомнение. Но слова не приходили. В голове крутились только обрывки: «хам», «невежа», «деревенщина». Слишком слабо, слишком банально. Его удар был точен, а мой арсенал в этой внезапной, примитивной войне оказался пуст. Я повернулась к двери магазина – той самой, скрипучей. Злость искала выход. Я с силой, всем весом тела, толкнула ее ногой. Дверь с оглушительным визгом отлетела, ударилась о стену внутри и, пружиня, пошла назад. Я ворвалась внутрь и с размаху, со всей дури, захлопнула ее за собой. Грохот эхом прокатился по залу, заставив с полки упасть какую-то тонкую брошюру.

И вот я снова здесь. В полумраке, в запахе пыли и тления. Прислонилась спиной к дребезжащей от удара двери, словно пытаясь отгородиться ею от всего двора, от этого взгляда, от этих слов. Сердце колотилось о ребра, дыхание сбивалось. В ушах стоял гул.

И сквозь этот гул, неумолимо и четко, пробивался знакомый звук.

Кап.

Кап.

Кап.

Капля в ведро. Метроном моего нового существования.

Слова Льва вертелись в голове, жгли изнутри. «Память в контент… продавать видосики…» Он не просто оскорбил меня. Он осквернил что-то. Мое намерение? Мою профессию? Или… то неуловимое, едва намеченное в дневнике тети, что я сама для себя еще не сформулировала?

Я опустила голову. Взор мой упал на сумку, которую я в пылу сбросила у прилавка. Молния была не до конца застегнута, и из нее выглядывал уголок темно-вишневого кожанного переплета.

Дневник.

Весь мой гнев, вся ярость вдруг схлынули, оставив после себя пустоту, холодную и тяжелую. На смену им пришло что-то другое. Не расчетливый холод, который был моим щитом с утра. Что-то более хрупкое и страшное.

Одиночество.

Оно разлилось по этому темному, пахнущему сыростью залу, вползло под кожу. Я была одна. В чужом городе, в чужом доме, с чужим прошлым в сумке. И единственный, кто удостоил меня вниманием, встретил не как гостью, не как наследницу, а как врага. Сосед по этому немыслимому году, который вдруг растянулся передо мной не как срок проекта, а как настоящий приговор. Тюремный срок в этих стенах, под аккомпанемент капели и под присмотром серых, презирающих глаз.

Что я здесь делаю?

Вопрос повис в воздухе, безответный и щемящий. У меня не было ответа. Только контракт, только условие завещания, только прагматичный план, который рассыпался в прах при первом же столкновении с реальностью. С реальностью в виде облупившейся краски, записок о смородиновых листьях и соседа, который ненавидел меня с первого взгляда.

Он был злым. Невоспитанным. Несправедливым.

Но чертовски… настоящим. Таким же настоящим, как скрип этой двери, как запах дерева из его мастерской, как пожелтевшие страницы дневника тети Маргариты. В его грубости не было фальши. В его презрении – ни капли желания понравиться.

Я оттолкнулась от двери, прошла к сумке, опустилась на корточки. Вынула дневник. Кожаный переплет был прохладным и шершавым под пальцами. Я не открывала его. Просто держала.

– Кап, – сказало ведро в углу.

Где-то за стеной, в мастерской, снова заскреб рубанок.

Год только начался.

Глава 3: Книжный детектив

Утро началось не с крика чаек и шума прибоя, а с монотонного, неумолимого кап-кап-кап в ведро. Этот звук стал саундтреком моей новой жизни, ее метрономом. Я лежала на узкой кровати в каморке под крышей и смотрела на паутину в углу. Тело ныло от непривычной твердости матраса, а в голове, как заевшая пластинка, крутились слова соседа. Видосики. Контент. Скрипит, мешает работать.

Я с силой встряхнула голову. Нет, не позволю какому-то грубияну испортить мне настроение. У меня есть план. Сегодня – День Системы.

Я надела свои самые простые, почти аскетичные черные джинсы и серую хлопковую футболку, заплела волосы в тугой, прагматичный «конский хвост». Никакого макияжа. Это был не образ, а рабочая униформа, костюм для разбора завалов. Я спустилась вниз, мимо ведра, и открыла ноутбук, поставленный на относительно чистый угол прилавка.

– Эксель, – прошептала я, как заклинание, и создала новую таблицу. Колонки: «Автор», «Название», «Год (примерно)», «Издательство», «Состояние (1-5)», «Примечания», «Фото». Это был мой щит, моя карта в этом хаосе. Я не собиралась читать. Я собиралась сканировать.

Я начала с ближайшей стопки на полу у камина. Присела на корточки, взяла первый том. Пыль щекотнула в носу. «Булгаков. «Мастер и Маргарита». Москва, 1973». Корешок потрескался, страницы пожелтели. Я ввела данные в таблицу, присвоила состояние «2». Сфотографировала обложку и титульный лист. Положила книгу на полку, которую мысленно пометила как «Советская классика, серийные издания, низкая стоимость».

Вторую книгу я достала, и из нее выпал кусочек бумаги, сложенный вчетверо. Я развернула. Это была детская каракуля – синим фломастером нарисован неуклюжий дом с трубой и солнце в углу. На обороте корявым почерком: «Маше от бабушки. На память о лете 2007». Я замерла, держа в руках этот кусочек чужого прошлого. Какая-то Маша. Какая-то бабушка. Лето, которое уже давно кончилось. Мне вдруг стало неловко, как будто я подглядывала в замочную скважину. Я быстро сунула рисунок обратно в книгу и отложила ее в сторону, в столбцу «Примечания» вписав: «Закладка детский рисунок».

Мой темп замедлился. Книги сопротивлялись. Они не были просто объектами. Они были контейнерами. В одной между страниц я нашла засушенный, почти рассыпавшийся в пыль цветок клевера. В другой – билет в кинотеатр 1998 года. В третьей – список продуктов, написанный женским почерком: «хлеб, молоко, спички, позвонить Вове». Эти мелкие, несущественные свидетельства жизни раздражали меня своей навязчивой, неэффективной сентиментальностью. Зачем хранить это? Зачем превращать книгу в альбом или мусорную корзину для воспоминаний?

Мысленный монолог: «Неужели здесь ничего не было поставлено на поток? Сплошные эмоции, память, искусство… Это архив, а не бизнес. Как на этом можно было жить? Как можно было не хотеть большего – чистого пространства, ясных цифр, движения вперед?». Я вспомнила свой белоснежный мини-бункер на Бали, где единственным личным предметом был ноутбук. Там каждая вещь имела функцию и место. Здесь же каждый предмет, каждая книга орали о своей истории, о прикосновениях чужих рук, о моментах, которые давно канули в Лету. Этот шум – тихий, пыльный, но настойчивый – давил на виски.

Я перешла к стеллажам. Раздел «Поэзия Серебряного века». Мои пальцы, привыкшие к холодному, гладкому стеклу смартфона и клавиатуры, уже покрылись липким серым слоем пыли. Я потянулась за томом Ахматовой, и вдруг мой мизинец скользнул не по шершавой, шаткой полке, как везде, а по идеально гладкой, отполированной до блеска деревянной планке. Я остановилась и посмотрела. Полка. Новая, прочная, аккуратно вставленная среди других, старых и потертых. Свежая темная древесина контрастировала с выцветшей сосной. Я вспомнила. Дневник. «Починил Лев Щербаков полку в разделе поэзии. Молча, с утра… Оставил на прилавке смородиновый лист».

Я непроизвольно провела ладонью по этой планке. Она была безупречно ровной, теплой от прикосновения. Работа мастера. Не на показ, не для «лайков». Просто чтобы полка не рухнула под тяжестью Блока и Цветаевой. Я резко отдернула руку, будто обожглась. Эта простая, качественная работа была молчаливым упреком моему поверхностному, потребительскому взгляду. Она говорила: здесь что-то делают, а не только потребляют.

Чтобы заглушить этот немой диалог, я вернулась к прилавку и принялась за ящики. Там должен быть порядок, цифры. Бухгалтерские книги. Я вытащила толстую, потрепанную папку с завязками. Открыла. И снова – разочарование. Вернее, нечто большее. На страницах, между колонками с датами и суммами (крошечными, жалкими суммами), расцветали акварельные рисунки. Легкие, почти невесомые. Букет полевых цветов в граненом стакане. Портрет девушки с длинной косой – неуловимо похожей на молодую Татьяну Петровну. Вид из окна магазина на двор, с той самой сиренью. Тушь, акварель, карандаш. Это была не бухгалтерия. Это был альбом художника, замаскированный под деловой документ. Тетя Маргарита не вела учет. Она вела летопись красоты, которую находила в своей повседневности.

Я швырнула папку обратно в ящик. Во мне кипело раздражение. К черту эту красоту! Где логика? Где план? Как можно было выжить в таком беспорядке чувств и образов?

Мне нужно было найти хоть что-то, что оправдало бы мои усилия. Материальный, осязаемый актив. Я углубилась в магазин, к самым дальним, самым запыленным стеллажам. Здесь пахло особенно сильно – старьем, плесенью, временем. Я отодвинула стопку потрепанных советских детективов, чьи обложки пестрели пистолетами и женскими ножками в чулках. И тут мои пальцы наткнулись на что-то иное. Не мягкий картон, а твердый, ребристый переплет. Я потянула. Книга не поддавалась, будто ее заклинило. Я обеими руками ухватилась за корешок и с усилием вытащила на свет не один, а сразу три тяжелых тома.

Пыль столбом взметнулась в воздух, заставив меня закашляться. Я протерла обложку рукавом футболки.

Темно-зеленый коленкор с золотым тиснением. Старинный, дореволюционный шрифт: «Сочинения А.С. Пушкина». Том I. Санкт-Петербург. 1899 год.

Сердце мое замерло на секунду, а потом забилось чаще. Но это был не восторг библиофила. Нет. Это был холодный, точный азарт бизнесвумен, наконец-то уловившей слабый сигнал в эфире. Я осторожно открыла том. Бумага – плотная, кремовая, с легкой желтизной по краям, но без пятен и разрывов. Шрифт четкий. Гравюры. Я пролистала. Состояние… хорошее. Очень хорошее для своего возраста. Я проверила второй и третий тома. Та же история. Целая, нетронутая временем (относительно) дореволюционная классика. Возможно, не уникальная, но определенно ценная. Впервые за сегодняшнее утро на моем лице появилась что-то похожее на улыбку. Надежда. Небольшая, но материальная.

Я бережно, почти с почтением, перенесла все три тома на прилавок и поставила их отдельно от общей груды. Я создала в таблице новую вкладку: «Потенциально ценные. К оценке». Сфотографировала под разными углами: обложка, титульный лист, пример разворота. Снимки я тут же отправила знакомому в Москве, бывшему коллеге, который сейчас занимался арт-менеджментом и должен был знать толковых оценщиков. «Привет. Нашла это в семейных завалах. Что скажешь? Ориентировочная цена?»

Я откинулась на спинку старого стула, который жалобно заскрипел, и впервые позволила себе выдохнуть. Работа, пусть и грязная и утомительная, принесла первый, пусть и скромный, результат. Пять минут я просто сидела и смотрела на эти три темно-зеленых тома, лежащих под скупым утренним светом из окна. Они были красивы. В них была та самая «история», которую я презирала минуту назад, но теперь она обретала для меня совершенно конкретное, финансовое измерение.

Может, не все здесь – безнадежный хлам? Может, если хорошо покопаться, найти правильного покупателя… В голове уже начали строиться схемы: продать эти тома, вложить деньги в самый необходимый ремонт, чтобы магазин хоть как-то выглядел, и тогда его будет проще продать. Цепочка действий выстраивалась, логичная и ясная.

Я встала, чтобы налить себе воды из принесенной с собой бутылки. Стоя у прилавка, я бросила взгляд на витринное окно, выходящее на улицу. Напротив, через дорогу, я впервые разглядела другую вывеску. Небольшую, стилизованную под старину: «Антиквариат. Редкие книги. С. Волков». Лавка выглядела ухоженной, витрина была чистой, за стеклом аккуратно стояли фолианты в кожанных переплетах и какой-то фарфор. Конкурент? Возможно. Или… потенциальный партнер? Если он разбирается в книгах, можно было бы проконсультироваться.

Но эта мысль вызвала легкое, едва уловимое чувство тревоги. Что, если эти тома Пушкина действительно чего-то стоят? Что, если о них узнают? В дневнике тети промелькнула строчка про «коллекционеров особого толка». Я отмахнулась. Паранойя. Я в провинции, а не в триллере.

Я снова взяла в руки первый том Пушкина, уже не как сканер, а с зарождающимся любопытством. Мой палец нащупал на внутренней стороне переплета, на форзаце, маленький, едва заметный рельеф. Я поднесла книгу к свету. Крошечный, изящно оттисненный экслибрис: сова, сидящая на стопке книг. Та самая сова, что и на брелоке от ключей. Фамильный знак. Значит, книги принадлежали семье. Моей семье.

Это открытие вызвало странную смесь чувств: волнение охотника («это добавляет ценности!») и смутную, неловкую гордость («это мое, семейное»). Я еще не успела разобраться в этом клубке, как мелодично, почти музыкально прозвенел колокольчик над входной дверью.

Я вздрогнула и чуть не выронила книгу. Сердце, только что успокоившееся, снова застучало, теперь уже от неожиданности. Я резко повернулась к входу, инстинктивно прижимая том Пушкина к груди, как щит.

В дверях, залитый сзади серым светом улицы, стоял мужчина. Он стоял на пороге, ослепленный светом сзади, и сначала был лишь силуэтом: высокий, подтянутый мужчина, опирающийся на трость с набалдышником. Потом он сделал шаг внутрь, и колокольчик над дверью прозвенел еще раз, на этот раз звук казался каким-то слишком уж мелодичным, почти насмешливым на фоне скрипа моей собственной двери.

– Кажется, я попал в самый разгар инвентаризации, – произнес он, и голос у него был приятный, бархатный, с легкой, хорошо поставленной хрипотцой.

Он неспешно осмотрелся, и я увидела, как его взгляд – быстрый, пронзительный, хищный – скользнул по полкам. Он не просто смотрел. Он оценивал. Классифицировал. Ставил мысленные ценники. Это был взгляд не читателя, пришедшего за книгой, а галериста, пришедшего за лотом. Его взгляд задержался на моем ноутбуке, открытом на таблице, на пыли на моей футболке, и, наконец, остановился на трех темно-зеленых томах Пушкина, лежащих на отдельном столе. В его глазах мелькнула искорка – не удивления, а подтверждения. Как будто он именно это и ожидал увидеть.

Мысленный конспект, сработавший как защитный рефлекс: «Персонаж. Мужчина, 40-45. Стиль – conscious небрежность. Рубашка Loro Piana, жилетка из твида, трость – не для опоры, для образа. Оценщик. Коллекционер. Возможный покупатель. Возможный конкурент. Аудитория обожает таких: загадочных, с легким оттенком снобизма. Можно было бы снять историю…»

– Сергей, – представился он, подходя к прилавку и протягивая руку. Улыбка была теплой, щедрой, но глаза оставались холодными и изучающими. – Коллега, можно сказать. Через улицу.

Я медленно выпрямилась, отложила книгу, которую все еще инстинктивно прижимала к груди, и пожала его руку. Его пальцы были сухими и прохладными, как мрамор. Мои, запыленные и теплые от работы, казались в этом контакте неуместно живыми, почти вульгарными.

– Алиса, – ответила я, и мой голос прозвучал нормально, деловито. – Вас что-то интересует? Магазин, правда, пока не работает.

– О, не беспокойтесь, – он сделал легкий, изящный жест рукой с тростью. – Я пришел выразить соболезнования… и, как ни парадоксально, поздравления. Маргарита Васильевна была… уникальным явлением в нашем городском ландшафте. Ее собрание – это не магазин в обычном понимании. Это скорее частный музей. С легким, очаровательным бардаком, придающим подлинный шарм.

Он говорил красиво, выверенно, с легкой иронией, но в словах «частный музей» и «бардак» я уловила не восхищение, а снисхождение знатока к чудаковатому дилетанту. Его взгляд снова потянулся к Пушкину.

– Нашли кое-что интересное, я вижу, – он подошел к столу и, не спрашивая разрешения, взял первый том. Его движения были плавными, уверенными. Он открыл книгу не как я – с осторожным любопытством, а как эксперт: большим пальцем быстро перелистнул несколько страниц, взглянул на форзац, на титульный лист, пощелкал ногтем по бумаге, оценивая плотность. Издал короткий, одобрительный звук – что-то вроде «хм». – Сочинения Пушкина. 1899. Не самые редкие издания, но… симпатичные. Состояние приличное.

Он закрыл том и посмотрел на меня, положив обе ладони на набалдашник трости.

– На открытом рынке, при удачном стечении обстоятельств… три-пять тысяч за том. Может, чуть больше.

В груди что-то дрогнуло и сжалось. Три-пять тысяч? За том? То есть максимум пятнадцать тысяч за все три? Это было не «состояние», а просто небольшой бонус. Моя надежда на быструю финансовую инъекцию начала таять на глазах. Я, наверное, не смогла скрыть разочарование на лице, потому что он едва заметно улыбнулся уголком губ.

– Если бы не экслибрис, конечно, – добавил он небрежно, будто между делом.

– Экслибрис? – переспросила я, насторожившись.

– Вот же, смотрите. – Он снова открыл книгу и указал аккуратным, подстриженным ногтем на крошечный, изящный оттиск на форзаце. Сова на стопке книг. – Фамильный. Довольно редкий дизайн. Маргарита Васильевна ставила его только на самые ценные, с ее точки зрения, книги из семейной библиотеки. Это… меняет дело.

– В какую сторону? – спросила я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

Он задумчиво потер подбородок.

– Сложно сказать. Может прибавить цены для одних коллекционеров – как артефакт, как история. А может… привлечь ненужное внимание других. Коллекционеров особого толка. Тех, кто охотится не просто за книгой, а за конкретным провенансом. Знакомство с такими господами редко бывает приятным. – Он посмотрел на меня, и в его взгляде появилась откровенная, почти отеческая забота, которая показалась мне фальшивее открытой неприязни Льва. – Такие вещи, Алиса, лучше продавать тихо. Через проверенных людей, которые понимают все тонкости и могут обеспечить конфиденциальность.

Он сделал паузу, давая словам просочиться.

– Вы, я слышал, ненадолго? Год, по условию завещания? А потом – продажа? – Спросил он мягко.

Ледяная волна прокатилась по моей спине. Он знал. Знает не только про книги, но и про условия. В его тоне не было вопроса. Была констатация. И предложение.

Я выпрямилась во весь рост, собирая вокруг себя всю холодную вежливость, на которую была способна.

– Мои планы, Сергей, – это мои планы. Спасибо за экспертную оценку. Она… познавательна.

Он рассмеялся – негромко, искренне, как будто я сказала что-то забавно-наивное.

– О, простите тысячу раз, дорогая моя. Никак не хотел показаться навязчивым. Просто искренне хотел помочь новой, такой… яркой соседке. В нашем Городище все очень быстро становится известно. И, поверьте, не все, кто проявляет интерес к старинным книгам, столь же безобидны и обаятельны, как ваш покорный слуга.

Он подошел ближе, и от него пахло дорогим одеколоном с нотками кожи и старого дерева. Запах был приятным, но навязчивым.

– Маргарита Васильевна умела с книгами разговаривать. Она чувствовала их душу. А вы… – его взгляд скользнул по моему ноутбуку, – вы, я вижу, умеете их продавать. Это две разные вселенные. Ни лучше, ни хуже. Просто разные.

Он достал из внутреннего кармана жилетки тонкую, матовую визитку и положил ее на прилавок, рядом с мышкой от ноутбука. На ней был лишь выгравированный номер телефона и имя: «Сергей Волков».

– Если вдруг понадобится совет, – продолжил он, – или… вы наткнетесь на что-то особенно «пыльное» и захотите оформить быструю, конфиденциальную сделку без лишних глаз… вы знаете, где меня найти. Через дорогу. Всегда к вашим услугам.

Он уже направлялся к выходу, его трость отстукивала тихий ритм по скрипучим половицам. На пороге он обернулся, и свет с улицы снова сделал его силуэтом.

– И, Алиса? – его голос прозвучал вдруг тише, но от этого еще более весомо. – Будьте осторожны с дневниками. В них иногда пишут то, что не следует знать наследникам. Особенно тем, кто хочет просто продать и сбежать. Спокойного дня.

Дверь закрылась за ним почти бесшумно. Колокольчик прозвенел прощально.

Я стояла, вжавшись в прилавок, и не могла пошевелиться. По телу пробежала мелкая, предательская дрожь – смесь ярости и леденящего страха. Он знал. Про дневник. Как? От кого? Татьяна Петровна? Но она, казалось, была на стороне тети, на стороне этого места… Или он просто угадал, увидев тип человека, которым я была? Бросил удочку? Но попадание было слишком точным.

Его слова висели в воздухе, ядовитые и обволакивающие, как паутина. «Коллекционеры особого толка». «Ненужное внимание». «Конфиденциальная сделка». Это была не помощь. Это была тонко завуалированная угроза. Предложение, от которого невозможно отказаться, потому что альтернатива – опасность.

Я посмотрела на визитку. Затем на тома Пушкина, которые минуту назад казались символом надежды. «Три-пять тысяч». Гроши. А эти коллекционеры… они заплатят больше? Но какой ценой?

Почва под ногами, которую я пыталась вымостить таблицами Excel и прагматичными планами, внезапно стала зыбкой, ненадежной, как трясина. Я была не охотницей, нашедшей клад. Я была дичью, на которую уже вышли с фонарями.

Я подошла к заклеенному скотчем окну и отодвинула уголок газеты. Через улицу, в витрине аккуратной лавки «Антиквариат. Редкие книги», мелькнула тень. Сергей вошел внутрь и, не оглядываясь, исчез в глубине. Он даже не удостоил меня взглядом. Я была для него уже понятным фактором, элементом уравнения, которое он собирался решить в свою пользу.

Отчаяние, острое и горькое, подкатило к горлу. Мне было одиноко и страшно. И в этот момент мой взгляд, словно ища хоть какую-то точку опоры, самопроизвольно скользнул через грязное стекло во двор – к закрытым дверям мастерской Льва.

И вдруг, абсолютно абсурдно, мне захотелось, чтобы сейчас выходил он. Этот грубый, неотесанный мужлан со своими язвительными комментариями. Чтобы он вышел, увидел, как я стою у окна, и сказал что-нибудь вроде: «Что, антикварный крысолов уже навещал? Сладкие речи нашептывал?» Или просто фыркнул бы и ушел обратно к своему рубанку.

Потому что его неприязнь была простой. Понятной. Честной. Он не играл в изящные игры, не заворачивал угрозы в шелк любезностей. Он был как скрип этой двери – раздражающий, но настоящий. И в этой реальности, внезапно наполненной тенями и намеками, эта самая грубая реальность стала казаться чуть ли не убежищем.

Я глубоко вздохнула, сжала дрожащие руки в кулаки. Нет, не позволю им – ни Сергею, ни этому городу – запугать меня. Если это игра, то мне нужно понять правила. Я повернулась от окна, подошла к своей сумке, где лежал ноутбук, зарядки и… Он. Вынула толстый кожаный дневник тети Маргариты. Раньше я видела в нем сентиментальный хлам, потом – возможный ключ к семейной истории. Теперь он лежал в моих руках тяжело, как улика. Или как инструкция по выживанию.

Сергей знал про него. Значит, в нем есть что-то важное. Что-то, что может быть опасно. Или ценно.

Я не открыла его сразу. Я просто держала, глядя на потрескавшийся переплет. Год. Двенадцать литературных вечеров. Раньше это звучало как бюрократическое условие, а теперь – как срок, отпущенный на расследование. На то, чтобы понять, во что я ввязалась. И кому могу доверять. Если здесь, в принципе, можно доверять кому-либо.

– Кап, – напомнило о себе ведро в углу. Звук уже не казался просто раздражающим. Он стал звуком отсчета времени.

Глава 4: Вынужденный альянс

Солнечный луч, упрямый и точный, как лазерная указка, пробивался сквозь пыльную паутину на верхнем стекле витрины и падал прямо мне на клавиатуру. Я сидела за старинным кассовым аппаратом, который уже неделю служил мне столом, и проверяла свет. Со второго дубля. Передо мной на штативе был закреплен телефон, в кадре – выверенный до миллиметра угол обзора: за моей спиной уходили в полумрак полки с темными корешками, а на переднем плане, у самого объектива, я художественно разбросала стопки книг в мягких, потрепанных обложках. «Атмосфера угасающего знания», – мысленно подписала я будущий кадр. Нужно было лишь добавить в него жизни. То есть, меня.

Я сделала глубокий вдох, включив перед собой ту самую, отрепетированную до автоматизма, легкую и слегка мечтательную улыбку. Запустила прямой эфир.

– Привет, кочевники и не только! – мой голос прозвучал в полупустом зале неестественно звонко. – Как вы знаете, ваш любимый цифровой бродяга, то есть я, сейчас находится в точке, которую я в шутку называю «моя новая временная вселенная». Да, я все еще в том самом городке Светлоярске, и да, книжный магазин «Курсив» пока не сожрал меня с потрохами, хотя попытки, уверяю вас, были.

В чате замелькали первые сердца и смайлики. Мои люди, моя армия. Я почувствовала привычную, сладкую иглу одобрения, входящую в вену. Здесь, в этой застывшей реальности, где даже воздух казался густым от забытых слов, они были моей линией жизни, моим доказательством того, что я все еще существую в правильном, динамичном мире.

– Я обещала вам не просто контент, а дневник погружения, – продолжила я, проводя рукой по корешку ближайшего фолианта, стараясь, чтобы движение выглядело небрежным и естественным одновременно. – И сегодня я хочу показать вам то, с чего начинается любая большая история. С хаоса. Но не того, что пугает, а того, что таит в себе миллионы сюжетов. Вот он, мой личный хаос.

Я аккуратно встала, позволив камере скользить за мной, и сделала несколько шагов вглубь зала, к полкам, которые на экране, я знала, смотрелись бы таинственными коридорами.

– Каждая эта книга – законсервированная жизнь. Чужие мысли, чужие драмы, чужие восторги. И вот теперь я здесь, чтобы… найти среди них что-то свое. Не буквально, конечно, – я кокетливо улыбнулась, – а метафорически. Чтобы прожить этот год не как наказание, а как… самый странный и честный творческий челлендж. Потому что иногда нужно замедлиться, чтобы увидеть то, что несется мимо на скорости сто километров в час с фильтром «песчаная буря.

Комментарии текли рекой: «Красиво сказано!», «Обожаю эту эстетику!», «Будто в другом измерении», «А книжки продаешь?». Я ловила их боковым зрением, как опытный жонглер, и парировала, сохраняя легкий, немного философский тон.

– Я погружаюсь в этот уютный хаос, чтобы откопать в нем свою настоящую историю, – произнесла я ключевую фразу, которую записала себе в заметки еще вчера. – Без фильтров. Без…

Громкий, душераздирающий скрип перекрыл мой голос. Не просто скрип, а звук ломающегося старого дерева, металла, сдающего под напором времени. Я вздрогнула и резко обернулась к источнику звука – к входной двери.

Массивная дубовая створка, которая и так каждый раз открывалась с протестующим стоном, сейчас будто вздохнула в последний раз. Раздался сухой, кошмарный щелчок, и вся конструкция накренилась, застыв в порочной, полуоткрытой позе. Верхняя петля, ржавая и изношенная, висела на одном-единственном винте, второй торчал из косяка, как сломанная кость. Дверь просела, ее нижний угол впился в пол, создав непреодолимую преграду. В кадр, который все это время оставался активным, теперь наряду с моим побледневшим лицом попадала эта драма: кусок разбитой брусчатки двора, колесо велосипеда, прислоненного к забору мастерской напротив, и клочок хмурого неба.

В чате на секунду зависло, а потом взорвалось.

«ОГО! Вот это поворот сюжета!»

«Вау, настоящий постапокалипсис! Респект оператору!»

«Главное, чтобы на голову не упало!»

«А это не постановочка? Очень реалистично».

«Бедная дверь. Ей нужен доктор».

У меня в ушах зазвенело. Не сейчас. Только не сейчас, черт возьми. Я сглотнула ком паники, подступивший к горлу, и натянула на лицо маску легкого, смущенного веселья.

– Ну что ж, – проговорила я, и голос мой прозвучал чуть выше обычного, – вот оно, самое настоящее, без дублей. Очарование неожиданностей, о котором я говорила, принимает вполне осязаемые формы. Кажется, «Курсив» решил проверить меня на прочность с самого утра. Простите, друзья, мне придется экстренно прерваться и разобраться с этим… новым развитием сюжета. Целыми и невредимыми! Всем любви!

Я послала в камеру воздушный поцелуй, дрожащими пальцами нажала на кнопку завершения трансляции и выдохнула, когда картинка на экране погасла. Тишина магазина, которую только что нарушал мой голос и скрип чата, обрушилась на меня тяжкой, давящей волной.

Маска сползла с лица вместе с тональным кремом – я почувствовала, как по вискам выступил липкий пот. Я подошла к двери, этой дурацкой, кривой, сломавшейся двери, которая теперь была не просто предметом интерьера, а символом всего моего провала. Безмолвным, но красноречивым укором. Ты думала, что сможешь все контролировать? Снимать красивые картинки? Вот тебе реальность, девочка. Грубая, неудобная и ломающаяся.

– Неэффективно! – прошипела я сквозь зубы.

Злость, острая и ясная, ударила в виски. Я, почти не думая, со всей дури пнула неподвижную створку носком дорогого кроссовка. Боль резко отдалась в пальцах, а дверь не дрогнула ни на миллиметр, лишь издала короткий, издевательский скрип. Я вскрикнула уже от обиды и боли, присев на корточки и схватившись за ногу. Идеально. Просто идеально. Публичный провал трансляции, физическая травма и абсолютная беспомощность. Супергеройский старт дня.

Нужно было действовать. Я достала телефон, уже не для съемок, а как инструмент выживания. Открыла местные городские группы в соцсетях, которые с горем пополам нашла еще на прошлой неделе. «Услуги. Ремонт. Светлоярск». Написала срочный пост: «ТРЕБУЕТСЯ МАСТЕР ПО РЕМОНТУ ДВЕРЕЙ. СРОЧНО. Дубовая, старая, сломалась петля. Адрес: ул. Дубовая, 17, магазин «Курсив». Готова оплатить срочный вызов».

Потом начала обзванивать номера из старых объявлений. Первый – не берет трубку. Второй – мужской голос, хриплый от утренней сигареты, выслушал и флегматично выдохнул.

– Дубовая? Старая? Ну, это тебе не на час работы. Петли, наверное, насквозь ржавые. Косяк мог прогнить. Я смогу на следующей неделе, в среду.

– На следующей неделе?! – чуть не взвизгнула я. – У меня магазин! Он открыт, точнее, должен быть открыт! Дверь не закрывается!

– А вы ее доской прикройте, – равнодушно посоветовал голос. – Или веревочкой привяжите. Со следующей среды начнем. Цена от пяти тысяч, по месту посмотрим.

Я бросила трубку. Третий номер оказался каким-то «универсальным сантехником-строителем-отделочником». Он согласился приехать «в течение пары дней» и, едва я описала проблему, начал накручивать стоимость.

– Дуб – это вам не сосна, инструмент специальный нужен. И петли, может, лить надо, старинных таких нету. Ну, тысяч десять отдам, если ничего сложного.

– Десять тысяч? За одну петлю? – не поверила я своим ушам.

– А вы, барышня, в каком веке живете? – засмеялся он в трубку. – Нынче цены такие. Не нравится – ищите другого.

Я положила телефон на кассовый аппарат и уставилась в пространство. Десять тысяч. Неделя ожидания. Доска и веревочка. Моя аккуратная, выстроенная в таблице Excel стратегия «пересидеть год с минимальными вложениями и продать» трещала по швам в первый же месяц. Эта дверь была не просто дверью. Это была плотина, которую прорвало, и теперь на меня нахлынуло осознание всей абсурдности и сложности моего положения. Я была заложницей не только завещания, но и этого проклятого здания, этой мебели, этих… вещей, которые жили по своим, неведомым мне законам физики и срокам годности.

Я закрыла лицо руками. В горле стоял ком. Я не плакала. Я просто не знала, что делать дальше. Все мои компетенции – построение воронок продаж, таргетированная реклама, создание идеального контента – были бесполезны здесь, перед этой железкой и куском прогнившего дерева. Здесь нужны были другие навыки. Теплые, грубые мужские руки, знающие, как подступиться к столетнему дубу. И таких рук в моем арсенале не было.

Именно в этот момент безысходности за моей спиной раздался мягкий, знакомый шорох и прозвучал голос.

– Дверь-то совсем на покой решила?»

Я резко обернулась. На пороге, точнее, в проеме рядом со злополучной дверью, стояла Татьяна Петровна. В руке она держала старомодную сетчатую сумку, из которой пахло свежей выпечкой. Ее умные, морщинистые глаза с интересом перебегали с моей, наверняка, потрепанной физиономии на перекошенную дверь.

– Татьяна Петровна… – голос мой сорвался на хрип. – Да. Она… сломалась. Во время моего эфира.

– Петли там еще твоей теткой Машей менялись, кажись, – философски заметила старушка, проходя внутрь и ставя сумку на прилавок. – Все хотела сделать капитально, да руки не доходили. Ну что, хозяйка, – она посмотрела на меня, и в ее взгляде не было ни упрека, ни злорадства, только деловитость, – вызывала кого?

Я с горькой усмешкой махнула рукой в сторону телефона.

– Вызывала. Один сможет только через неделю, другой заломил цену, как за новую железную дверь с установкой.

Татьяна Петровна медленно, согласно, покачала головой. Потом достала из сумки еще теплый, завернутый в полотенце пирог с капустой и яйцом. Запах мгновенно заполнил пространство, теплый, домашний, укоряющий своей нормальностью.

– Здесь так не работают, Алиса, – сказала она тихо, разворачивая полотенце. – Здесь нельзя просто номер набрать. Здесь нужно знать, кого звать. И этот «кто»… – она сделала небольшую паузу, отламывая краешек пирога и протягивая мне, – …он, можно сказать, уже тут.

Я автоматически взяла теплый, душистый кусок, не в силах отказаться.

– Кто? – спросила я, не понимая.

Татьяна Петровна не ответила. Она лишь кивнула в сторону окна, выходящего во двор. Туда, где за забором из темного горбыля виднелась вывеска с едва читаемой надписью «Реставрация. Переплет». И тень, двигавшаяся за матовым стеклом.

Прошло не больше получаса, за которые я успела лишь бесцельно перекладывать книги с полки на полку, пытаясь вернуть себе хоть тень контроля, как в проеме показался он.

Лев вошел без стука. Не потому, что был невоспитан, а потому, что стучать было некуда – дверь, напомню, висела на одной живой и одной мертвой петле, создавая живописный, но абсолютно нефункциональный проход. Он просто шагнул через порог, и пространство магазина мгновенно сжалось, стало тесным, наполненным. Не только его фигурой – высокой, широкоплечей, в поношенной темно-зеленой фланелевой рубашке навыпуск, – но и самой его субстанцией. Молчаливой, плотной, как хорошее сукно.

В руке он держал не просто ящик с инструментами, а старую, потертую на углах сумку из плотного брезента, от которой сразу пахло металлом, маслом и – да, я точно почувствовала – древесиной. Не свежей стружкой, а именно старым деревом, тем самым, что стоит в библиотеках и в мастерских реставраторов. Он бегло, оценивающе кивнул мне, и этот кивок не был ни приветствием, ни проявлением вежливости. Скорее, констатацией факта: «Да, ты здесь. Не мешай».

Затем его серые глаза перешли на дверь. На сломанную петлю, на перекошенный косяк, на ту самую точку, где вековой дуб, кажется, сдался под тяжестью времени и равнодушия. Он поставил сумку на пол с тихим, весомым стуком, присел на корточки. Движения были медленными, почти медитативными. Он не тыкал пальцем, не дергал. Он изучал. Провел ладонью по месту слома, ощупал древесину вокруг, простукал костяшками пальцев. Звук был глухой, предательски мягкий там, где должен быть твердым.

Я стояла в трех шагах, скрестив руки на груди, пытаясь придать своему лицу выражение холодной, деловой благодарности.

– Спасибо, что пришли, – сказала я, и голос прозвучал слишком громко в тишине. – Татьяна Петровна сказала, что вы… поможете. Я, конечно, готова оплатить работу.

Он проигнорировал мои слова полностью. Как будто их и не было. Вместо этого он открыл свою сумку и начал доставать инструменты. Не электрические дрели с ужасным ревом, а ручные, странные на вид стамески, молоток с деревянной ручкой, потертую до блеска металлическую отвертку. Он снова уставился на петлю, и его пальцы – я невольно обратила на них внимание – обхватили ржавый металл.

Его руки. Они не были просто большими или мужскими. Они были… картой его работы. Широкие ладони, покрытые старыми, светлыми шрамами-царапинами и свежими заусенцами. Суставы выступали, пальцы казались неожиданно длинными и ловкими для такой лапищи. И этими пальцами, грубыми на вид, он совершал ювелирные движения: поддел стамеской головку древнего, проржавевшего винта, вставил отвертку и, приложив давление всем телом, но без суеты, начал ее проворачивать. Металл скрипел, протестовал, но сдавался миллиметр за миллиметром. Он работал молча, дыша ровно, полностью погруженный в диалог с немой материей.

Мое первоначальное намерение – наблюдать со стороны – начало размываться. Тишина давила. Меня бесило его игнорирование. Я привыкла управлять процессами, давать обратную связь, вносить коррективы. Здесь же я была просто зрителем в собственном магазине.

– Вы знаете, – начала я, стараясь, чтобы голос звучал разумно и конструктивно, – может, есть смысл не возиться с этой археологией? Быстро заварить петлю, чтобы просто работала открывалось-закрывалось? Или… – я окинула взглядом фасад, – …поставить здесь новую дверь? Стеклянную, например. Панорамную. Это бы сразу добавило света, пространство визуально расширило. Для будущих покупателей было бы огромным плюсом.

Лев вытащил первый винт, положил его на тряпку, расстеленную на полу, и взялся за второй. Он даже не поднял на меня глаз.

– Это дуб, – произнес он наконец, голос низкий, ровный, без эмоций. – Ему сто лет, если не больше. Его не «заваривают». Заварка убьет его окончательно. А стеклянную дверь здесь… – он на секунду оторвался от работы, чтобы бросить короткий, испепеляющий взгляд на полки, – …зимой выдует, а летом книги на солнце выгорят за месяц. Вы думаете о картинке. Я думаю о том, чтобы она просто работала. Еще сто лет.

Меня будто облили ледяной водой. От не столько от его тона, сколько от убийственной точности формулировки. Да, я думала о картинке. О будущей продаже. О том, как это могло бы выглядеть в портфолио: «Преображение старинного магазина». И он это с первого слова, с первого взгляда, вычислил и вынес приговор. Я ощутила прилив глупого, детского гнева.

– Я думаю о практичности, – парировала я, чувствуя, как краснею. – О том, чтобы здесь можно было нормально работать. А не жить в музее.

Он не ответил. Второй винт поддался. Он аккуратно, бережно, как хирург извлекающий орган, снял сломавшуюся петлю. Под ней открылся участок косяка – темный, рыхлый, пораженный гнилью. Лев скривился, провел по нему большим пальцем, и кусок древесины просто осыпался.

– Вот и причина, – просто констатировал он. – Не петля. Дерево сгнило. Опора ушла.

Паника, которую я прогнала, начала подползать вновь.

– И что теперь? Весь косяк менять?

Он, наконец, повернулся ко мне. Сидя на корточках, он был почти на уровне моих глаз. В его взгляде не было торжества, только усталая концентрация.

– Нет. Менять – варварство. Нужно врезать заплатку. Усилить.

Он порылся в своей сумке-бездне и вытащил оттуда… кусок дерева. Не новый, сосновый брусок из строительного магазина, а темную, плотную, со сложным рисунком волокон плашку. Он приложил ее к прогнившему участку, оценивая глазомером, потом снова взял стамеску. И начал не ломать, а аккуратно, слой за слоем, снимать испорченную древесину, готовя чистую, здоровую «рану» для трансплантата. Это была не починка. Это была реставрация. Каждое его движение было выверенным, осмысленным, почти бережным по отношению к старому дубу. Я завороженно наблюдала, забыв на миг о своем раздражении. Он знал, что делал. Знал так, как я знала алгоритмы продвижения. И в этой компетенции, в этом тихом мастерстве, была сила, против которой мои аргументы о «стеклянных дверях» казались детским лепетом.

Мне нужно было чем-то заняться. Я не могла просто стоять.

– Могу я помочь? Подать что-то?

Он кивнул в сторону сумки.

– Держатель. Маленький, с синими ручками.

Я наклонилась, заглянула внутрь. Пахло железом и лесом. Среди аккуратно разложенных инструментов я нашла тот самый держатель – штуку, чтобы зафиксировать петлю при приложении. Когда я протягивала его, наши пальцы ненадолго встретились.

Контакт был мимолетным, меньше секунды. Но ощущение врезалось в память. Его пальцы были теплыми, сухими, шершавыми от работы и старой задубевшей кожи. Неприятно-грубыми. И одновременно в этом прикосновении была такая плотная, осязаемая реальность, такая контрастная по сравнению с холодным стеклом моего телефона, что я инстинктивно отдернула руку, как от открытого огня. Он ничего не заметил. Или сделал вид.

Работа продолжалась в тягостном, прерываемом только звуками стамески и молотка, молчании. Он подгонял заплатку, точно вымеряя каждый миллиметр, иногда что-то бормоча себе под нос – очевидно, технические термины или ругательства, адресованные гнили. Я отступила к прилавку, облокотилась на него, наблюдая. Мне было неловко, лишней в этом таинстве восстановления.

И вдруг, не отрываясь от работы, он спросил:

– Серега заходил?

Голос был спокойным, но в нем прозвучала какая-то особенная, настороженная нота. Я вздрогнула, выдернутая из своих мыслей.

– Сергей? Да, – ответила я, стараясь быть так же небрежной. – Пару дней назад. Предлагал помощь. В оценке фонда.

Лев издал короткий, низкий звук, нечто среднее между фырканьем и усмешкой. Звук глубокого, укоренившегося неодобрения.

– Он помогает только себе, – проговорил он, вбивая тонкий деревянный штифт, чтобы зафиксировать заплатку перед окончательной посадкой на клей. – У него нюх на ценное. Как у стервятника. Он вытащит из этого магазина все, что имеет хоть какую-то рыночную ценность, выпотрошит его, оставив тебе красивую скорлупку. А потом эта скорлупка никому не будет нужна. Даже ему.

Его слова ударили прямо в цель. Ведь мысль о сотрудничестве с Сергеем, о быстрой и выгодной распродаже самого ценного, чтобы облегчить ношу и увеличить будущую прибыль, уже приходила мне в голову. Это было логично.

– А что плохого в том, чтобы продать ценное тому, кто оценит? – сказала я, защищая скорее саму идею рациональности, чем Сергея. – Это же нормальная практика. Это логично. И выгодно.

В этот раз он оторвался от работы. Полностью. Повернул голову и поднял на меня взгляд. И этот взгляд заставил меня внутренне съежиться. Серые глаза были не просто внимательными. Они были пронзительными, как два острых, холодных осколка льда. В них не было злости в ее горячем, кипящем виде. Там было нечто худшее: холодное, кристально ясное презрение. И, к моему собственному ужасу, я уловила в его глубине что-то еще. Что-то вроде… жалости.

– Логично, – повторил он мое слово, и оно прозвучало как ругательство. – Для вас тут все – логика и выгода. А для нее…

Он кивнул подбородком в сторону комнаты с книгами, в сторону старого кассового аппарата, в сторону самого воздуха, пропитанного запахом бумаги и времени.

– Для нее здесь была жизнь. И память. Которая не продается. И не оценивается в рублях. Маргарита это знала. Поэтому и не продавала ему ничего. Ни одной книжки. Даже когда денег на лекарства, я подозреваю, не хватало.

Он говорил тихо, но каждое слово падало с весом гири.

– Вам это не понять. Вам бы только «сделать красиво и продать». И уехать. К следующему «проекту».

Он произнес эту фразу как окончательный, не подлежащий обжалованию приговор. Не только мне, а всему моему виду, моей профессии, моей философии жизни. И самое ужасное было то, что в его словах не было лжи. Не было передергивания. Он описал мой план с пугающей, унизительной точностью. «Сделать красиво и продать». Да. Именно. Я хотела отшлифовать этот год, упаковать его в красивый контент, выжать из магазина максимум денег и сбежать обратно в свою свободную, легкую, не обремененную корнями жизнь.

Я открыла рот, чтобы огрызнуться. Чтобы сказать что-то о том, что жизнь движется вперед, что сентиментальность – роскошь, которую не каждый может себе позволить, что мир держится на деньгах и эффективности. Но слова застряли у меня в горле, тяжелые и бесполезные, как эти проржавевшие винты. Потому что, глядя на его руки, бережно вживляющие новую жизнь в старую древесину, я вдруг с болезненной ясностью поняла разницу. Он вкладывал что-то. Я хотела только извлечь. И этот простой факт обезоруживал меня полностью.

Я не нашлась что ответить. Просто стояла, чувствуя, как жар стыда разливается по щекам. Он же, видя мое молчание, лишь усмехнулся уголком рта – безрадостно, – и вернулся к работе.

Теперь он устанавливал новую, мощную латунную петлю, похожую на старую, но явно более совершенную. Винты входили в укрепленный заплаткой дуб с глухим, уверенным звуком. Он работал еще минут десять, проверяя уровнем, регулируя, смазывая механизм чем-то из маленького масленки. Я не произнесла больше ни слова. Я была побеждена. И не его грубостью, а его правдой.

Наконец, он встал во весь рост, отряхнул ладони о брюки, и взялся за ручку двери. Медленно, плавно потянул ее на себя.

Дверь открылась. Бесшумно. Абсолютно. Не было ни скрипа, ни заедания. Она двигалась, как на масле, описывая идеальную дугу. Он отпустил ее, и она так же плавно, подчиняясь собственному весу, вернулась в закрытое положение, и щелчок замка прозвучал тихо и аккуратно. Он снова открыл и закрыл ее несколько раз. Работала безупречно. Лучше, чем новая.

Он собрал свои инструменты, медленно, методично укладывая каждый на свое место в сумке. Вытер тряпкой новую блестящую петлю, смахнул стружку с пола. Атмосфера была настолько густой, что ее можно было резать.

– С вас – ничего, – сказал он, затягивая ремни на сумке. Голос был безразличным, будничным. – Маргарита всегда расплачивалась пирогами. И разговорами.

Он взглянул на меня, и в его глазах снова мелькнуло что-то сложное.

– Но с вами, я думаю, нам разговаривать не о чем.

Он взвалил сумку на плечо, кивнул в сторону двери – мол, проверь, если не веришь, – и вышел. Не попрощавшись. Он просто ушел, оставив после себя запах дерева и металла, идеально работающую дверь и меня, стоящую посреди магазина с ощущением, будто меня не просто отругали, а вывернули наизнанку, показав все самое мелкое и расчетливое, что во мне было.

Я медленно подошла к двери. Провела ладонью по гладкому, старому дубу. Там, где была заплатка, древесина отличалась лишь едва уловимым, более свежим оттенком. Работа была ювелирной. Безупречной. Он не просто починил дверь. Он продлил ей жизнь. На сто лет, как и сказал.

Я закрыла глаза, прислонившись лбом к прохладному дереву. В ушах гудели его слова: «…сделать красиво и продать». И тишина, которая последовала за ними. Он выиграл этот раунд. Не в ремонте. В чем-то гораздо более важном. И я даже не знала, как начать оспаривать его победу. Потому что он, черт его дери, был прав.

Снаружи, из-за двери, которая теперь работала безукоризненно, доносились приглушенные звуки двора: где-то стучал молоток, вероятно, из его же мастерской, щебетала птица. А внутри «Курсива» было тихо, пусто и очень, очень одиноко. Я была побеждена дверью, этим городом и молчаливым реставратором с золотыми руками и сердцем, которое, как он сам, вероятно, считал, было слишком тяжелым для чего-либо, кроме груза прошлого.

Прошло несколько часов. Я все еще ходила по магазину, будто по полю боя после того, как главный противник ушел, оставив меня наедине с собственным смятением. Дверь работала идеально. Это было самым обидным. Она была теперь даже лучше, чем до поломки – плавной, послушной, бесшумной. Каждое ее мягкое закрывание было немым укором: «Вот как должно быть. А ты хотела ее выбросить».

Чтобы как-то отвлечься, я взяла с узкой полки за прилавком толстую, потрепанную тетрадь в синем коленкоровом переплете – дневник тети Маргариты. Раньше я лишь пролистывала его в поисках хоть каких-то намеков на юридические тонкости завещания или ценные издания. Теперь мне нужно было что-то другое. Связь. Понимание. Почему она все это затеяла? Почему я?

Я села на табурет, придвинула керосиновую лампу, ее я нашла на складе, и она работала, давая теплый, неровный свет, и начала читать наугад. Записи были нерегулярными, больше похожими на мысли вслух, брошенные на бумагу между покупателями и чаем.

«…Сегодня принесли "Тихий Дон"40-го года. Все четыре части. Переплет самодельный, но крепкий. Отдала за бесценок, но мальчишка, который принес, смотрел на книги с таким голодом… Пусть читает. Деньги наскребу на лекарства как-нибудь иначе…»

«…Опять дождь. Крыша течет у дальнего стеллажа. Нужно Левку попросить, наскребу ему яблок из сада… Он не возьмет денег, упрямый как осел…»

«…Сергей заходил. Глаза бегают, как шустрый мышонок. Предлагает "спасти"редкую "Антологию поэзии Серебряного века"1968 года. Говорит, она у меня пылится. А у меня она не пылится. Она дышит. Я иногда открываю ее и просто дышу тем воздухом…»

Я читала, и по спине пробегал странный холодок. Это было не просто чтение. Это было подглядывание в замочную скважину чужой, очень глубокой и осмысленной жизни. Жизни, в которой каждая книга была не товаром, а живым существом. И люди вокруг – не клиентами, а характерами.

И вот, почти в самом конце тетради, ближе к последним, более неровным записям, я нашла то, что искала и одновременно боялась найти.

«Левка починил дверь сегодня. Молодец. Руки золотые. И сердце… слишком тяжелое, носить тяжело. Все в нем окаменело с тех пор, как Танечка уехала. Надо бы его чем-то легким…»

Запись обрывалась. На следующей странице были уже только цифры – какой-то подсчет месячной выручки, крошечной, судя по всему. Я провела пальцем по этим словам. «Сердце… слишком тяжелое». Я представила его сосредоточенное, суровое лицо, его серые, видящие насквозь глаза. Что его заставило окаменеть? Кто такая Танечка? И что за «легкое» могло пробиться через эту броню? Пироги и разговоры, как он сказал? Или что-то еще?

В этот момент дверь – та самая, недавно починенная – тихо скрипнула, открываясь уже не от мощного толчка Льва, а от неуверенного, почти робкого нажатия.

В проеме показался молодой парень. Лет двадцати двух, не больше. Худощавый, в очках в тонкой металлической оправе и в темно-синем худи с каким-то стершимся логотипом игры. Он переступил порог так, будто боялся раздавить невидимые всходы, и огляделся. Его взгляд скользнул по полкам, по мне, и задержался на моем лице. И в его глазах вспыхнуло что-то, что я давно не видела вживую – неподдельный, почти благоговейный восторг.

– Здравствуйте! – выпалил он, и голос его слегка дрогнул от волнения. – Меня… меня Татьяна Петровна прислала. Она сказала, вам нужен человек, который разбирается в… ну… – Он сделал неловкий жест руками, будто показывая что-то виртуальное. – В интернетах и технике. Для ваших вечеров. Литературных.

Я медленно закрыла дневник. Моя аудитория. Мой мир. Он пришел ко мне в виде этого застенчивого, взволнованного парня. После ледяного душа от Льва это было почти комично. И бесконечно обнадеживающе.

– Да, – сказала я, и почувствовала, как на мои губы возвращается привычная, профессионально-доброжелательная улыбка. Моя территория. Мой язык. – Очень нужен. Проходите. Вы… Никита?

– Да! – он так и вспыхнул от того, что я знаю его имя. – Никита. Я… я вас узнал. Вернее, я давно вас знаю. Смотрю все ваши видео про цифровой кочевничество и SMM. Это же вы запустили тот вирусный челлендж #ГдеТвойОфис? Это было гениально!

Он говорил быстро, слова выплескивались наружу, как шампанское из потрясенной бутылки. Он стоял, почти не дыша, впитывая обстановку, но его взгляд постоянно возвращался ко мне, как к маяку. Для него я была не бестолковой наследницей, поставившей под угрозу дверь столетней давности. Я была Алисой Вернадской. Гуру. Звездой. Тем, кем я себя и считала до приезда сюда.

И в этот момент что-то во мне щелкнуло. Я увидела в нем не просто фаната. Я увидела инструмент. Эффективный, мотивированный и, что немаловажно, вероятно, дешевый. Его глаза говорили, что он согласится работать за опыт, за строчку в портфолио, за возможность быть рядом с «профессионалом из большого мира».

– Садитесь, Никита, – сказала я, и в моем голосе появились те самые, отточенные на сотнях созвонов, нотки деловитости и вовлеченности. – Расскажите, что вы умеете. Конкретно.

Это был его звездный час. Он выпрямился, забыв о нервозности, и засыпал меня терминами.

– Звук – могу собрать портативную систему, есть петлички, интерфейс. Свет – есть две LED-панели с цветовой температурой, можно настроить атмосферу. Трансляция – стримлю на три платформы одновременно, могу настроить многокамерность, если нужно. Монтаж – владею Premiere, DaVinci. У меня есть камера Sony A7, не топ, но для начала хватит. Я даже могу помочь вести соцсети магазина, настроить таргет… хотя, зачем вам, – он снова смутился, – у вас и так миллион подписчиков…

Я слушала, кивая. Он был компетентен. Более чем. Для местного масштаба – просто находка. И он горел желанием доказать это.

– Отлично, Никита, – перебила я его, но мягко, одобрительно. – Звучит очень убедительно. Значит, договорились. У нас первое мероприятие через две недели. Поэзия Серебряного века. Нужно сделать все, о чем вы сказали, и даже больше.

Я встала, прошла за прилавок и взяла свой блокнот. Я вернулась в свою стихию: планирование, декомпозиция задач, распределение ответственности.

– Вот что нужно сделать в первую очередь, – начала я, и он лихорадочно достал телефон, чтобы записывать. – Разработать афишу. Стилизованную, атмосферную, но современную. Я дам референсы. Настроить площадку здесь: определить точку для выступления, зону для зрителей, продумать расстановку света и звука так, чтобы было хорошо и вживую, и в кадре. Подготовить сценарий трансляции: когда общий план, когда крупные, когда показываем детали, книги, реакцию зала. Собрать медиа-кит для местных пабликов – тебе нужно будет их найти и разослать. И да, соцсети магазина – ты прав, их нужно оживить. Не для меня, а для локальной аудитории. Чтобы люди здесь, в Светлоярске, знали, куда идут.

Я выдавала пункт за пунктом, и он записывал, кивая, его глаза горели азартом. Это был настоящий, живой проект. И я снова была его руководителем. Чувство беспомощности, унижения, которое оставил после себя Лев, начало отступать, вытесняемое знакомым, сладким чувством контроля. У меня появился солдат. Цифровой солдат.

– Я все сделаю! – пообещал он, когда я закончила. – Вы не пожалеете. Это будет круто!

– Уверена, что так и будет, – улыбнулась я ему, и на этот раз улыбка была чуть более искренней, потому что это была игра на моем поле. – Давай на связи. Первые наброски афиши – через три дня.

Он еще раз оглядел магазин, посмотрел на меня с обожанием, которое уже не казалось таким навязчивым, а стало приятным топливом, и выскользнул за дверь, уже не такой робкий.

Я осталась одна. Тишина снова обволакивала меня, но теперь она была другой. Не давящей, а задумчивой. Я подошла к двери, снова провела ладонью по гладкому дереву там, где была мастерски врезана заплатка. Работа Льва была безупречна. Фундаментальной, вечной, вневременной.

Потом мой взгляд упал на прилавок. Рядом с моим ноутбуком лежала моя записная книжка с планом работ для Никиты, а чуть в стороне – изящная, темно-серая визитка Сергея. «Антиквариат. Редкие книги»

Я медленно опустилась на табурет. Картина сложилась, абсурдная и неотвратимая. Циничный антиквар, видящий во всем только ценник. Грубый реставратор, видящий во всем душу и память. Восторженный технарь, верящий в силу нового. И мудрая старушка, которая всех их свела здесь, в этом магазине, вместе со мной. Как будто тетя Маргарита из-за грани бытия собрала мне самую странную команду для самого нелепого квеста.

Я вздохнула, открыла дневник тети на той самой странице. «Надо бы его чем-то легким…»

– Маргарита, – прошептала я в тишину, обращаясь к портрету на стене, где она улыбалась с котом на руках, – что ты такое заварила? И почему мне кажется, что эта идеально починенная дверь – наименьшая из всех проблем, которые мне предстоит теперь «починить»?

За окном сгущались сумерки. В мастерской напротив зажегся свет.

Глава 5: Первая проба пера

Воздух в кофейне «У Камина» был густым и сладким. Не от ароматизаторов, а от настоящего, только что смолотого кофе и ванильной сдобы, которая, судя по всему, только что покинула духовку. Я сидела за столиком у окна, за которым медленно проплывали редкие прохожие, и пыталась сосредоточиться на почте. Но буквы расплывались. После нервной недели подготовки к вечеру, после тихого противостояния с Львом и нового, еще не обкатанного альянса с Никитой, мой мозг отказывался воспринимать очередные правки клиента к контенту-плану.

Я откинулась на спинку деревянного стула, тяжело вздохнув. Масштаб задач был непропорционален. Обычно я управляла рекламными бюджетами, сравнимыми с годовым оборотом этого кафе, вела переговоры с блогерами на миллионы подписчиков. А сейчас моей главной головной болью было, хватит ли двадцати пяти стульев, и не течет ли крыша над стеллажом с дореволюционными изданиями, если пойдет дождь. Я чувствовала себя пилотом гоночного болида, которого заставили вести трактор по колдобинам.

Я потягивала капучино – неплохой, кстати, – и машинально отметила детали интерьера: клетчатые занавески, гирлянду из бумажных фонариков, старый кирпичный камин, который, кажется, никогда не растапливали. Мило, но без претензий. Та самая «аутентичность», которую так любят выставлять напоказ в московских заведениях с ценами втрое выше. Здесь же это было не декорацией, а просто фактом. И от этого становилось немного… тошно. Как от слишком густого сиропа.

Мое внимание привлекла бариста. Вернее, я заметила, что она уже несколько минут, будто невзначай, поглядывает в мою сторону. Девушка лет двадцати пяти, с мягкими, слегка грустными карими глазами и темными волосами, собранными в небрежный, но симпатичный хвост. На ней была простая черная футболка и фартук. Она что-то протирала, переставляла чашки, и ее взгляд постоянно натыкался на меня, а потом отскакивал, будто обжегшись. Сначала я подумала, что это мое вечное параноидальное чувство «меня узнали», но здесь, в Светлоярске, оно казалось абсурдным.

Оказалось, нет.

Когда я поднялась, чтобы заказать еще один кофе, она резко, почти выпалив, спросила:

– Извините… вы… вы случайно не Алиса Вернадская? С блога про цифровых кочевников?

Я замерла с пустой чашкой в руке. Внутри что-то автоматически щелкнуло: включилась профессиональная, чуть отстраненная улыбка.

– Да, это я, – подтвердила я, наблюдая, как ее лицо заливает яркий, живой румянец. – Приятно познакомиться.

– Ой! – она выронила тряпку, которую держала, и тут же смущенно подняла. – Я… я просто… я вас сразу узнала! Я смотрю все ваши видео! Все!

Ее голос дрожал от неподдельного волнения. Это был не просто «ой, я вас где-то видела». Это был восторг фаната, столкнувшегося с идолом в супермаркете. Здесь, в этой кофейне с бумажными фонариками. Меня это и польстило, и смутило до глубины души.

– Марина, – торопливо представилась она, вытирая руки об фартук, будто собиралась их пожать, но не решалась. – Я здесь работаю. И… и смотрю. Всегда. Когда нет клиентов.

Она говорила быстро, слова перебивали друг друга.

– Ваш челлендж #ГдеТвойОфис? Я тогда сделала фото отсюда, с чашкой, но, конечно, не выложила… кто это увидит… А ваш разбор кейса про продвижение кофеен в Инстаграм – это просто библия для меня! Я пыталась тут что-то сделать, но… – Она махнула рукой вокруг, и в этом жесте была целая вселенная безнадежности. – Но здесь все бесполезно. Здесь никто не оценит.

Я молча кивала, все еще не найдя правильного тона. Что сказать человеку, для которого ты – символ свободы и успеха, когда сам чувствуешь себя загнанной в угол наследственным долгом и сломанной дверью?

– Вы живете той жизнью, о которой я только мечтаю, – продолжала Марина, и ее голос стал тише, серьезнее. – Свободно, ярко, интересно. Путешествуете, работаете откуда угодно, встречаете потрясающих людей… А я тут. Вот. – Она снова обвела взглядом кофейню, и это «вот» прозвучало как приговор.

Мне стало неловко. Неловко за свой тщательно сконструированный образ, который я транслировала в мир. Образ, который для этой девушки был не просто развлечением, а окном в другой, невозможный для нее мир. И это окно, я знала, было с красивыми, но очень плотными фильтрами.

– О, спасибо, это очень мило, – наконец выдавила я, чувствуя фальшь в каждом слове. – Но знаешь, в каждом месте есть своя прелесть. И своя история.

Я произнесла свою коронную, отполированную в сотнях сторис фразу. И в этот раз она зазвучала настолько пусто и цинично, что у меня самого запершило в горле. Какая, к черту, прелесть в этом застывшем, тоскливом существовании? В пыльных книгах, которые никто не покупает? В грубом реставраторе, который презирает все, что ты делаешь?

Но Марина не заметила фальши. Она жадно ловила мои слова, как манну небесную.

– Нет, здесь… здесь просто скучно, – прошептала она. – Ничего никогда не происходит. А вы… – ее глаза снова загорелись, – вы как луч света. Я прочитала, что вы проводите литературный вечер! В «Курсиве»! Это же невероятно!

Тема вечера была как спасательный круг. Я ухватилась за нее.

– Да, через неделю. Поэзия Серебряного века. Пытаемся оживить место, да и себя заодно, – сказала я с легкой, нарочитой самоиронией, которая всегда работала в блоге.

Эффект превзошел ожидания. Лицо Марины осветилось так, будто она получила билет на премьеру к мировым звездам.

– Я обязательно приду! – заявила она, и в голосе зазвучала сталь решимости. – И друзей приведу! Не знаю, кого, но приведу! Это же так здорово, что вы делаете здесь такое! Вы не представляете, как ваши видео меня поддерживали, когда было совсем тошно здесь сидеть. Они были как… глоток свежего воздуха. Как доказательство, что где-то там жизнь идет. Настоящая.

Ее искренность была обезоруживающей и давящей одновременно. На меня свалилась ответственность, к которой я не была готова. Я была для нее не реальным человеком с сомнениями и страхами, а символом. Иконой. И теперь эта икона должна была провести литературный вечер в заброшенном магазине. Риск падения с пьедестала был катастрофическим.

Мы поговорили еще несколько минут. Она расспрашивала о формате, о времени, а я, войдя в роль, с легкостью рассказывала о планах: о свете, о звуке, о том, как хотим создать атмосферу погружения. Она слушала, завороженная, кивая. Для нее это было волшебством. Для меня – еще одним пунктом в чек-листе, который все больше напоминал список моих собственных похорон.

Когда я собралась уходить, она наотрез отказалась брать деньги за второй кофе.

– Это… от фанатки, – смущенно сказала она, отодвигая мою купюру. – И спасибо. За все.

Я не стала спорить. Просто улыбнулась и сказала.

– Тогда до встречи на вечере. Жду тебя.

– Я приду! Целую толпу приведу! – крикнула она мне вслед, когда я уже выходила на улицу.

Прохладный воздух ударил в лицо, но внутри у меня было тепло. Неловкое, виноватое, но тепло. Это была не виртуальная поддержка в виде лайков и комментариев. Это было физическое, осязаемое свидетельство: то, что я делаю, кому-то нужно. Прямо здесь. Этой грустной девушке в фартуке. Эта мысль придала мне странной, зыбкой уверенности. Возможно, не все так безнадежно? Возможно, Марина права, и после такого события «весь город будет говорить»? Может, это и есть тот самый мостик между моим миром и этим?

На улице я остановилась, достала телефон. Закатное солнце золотило брусчатку и фасады старых домов. Я сделала кадр: чашка капучино на фоне кирпичной стены кофейни, в кадр попал край клетчатой занавески. Затем подняла телефон выше, сняла короткое видео, где мягко улыбаюсь.

– Нашла свою первую единомышленницу в маленьком городке, – сказала я в камеру легким, задумчивым голосом. – Иногда поддержка приходит оттуда, откуда ее совсем не ждешь. И напоминает: волшебство – именно там, где ты решаешь его искать. Даже если это волшебство – в простом разговоре за чашкой кофе. #литературныевечера #новыйвызов #настоящееобщение».

Я выложила сторис. Почти мгновенно пошли первые реакции: сердца, удивленные смайлы, комментарии «Какая милая история!». Виртуальный мир одобрил мой жест сближения с реальным. И это, как ни странно, снова придало сил. Алгоритм работал. Все было под контролем.

Я шла обратно к «Курсиву» с легкой походкой. Образ Марины – ее восторженные глаза, ее обещание привести «толпу» – грел изнутри. Провал с дверью, холодность Льва, язвительность Сергея – все это отступило на второй план. У меня появился союзник. Простой, настоящий, вдохновленный мной человек. Это значило, что я на правильном пути. Что мой метод – создавать красивую историю, упаковывать, привлекать внимание – сработает и здесь.

Я почти поверила в это. Почти.

Но где-то в самом глухом уголке сознания, под слоем профессионального оптимизма и самоубеждения, шевелился холодный червячок сомнения. А что, если она придет одна? А что, если ее «толпа» – это еще одна-две таких же мечтательных души? А что, если весь этот уютный свет, который задумал Никита, осветит лишь пустые стулья?

Я отогнала эту мысль, резко тряхнув головой. Неэффективно. Нельзя думать о провале. Нужно думать об успехе. Я ускорила шаг. Мне нужно было проверить, как Никита справляется с настройкой света, и отрепетировать свою вступительную речь еще раз. Теперь у меня была не только цифровая, но и живая аудитория, которая ждала волшебства.

И я была полна решимости его создать. Во что бы то ни стало.

Вечер наступил. Магазин «Курсив» преобразился, как старая актриса перед премьерой, на которую возлагают последние надежды. Никита совершил маленькое техническое чудо: два LED-прожектора, аккуратно спрятанные за стеллажами, лили на центральное пространство неяркий, теплый свет, создавая уютный островок в полумраке. Он расставил двадцать пять стульев – неловким школьным строем – и накрыл их сверху темными драпировками, которые нашел бог знает где. От этого ряды выглядели торжественными и пугающе пустыми одновременно. Камера на штативе в дальнем углу напоминала одноглазого сторожевого пса. На отдельном столике у стены Татьяна Петровна расставила термосы с чаем, тарелочки с ее фирменным песочным печеньем и тонкими ломтиками лимона. Пахло чаем, пылью, тряпками и нервным ожиданием.

Я стояла за прилавком, в который превратили импровизированную «кулису», и бессмысленно перекладывала распечатанные сценарии. Сердце стучало где-то в горле, сухими, отрывистыми ударами. Это была не та здоровая эйфория перед выходом на сцену, а глухая, тошнотворная тревога. Я была одета в свою «рабочую униформу»: черные узкие брюки, простую белую рубашку, волосы собраны в низкий, аккуратный пучок. Минимализм, профессионализм, легкая небрежность. Маска, за которой можно спрятаться.

Никита метался между камерой и ноутбуком, сверяя настройки, его лицо было бледным от ответственности.

– Алиса, звук проверь, пожалуйста. Раз, два, три. Как слышно?

– Слышно, – откликнулась я, и мой голос в колонках прозвучал чужим, эхом в пустой пещере.

Татьяна Петровна, невозмутимая, как скала, доливала в термос кипяток.

– Все будет хорошо, Алисочка, – сказала она, не глядя на меня. – Первый блин. Он и должен быть комом. Чтобы следующий вышел круглым.

Я хотела ей что-то ответить, но в этот момент дверь открылась. Вошла не Марина с обещанной «толпой». Вошла Елена, местный библиотекарь и глава литературного клуба. Никита в один из вечеров подготовки рассказывал мне о ней. Строгая, элегантная женщина в очках, всегда с аккуратной прической. Выглядит точно так, как я ее себе и представляла.

Она вошла не как гость, а как ревизор. Стоя на пороге, она медленно, оценивающе обвела взглядом преображенное пространство. На ней было строгое серое платье, волосы убраны в безупречную карельскую складку, очки блестели в свете прожекторов.

– А-а, – произнесла она, и в этом звуке была целая гамма: легкое презрение, любопытство, снисхождение. – Новое веяние. Мероприятия «под ключ». Прямо как в столичных арт-кафе.

Она сделала несколько шагов внутрь, ее каблуки отстукивали по деревянному полу сухие, отмеряющие шаги.

– У нас в библиотеке, знаете ли, традиционно более камерная обстановка, – продолжала она, подходя к рядам стульев и проводя пальцем по спинке одного из них, будто проверяя на пыль. – И, конечно, серьезный подход к подбору материала. Не просто «вечер поэзии», а тематические встречи с глубоким анализом.

Она повернулась ко мне, и ее взгляд скользнул по световым приборам.

– Освещение… театральное. Прямо мистический полумрак. Для поэзии Серебряного века, пожалуй, даже уместно. Хотя несколько… показушно.

Я почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Мой профессиональный настрой, моя уверенность начали трещать под этим холодным, методичным давлением. Я собрала все силы, чтобы улыбнуться.

– Рада, что вы смогли прийти, Елена… – я запнулась, не зная, как к ней обращаться. – …Мы постарались создать атмосферу.

– Атмосферу, – повторила она, как будто пробуя это слово на вкус и находя его слишком сладким. – Ну что ж, посмотрим.

Она выбрала стул в первом ряду, прямо по центру, села, сложила руки на коленях и уставилась вперед, на то место, где мне предстояло стоять. Судья. Заключенная в стеклянной будке наблюдательница.

За ней пришел Виктор Анатольевич. Никита и про него говорил: бывший учитель литературы, теперь местный чудак и главный читатель, пьющий, но с блестящим умом и феноменальной памятью. Он был трезв, одет в поношенное, но чистое темно-синее пальто, в руках держал потрепанную кепку. Его появление было полной противоположностью Елене – тихим, почти незаметным. Он молча поклонился в сторону Татьяны Петровны, затем – в мою сторону, и скромно уселся на краешек стула в конце первого ряда, рядом с Еленой. Они перекинулись парой фраз, которых я не расслышала, но по гримасе Елены и сдержанному кивку Виктора Анатольевича было ясно: это был диалог между планетой и ее спутником, привычный и полный невысказанной истории.

Потом пришли две пожилые женщины, подружки Татьяны Петровны, щебеча, как воробьи. Они уселись на второй ряд, продолжая тихую беседу о здоровье и огородах. И все.

Я смотрела на часы. До начала – пять минут. Двадцать пять стульев. Пять человек. Моя рука, сжимающая сценарий, задрожала. Я посмотрела на Никиту. Он стоял за камерой, и его лицо было маской ужаса. Он смотрел на меня широко раскрытыми глазами: «Что делать?»

Я мотнула головой: начинай. Надо начинать. Ждать больше некого.

Никита, бледный, нажал кнопку. На ноутбуке замигал красный огонек «В ЭФИРЕ». В углу экрана я увидела цифру зрителей: 32 человека. Чат тут же ожил.

«О, началось! Привет!»

«А где народ-то?»

«Это что, шоу одного зрителя? Камерная обстановка, я смотрю».

«Серебряный век в глубинке. Трогательно».

«Блин, свет классный! А людей жаль».

Каждое сообщение било по виску, как маленький молоточек. Я сделала глубокий, дрожащий вдох и вышла на свой «островок» света. Пятки слегка подкашивались. Я почувствовала на себе четыре пары глаз, Татьяна Петровна не считалась, и тридцать два безликих аватара в сети.

– Д-добрый вечер, – начала я, и голос мой, обычно такой уверенный и поставленный, прозвучал тихо, сдавленно. – Добро пожаловать в «Курсив»… на нашу первую встречу из цикла литературных вечеров. Сегодня мы… мы поговорим о поэзии Серебряного века. Об этом удивительном времени, когда…

Я говорила. Слова лились сами собой – те самые, что я тщательно готовила, выверяла, находила в статьях и энциклопедиях. Слова о «культурном ренессансе», о «трагическом раздвоении», о «мистическом томлении». Они были правильными, красивыми, мертвыми. Как чучела птиц под стеклянным колпаком.

В паузе, после особенно пафосной фразы о «полете души, закованной в телесные формы», в тишине отчетливо, словно насмехаясь, прозвучало: Кап-кап-кап-кап. Я вздрогнула. Это капало в ведро, которое Никита забыл вынести из-под протекающей крыши в дальнем углу. Ритмичный, идиотский аккомпанемент моему красноречию.

Елена сидела неподвижно. Лишь когда я упомянула, что Блок написал «Двенадцать» под впечатлением от революции, она поправила, негромко, но так, чтобы слышали все: «Не «под впечатлением», а как отклик на происходящее. И в большей степени мистический, нежели социальный». Ее голос был ледяной иглой, протыкающей мой надутый шарик эрудиции.

Я кивнула, сглотнула и попыталась продолжить. Виктор Анатольевич смотрел в пол перед своими ботинками, его лицо было каменным. Две старушки перешептывались. Только Марина… Марина пришла в последний момент, с одной-единственной подругой, и сели они на самый последний ряд. И сейчас она смотрела на меня не восторженно, как в кофейне, а с такой жалостливой, ободряющей улыбкой, что хотелось провалиться сквозь землю. Ее поддержка в этот момент была хуже насмешки.

И тут, сквозь окно, выходящее во двор, я увидела его. Лев. Он вышел из мастерской, закурил. Стоял, прислонившись к косяку своей двери, и смотрел. Не на меня прямо, а в сторону магазина. Его лицо было скрыто тенью, но в позе читалась полная отстраненность. Он не пришел. Он просто наблюдал. Наблюдал за провалом. За моим публичным, жалким крахом. И это было в тысячу раз унизительнее, чем присутствие Елены. Потому что ему было все равно. Он просто констатировал факт: «Я же говорил. Картинка. Пустышка».

Мой голос предательски дрогнул. Я пыталась читать стихи – Ахматову, Гумилева. Но они звучали в моих устах как заклинания без веры, как плохой аудиоспектакль. Я видела, как в чате кто-то написал: «Бедняжка. Надо было нанять тамаду, а не читать по бумажке». Воздух вокруг стал густым, как кисель. Им было тяжело дышать. Время растянулось в бесконечную, мучительную пытку.

Я едва дотянула до заявленного часа. Последние пятнадцать минут были чистым адом. Я бормотала что-то о влиянии символизма, чувствуя, как потная спиной прилипает к рубашке.

– И… на этом, пожалуй, мы закончим наше введение, – выдавила я наконец. – Благодарю всех за внимание. Приглашаю… к чаю.

Я умолкла. Тишина, которую прервал лишь все тот же мерзкий кап-кап, повисла в воздухе тяжелым, неловким покрывалом.

Первой поднялась Елена. Она сделала это плавно, не спеша, поправила складку на платье.

– Спасибо за… попытку, – сказала она, и в паузе перед словом «попытку» был приговор целому замыслу. – Было достаточно… познавательно для начинающих. На следующей неделе у нас в библиотеке традиционный разбор «Мастера и Маргариты». Приходите, если интересно. Там, по крайней мере, – она бросила взгляд на пустые стулья, – будет о чем поговорить. И с кем.

Она кивнула Виктору Анатольевичу, который даже не поднял головы, и вышла. Ее уход был последним гвоздем в крышку гроба этого вечера.

Марина тут же вскочила и подбежала ко мне.

– Алиса, слушай, это было прекрасно! Ты так здорово все рассказала! Просто народ… народ еще не в курсе, не дорос! Не расстраивайся!

Ее слова были бальзамом, который жгло рану. Я видела в ее глазах не восхищение гуру, а жалость к человеку, который облажался. Это было честнее, чем ее прежний восторг, и от этого было еще больнее. Я не могла ответить. Я просто стояла, онемевшая.

Взгляд мой скользнул к столу с чаем. Виктор Анатольевич подошел к нему, налил себе полную кружку, долго смотрел на темную жидкость. Потом поднял голову, посмотрел прямо на меня. Его взгляд был усталым, глубоким, без осуждения, но и без одобрения. Он покачал головой, что-то негромко, себе под нос, пробормотал. Это было не «позор», не «жаль». Это было что-то вроде: «Эх… не туда… не тем…» И, отхлебнув чаю, он так же тихо, как и появился, вышел.

Марина и ее подруга помогли Татьяне Петровне убрать чашки. Никита, не глядя на меня, стал сворачивать кабели, гасить свет. Один за другим прожекторы погасли, погружая магазин в темноту, из которой теперь торчали, как немые укоры, ряды пустых, накрытых стульев.

Я осталась одна в центре островка, который теперь был лишь грязным пятном на полу. С улицы донесся молодой, беззаботный смех – кто-то проходил мимо, живя своей нормальной, не провальной жизнью.

Я разжала пальцы. Скомканный, мокрый от пота сценарий упал на пол. Я не подняла его. Я смотрела на эти пустые ряды, на черный глаз объектива, который теперь был выключен, на свою тень, растянувшуюся по полу. Во рту был вкус меди и пыли. В ушах – та самая тишина. Не благоговейная, не заинтересованная. Мертвая. Полная, всепоглощающая тишина провала.

Я никогда – ни при провале крупного проекта, ни при хейте в сети, ни при личных неудачах – не чувствовала себя настолько бесполезной. Настолько нелепой. Настолько чужой. Я вложила сюда профессионализм, деньги (свои, на технику Никите), силы. А получила – пять человек, капель с крыши и взгляд пьяного старика, который понял все с первого слова.

Я провалилась. Не в цифрах охвата, не в статистике. По-настоящему. В мире, где цифры ничего не значили. В мире настоящих глаз, настоящей тишины, настоящего стыда.

И самое страшное было то, что все это видели. Елена. Виктор Анатольевич. Татьяна Петровна. Никита. Марина. И он. Лев. Который просто курил во дворе и смотрел, как гаснет свет в чужом, ненужном ему цирке.

Тишина в магазине стала густой, как смола. Она заливала уши, давила на грудную клетку. Я стояла, не в силах пошевелиться, пока последние отсветы уличного фонаря не погасли в витрине, оставив меня в полном, абсолютном мраке. Мысль стучала в висках, монотонная и беспощадная: «Я провалилась. И выхода нет».

Глава 6: Совет от чудака

Просыпаться всегда было моим ритуалом. Открыть глаза, потянуться, проверить уведомления – пока мир за окном только зевает, я уже погружалась в цифровое течение дня. Но сегодня утро на

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.