Олег Гоман
Живая сталь

Глава 1. Ольга

Когда я в первый раз увидел Ольгу, она сидела на полу между двумя партами и пыталась починить розетку шариковой ручкой.

То есть формально – она делала вид, что просто копается в рюкзаке, а фактически – аккуратно поддевала пластик синим колпачком, глядя на искрящийся внутри контакт с вниманием сапёра самоучки. В коридоре, где мы ждали лабораторную по «Основам электроники и схемотехники», и так было душно: запах мокрых курток, дешёвого дезодоранта и перегретых тел, как в купе на четверых, куда зачем-то продали пятый билет. Искры в розетке добавляли ощущение, что вот сейчас что-нибудь точно полыхнёт.

– Ты либо гений, либо самоубийца, – почему-то сказал я вслух, прежде чем успел придумать что-то более остроумное.

Она вскинула голову. Свет из узкого окна коридора полосой падал ей на лицо, выхватывая веснушки на переносице и тонкий, чуть упрямый изгиб губ. Волосы были собраны в неаккуратный хвост, из которого торчали пряди, как провода из старого удлинителя. Вся она казалась слегка растрёпанной, но при этом собранной внутри, как пружина.

– Это вы сейчас про себя или про меня? – уточнила она. Ручку при этом из розетки не вытащила.

– Про нас обоих, – ответил я. – Мы же поступили в МИРЭА, значит, уже сделали пару странных выборов.

Тогда «МИРЭА» ещё пробовали реформировать, приклеивая к нему длинные официальные названия, но для нас он всё равно оставался тем самым институтом: железки, схемы, программирование, корпуса, в которых всегда немного пахло паяльной канифолью, даже если это была кафедра менеджмента.

– А, – она кивнула, как будто этим всё объяснялось, и всё-таки вытащила ручку. – Розетка мёртвая. Это про нас на третьем курсе, если мы и дальше будем так бодро ходить на пары.

Я усмехнулся и сел рядом, опершись спиной о холодную стену. Плитка подо мной была шершавая, с застрявшими в швах песчинками. Коленом я случайно задел её локоть – тонкая кость, тёплая кожа, быстрый жест: она чуть отодвинулась, но не обиделась.

– Ты на «электронку» к Пахомычу? – я кивнул в сторону закрытой двери лаборатории.

– Ага, – она поморщилась. – Это который с усами, как у доброго сказочного деда, и лабораторными на восемь листов формата А4?

– Он самый. – Я закатал рукав, показывая тонкую красную царапину. – В прошлый раз он меня осциллографом швырнул. Ласково. На правах наставника.

Она прищурилась, изучая след.

– Значит, вы были неправы, а он был прав, – сделала она вывод. – Это же институт. Тут авторитет измеряется не степенями, а массой бросаемых предметов.

Мы оба одновременно чуть усмехнулись и на секунду замолчали. За дверью лаборатории что-то глухо грохнуло, потом послышался голос Пахомыча: растянутый, с интонациями человека, который видел уже три поколения студентов и был уверен, что четвёртое его тоже ничем не удивит.

Я протянул руку.

– Лёша.

– Оля, – ответила она, пожимая мою ладонь. Пальцы у неё были в чёрных разводах от маркера, под ногтем большого пальца – тонкая полоска засохшего флюса. – Группа КЭ 27.

– КС 31. Соседи по несчастью.

Так мы и познакомились.

***

МИРЭА забирает людей не сразу. Сначала он просто чуть сжимает тебя стенами, вытягивает дни в коридоры, заставленные стульями, а ночи – в бесконечные лабораторные. Потом начинает пахнуть из тебя же: смесью крепкого кофе из автомата за сорок рублей, паяльной канифоли, бумажной пыли и дешёвых сигарет, которыми дежурят у чёрного входа.

Наш корпус на Проспекте Вернадского был как отдельный мир. Старые бетонные ступени с выбоинами, по которым за годы прошли тысячи ботинок. Побелённые, но всё равно сереющие от времени потолки. Лифт, который работал по настроению: иногда возил до пятого этажа, иногда застревал между вторым и третьим, иногда просто молча отказывался открывать двери, будто обижался на грубое обращение.

Общежитие было продолжением этого мира, только с более честным запахом.

Когда я впервые зашёл в нашу комнату, в нос ударил запах варёной картошки, пережаренного лука, носков и освежителя воздуха с запахом «альпийских лугов», который отчаянно проигрывал в бою остальным. Четыре кровати, четыре стола, четыре стула, два платяных шкафа. На подоконнике ютился облупленный цветочный горшок с высохшей землёй: кто-то когда-то пытался завести здесь жизнь, кроме студенческой.

– Главное, запомни, – учил староста этажа, вталкивая меня внутрь, – никогда не ставь кружку на общий подоконник. Через неделю у неё появится новый хозяин. Через две – новая функция. Через месяц – новая биосфера.

Я кивнул, хлопнул рюкзаком по матрасу, который скрипнул и пахнУл влажной ватой, и подумал, что пока ещё могу уехать. Вернуться в свою провинциальную квартиру с ковром на стене, родительским холодильником и ванной, где жёсткая и слегка ржавая вода.

Но потом за стеной кто-то расхохотался так, как смеются только в общагах: громко, без оглядки, с перекатывающимся эхом по всему этажу. И стало ясно, что «потом» откладывается.

***

С Ольгой мы пересекались всё чаще. Сначала – в буфете, где она спорила с буфетчицей по поводу происхождения сосисок в тесте. Потом – в читальном зале, где она занимала сразу два стола: на одном у неё лежали учебники по теории цепей, на другом – потрёпанные тома по истории Москвы и альбомы с фотографиями старых заводов.

– Ты решила сменить специализацию? – спросил я как-то, присев на стул напротив и сдувая с себя влажные хлопья снега. С улицы только что ввалилась толпа мокрых курток, и зал на секунду стал похож на раздевалку катка.

– Это дополнение, а не смена, – отмахнулась она, не поднимая глаз. – Как ты без истории потом будешь схему к городу подпаивать?

– Я думал, городу мы подпаиваемся через метро и маршрутки.

Она посмотрела на меня. Взгляд был прицельный, цепляющийся, как будто она проверяла, насколько глубоко можно залезть в чужую голову одним вопросом.

– Ты вообще Москву любишь? – вдруг спросила она.

– А я в ней живу всего третий месяц, – пожал я плечами. – Это как с соседом по комнате: сначала просто терпишь, потом ненавидишь, а потом привыкаешь и уже не можешь заснуть без его храпа.

Она улыбнулась уголком губ.

– А я в Москве всю жизнь, – сказала она. – Только она всё время какая-то… недособранная. Как конструктор, у которого половина деталей потерялась под диваном.

– И ты их ищешь на помойках? – я кивнул на раскрытый альбом, где были фотографии ржавых цехов, заколоченных окон, трещин в бетоне.

– На помойках, в книжках, в подвалах и на крышах, – согласилась она. – И иногда мне кажется, что у города есть вторая проводка. Старая. Незадействованная. По ней иногда бегут странные токи. Вроде нас.

Она сказала это так буднично, что я не сразу понял, шутит она или нет.

– Ты романтик, – констатировал я.

– Это вы романтики, – вздохнула она, – вы поступили на любимую специальность и верите, что будете заниматься по профессии. А я – реалист с хобби по заброшкам.

Слово «заброшки» она произнесла с таким теплом, будто говорила «котята».

***

Общага сближает быстрее любых тренингов.

Наши комнаты были на соседних этажах. У неё – женский, где в коридоре висели коврики, искусственные цветы и где вечно ругались из-за шумных фенов и занятых душевых кабин. У нас – мужской, где коврики заменяли куски линолеума, цветы – бутылки из-под минералки, а ругань была больше из-за футбола, карточных проигрышей, громкой музыки и чьих-то неубранных тарелок.

Ольга часто спускалась к нам и не потому, что ей не хватало общения наверху, а потому, что у кого-то из моих соседей всегда находилась нужная отвёртка, провод, старый блок питания или жёсткий диск «на поэкспериментировать».

Однажды вечером она стремительная и взъерошенная без стука влетела в нашу комнату. На ней была потрёпанная толстовка с едва различимой надписью, напоминавшей о каком‑то давно отшумевшем фестивале, и брюки цвета мокрого асфальта, чуть зауженные внизу. Волосы, как всегда, собраны в хвост. Сегодня он выглядел особенно беспорядочно: пряди выбились, торчали в разные стороны, будто она весь день носилась по лестницам, перепрыгивая через ступеньки. В её появлении было что‑то лихорадочное, будто за спиной остались десятки незавершённых дел, и она ворвалась сюда лишь на миг.

– Мужики, – объявила она, став в дверях, как дежурный по этажу на перекличке, – у кого есть лампочка на двести двадцать, но, чтобы не жалко, если взорвётся?

Мой сосед Серёга поднял глаза от ноутбука, моргнул, перевёл взгляд с неё на нас и обратно.

– Определись, – сказал он. – Или «мужики», или лампочка. Мы не многофункциональные.

– Ты не многофункциональный, – парировала она. – Лёша, у тебя есть?

Она шагнула ко мне так, будто не сомневалась, что именно у меня найдётся всё. Это «по умолчанию» было немного пугающим и немного приятным.

– У меня есть, – нашёлся я, шаря по полке. – Это для чего?

– Для искусства, – мрачно ответила она.

– Звучит, как оправдание перед пожарными, – сказал Серёга.

– Звучит, как тема диплома, – добавил третий сосед из-под наушников.

Ольга взяла лампочку, подбросила в руке, как яблоко.

– Если что, – сообщила она, – я скажу, что вы мне её продали. По рыночной цене. С учётом инфляции.

– С учётом твоих идей – это уже не лампочка, а граната, – буркнул Серёга.

Она ушла. Через пятнадцать минут наверху в женском коридоре орали, как на стадионе.

Оказалось, она с помощью лампочки, проводов и какого-то старого реле сделала «индикатор настроения этажа»: лампа должна была мигать при хлопке дверью громче определённого порога. В теории – воспитательная мера. На практике – мы сидели у себя, слушали, как сверху орут, хлопают дверями ещё громче, чтобы проверить, загорится ли снова, и смеялись.

– Ты понимаешь, что это не инженерия, а чистой воды магия хаоса? – спросил я её на следующий день, когда мы вместе шли по длинному институтскому коридору к кафедре.

– Любая инженерия – это прирученная магия хаоса, – серьёзно сказала она. – Просто кто-то пишет ТЗ, а кто-то – легенды.

***

Где-то между занятиями и зачётами у нас образовались общие маршруты. Утром – один и тот же вагон метро, где мы умели находить друг друга даже в час пик. Днём – читальный зал, где она занимала половину стола конспектами и альбомами. Вечером – кухня общаги, где мы иногда зависали втроём-вчетвером, обложившись кастрюлями и сковородками.

Кухня в общаге была отдельной экосистемой. Вечно кипящий чайник на одной из четырёх конфорок, чужие макароны в раковине, липкий стол, над которым кто-то когда-то написал маркером: «Не оставляй грязную посуду, она заведёт друзей». За окном по вечерам – жёлтый свет фонаря, пятно которого расползалось по облупленной краске.

В такой обстановке заваривается не только лапша быстрого приготовления, но и разговоры, которые не получатся ни в одном кафе.

– Ты уезжать собираешься после института? – спросила как-то Ольга, сидя на табуретке и помешивая в кастрюле варево подозрительного цвета. Оттуда пахло томатной пастой и лавровым листом.

Рядом на подоконнике остывала сковорода с жареной картошкой. У плиты Серёга спорил с кем-то из соседей, можно ли лить подсолнечное масло в кипящую воду, если очень нужно сэкономить время.

– Куда? – я пожал плечами. – Меня в Москву то с боем отпустили, а ты уже дальше отправляешь.

– Ну… – она задумчиво стукнула ложкой по краю кастрюли. – Есть люди-маршруты, а есть люди-станции. Ты кто?

Я задумался. В таких формулировках себя рассматривать раньше не приходилось.

– Наверное, я электричка, – выдал я. – Хожу туда-сюда по одному и тому же пути. Иногда где-то задерживаюсь, если на перегоне по рельсам ходит корова.

– А я думала, ты ночной поезд, – сказала Ольга. – Который вроде бы ходит по расписанию, но всё равно каждый раз чуть по-другому. Новые люди, другие чемоданы, разные запахи в вагоне.

– Комплимент сомнительный, – хмыкнул я. – А ты кто тогда? Аэроэкспресс?

Она фыркнула и за улыбкой промелькнуло что-то почти детское.

– Я? – она задумалась на секунду. – Я, наверное, недостроенная ветка. О которой все знают, но на картах её закрашивают серым. А внизу всегда подпись: «планируется». Только сроки постоянно сдвигают.

В этот момент я впервые поймал себя на том, что хочу, чтобы у неё всё-таки построили эту ветку. И чтобы на какой-то из станций у нас с ней была общая пересадка.

***

Мы притирались характерами.

Я любил порядок в мелочах: чтобы ручки лежали колпачками в одну сторону, чтобы файлы были разложены по папкам, а не свалены в одну «новая папка (9)». Она жила в управляемом хаосе: её стол был завален листами, платами, книгами, проводами, старыми билетами, но при этом она с закрытыми глазами могла найти нужный резистор на триста Ом среди десяти коробок.

– Ты не инженер, ты шаманка, – говорил я, наблюдая, как она вслепую вытаскивает из пакета именно ту микросхему, которая нужна.

– А ты педант, – отвечала она. – Но из тебя может выйти нормальный городской маг, если перестанешь бояться пыли.

Городскую магию она выдумала задолго до АЗЛК.

Сначала это было просто словосочетание, которым она оправдывала свои странные привычки. Например, всегда садиться в третью дверь второго вагона. Или касаться рукой перил у одного конкретного входа в метро, «чтобы поезд раньше пришёл».

– Это детские приметы, – говорила она, усмехаясь. – Но иногда мне кажется, что Москва действительно реагирует. Как огромный старый сервер: если правильно пощёлкать по корпусу, он вдруг перестаёт виснуть.

– Это не магия, это лог отладка, – возражал я.

Ольга поджимала губы.

– А, по-моему, магия – это когда ты договариваешься с чем-то, что гораздо больше тебя, – отвечала она. – Можно это называть алгоритмами, можно – богами, можно – городом. Сущность одна: ты пробуешь влиять на то, что не обязан контролировать.

Слово «богами» она произнесла буднично, без пафоса и без благоговения, как «протоколами» или «админами». Её интересовали не догмы, а механика.

***

Сессию на втором курсе мы провалили почти синхронно.

Я умудрился провалить три пересдачи подряд: сопромат, высшую математику и особенно коварную «теорию вероятностей», которая как будто специально была придумана, чтобы отсеивать мечтателей. Ольга завалила проект по микропроцессорам: не потому, что не понимала, а потому, что притащила на защиту самодельное устройство, которое теоретически соответствовало ТЗ, но практически напугало преподавателя.

– Я хотела показать, что можно на старых платах собрать новую архитектуру, – объясняла она мне потом, сидя на подоконнике курилки. Дым от сигареты лениво стелился вдоль рамы, тут же перехватываясь сквозняком и утаскиваясь в коридор. – А он хотел, чтобы я перепаяла лабораторную схему по его картинке.

– Ты могла и по его картинке, – заметил я. – А своё спаять отдельно.

– Я могла, – признала она. – Но тогда я бы соврала. А я ненавижу врать себе. Даже ради зачёта.

– А ради диплома? – уточнил я.

Она задумалась.

– Вот когда дойдём до диплома, – вдумчиво ответила она, – и, если к тому моменту выяснится, что я больше всего на свете хочу именно этот диплом… тогда, может, и совру. Но пока – нет.

Тогда я ещё не знал, насколько это «пока» растянется потом по всем её решениям.

***

Азарт к заброшкам в ней проснулся не в институте. Просто с учёбой он получил почву.

На третьем курсе она уже знала половину промзон на Юго-Востоке и Южном округе, как другие знают торговые центры. Могла с ходу назвать, где проще всего перелезть через забор, какие цеха ещё относительно целые, а где лучше не соваться из-за собак или каких-то странных типов.

– Тебя же когда-нибудь там прибьёт, – сказал я, когда она в общаге показывала мне на ноутбуке фотографии: тёмные пролёты, свет из разбитых окон, лестницы без перил, на которых каждый третий шаг – как последний.

– Меня куда-нибудь когда-нибудь в любом случае прибьёт, – философски заметила она. – Лучше уж там, где интересно. Но вообще-то я осторожная.

Я фыркнул.

– Это то же самое, что сказать «я аккуратный пироман», – отозвался я. – С какого перепугу ты вообще туда лезешь? Есть же метро, парки, кафе, клубы… нормальные времяпровождения студентов.

Она задумалась. Пролистнула пару фотографий вперёд-назад. На одной из них – я запомнил – был кадр пустого цеха с оконной рамой, через которую пробивался свет. В этом светящемся прямоугольнике пыль была видна, как снег.

– Потому что там город видно лучше, чем с обзорной площадки, – ответила она наконец. – Снаружи Москва делает вид, что она живая, современная, «никогда не спит». А на заброшках видно, где она уже заснула и что ей снится.

– Оля, – вздохнул я, – как‑то даже страшно, что ты это всё на трезвую голову говоришь.

Она вскинула бровь:

– А я просто чаще бываю трезвой, чем ты – пьяным. И поэтому успеваю заметить больше странностей.

***

Я долго держался. Даже тогда, когда Ольга в очередной раз позвала: «Поехали со мной на одну интересную территорию…» – я отмахнулся, как от навязчивой рассылки.

– У меня будет лаба.

– Конечно будет, – согласилась она. – И дом, и работа, и жена, и собака, и дача, и машина. Всё будет. Кроме той версии тебя, которая полезла бы сейчас со мной на крышу.

Она не шантажировала и не давила. Просто иногда бросала фразы, как наждачкой по нервам.

Однажды зимой, когда ледяной ветер на проспекте пробирал до костей сквозь наши тонкие студенческие куртки, мы сидели в читальном зале. На улице уже стемнело. Свет ламп в зале был чуть желтоватым и тусклым. Мы сидели за разными столами, но в какой-то момент она пересела ко мне, держа в руках толстый том старого формата.

– Ты знаешь, что АЗЛК когда-то был не просто заводом, а городом в городе? – спросила она вместо приветствия.

– Завод «Москвич», – кивнул я. – Мой отец до сих пор вздыхает, вспоминая, как они с дедом покупали там машину.

У меня в памяти тут же всплыло: тёмный гараж, запах бензина и влажной земли под ногами, отец, вытирающий испачканные маслом руки, и говорит что-то вроде: «Вот это машина, сынок. Железо чувствуется».

– Не просто завод, – поправила Ольга. – У него была своя инфраструктура, свои дома, своя культура. Место, где металл превращали в мечты. А потом его… – она слегка приподняла ладонь и опустила её, как рубанком по доске, – отрезали. И бросили. Представляешь, сколько там осталось неиспользованного?

Я почувствовал, как во мне шевельнулось что-то слегка болезненное. Эта тема – несостоявшихся и брошенных вещей – попадала слишком близко.

– Ты хочешь туда?

– Я уже там была, – призналась она. – Днём. Снаружи. Это как смотреть на человека через стекло. Вижу, что он дышит, но не знаю, что у него внутри. А я хочу внутрь.

– Оль, – я понизил голос, – ты понимаешь, что это не просто «заброшка», а огромная заброшенная промышленная зона? Там охрана, ямы, торчащая арматура, стая собак…

– А ещё там память, – перебила она. – И… Я не знаю, как тебе объяснить. Есть места, к которым просто тянет. Как к магниту. Ты же веришь в магниты?

Я верил. И в магниты, и в то, что люди иногда сами к ним липнут.

– Почему именно я? – спросил я после паузы, догадываясь к чему она клонит. – У тебя есть твои эти сталкерские знакомые, которые ночуют в подвалах ради красивых фоточек для соцсетей. Возьми их.

Она пожала плечами.

– Они ходят ради «галочки», – ответила она. – «Я был там, я был тут». Им важен список. А мне важен маршрут. Они кидаются на яркие места, а я люблю тихие. И… – она замялась, глядя на свои пальцы, которыми водила по краю страницы, – ты умеешь… слушать пространство.

Я моргнул.

– Это сейчас что за приём? «Пойдём со мной, ты классно слушаешь стены»?

Она улыбнулась, но быстро, как будто смутилась сама от себя.

– Ты же сам говорил, что иногда чувствуешь, когда «что-то не так» в комнате, – напомнила она. – Там может быть очень «не так». Мне нужен кто-то, кто не только смотрит, но и замечает, когда линия ломается.

Вот тогда, наверное, и началась та самая «репетиция». Мы ещё никуда не поехали, но во мне уже что-то сдвинулось. Появился маршрут, который вертелся у меня пока только в голове.

***

Окончательно всё решилось позже, когда я уже уехал.

К концу четвёртого курса реальность подобралась ближе, чем абстрактные «планы». Стипендии едва хватало на электричку домой и обратно, цены в Москве делали вид, что не знают слова «студент», на горизонте маячили собеседования и резюме. Общежитская жизнь начала казаться не вечной, а наоборот – слишком краткой, как затянувшийся выходной перед суровой рабочей неделей.

В один серый мартовский день, когда снег за окном валил ленивыми, тяжёлыми хлопьями, а в столовой опять разливали суп, который все называли «похлёбкой без надежды», мне позвонил отец.

– Лёша, – сказал он, – у нас тут место инженера освободилось. Не Москва, конечно, но и не совсем дыра. Зарплата небольшая, но стабильная. Начнёшь с лета, как раз диплом на месте напишешь. Жить будешь у нас, не в общаге.

Он говорил спокойно, без нажима. Но за его голосом стоял наш дом: знакомые коридоры, изрисованный ещё моими детскими руками кухонный стол, старый ижевский «Москвич» дяди Лёни, который всё ещё иногда выезжал из гаража по особым случаям.

Я повесил трубку и долго смотрел в окно, где снег превращал город в чёрно-белую фотографию.

Вечером я рассказал об этом Ольге, сидя с ней в нашем обычном буфете, где к этому времени уже полагалось пить чай из гранёного стакана и доедать пирожок, который крошился больше, чем насыщал.

– И что ты ответил? – она играла ложкой в стакане, двигая чай по кругу. Чай оставлял на стекле коричневую линию, как уровень воды в старом котле.

– Сказал, что надо подумать. Это же… вариант. Не худший. Дом, работа, жильё. Соцпакет.

– И коридор, – мягко добавила она. – Прямой. Без развилок.

– Ты будто что-то имеешь против прямых коридоров, – я попытался отшутиться.

Она посмотрела на меня так, как смотрят на человека, который собирается подписать что-то важное мелким шрифтом, не дочитав до конца.

– Я много ходила по прямым коридорам, – сказала она. – В больницах, в ЖЭКах, в этих бесконечных МФЦ. Они нужны, чтобы людей удобно было перетаскивать из одного окна к другому. Но жить в коридоре… не знаю.

Я вздохнул.

– А ты что предлагаешь? Остаться здесь, снимать комнату на краю Москвы, работать в какой-нибудь шарашке за копейки и верить в «потом»?

– Я ничего не предлагаю, – вздохнула она. – Это твой маршрут, не мой. Просто… когда человек говорит «потом», у города начинают чесаться руки.

Тогда я ещё не понял, насколько буквально это может быть.

***

Я всё-таки уехал.

Диплом защитил почти автоматически. На последних неделях мы все ходили, как сомнамбулы: кто-то дорисовывал схемы, кто-то переписывал уже переписанное, кто-то тихо паниковал.

Ольга сдала свою работу в последний день, втиснув в неё и расчёты, и странные графики помех, и фотографии каких-то экспериментальных плат. Комиссия смотрела на это, как на инсталляцию: вроде всё по правилам, но ощущение, что где-то под этим всем спрятан ещё один смысл.

Мы отметили это скромно: чипсы, сладкая газировка, бутылка недорогого вина, которая так и осталась наполовину невыпитой. Сидели на матрасе в её комнате в общаге, пока соседи снизу кто-то уже орал под гитару, кто-то собирал чемоданы, кто-то прощался совсем и надолго.

– Ну что, инженер, – сказала она, подогнув ноги и обнимая кружку с чаем. На кружке был выцветший логотип института и трещина, которая так и не решилась стать сквозной. – Когда твой поезд?

– Утром, – ответил я. – Электричка, потом ещё одна электричка. К вечеру буду дома.

Слово «дом» прозвучало двусмысленно. Я почувствовал, как в животе слегка сжалось.

– Ты же ещё вернёшься? – спросила она не сразу. Сначала долго смотрела на кружку, на трещину, проводя по ней ногтем, как по маршруту.

– В Москву? – переспросил я.

– В эту, – она обвела рукой комнату, коридор, институт, город, всё сразу. – В свою.

Я хотел ответить быстро и бодро: «Конечно», – чтобы успокоить и её, и себя. Но вместо этого на секунду задумался. И пауза получилась длиннее, чем нужно.

– Не знаю, – честно сказал я. – Посмотрим, как пойдёт.

Слово «посмотрим» повисло между нами, как нелепый кинокадр, который забыли вырезать при монтаже.

Она кивнула, будто именно это и ожидала услышать.

– Ладно, – сказала она. – Тогда давай договоримся так: если когда-нибудь у тебя будет пара свободных дней и захочется примерить на себя старую жизнь, как старую куртку, – ты дашь мне знать. Я тебе устрою культурную программу.

Слово «культурную» она произнесла с той же интонацией, с какой обычно говорила «заброшки».

– Ты про Третьяковку и Большой? – попытался я пошутить.

Она фыркнула.

– Про настоящее, – ответила она.

Мы сидели до ночи. Говорили про всё и ни о чём: про одногруппников, про преподавателей, про какие-то глупости, которые уже тогда начали обрастать ностальгией, хотя ещё даже не успели окончательно случиться.

За стеной кто-то ругался из-за чемодана, который не закрывался. В коридоре хлопали двери. Где-то наверху смеялась девушка знакомым, но уже почти чужим смехом.

Я вдруг очень отчётливо понял: какую бы жизнь я ни выбрал дальше, эта – с облезлыми стенами, дешёвыми кружками, ночными разговорами на кухне и заброшками в качестве культурной программы – останется как отдельная ветка. Которую город, возможно, захочет когда-нибудь вернуть.

***

Год спустя я поймал себя на том, что живу по расписанию.

Утро: подъём в одно и то же время, завтрак, который отличался друг от друга только количеством сахара в чае, дорога на работу. День: цех, конструкторский отдел, планёрка, бумажки, чертежи, разговоры про нормы, про сроки, про смету. Вечер: маршрут обратно, магазин, телевизор, ноутбук, иногда пиво с коллегами. Выходные: помощь отцу с гаражом, редкие встречи со старыми школьными друзьями, которые уже успели обрасти семьями и ипотеками.

Я не жаловался. Всё было… нормально. Стабильно. Предсказуемо.

Москва в этой жизни превратилась в точку на расписании: «по делам», «на пару дней», «в командировку», «на конференцию». Я приезжал, решал, что нужно, и уезжал обратно к своему аккуратно выстроенному маршруту.

Ольга из этого расписания не исчезла, но сместилась куда-то на периферию. Мы переписывались. Иногда – раз в неделю, иногда – раз в месяц. Короткие сообщения между делом: она присылала мне фотографии каких-то странных мест, я – жаловался на тупой софт, с которым приходилось работать.

«Сегодня была на бывшем мясокомбинате. Там в одном из корпусов странное эхо. Словно холодильники помнят все голоса», – писала она.

«У нас начальник сказал, что если сделать всё по инструкции, то проблем не будет. Я ему не стал говорить, что проблемы как раз и приходят по инструкции», – отвечал я.

Иногда я ловил себя на том, что читаю её сообщения и слышу её голос. С интонациями, с паузами, с этой её привычкой делать ударение не там, где ожидаешь.

В какой-то момент она начала присылать мне заметки про АЗЛК.

Сначала – ссылки на статьи: «смотри, вот так его разваливали», «глянь, какие проекты планировали в семидесятых», «посмотри, какой безумный прототип «Москвича» хотели делать». Потом – свои наблюдения: «ездили сегодня мимо, забор опять разрисовали, но дырка в третьей секции никуда не делась», «ночью там странный свет, но это может быть просто охрана».

Я читал это и внутренне отмахивался: ну завод и завод, мало ли по Москве таких заброшенных мест. Но где-то глубоко что-то помечало эти сообщения галочками: «сохранить, пригодится».

Глава 2. Тени заводоуправления

Сегодня я отправился в Москву – очередная командировка в один из научно‑исследовательских институтов. Встреча была назначена на завтра, но я специально выехал на день раньше: хотелось увидеть Ольгу. Предварительно я позвонил ей, и она с радостью согласилась встретиться.

На улице заканчивался ноябрь. За окнами электрички проплывал унылый, но по‑своему завораживающий пейзаж: голые, словно выцветшие поля, дачные посёлки с наглухо закрытыми ставнями, изредка – промзоны с унылыми серыми корпусами. Время от времени взгляд цеплялся за одинокие деревья, чьи голые ветви чернели на фоне свинцового неба.

В вагоне царила особая атмосфера предзимней полудрёмы. Воздух был пропитан запахами тёплых зимних курток, мандаринов (видимо, из чьей‑то сумки), дешёвого кофе из пластикового стаканчика с крышкой. Пассажиры вели себя по‑разному: одни дремали, убаюканные мерным стуком колёс, другие уткнулись в экраны телефонов, а на соседнем сиденье негромко обсуждали цены на картошку – будто бы пытаясь найти в этом обыденном разговоре хоть каплю тепла и уюта.

Я сидел у окна, бездумно следя за мельканием серого пейзажа, и мысли невольно уносились в прошлое. Вспомнилось, как когда‑то давно я жил в институтской общаге. Теперь, похоже, вернуться туда уже не получится: где‑то я прочитал, что здание снесли. На его месте вырос современный многоэтажный комплекс – с подземным паркингом, фитнес‑центром и консьерж‑сервисом. Всё это выглядело как символ неумолимого времени, которое стирает старые приметы и заменяет их новыми, блестящими, но лишёнными души.

Вдруг телефон в кармане коротко пикнул, вырвав меня из раздумий. Я достал его и прочитал сообщение от Ольги:

«Придумала для тебя особенную культурную программу. Не отмажешься!».

В этих словах чувствовалась её привычная энергичность и задор. Я усмехнулся. От неё можно было ожидать всё, что угодно, кроме Третьяковки и пешеходного моста «Багратион».

Её «культура» пахла ржавчиной, пылью и чужими историями.

И именно поэтому, когда электричка затормозила у знакомой платформы, а я вышел на бетон, который чуть пружинил под ногами от мороза, у меня внутри было странное ощущение: как будто я не просто приехал в Москву, а вернулся на незавершённую ветку собственного маршрута.

Я поправил рюкзак на плече, вдохнул холодный воздух с запахом железа и мокрого снега и направился в здание вокзала. Первым делом я нашел ряд автоматических камер хранения, оплатил среднюю ячейку и оставил в ней громоздкий рюкзак. Стало сразу легче, и я уже налегке пошёл к метро. В голове уже вертелось: «Что на сей раз придумала Оля?».

АЗЛК, конечно, я тогда ещё не называл вслух.

Но где-то на краю сознания уже тихо щёлкнуло нужное реле.

Метро «Текстильщики» встретило меня привычным подземным теплом и запахом выпечки с ларька. Вынырнув по эскалатору наверх, я щурился, пробиваясь сквозь толпу, пока не заметил её.

Ольга стояла у выхода, прислонившись к перилам. На ней была тёмная куртка с капюшоном, болтающейся собачкой на молнии и старый зелёный рюкзак, который я помнил ещё по университету. Волосы, собранные в небрежный хвост, выбивались из него и липли к вискам. Лицо – живое, с лёгким румянцем, чуть взвинченное. Она заметила меня, махнула рукой и пошла навстречу, легко перепрыгнув лужу.

– Ну, привет, турист, – она быстро, но крепко обняла. От неё пахло табаком и чем‑то хвойным, похоже, шампунем. – Ну что, как там твоя провинциальная жизнь?

– Стабильно неинтересная, – отозвался я. – Что за «особенная программа»? Только не говори, что мы идём в театр…

– Театр у тебя каждый день в голове, – отмахнулась девушка, поправляя рюкзак. В глазах у неё что‑то блеснуло, возбуждённое и чуть упрямое. – Пойдём. Настоящая Москва начинается там, куда не водят экскурсии.

Мы быстро свернули с людного перекрёстка. Шум машин и ругань водителей постепенно остались позади, растворяясь в гуле шоссе. Дома редели, асфальт переходил в разбитый бетон, и вскоре перед нами вырос забор бывшего завода АЗЛК.

Он тянулся ровной, упрямой линией вдоль дороги – бетонные секции, местами обшарпанные, местами обросшие мхом. На серой плоскости теснились цветастые граффити: торопливые теги, выцветшие политические лозунги, расползшиеся от времени абстрактные пятна. За забором маячили пятна кирпичных корпусов, рваные чёрные проёмы окон, торчащие, как сломанные зубы, балки.

– Ты уверена, что это и есть культурная программа? – я провёл пальцами по холодному, шероховатому бетону.

– Смотря что считать культурой, – фыркнула Ольга. – Здесь, между прочим, всё, что у города когда‑то было самым амбициозным. Теперь – склад чужих «потом».

С каждым пройденным метром вдоль забора мир становился тише. За спиной всё ещё гудела трасса, но впереди уже простиралась усталая тишина, будто город выдохнул и замер.

Ольга остановилась у явно более ржавой, чем остальные, секции ограды. Бетон тут был отбит, торчали искривлённые прутья арматуры. На них кто‑то намотал обрывки синей плёнки, и они тихо шуршали на ветру.

– Смотри и учись, – сказала она и, ухватившись за край железного листа, закрывавшего пролом, резко дёрнула.

Металл с неприятным скрежетом отогнулся. За ним открылась узкая дыра – темнее окружающего бетона, как грубо вырезанная рана. Оттуда тянуло прохладой и лёгкой, совсем не уличной сыростью.

– Леди и джентльмены, – театрально шепнула Ольга, кивнув в сторону дыры, – наш портал в культурную столицу.

– Оля, ты как всегда, – я присел, заглядывая в проём. Внутри было темно, но не абсолютно: где‑то дальше тускло мерцал серый свет. – Мы хоть… закон не нарушаем?

– Мы нарушаем законы… – она задумчиво помахала рукой, – нарративной физики. А это, как ты помнишь, уголовно не наказуемо. Давай, Лёшка, ты первый.

Она жестом пригласила меня внутрь. Я, вздохнув, сунулся боком в открытый проём, услышав, как зашуршала по бетону куртка.

Воздух по ту сторону был другим. Чувствовались запахи мокрого бетона, старых масел и чего-то металлического, отчего сразу защекотало в носу.

Я вывалился внутрь и встал, чуть согнувшись. Сзади повторно зашуршало – Ольга протискивалась следом. Металл снова лязгнул, пролаз за спиной стал уже, а вместе с ним сузился и мир.

– Ну? – её голос прозвучал глуше, чем снаружи. – Как тебе?

– Просто заброшенная территория.

Пройдя несколько метров, мы упёрлись в ржавое полотно заводских путей. Металл под ногами казался живым. Стоило ступить, как под кроссовкой что-то глухо отозвалось, будто где-то под землёй кто-то вздохнул.

Я остановился на шпале, немного шире расставив ноги, чтобы не поскользнуться, и на секунду замер. Холод от рельса пробивался даже сквозь подошву – не такой, как от обычного металла осенью, а какой-то направленный, точечный, как будто кто-то снизу точно знал, где у меня свод стопы, и целился именно туда.

– Чувствуешь? – Ольга едва не наступила мне на пятку, но вовремя затормозила, тоже встав на рельс, только чуть дальше. – Вот этот… гул?

Она сказала «гул», но это было слишком громкое слово для того, что бродило под подошвами. Скорее это была дрожь на грани слышимости, как звук далёкого состава, который ещё не вошёл в диапазон слышимости, но уже едет по тому пути, на котором ты стоишь.

– Будто поезд идёт, – я прислушался. – Только его нет.

– Они тут ходили почти до конца, – Ольга повела рукой вперёд, в туман. – Вагоны с кузовами, платформы, цистерны… Сюда привозили железо, отсюда выходили готовые машины. Цикл. А потом кто-то нажал на стоп. Но инерция осталась.

Мы стояли на старой промзоне города, и она продолжала циркулировать по привычке – уже без хозяев и без смысла.

Низко стелился туман, спутываясь с бурьяном между шпалами. Вдоль путей тянулись кирпичные корпуса. Кое-где на них ещё угадывались буквы старых лозунгов, где-то отваливалась хлопьями краска, будто завод сбрасывал с себя прежнюю кожу. Высокие цеха, глухие стены, выбитые стёкла, заржавевшие козловые краны, зависшие, как скелеты доисторических животных. Вдалеке серым пятном темнела высокая труба, и её верх терялся в молочной пелене, словно кто-то откусил небо по краю.

Я провел ладонью по ближайшему столбу контактной сети. Под кожей хрустнула старая, облезлая краска, обнажая изъеденный коррозией, шершавый металл. Но едва я плотнее прижал пальцы, в самые подушечки ударил сухой разряд. Это не было просто статическое электричество. Что-то внутри опоры коротко и отчетливо клацнуло, словно глубоко под ржавой оболочкой провернулся заржавевший механизм или вздрогнул оголённый нерв. Звук ушел вверх по столбу, теряясь в сплетении проводов, а кончики моих пальцев ещё долго покалывало.

– Ты уверена, что мы именно туда идём? – спросил я, кивком обозначив пространство впереди, где туман становился чуть светлее.

– Да, – ответила она слишком быстро. – Почти.

– «Почти» – это сколько в метрах?

Ольга прищурилась, всматриваясь поверх рельс.

– Видишь там, справа, серую коробку, которая повыше остальных? Без труб, с маленькой надстройкой сверху, как будка? Это заводоуправление. Оттуда всем остальным говорили, куда ехать, что делать и когда остановиться.

Сквозь туман и правда проступали очертания другого здания, отличающегося от длинных цехов и складов. Оно было более собранным, квадратным, с ровными рядами окон и странным ощущением вертикали, которое редко бывает у промышленных построек: словно это был не просто дом, а поднятая вверх ладонь, задержавшая чужую судьбу.

– Там было начальство, – добавила она. – Бумажки. Печати. Планёрки. – Она косо улыбнулась. – Короче, всё то, от чего ты, по идее, должен чувствовать себя как дома.

– Ничего подобного, – буркнул я. – У нас всё это гораздо скромнее.

Она ничего не ответила, только шагнула дальше по рельсам, перешагивая через мокрые шпалы, и плечом слегка задела меня. От этого касания у меня по спине пробежал холодок.

Мы медленно продвигались вперёд, и чем ближе становилось здание заводоуправления, тем отчётливее я понимал, насколько оно неправильно вписано в этот пейзаж. Вокруг царил хаос: покосившиеся заборы, разрушенные бетонные плиты, кусты, которые проросли сквозь асфальт, ржавые остовы машин, уткнувшиеся в землю, как уставшие звери. Всё было развалено, измято, перетянуто временем.

А заводоуправление стояло почти ровно.

Штукатурка облезла пятнами, кое-где проступал красный кирпич, на окнах местами не было стёкол, углы здания казались обглоданными. Но в нём всё равно чувствовалась какая-то целостность, внутренняя собранность – как у человека, который пережил и болезнь, и увольнение, и развод, но всё ещё держится уверенно.

И главное – оно светилось, хотя в нём уже давно не было ни людей, ни электричества.

Из провалившихся окон сочился странный, пульсирующий оттенок. Где-то между тусклым оранжевым от старых ламп накаливания и болезненным, неоновым розовым, которым иногда переливаются неисправные вывески в подземных переходах.

Свет то собирался внутри, делая стеклянные глазницы почти белыми, то отступал, расползаясь по стенам размытыми пятнами, как чернильные кляксы. И в этих перепадах было что-то похожее на дыхание, словно это были вдохи и выдохи. Наполнение, опустошение. Я поймал себя на том, что невольно подстраиваюсь под этот ритм и начинаю дышать почти в такт.

– Видишь? – Ольга остановилась рядом, крутанулась вполоборота ко мне, хотя взгляд её продолжал цепляться за светящиеся окна. – Оно нас зовёт.

– «Оно» – это кто? – спросил я.

– Завод, – ответила она просто. – Ты же сам это понимаешь.

Я промолчал. Слова «понимаешь» и «завод» в одном предложении звучали слишком по-родственному. Я смотрел на здание и чувствовал не только притяжение, но и тихое, как натянутый канат, отчётливое сопротивление. Если пойдём вперёд, всё изменится, останемся – тоже.

– Может, это просто… – я поискал в голове рациональное объяснение, – отблеск чего-то из соседнего корпуса? Или солнце… странно преломляется в тумане?

Солнце в этот ранний час спряталось далеко за плотным слоем облаков, но мозг по привычке искал знакомые формулы.

– Солнце, – хмыкнула Ольга. – Ноябрьское. В пасмурный день. – Она покосилась на меня. – Хочешь, я скажу «свет от будки охраны, отражённый от лужи»? Так тебе будет спокойнее?

Я пожал плечами и сделал ещё шаг. Рельсы под ногами дрогнули чуть сильнее, как будто железная дорога нехотя согласилась с нашим выбором.

– Спокойнее мне будет, когда мы туда зайдём и убедимся, что там всего лишь ветер, мыши и пара алкашей, – ответил я. – И какая-нибудь мигающая аварийная лампа.

– А если не убедимся? – тихо, почти без интонации, спросила она.

Я остановился и посмотрел на неё.

Ольга стояла, сложив руки в карманах куртки, но по тому, как у неё приподнялись плечи, было видно, что она мёрзнет не только от холода. Шапка скрывала часть лица, но глаза были открыты и внимательны, как у человека, который смотрит на тонкий лёд, размышляя: выдержит или треснет.

– Тогда, – ответил я после короткой паузы, – мы будем разбираться по ходу.

Она быстро и нервно улыбнулась.

– Вот за это я тебя и взяла, – сказала она. – Ты говоришь «по ходу», а сам уже ищешь выходы в голове.

Мы сошли с рельсов на треснувший асфальт, усыпанный щебёнкой и осколками стекла. Под ногами иногда шуршали остатки выцветших упаковочных лент. Воздух стал холоднее. Казалось, что каждое наше движение сдвигает миллиметрами не только воздух, но и время вокруг.

Чем ближе мы подходили, тем явственнее было ощущение, что здание заводоуправления не просто стоит – оно смотрит. Ряды разбитых, заколоченных и проваленных окон складывались в многоэтажную решётку глазниц. Какие-то стекла ещё держались, отсвечивая грязным блеском, какие-то зияли пустотой, и из этой темноты иногда как тени за занавеской будто бы что-то шевелилось.

– Вон там, – Ольга показала вверх и чуть правее. – На третьем этаже раньше была приёмная генерального. А наверху – планово-экономический отдел и бухгалтерия. Место силы любого завода.

– Откуда ты… – начал я, но тут же вспомнил: она не просто ходила вокруг, она рылась в схемах, планах, пожухлых документах, выложенных в сеть, а также – в чужих воспоминаниях. Для неё эта территория была не просто «заброшкой», а организмом с понятной анатомией.

– Я же готовилась, – она чуть повела плечом. – Не люблю заходить к незнакомым людям без приглашения. А здесь… – она оглянулась на окна, – нас уже пригласили.

Пульсирующий свет внутри усилился, как будто подтвердив её слова.

Ближе к входу асфальт сменился широкой бетонной площадкой, на которой когда-то, наверное, проводили митинги и парадные построения. Сейчас она была исполосована трещинами, поросла мхом и травой, но в некоторых местах бетон блестел, как будто его недавно мыли – или по нему оставив гладкий след прошлось что-то тяжёлое.

Главный вход заводоуправления выглядел почти театрально: широкая лестница с несколькими ступенями, обрамлённая покосившимися перилами, тяжёлая дверь с остатками некогда солидной отделки. Над дверью когда-то висела вывеска, но сейчас от неё остались только ржавые пятна и пара криво торчащих болтов, похожих на обломанные гвозди в чужой судьбе.

Я машинально поискал глазами привычный зелёный прямоугольник с белой фигуркой человечка и стрелкой – указатель «ВЫХОД». Смешной рефлекс: у входа его обычно не вешают. Но в этих местах, где всё вечное стало временным, я уже не был уверен ни в каком «обычно».

Рядом с дверью на стене темнел пятнистый прямоугольник – след от снятой таблички. Я подошёл ближе, провёл пальцами по шероховатой краске. Подушечки почувствовали тонкую бороздку, очень аккуратную, почти незаметную, но отчётливо ровную. Будто кто-то выжег по краю тонкий контур.

– Осторожнее, – Ольга тронула меня за рукав. – Здесь местами… – она поискала слово, – остро.

Я хотел спросить, что именно «остро», но в этот момент внутри двери что-то тихо щёлкнуло, словно старый замок, который давно никто не трогал, вдруг вспомнил свою функцию и закашлялся.

Дерево, обитое металлическими полосами, чуть дрогнуло. На секунду мне показалось, что створка дышит. От щели между дверью и косяком потянуло холодом, сыростью и ещё чем-то незнакомым. Это было похоже на запах старых бумаг, промасленных папок и картонных дел с завязками.

«Наверно, архив», – пришла первая попавшаяся мысль. И в этом запахе было ещё что-то, еле уловимое – лёгкая горчинка типографской краски, смешанная с потом людей, которые десятилетиями перетаскивали по коридорам эти кипы приказов, отчётов и объяснительных.

– Слышишь? – прошептала Ольга.

Я уже собирался сказать «нет», но поймал едва различимый, как щёлканье насекомых, звук. Где-то далеко-далеко, за дверью, словно одновременно затрепетали сотни крошечных рычагов, шестерёнок, клавиш.

Ритмичный, ровный, с мерными ударами треск. Я вспомнил, как в детстве у тёти на работе слышал этот звук: механические пишущие машинки, которыми заполняли бесконечные формы. Тогда мне казалось, что это какая-то песня взрослых, которой они пользуются, чтобы разговаривать между собой на непонятном языке бюрократии.

Сейчас эта «песня» доносилась из здания, которое по всем законам должно было молчать.

– Может, это… – я сам услышал, насколько безнадёжно звучит «может», – кто-то в соседнем корпусе? Эхо…

– Деньги бы я на это не поставила, – хрипло хмыкнула Ольга.

Она шагнула к двери и положила ладонь на ржавую металлическую пластину. Несколько секунд ничего не происходило. Потом под её пальцами что-то медленно поползло. Я напрягся, готовый отдёрнуть её, но она только прикусила губу и не шевельнулась. Линия описала невидимую дугу, соединилась с другой, образуя не то букву, не то символ, и замерла.

– Печать, – выдохнула она. – Заводская. Старая.

Я вгляделся: под грязью и ржавчиной действительно проступал знакомый круг с остатками букв по краю. Часть слов уже невозможно было разобрать, но одно читалось ещё достаточно ясно: «УПРАВЛЕНИЕ».

– Символический жест, – буркнул я. – Сначала ты стучишься к начальству, потом оно решает: пускать тебя или нет.

– Тут начальства… давно не на месте, – прищурилась она. – Но кто-то за него подрабатывает.

Словно в ответ на её слова дверь тихо вздохнула.

Шов между створкой и косяком расширился, где-то внутри старого механизма прокатился тяжёлый глухой звук, как если бы с места сдвинулся прикипевший за годы засов. Запах старой бумаги стал резче. Внутри мелькнуло что-то тёмное, но через секунду я понял, что это просто дрогнувшая тень от нашего с Ольгой силуэта.

Она посмотрела на меня.

– Ну что, турист? – спросила она негромко. – Пойдём посмотрим, что там у них с регламентом?

– Ты же понимаешь, – ответил я, – что всё, что происходит дальше, мы уже не спишем на «случайно прогуливались мимо»?

– Я давно перестала списывать на случайность, – ответила она. – Поехали.

Она толкнула дверь плечом, и та, нехотя, но послушно отворилась внутрь.

Первое ощущение было от внутреннего воздуха.

Он ударил в лицо плотной, сухой волной, как из старого шкафа, который не открывали много лет. В нём не было ни сырости подвала, ни плесени разрушенного здания, ни запаха разложения, которого я невольно ожидал. Вместо этого – тот самый архивный дух, исписанные года, сжатые до форматной рамки А4, и лёгкий, едва уловимый запах перегоревшей проводки.

– Как будто здесь до сих пор… работают, – пробормотал я.

– Или только что ушли на планёрку, – подхватила Ольга. – А мы притащились не вовремя.

В тамбуре было темно, но не совсем: свет, который мы видели снаружи, просачивался внутрь сквозь щели, отражался от чего-то дальше по коридору и возвращался сюда уже искажённым, неестественным. Он напоминал мне экран старого монитора, на котором включена только заставка – медленно бродящие по чёрному полю логотипы несуществующей больше фирмы.

На полу всё ещё лежал уцелевший линолеум – вспученный и испещрённый трещинами. Каждый наш шаг отзывался глухим, подозрительным шорохом. Я почувствовал, как покрытие под подошвой податливо и мягко пружинит, словно под ним был не бетон, а слои чего-то рыхлого. Казалось, мы идём не по полу, а по бесконечным стопкам старых бумаг, которые за десятилетия превратились в плотную, слежавшуюся массу.

Мы прошли несколько шагов, и коридор открылся полностью.

Снаружи здание казалось компактным. Внутри коридор растянулся – длинный, с редкими дверями по сторонам, с потолком, который по всем законам должен был опираться на перекрытия, находящиеся гораздо ближе, чем он выглядел. Свет, который ещё недавно казался туманным, здесь приобрёл плотность: он не столько освещал, сколько подчёркивал тени.

На стенах висели старые доски объявлений. Кое-где ещё держались выцветшие плакаты с лозунгами про «качество» и «пятилетку», но изображённые на них люди были бледными, как тени, а сами призывы казались текстами из какого-то другого мира.

– Нравится? – Ольга шла чуть впереди. Медленно, почти крадучись, но не от страха, а скорее из уважения к месту.

– Слишком… – я поискал слово, – знакомо.

– Ты про что? – она обернулась.

– Про эту… уверенность в правильности мира, – я кивнул на плакат, где улыбающаяся девушка в халате сжимала в руках блестящую деталь и смотрела вдаль – туда, где наверняка было обещано «светлое будущее». – Они же правда верили: если всё расписать по графикам, всё пойдёт как по маслу.

– А пошло по другому месту, – спокойно констатировала она. – Что логично. Бумаги – как заклинания: если в формуле ошибка, всё рушится.

Я хотел ответить, но меня отвлекло странное движение на стене слева.

Сначала я подумал, что это просто тень от нашей с Ольгой фигуры, идущей по коридору. Потом заметил, что она отстаёт. На голой, облезлой стене, где краска шелушилась, как старая кожа, тянулась тёмная полоса в виде человеческого силуэта. Руки, ноги, голова. Но когда мы остановились, тень продолжила движение ещё на пару шагов, а потом, словно спохватившись, замерла.

– Оля… – я негромко произнёс её имя.

– Вижу, – так же тихо ответила она.

Тень на стене дёрнулась, чуть сжалась, как человек, которого застали за чем-то личным.

– Оригинально тут с освещением, – попытался я придать голосу легкомыслия, но он всё равно прозвучал хрипловато.

– Это не освещение, – покачала головой Ольга. – Это… дисциплина.

Я нахмурился.

– Чья ещё дисциплина?

– Теней, – она прищурилась, глядя вперёд. – Смотри.

Дальше по коридору стены как будто оживали. На облупившейся краске, на следах от былых досок и таблиц отпечатались десятки теней. Они казались отфотошопленными силуэтами людей: кто-то стоял, опустив голову; кто-то застыл с папкой в руках; кто-то вытянулся по струнке. Но самое странное было даже не в самих силуэтах, а в их жестах.

Они… кланялись.

Очень медленно, почти незаметно для глаз, но, если приглядеться, можно было увидеть, как чья-то голова чуть склоняется вперёд, спина сгибается, руки прижимаются к телу. И делали они это не в нашу сторону. Их «поклоны» были обращены внутрь коридора, туда, где начиналась зона, залитая тем самым пульсирующим светом.

– Смотри, – прошептала Ольга. – Они ждут начальство.

– Или его… теней, – добавил я.

Слово «начальство» прозвучало здесь особенно остро. Коридор выпрямился, как позвоночник, по которому прошёл электрический разряд. Из-за угла, метров через двадцать, лился более яркий свет.

Чем ближе мы подходили, тем сильнее становился странный треск, который я услышал ещё на улице. Сухой, уверенный и ритмичный. Я уже не сомневался: он действительно напоминал звук пишущих машинок. И не одной и не двух. Оркестр железных пальцев, который выбивал по бумаге какой-то невероятный марш.

– Но тут не должно быть… – начал я и сам оборвал себя. Слово «должно» в этом здании звучало как неудачная шутка.

Из ближайшего кабинета слева донеслось короткое и резкое щёлканье, как если бы кто-то с силой ударил по пробелу и перевёл строку. За ним – ещё одно, и ещё.

Я не выдержал, осторожно приоткрыл дверь.

Петли жалобно заскрипели. В нос ударил запах более концентрированный архивный запах. Комната была небольшая, с низким потолком и двумя окнами, в которых вместо стёкол зияли чёрные провалы. Столы стояли рядами, как парты в школе. Вот только столов как таковых уже не существовало: от них остались только контуры на полу да кучки трухи, темнее окружающей пыли.

И всё же по воздуху, над этими кучками, двигались невидимые руки.

Я не увидел их – это было бы слишком просто. Я увидел следы. В воздухе, над остатками столешниц, мелькали быстрые, прерывистые углубления, едва заметные, как влага на стекле. Они двигались по строгим траекториям: ряд клавиш – пробел – перевод строки. И каждый раз, когда эти невидимые пальцы ударяли по невидимой печатной машинке, воздух чуть дрожал, выдавая удар.

На стене, вплотную к потолку, начали проступать надписи.

Сначала – отдельные буквы, похожие на засохшие капли крови. Потом – слова, предложения. Они появлялись медленно, но обречённо, растекаясь тёмными, багровыми линиями по побелке. «ПРИКАЗ», «УСТАНОВИТЬ», «СЧИТАТЬ ВИНОВНЫМ», «ПРИВЛЕЧЬ К ОТВЕТСТВЕННОСТИ» – слова складывались в фразы, а те – в абзацы.

– Видишь? – прошептала Ольга за моей спиной. – Они до сих пор пишут.

– Кому? – спросил я, не отрывая взгляда от стен.

– Тем, кого уже нет, – тихо ответила она. – И тем, кто ещё не пришёл.

На одном из участков, чуть выше моего роста, появилось что-то более крупное. Сначала – буква «А». Потом – «Л». Чернила растекались медленнее, как будто сам процесс написания требовал больше усилий. Мне стало зябко.

«АЛЕКСЕЙ…» – проступило через несколько секунд.

Я отшатнулся и больно ударился плечом о косяк. По стене от этого удара пробежала тонкая трещина, и буквы чуть покосились, словно на них тоже повлияло моё движение.

– Это… – Ольга шагнула ближе, прищурилась. – Ну, привет, индивидуальный подход.

Я сглотнул. Горло стало сухим, как будто я неделю пил только чай из одноразовых стаканчиков на планёрках.

– Идём дальше? – спросила она. – Или ты хочешь прочитать, как тебя собираются… – она махнула рукой в сторону кровавых строк, – мотивировать к труду?

– Пошли, – выдавил я.

Мы вышли в коридор, и дверь за моей спиной тут же тихо притворилась сама собой, хотя я её не трогал. За ней треск машинок продолжал свою работу, как будто мы были всего лишь короткой помехой в расписании.

С каждым шагом вперёд коридор менялся.

Сначала изменения были почти незаметны. Линолеум становился чуть более тёмным, стены – более гладкими, будто кто-то недавно их ободрал и покрыл новым слоем краски. Номера кабинетов, ржавые таблички, которые я видел у входа, исчезали. На их месте появлялись странные, вытянутые символы, похожие на печати или бухгалтерские штампы, только вытянутые, искажённые, словно кто-то растянул их в разные стороны.

Свет тоже трансформировался. Он начал пульсировать не только по вертикали – дыхание здания стало ощутимым в самом воздухе. Каждые несколько секунд света становилось чуть больше, потом чуть меньше. И в моменты «выдоха» тени на стенах набирали форму и становились отчётливее. Они не просто кланялись. Некоторые из них делали шаги и перемещались на пару сантиметров, словно примеряясь к новому положению.

– У них тут… – Ольга замедлила шаг, повела рукой в воздухе, – режим рабочего дня.

– Как ты это определила? – спросил я, стараясь не смотреть на тени.

– Сначала – общие приказы. Потом – пульс от света, как смена. Сейчас, наверное, будет что-нибудь типа «сдачи отчётности», – она усмехнулась. – Тебе ли как инженеру объяснять?

Я хотел отшутиться, но в этот момент коридор вздрогнул.

Сначала я подумал, что это просто моя нога попала в ямку. Потом понял: вибрация идёт не снизу, а со всех сторон разом. Из стен, из потолка, из воздуха. Как если бы весь корпус взял и сделал один мощный удар.

За этим ударом пришёл звук.

Глухое «бах», как захлопнувшаяся где-то далеко дверь. Потом – ещё одно «бах». И ещё. Вначале неясные, разнесённые, они быстро вошли в ритм.

Слева, где тянулся ряд кабинетов, что-то со скрипом дёрнулось. Одна дверь – с облезлой краской, криво висящей табличкой – захлопнулась сама собой. Потом – вторая. Третья. Звук пошёл волной, как домино: дверь за дверью, по обе стороны коридора, начали с силой захлопываться, некоторые – с таким ударом, что с потолка слетала пыль.

Бах. Бах. Бах.

Ритм становился ровным, уверенным, почти физиологичным. В груди у меня невольно подстроилось сердце, на секунду синхронизировавшись с этим ударом. На миг мне показалось, что здание, как огромный, многокамерный организм, начало качать по себе кровь, и роли клапанов в нём играли именно двери.

– Чувствуешь? – Ольга говорила чуть громче, перекрикивая гул.

– Как будто у него сердцебиение, – выдохнул я, – и оно ускоряется.

Впереди, в ярком прямоугольнике, который я поначалу принял за стеклянную перегородку, вдруг проступили линии. Как на старом телевизоре, когда сигнал срывается – сначала горизонтальные полосы, потом всё изображение начинает «плыть». Здесь же из этого мерцания родился… план.

Я узнал его сразу: подобные схемы я многократно видел в институте и на своей работе. Составленные по ГОСТу, с аккуратными подписями, стрелками, штампами внизу. Только этот был нарисован не чернилами и не карандашом, а светом.

На полу, прямо перед нами, возникла яркая, белёсая сетка линий. Она расползалась от одной из стен, занимая большую часть пространства. В центре располагался кружок с надписью «ЗАЛ ЗАСЕДАНИЙ». От него во все стороны уходили тонкие стрелки: «ОТДЕЛ КАДРОВ», «ПЛАНОВЫЙ», «ТЕХНИЧЕСКИЙ», «БУХГАЛТЕРИЯ». Линии тянулись дальше, в более мелкую вязь: «СЕКТОР ОТЧЁТНОСТИ», «ГРУППА ПЕРСПЕКТИВНОГО ПЛАНИРОВАНИЯ», «АРХИВ».

И внизу, в прямоугольнике, который во всех таких документах отводили под утверждение, проступило: «МАРШРУТ ЭКСКУРСИИ».

– О, – тихо присвистнула Ольга. – Сервис.

Я шагнул ближе, вглядываясь. Линии были настолько чёткими, что казалось, если протянуть руку, можно их потрогать. В центре круга, где значился «ЗАЛ ЗАСЕДАНИЙ», медленно, почти лениво, пульсировала точка – как курсор в документе. Потом к ней потянулась тонкая стрелка, и внизу всплыла приписка: «ТЕПЕРЬ – ВЫ ЗДЕСЬ».

Я почувствовал, как по спине пробежали мурашки – не просто от страха, а от слишком личного вторжения.

– Кажется, кто-то очень хочет, чтобы мы шли по программе, – выдавил я.

– И главное, – добавила Ольга, – очень не хочет, чтобы мы куда-нибудь свернули.

Я опустил глаза ниже.

Под схемой некогда стандартного вида плана проступили строки текста, похожие на пометки для экскурсовода. Но буквы на них не стояли ровно. Они шевелились. Сначала – просто дрожали, как от не очень устойчивого проектора. Потом – стали смещаться. Слова, только что читавшиеся как «ПО ПУТИ ЭКСКУРСАНТЫ ОЗНАКОМЯТСЯ С ДОСТИЖЕНИЯМИ ЗАВОДА», начали разъезжаться.

Через секунду фраза изменилась.

«ПО ПУТИ ЭКСКУРСАНТЫ ОТЧИТАЮТСЯ ЗА СВОИ ОТКЛОНЕНИЯ».

– Это похоже на очень нервный интерактив, – хрипло заметил я.

– Не смотри туда, – предупредила Ольга. – Оно подстраивается под твой взгляд.

Словно подтверждая её слова, буквы ещё раз дернулись, вытянулись, сложились в новое предложение. Теперь уже без паузы: «ВРЕМЯ НА САМОСТОЯТЕЛЬНЫЕ ДЕЙСТВИЯ НЕ ПРЕДУСМОТРЕНО».

Внутри у меня всё сжалось. Я никогда не любил корпоративные тренинги, где тобой пытались управлять через псевдоигру. Здесь ощущение было похожим – только ставок было больше.

– Уходим с этого «маршрута», – тихо сказал я. – Сейчас.

– Поддерживаю, – кивнула Ольга.

Мы одновременно сделали шаг назад. Пол под ногами чуть дрогнул, светлые линии схемы начало морщить, и через пару секунд они просто рассыпались на отдельные точки, как сгоревший экран.

По коридору прошёл ледяной сквозняк. Только что жар от светящейся схемы буквально обжигал, теперь же холод впился в пальцы через ткань перчаток.

Где-то над головой хрустнуло.

Я машинально поднял взгляд и увидел, как по потолку медленно, но верно ползут тонкие белые линии. Сначала я принял их за трещины в штукатурке, но тут одна из них капнула. Белое пятнышко упало на мою ладонь и обожгло так, словно я сунул руку в снег и подержал слишком долго.

– Иней, – выдохнула Ольга, проводя рукой по стене. – Здесь… становится холодно.

Но это не был обычный холод. Температура, казалось, упала на десяток градусов за пару секунд. Воздух стал тяжёлым и вязким. Дыхание тут же превратилось в белый пар. На стенах не просто выступил иней – он начал расти, как песок в часах. Белые, хрустящие кристаллики выстраивались в узоры, похожие на те самые печати, которые недавно возникали кровью. Только теперь они были выжжены морозом.

Я инстинктивно оглянулся назад.

Там, где только что виднелся входной тамбур и тёмный прямоугольник двери наружу, теперь тянулся всё тот же коридор. Те же стены, те же двери, те же плакаты. Но ничего, что напоминало бы выход.

– Так, – я постарался, чтобы голос звучал ровно. – Похоже, это был билет в одну сторону.

– Или они очень не любят, когда люди смотрят не на те схемы, – пробормотала Ольга. – Ладно. Без паники. Это всего лишь немного… – она закусила губу, – архитектурной магии.

– Всего лишь, – повторил я, чувствуя, как во лбу проступает холодный пот. – А я думал, мы просто на экскурсии.

С потолка снова упало несколько белых хлопьев. Они не таяли. Лёгкие, почти невесомые, они ложились на наши куртки и оставались, как метки.

– Слушай, – подала голос Ольга, – ты это… слышишь?

Вначале я решил, что это всё тот же треск машинок, только более тихий. Но нет: этот звук был иным. Он шёл не из кабинетов, а откуда-то сверху, из вентиляционных коробов, чёрными прямоугольниками зевнувших под потолком.

Это был многоголосый шёпот.

Он был похож на шелест страниц в старых папках, перелистываемых невидимыми руками. Слова накладывались друг на друга и их было сложно разобрать. Но были понятных их интонации. Это были голоса людей, привыкших приказывать, уточнять, ставить подписи.

Я остановился прямо под одним из таких решётчатых квадратов и прислушался, затаив дыхание.

– … Алексей… – выловил я из общего шума.

Имя прозвучало так ясно, что я вздрогнул.

– Видишь? – Ольга прижалась плечом к моей руке. – Они знают, кто пришёл.

– … Ольга, – тут же добавился другой голос. Женский, сухой, с правильной дикцией. – Присутствует.

Я сжал зубы.

– Чего вы хотите? – спросил я вслух, сам не зная, с кем разговариваю.

В ответ шёпот на секунду усилился, как если бы десятки голосов одновременно прокашлялись.

– Отчёт, – наконец сложилось внятное слово. – Отчёт… За время… За жизнь…

Слово «жизнь» произнесли с такой интонацией, словно речь шла не о чём-то живом, а не о неудачно выбранной строке в ведомости.

– У вас не та форма, – неожиданно резко сказала Ольга, обращаясь к вентиляции. – Мы по другой ведомости.

На мгновение мне показалось, что шёпот обиженно смолк. Но уже через пару секунд он вернулся, теперь с другой фразой:

– Не утвердили… Не согласовали… Самовольные отклонения… Подлежат…

Слово «наказанию» повисло в воздухе, не дохнув до конца, но мы оба его услышали.

Стены вокруг нас чуть шевельнулись. Иней на них пополз интенсивнее, заворачиваясь в спирали. На секунду возникло ощущение, что здание собирается нас просто сжать, как мягкую папку с документами, которые слишком сильно распухли.

– Лёш, – Ольга сжала моё предплечье, – нам нужно отсюда линять. Прямо сейчас.

– Куда? – я оглянулся. Вперёд – бесконечный коридор с закрытыми дверями. Назад… тоже коридор.

– Вниз, – коротко ответила она. – Любая вертикаль – это уже не их плоскость.

Слово «их» прозвучало так, как будто она говорила о отдельном виде сущностей, не человеческом, хотя по интонации и по словам голоса в вентиляции были уж очень похожи на обычных начальников.

– Вниз – это как? – спросил я.

– У заведений такого типа всегда есть подвал, – объяснила она быстро, чуть чаще дыша. – Архивы, хранилища, переходы в цеха. И… там другая логика. Их власть – тут, над бумагами. Под ними – другие правила.

Слов слышалось слишком много, чтобы успеть их все осмыслить. Иней на стенах тем временем полз уже к потолку, сжимая пространство. Я чувствовал, как воздух становится всё более тесным, как если бы мне на голову надевали прозрачный пакет.

– Тогда ищем лестницу, – выдохнул я. – Быстро.

Мы двинулись вперёд.

Двери по сторонам коридора были плотно закрыты, некоторые будто бы срослись со стенами – щели между коробкой и полотном исчезали, превращаясь в один монолит. Дверные ручки – там, где они ещё сохранились, – иногда вздрагивали сами по себе, как если бы кто-то изнутри пробовал открыть, но его не выпускали.

Я попытался дёрнуть одну из ручек. Она осталась холодной и неподвижной, словно отлита изо льда. Через секунду на ней выступил белый иней, укутав мою ладонь.

– Не трать силы, – крикнула Ольга.

– А ты в этом уже неплохо разбираешься, – выдавил я, отряхивая пальцы. Они побелели, как после долгой работы на морозе без перчаток.

– Приходится, – она хмыкнула. – Если долго гулять по чужим местам, начинаешь считывать их характер. У этого – строгий, сухой, он любит отчёты и не любит сюрпризы.

– А мы для него сплошной сюрприз, – заметил я.

– Вот поэтому он и злится, – подытожила она.

Мы почти бежали. Линолеум под ногами шуршал, как если бы мы шли по куче бумаг, скомканных и разбросанных по полу. Воздух в лёгких резал, и я вдруг остро услышал собственное дыхание – частое, прерывистое, как у человека, который бежит по длинному коридору больницы, не зная, что его ждёт в конце.

Шёпот в вентиляции не умолкал. В нём начали появляться знакомые обороты: «не выполнил», «не успел», «не предусмотрел», «самовольность», «пропуск». Некоторые фразы звучали слишком лично – почти как цитаты из моих собственных служебных записок, которые я когда-то то ли писал, то ли собирался написать.

– Они нас читают, – выдохнул я, не столько для неё, сколько для себя.

– Они читают всех, кто сюда входит, – отозвалась Ольга. – Это их способ питания.

– За счёт чего?

Она повернула ко мне голову на секунду, не замедляя шага.

– За счёт вины, – коротко сказала она. – За счёт того, что люди сами никогда не уверены, всё ли сделали «правильно». Вот они и… доедают.

Сказать, что объяснение показалось мне чересчур образным, я не успел: впереди коридор наконец-то разорвался.

Слева открывалась расширяющаяся площадка. Стены там уходили чуть глубже, образуя подобие холла перед чем-то важным. И в этом холле, как и положено, находилась лестница.

Она спускалась вниз широкой дугой с облезлыми металлическими перилами. На первый взгляд всё выглядело более-менее типичным. На второй взгляд начинались странности.

Ступени оказались слишком узкими, более похожими на производственную лестницу, чем на парадную. Угол наклона был чуть больше привычного. И главное – цвет. Металл ступеней был не просто серым. Он переливался матовым и влажным светом, как будто по нему недавно прошёлся гигантский язык, оставив тонкую плёнку.

– Не нравится мне это, – поморщился я.

– А у нас есть альтернатива? – на ходу бросила Ольга.

Я оглянулся.

Коридор позади уже напоминал горло. Стены с инеем сблизились настолько, что, казалось, ещё немного – и мы сможем дотронуться до них обеими руками, не разведя локти. Вентиляционные решётки над нами сплошь заросли белым кристаллическим налётом, из под которого всё ещё пробивался шёпот, но теперь он звучал, как скрежет по стеклу.

– Ладно, – вздохнул я. – Вниз так вниз.

Мы подошли к краю лестницы.

Свет здесь мутировал. Тот странный, пульсирующий ритм, что лился из окон верхних уровней, испуганно отступал, словно ему было физически больно опускаться в подвальное нутро завода. Чем ниже мы спускались, тем гуще становился полумрак, но он не был пустым. Внизу царило иное свечение – мертвенно-холодное, пропитанное едкой синевой.

Этот свет напоминал агонию старых ртутных ламп или тусклый отблеск заиндевевших витрин в морге. Он не освещал дорогу, а скорее прорисовывал контуры предметов, делая их плоскими и чужими. Воздух здесь казался промороженным насквозь, хотя инея не было, и в этой синей мгле даже наши собственные руки выглядели как конечности манекенов – бледные, лишённые крови и тепла.

– Я пойду первым, – сказал я.

– Почему это? – Ольга вскинула бровь.

– Во-первых, ты легче, – усмехнулся я. – Если что-то не выдержит, пусть уж подо мной. Во-вторых… – я поискал формулировку, – там, где нужен «выход», обычно от меня больше толку.

Она секунду помолчала, потом кивнула.

– Ладно, герой, – произнесла она почти без иронии. – Только если там окажется, что надо нажимать какие-нибудь красные кнопки – не жми сразу. Договорились?

– Постараюсь, – кивнул я.

Я поставил ногу на первую ступень.

Она повторила.

Металл под подошвой не был ни холодным, ни горячим – он был… живым. Под моим весом сталь не просто спружинила, она податливо просела, словно я наступил на огромный, влажный язык, наспех закатанный в серую краску.

Я стиснул зубы так, что челюсть свело судорогой.

– Всё нормально? – напряжённо спросила Ольга за спиной. В её голосе уже дребезжал страх.

– Нормально, – вытолкнул я ложь через силу. – Только не смотри под ноги. Вообще не смотри.

– Поздно, – сухо отозвалась она.

Я сделал ещё шаг. И ещё. На третьей ступени металл под кроссовкой отчетливо дрогнул. Поверхность зашевелилась, будто под тонкой стальной кожей кто-то с трудом перекатил тяжелую мышцу. Лестница отозвалась едва уловимым, чавкающим звуком – так отлипает мокрая плоть от камня. Завод больше не притворялся мёртвым механизмом; он начал транслировать свою анатомию прямо мне в подошвы.

У меня пересохло во рту.

– Лёш, – позвала Ольга. – Ты это тоже чувствуешь?

– Да, – коротко ответил я. – Потом обсудим.

Мы спускались всё ниже, и с каждым шагом становилось всё яснее: это не просто лестница. Это был отросток, языкообразный придаток всего здания, который вытягивался вниз, в более холодные и сырые уровни.

Иногда ступень под ногой чуть скользила, как если бы на неё попала тонкая плёнка масла. Я ловил равновесие, сжимая перила. Те были шершавыми и, к счастью, оставались пока твёрдыми, без признаков живости. Холод от металла впивался в ладони.

Шёпот сверху постепенно стихал. Вместо него появился другой звук – гулкий, низкий, как далёкий рокот. Он не был похож ни на работу механизмов, ни на речь. Скорее – на дыхание чего-то огромного, спящего поблизости.

– Знаешь, – сказала Ольга, стараясь, видимо, отвлечь себя разговором. – Я тут думала… Мы всё время говорим «завод живой», «завод помнит», «завод злится». Но ведь он никогда не был живым в человеческом смысле. Он… другой.

– В каком? – спросил я, внимательно отслеживая, где ставлю ногу.

– В коллективном, – ответила она. – Это же не просто стены. Это привычки тысяч людей. Их маршрут: от КПП до цеха, от цеха до буфета, от буфета до курилки. Их ругань, их шутки, их «я устал» и «завтра сдам». Всё это впитывается в бетон, в металл. А когда люди уходят – остаётся только… – она поискала слово, – логика.

– И печати, – добавил я, вспоминая кровавые круги на стенах.

– И они тоже, – кивнула она. – Представь себе мозг, из которого вытащили всё живое, оставили только схемы, инструкции и регламенты. Он бы тоже продолжал работать. Только… по-своему.

Мы сделали ещё пару шагов.

Лестница довела нас до площадки, где свет менялся особенно резко. Верхний мир, с его туманным, тёплым дыханием, остался наверху. Здесь воздух был голубовато серым, как в морозный вечер, когда небо ещё светлее земли. На стенах местами каплями выступила влага. Капли ползли вниз медленно, оставляя тёмные, ржавые потёки.

– Не нравится мне этот подвал, – пробормотал я.

– Зато здесь их меньше, – Ольга кивнула наверх, куда уходил лестничный пролёт. – Слышишь? Утихли.

И правда. Шёпота «сверху» больше не было слышно. Вместо него – едва слышимые звуки: где-то – редкое капание воды, какое-то далёкое потрескивание, словно в стене жила старая проводка и иногда в ней пробегали забытые импульсы.

– Куда теперь? – спросил я.

Перед нами тянулся короткий, низкий коридор, упирающийся в металлическую дверь. На двери некогда висела табличка, но её сорвали, и теперь там зияли два пустых отверстия. На уровне глаз кто-то чиркнул чем-то острым по краске, оставив кривую надпись: «НЕ ВХОДИТЬ».

– Ну конечно, – вздохнула Ольга. – Как же без этого.

– Может, и правда… – начал я.

– Лёш, – она посмотрела на меня очень внимательно. – Ты правда хочешь сейчас доверять их табличкам?

Я замолчал. Вопрос был не праздным. Но мысль о том, что наверху нас ждёт ещё более навязчивое «начальство», не вызывала радости.

– Смотри, – она приблизилась к двери и протянула к ней руку, не касаясь. Ладонь зависла в паре сантиметров от холодного металла. – Чувствуешь?

Я тоже протянул руку.

От двери шёл какой-то внутренний, сухой жар.

Ощущение было, словно я поднёс ладонь к включённому утюгу, только вместо тепла меня обожгло… вниманием. По коже побежали мурашки, но не такие, как от холода, а какие-то странные, внутренние.

– Тут… кто-то. Или что-то, – пробормотал я.

– Здесь стык, – тихо сказала Ольга. – Точка, в которой пересекаются разные маршруты. Официальные и… такие, как наш.

– И что нам с этим… «стыком» делать? – спросил я.

– В обычной жизни, – она криво усмехнулась, – на таких дверях вешают табличку «проход запрещён». А на языке завода это часто значит «выход там».

Я вздохнул.

– Я ненавижу парадоксы, – признался я.

– А я думаю, – она посмотрела на меня пристальнее, – что тебе придётся их полюбить. По крайней мере – начать уважать.

Она коснулась двери кончиками пальцев. Металл дрогнул, как живой. Изнутри, из самой его толщи, ответил низкий, протяжный гул, похожий на звук, когда по рельсу ударяют тяжёлым предметом.

– Он тебя не пустит просто так, – сказала она, не убирая руки. – Здесь нужен… кто-то, кого он признает.

– Например, главный инженер? – попытался я пошутить.

– Например, человек, который привык прикладывать руку не туда, куда написано, – серьёзно ответила она.

Я замер.

– Оль, ты понимаешь, что ты сейчас просишь? – спросил я, хотя и так уже начинал догадываться.

– Понимаю, – она нервно прикусила губу. – Но у меня такой… нет. А у тебя есть. Ты работаешь с механизмами. Ты знаешь, как они думают. Ты для него не просто «сторонний наблюдатель». Ты – свой. Ненавидимый, нелюбимый, но свой. Как инженеры на многих заводах: без них ничего не работает, но их решения часто мешают начальству спокойно спать.

Дверь между тем слегка нагрелась под моими пальцами тем самым внутренним жаром. Как будто со стороны металла к моей ладони протянулись невидимые нити.

– Что я должен сделать? – спросил я, хотя ответ уже начинал выкристаллизовываться.

Ольга глубоко вдохнула.

– Там, наверху, всё решалось через печати, – напомнила она. – Печать – это… признание, что документ существует. Здесь, – она постучала ногтем по двери, – тоже нужен такой «штамп». Только обратный: не бумаге, а тебе.

Я поморщился.

– Давай по-русски.

– Тебе нужно… – она посмотрела мне в глаза, – позволить заводу тебя отметить.

Я молчал несколько секунд.

– Отметить – это… больно? – спросил я, всерьёз и почти спокойно.

– Не знаю, – честно сказала она. – Люди сюда… не доходят. Или доходят не в таком виде, чтобы потом рассказывать.

Замечательное утешение.

Тем не менее внутри меня уже что-то щёлкнуло. Вряд ли это было благоразумие. Скорее – усталость от попыток всё объяснить. Город никогда не был мне обязан логикой, понятной по учебникам. Здесь всегда было «так и есть» – с домами, которые помнили чужие жизни, с переулками, где время шло в обратную сторону. Заводы и вовсе жили по своим законам.

– И как это делается? – спросил я.

Она огляделась, прищурившись, словно что-то искала в воздухе. Потом медленно провела ладонью по стене рядом с дверью, по пятну ржавчины, которое растеклось широким кругом. В центре пятна проступила знакомая форма – круг, в нём – звезда, вокруг – нечитаемые уже буквы. Печать, выжженная временем.

– Вот она, – сказала Ольга. – Заводская.

Я всмотрелся.

Ржавчина вдруг будто бы стала чуть ярче, насыщенней.

– Тебе нужно… – она запнулась, подбирая слова, – положить руку сюда. Отдать чуть-чуть… – она провела пальцем по собственному запястью, – себя. Чтобы он… понял, что ты настоящий.

Слово «настоящий» вдруг стало несмешным.

Я вытянул руку.

Ладонь повисла в паре сантиметров от ржавого круга. Запах металла и пыли ударил в нос. Внутри круга что-то тихо потрескивало – не громче, чем статическое электричество с синтетического свитера. Я вспомнил бесконечные штампы на бумагах, с которыми мне приходилось иметь дело на работе.

Сейчас мне предстояло стать таким штампом самому.

– Ладно, – сказал я, больше себе, чем ей. – Поехали.

Я прижал ладонь к ржавому кругу.

В первую секунду ничего не произошло.

Металл был шероховатый и сухой. Под пальцами крошились хлопья ржавчины. Кожа чуть заныла от соприкосновения с жёсткой поверхностью.

Потом всё изменилось.

Сначала я почувствовал внутренний жар. Казалось, что тепло пошло не от стены к руке, а наоборот: из груди, из плеча, по нервам в ладонь, и там остановилось, упёрлось в препятствие. И это препятствие вдруг взорвалось миллионами тонких иголочек.

Боль была странной: как если бы мне одновременно под кожу залезли тысячи тонких, холодных нитей и начали разматывать меня изнутри, вытягивая невидимую пряжу.

Я зашипел сквозь зубы, но руку не отдёрнул.

– Оль, – тревожно позвал я. – Хватит?

– Ещё… чуть-чуть, – выдавила Ольга.

Стена под моей рукой начала меняться. Ржавчина ожила. Она побежала кругами, спиралями, как биологическое пятно под микроскопом. В центре круга проступил новый рисунок – тонкая, чёткая линия, которая не была похожа ни на прежние печати, ни на заводские клейма.

Это была… моя рука.

Чёткий, немного угловатый контур ладони с длинным большим пальцем и немного кривым мизинцем, который я когда-то сломал. Линии на ней светились тусклым, молочным светом, словно источник света находился под кожей. Рисунок был настолько точным, что на секунду мне показалось, что я смотрю на рентген собственной ладони, переведённый на язык металла.

Боль начала стихать. Вместо неё пришло ощущение лёгкости. Как будто часть того, что я привык таскать в себе – сомнения, вопросы, незаконченные разговоры – вдруг нашла выход и вытекла в стену.

– Он тебя принял, – медленно произнесла Ольга. – Видишь?

Дверь рядом с печатью тихо дрогнула. Металл прошёлся рябью, как гладь воды от лёгкого ветра. Затем, без единого скрипа, створка чуть отъехала в сторону. В щели блеснул тот самый холодный, голубоватый свет.

– Принял… и кое-что забрал, – хрипло сказал я, отнимая ладонь.

Кожа на ней была красной, как после долгого холода, когда кровь возвращается с болью. На самом центре ладони проступал чёткий отпечаток круга – бледный, чуть припухший, с едва заметными линиями, похожими на заводской штамп.

– Больно? – тихо спросила она.

– Уже нет, – ответил я, хотя лёгкое покалывание ещё сохранялось.

– Это пройдёт, – уверенно сказала Ольга, хотя в её глазах мелькнуло сомнение. – Главное, что теперь… – она посмотрела на приоткрытую дверь, – у нас есть выход.

– Это… точно выход? – уточнил я. – Может, наоборот, вход во что-то ещё… более глубинное?

– Лёш, – она пожала плечами, – ты же сам всегда говорил, что в таких системах понятия «вход» и «выход» – относительны. С одной стороны – туда, с другой – обратно. Главное, что это – не их коридор.

Я посмотрел на дверь. За ней тянулся узкий, странно изогнутый проход, освещённый тем самым голубоватым светом. Он не казался дружелюбным, но по сравнению с сжимающимися сверху стенами – был хотя бы честным.

– Тогда идём, – сказал я.

Мы протиснулись через щель по одному: сначала я, потом Ольга. Металл двери в момент соприкосновения с моим плечом чуть подался, как живая плоть, но тут же вернулся в прежнее состояние.

За дверью воздух был другим.

В нем не было ни запаха бумаги, ни печатной краски, ни сухости архива. Здесь пахло сырым металлом, машинным маслом, пылью, которая ещё помнила, как на неё падали искры от сварки. Этот запах был мне гораздо ближе, почти родным. Он напоминал гараж отца, цеха, где я бывал по работе, и те вечера в институте, когда мы до упора сидели в лаборатории, выполняя очередную лабу.

Проход вёл вниз по скользкому, чуть изогнутому полу. Стены по обе стороны были неровными, с выступами, какими-то кабелями, давно обесточенными, но всё ещё висящими на крюках. Иногда попадались метки – мелом, краской, чем-то ещё, более тёмным. Они были похожи на зарубки сталкеров: стрелки, кресты, короткие слова вроде «ТУДА» и «НЕТ».

– Смотри, – шепнула Ольга, проводя пальцем по одной из меток. – Здесь уже ходили. Если это… не сам завод себе рисует.

– Ты веришь, что у него есть чувство юмора? – уточнил я.

– Я верю, что у него есть память, – ответила она.

Мы прошли ещё немного, и проход вдруг выстрелил вверх.

Перед нами оказалась ещё одна лестница, но теперь уже – в сторону выхода. Она выглядела более привычной: бетонные ступени, железные перила. Свет сверху был уже другим – грязноватым, уличным, с примесью тумана. Где-то вдалеке слышался слабый звук – то ли лай собаки, то ли, скрип какого-то подвижного механизма.

– Это он нас… выплёвывает? – спросил я.

– Похоже, что да, – кивнула Ольга. – Ему не понравилось, что мы не пошли по его маршруту. Но раз уж ты получил… – она кивнула на мою ладонь, – пропуск, то и выбросить нас должен по правилам: через дверь.

– Как с бракованными деталями, – мрачно сказал я. – Только бы не в плавильный цех.

– Не в этот раз, – уверенно произнесла она, хотя в её голосе проскользнула та же тревога, что у меня внутри.

Мы поднимались наверх, и с каждым шагом воздух становился теплее. Холод подземного уровня всё ещё цеплялся за штаны, за низ куртки, но уже уступал место более знакомому московскому ноябрю. Я чувствовал влажность тумана задолго до того, как увидел первое пятно серого света.

Выход мы увидели одновременно.

Прямоугольник, залитый тусклым, уличным светом, поначалу показался очередной иллюзией – слишком простым, слишком прямолинейным. Но когда я вдохнул воздух, в котором смешались запахи мокрого бетона, сырой листвы и выхлоп машин, сомнений не осталось: это снаружи. Там, где по небу ползут тяжёлые облака, а под ногами – привычная, а не зачарованная грязь.

Мы выскочили наружу почти бегом.

Первое, что я почувствовал, – туман в лицо. Он был плотным, влажным, но после сухости заводских коридоров казался почти водой. Я вдохнул его полной грудью, даже не пытаясь скрыть облегчения.

Мы стояли всё на той же бетонной площадке перед заводоуправлением – только по другую её сторону.

Здание заводоуправления возвышалось над нами, как и прежде, но теперь его окна не светились. Ни пульсирующего, ни какого-либо другого странного света в них не было. Только пустые, чёрные глазницы, в которых изредка дрогнет отблеск тумана.

– Смотри, – Ольга кивнула на фасад.

Над центральным входом, там, где когда-то висела вывеска, теперь что-то проступало. Сначала я подумал, что это просто потёки: тёмные линии на светлой стене. Но когда глаза привыкли, понял, что это – слово.

«ВЫХОД».

Буквы были написаны не краской и не металлическими объёмными пластинами. Они образованы потемневшими пятнами, трещинами, следами от старых креплений. Но вместе они складывались в это короткое, слишком знакомое слово.

– Он нас… проводил, – медленно произнесла Ольга.

– Или пометил, – добавил я, невольно сжимая и разжимая руку.

Кожа на ладони по-прежнему была горячей. В странном свете тумана круглый след печати то исчезал, то выступал снова, словно дышал вместе со зданием.

Мы молча стояли несколько секунд, прислушиваясь к своим ощущениям. Где-то рядом капала вода, за забором шуршали кусты, вдалеке гудел город. Внутри меня одновременно жило два чувства: облегчение от того, что мы снаружи, и странная, тягучая, как густое масло, тревога от того, что это – только начало.

– Ну что, – нарушила тишину Ольга. – Твоя культурная программа на сегодня выполнена. Как впечатления?

Я попытался улыбнуться.

– Знаешь, – сказал я, – теперь мне как-то особенно весело будет подписывать служебные записки.

– Ты же понимаешь, – она смотрела не на меня, а на пустые окна заводоуправления, – что он тебя запомнил?

– Взаимно, – кивнул я. – Я его тоже.

Мы не спеша развернулись. Уходить сразу не хотелось – это было бы похоже на бегство, а я не хотел дарить заводу удовольствие видеть нашу спину.

Рельсы, по которым мы пришли, всё так же уходили в туман. Под ногами они всё ещё слегка дрожали, но теперь этот гул не был полон тревоги – скорее, любопытства. Как будто где-то в недрах старый металл перешёптывался: «новый… свой… помеченный».

Мы сделали несколько шагов по бетону. Хрустели под подошвами осколки стекла, влажный мусор лип к подошве. Ветер донёс с другой стороны двора запах горелой резины – может быть, кто-то жёг костёр из шин, а может, это всё ещё выветривался старый, въевшийся в бетон дух.

Я не удержался и оглянулся.

Заводоуправление стояло, как и прежде, слегка наклонившись вбок. Ни одного огонька в окнах. Только надпись над входом – «ВЫХОД» – казалась чуть более тёмной, чем остальная стена.

И всё равно я чувствовал на затылке тяжёлый, сосредоточенный взгляд. И он был не человеческий.

– Он ещё посмотрит, что ты с этим сделаешь, – тихо сказала Ольга, словно подслушав мои мысли.

– С чем? – спросил я.

Она кивнула на мою ладонь.

– С тем, что тебе дали. Магия завода – штука капризная. Она не любит, когда её игнорируют.

Я сжал руку в кулак.

– Посмотрим, – ответил я. – Пусть подождёт.

И где-то под ногами, в ржавых рельсах, в забитых вентканалах, в пустых кабинетах, где невидимые машинки всё ещё стучали по невидимым листам, завод начал перестраивать свой маршрут – теперь уже с учётом одного нового, помеченного имени.

Глава 3. Дом культуры для мёртвых машин

Мы пошли по заросшей травой заводской дороге. Туман постепенно редел. Асфальт под ногами был весь в выбоинах, в трещинах, куда за годы успела вцепиться курчавыми корнями трава; местами он походил уже не на дорогу, а на старую, затвердевшую кожу – с рубцами, шрамами, запёкшимися ранами.

Я шёл чуть впереди, сунув руки в карманы куртки. Ладонь с выжженным кругом печати всё ещё время от времени покалывала. Я старался не смотреть на неё, но всякий раз, когда пальцы задевали ткань, припухший след отзывался лёгкой волной тепла.

– Как ты? – спросила Ольга, поравнявшись со мной и заглянув мне в глаза.

– Отлично. Всегда мечтал числиться в активе у заброшенного завода.

Она не ответила сразу. Некоторое время мы шли молча, слушая, как под ногами хрустит разбитое стекло. Где-то в стороне глухо вздохнуло здание – то ли ветер пролез в провал между плит, то ли прогнулась старая балка.

– Ты понимаешь, – наконец тихо сказала Ольга, – что если он тебя признал своим, то дальше будет… проще и сложнее одновременно?

– Удобная формулировка, – усмехнулся я. – Ты, что, уже успела выучиться на психолога?

– Я – человек, который слишком много времени проводит в местах, которым положено быть мёртвыми, – отрезала она. – Они одинаковы везде: сначала не пускают, потом не отпускают.

Я было хотел ответить её что-то колкое, но в этот момент перед нами из тумана выросло здание. Оно не походило на привычные глазу угловатые прямоугольные производственные корпуса. Здание чужаком, и в заброшенном состоянии – тем более.

– Ничего себе, – вырвалось у меня.

– Дом культуры для мёртвых машин, – выдала со знанием дела Ольга.

Музей АЗЛК стоял посреди бывшей производственной площадки, как инородное тело: огромный серый диск, прилепившийся к земле. Нижний ярус представлял собой широкое основание с плавно скруглёнными краями, как перевёрнутая тарелка, частично вросшая в асфальт. Сверху на нём сидел купол, из матового стекла и пластика, исполосованный металлическими ребрами. Вся конструкция действительно напоминала летающую тарелку, которая по какой-то причине не взлетела, а навсегда так и зависла в московской промзоне.

По краям купола местами отслоилась облицовка; виднелись ржавые пятна, подтёки, словно тарелку поливали кислотным дождём. Стёкла, когда то, вероятно, полупрозрачные, теперь были мутными, покрытыми разводами, отпечатками рук, следами птиц. Несколько сегментов были выбиты, их грубо закрыли жестью и фанерой.

Справа от здания торчали остатки флагштоков – голые, без флагов, с облезлой краской и свисающими, как высохшие жилы, тросами. Ветер за что-то цеплялся, и тросы звякали, издавая еле слышимую, нервную музыку.

– Ты это… видела раньше? – спросил я, не сводя глаз со странного здания.

– Снаружи – да, – кивнула Ольга. – Пару раз. Внутрь не ходила. Тогда ещё не было… – она неопределённо махнула рукой в сторону завода, – вот этого всего.

– А что это вообще? – хмыкнул я. – Новый МКС для призраков «Москвичей»?

Ольга вздохнула.

– Официально – музей истории завода. Его начали делать ещё до того, как всё окончательно встало. Знаешь, как это бывает: производство дышит на ладан, зато делают красивый музей, чтобы туристы ходили и думали, что всё в порядке. Только вот…

Она обвела рукой вокруг.

Тишина вокруг музея была более плотной, чем где-либо на территории. Даже заводские звуки – далёкое покашливание металла, шорохи, низкий гул, – словно обходили это место стороной. Ни карканья ворон, ни собачьего лая. Даже туман здесь как будто держал дистанцию: вокруг здания образовался почти чёткий круг более прозрачного воздуха.

– Завод умер, а музей остался, – тихо добавила она. – Бессмысленный памятник самому себе.

– Ну, – протянул я, всматриваясь в серый купол, – как минимум у него… интересный дизайн.

– Дизайн придумали люди, – поправила Ольга. – А вот то, что внутри, похоже, достраивал уже не только архитектор.

Я хотел спросить, что именно она имеет в виду, но в этот момент ветер донёс до нас еле уловимый запах – смеси застоявшейся пыли, старого пластика и чего-то ещё… сладковатого, как от перегретой резины. Этот запах был странно знакомым – как будто из детства, из гигантского выставочного павильона, куда я ходил с классом. Только здесь к нему примешивалась тяжёлая нотка заброшенности, как у закрытого много лет назад ДК.

– Ну что? – улыбнулась Ольга. – Заходим или как?

Я насторожился.

– Ты предпочитаешь обратно в живые коридоры заводоуправления?

– Лёш, это просто музей. Раз уж пришли.

Мы остановились на краю площадки. Отсюда здание выглядело ещё страннее. Бетонный подиум под куполом уходил вниз, к застеклённым дверям. Снизу, из темноты, дохнуло прохладой, словно из подвала.

Стеклянные двери были распахнуты настежь. Когда-то тут стояли турникеты, но теперь вместо них зияли пустые ниши. На полу виднелись круги от крестовины, которую когда-то крутили посетители. Стекло в дверях было выбито в нескольких местах, но края аккуратно подчищены – будто кто-то заботливо убрал всё острое. Сквозняк шевелил сброшенную кем-то на пол рекламную растяжку. Её выцветшая надпись: «История легендарного…» оборвалась там, где ткань была порвана.

Она шагнула первой. Я последовал за ней и сразу же почувствовал, как воздух изменился. Как в гараже, который давно бросили: никакой жизни, только застоявшийся запах бетона, пыли и старого металла. И сверху, словно тонкая примесь в этом коктейле, – еле ощутимый, сладковатый запах машинного масла. Не только что залитого, а такого, что впитался в бетон на десятилетия.

Шаги заглушались серой резиной ковров, кое-где ещё сохранившихся у входа. За стойкой бывшего ресепшена темнело пространство шахты гардероба.

– Неестественно тихо, – произнёс я вполголоса, сам не зная, зачем шепчу.

– Музей, – отозвалась Ольга тем же полутоном. – Тут так и должно быть.

– Музей – это когда дети бегают, экскурсоводы что-то громко рассказывают, а посетители перешептываются между собой, – возразил я. – А тут… – я вслушался, – даже мой хрип слышно.

Внутри было темно.

Свет просачивался лишь через мутные стеклянные панели под куполом и через щели в дверях. Он расплывался пятнами, цеплялся за пыль, за потускневший металл, за полоски скотча на полу. Глазам понадобилось время, чтобы привыкнуть.

В глубине зала, под куполом, уже обозначались тёмные силуэты машин.

Я знал, что здесь стояли «Москвичи» всех поколений – от совсем старых, ещё с хромированными плавниками, до последних, квадратных, девяностых, с потухшими глазами пластиковых фар. Но одно дело – видеть это на чьих-то фотографиях, и совсем другое – стоять самому в этом полумраке, где каждый кузов похож на зверя, который притворяется мёртвым.

Мы вошли дальше, под самый купол. Над головой распахнулось пространство круглого зала, освещаемого светом из мутных стеклянных сегментов, просачивающийся тусклыми, почти больными пятнами. Центральная колонна, опирающая купол, уходила вверх, сужаясь, как ствол какого-то дерева из бетона и металла. На ней ещё висели остатки экспозиции: таблички, схемы, где-то облупившиеся стенды. Кое где болтались на проводах динамики – они были мертвы, но создавали ощущение, будто речь ещё может зазвучать.

Машины стояли кругом по периметру зала, мордами к центру. Разные годы, разные модели – но сейчас это не имело значения. Они были похожи на чётко выстроившуюся, выжидающую стаю.

– Красиво, – выдохнул я. – Если забыть, что мы тут немного… незаконно.

– Тут сейчас всё незаконно, – отозвалась Ольга. – Даже само существование этого места.

Она двинулась вперёд, к ближайшей машине. «Москвич 401». Эту морду я помнил с детства с каких-то старых фотографий. Тогда это казалось обычной машиной; сейчас – почти живой иконой эпохи.

Выкрашенный в светло голубой, чуть лиловатый цвет, с блестящими, почти зеркальными бамперами. На нём не было следов ржавчины, только лёгкий налёт пыли и какого-то музейного консерванта.

Ольга обошла машину кругом и остановилась напротив фар. Из-под ресниц она смотрела так, будто всматривалась в глаза давно умершему родственнику.

– Это один из первых, – тихо сказала Ольга, подходя ближе.

Я хотел спросить, откуда она это знает, но промолчал. Источники её знаний об этом месте я уже старался не трогать. Завод сам ей рассказывал – этого было достаточно.

– У моего деда был такой, – вдруг негромко произнесла она, почти интимно. – Тоже голубой, только пониже, потому что пружины просели. Я помню, как он садился за руль: чуть сутулый, худой, в кепке. Мне всегда казалось, что машина его тоже знает. Она заводилась с первого раза, даже зимой.

Алексей молчал. Ему вдруг захотелось не мешать этому диалогу – даже если одна из сторон давно уже не живая.

Она вытянула руку и её пальцы легли на холодный металл. Тут же всё вокруг дрогнуло на долю секунды.

Я не сразу понял, что изменилось. Свет остался тем же мутным, пыль на полу не сдвинулась. Меня обдало запахом озона, таким концентрированным, что неприятно заломило в носу.

Ольга дёрнулась, будто её ударило током. Я инстинктивно шагнул к ней, уже вытягивая руку, но остановился – не потому, что испугался, а потому что увидел её лицо.

Она стояла с закрытыми глазами, губы чуть разомкнуты, дыхание участилось. По шее пробежала мелкая дрожь, мышцы под кожей подёрнулись. Рука продолжала лежать на бампере, пальцы вцепились в металл, как в поручень метро на резком повороте.

– Оль… – осторожно позвал я. – Ты как?

Она не ответила. Зато ответило тело – спина выпрямилась, подбородок поднялся, уголки губ чуть дрогнули в странной, почти детской улыбке.

Я инстинктивно потянулся, чтобы оттащить её от машины, но в тот же миг почувствовал, как волосы на руках встают дыбом. В ладонях защекотало – знакомое, губительное ощущение набегающего электрического разряда. Я остановился на полушаге.

– Оля?

Она не ответила.

– Оля! – уже громче позвал я.

Она вдруг резко вдохнула.

Воздух в зале дрогнул. Над нами, под куполом, свет стал плотнее, ярче. На матовом стекле, которое до этого было просто серым, начали проступать смутные пятна, как если бы с верхней стороны кто-то запустил старый кинопроектор.

– Я… вижу, – хрипло выдавила она.

– Что? – я взял её за локоть, чувствуя, как мурашки на коже переходят в болезненное жжение.

– Дорогу… – прошептала Ольга. – Пыль… флаги… они… едут.

Её тело слегка покачнулось, но она по-прежнему не отпускала бампер.

На долю секунды в её выражении было не то спокойное, усталое достоинство, к которому я привык, а что-то другое: восторг, триумф, радость от скорости.

– Что за дорога?

– Ралли, – прошептала она, почти не размыкая губ. Голос был хриплым, как после крика. – Господи, сколько их…

Я поднял голову.

Под куполом, в стеклянных сегментах, начали проявляться сцены – сначала едва заметные, потом всё более отчётливые. Бегущие по контуру тени становились машинами, в которых угадывались знакомые силуэты «Москвичей». Они мчались по раздолбанным грунтовкам, по каменистым перевалам, по залитым солнцем шоссе. Где-то в кадре мелькали флаги с иностранными буквами, толпы людей, трибуны.

Свет в зале изменился. Он стал более контрастным. Тени под машинами углубились, рёбра колонны в центре заиграли холодным блеском. Всё вокруг словно на секунду превратилось в чёрно белую хронику, где яркие краски остались только на эмалях автомобилей.

– Они тогда… думали, что это только начало, – чуть громче, осмысленнее произнесла Ольга. – Что ещё будет… больше. Ещё машины, ещё трассы, ещё страны. А завод… – её голос дрогнул, – думал, что сможет всегда так: собирать, выгонять, грохотать на старте. Глотать пыль за границей и возвращаться с кубками. Завод верил, что он нужен.

Слово «верил» прозвучало очень естественно.

В ту же секунду свет наверху изменился. Как будто кто-то добавил контраста в старом телевизоре: тени стали почти чёрными, а светящиеся участки – слепяще белыми.

Контакт оборвался так резко, что она пошатнулась. Я подхватил её локоть. Её кожа была холодной и влажной, как после долгого забега.

– Всё нормально? – спросил я, чувствуя, как во мне просыпается какая-то странная смесь из тревоги и… зависти, что ли. Меня завод тоже трогал, но иначе: в лоб, грубо, через боль. Её – через видения.

– Нормально, – кивнула она. – Он просто… показал промо ролик. Оно у него, видимо, до сих пор крутится.

– Экскурсионный пакет «стандарт»? – попытался пошутить я.

– Типа того, – губы чуть дрогнули. – Только батарейки уже сели, плёнка дергается.

Её пальцы дрогнули. Я чувствовал, как волосы на моих руках встают дыбом, хотя до меня никакого тока не доходило.

– Ты уверена, что это безопасно? – мягко спросил я. – Завод же не… не очень любит, когда в его голову лезут.

– Я не в голову лезу, – выдохнула она, – в глаза. То, чем он гордился. Он сам показывает. Это ещё… не самое больное.

Я не видел того, что видела она, но кое-что до меня доходило. Не картинками – ощущениями. Как если бы по залу прокатывались волны, и каждый их гребень приносил с собой новые запахи, вибрации, звуки.

Внутри тарелки было по-прежнему тихо. Тишина лежала плотным слоем, как пыль на стендах.

Я сделал шаг к центру зала, ближе к колонне. Под ногами зашуршали мелкие камушки и что-то мягкое – может быть, кусок промокшего ковролина.

Спиной я ощутил на себе чей-то взгляд. Он был не Ольгин. Мне в спину смотрели машины вокруг. Несмотря на то, что их фары были мертвы, а тусклые стёкла ничего не отражали, у меня было ощущение, что на меня кто-то пристально смотрит.

– Они же… не на ходу, да? – спросил я, не оборачиваясь. Вопрос звучал глупо, но мне хотелось услышать хоть какую-то формулировку «нет, конечно».

– В привычном смысле – нет, – отозвалась Ольга. Её шаги осторожно прозвучали позади. – Аккумуляторы с них сняты, жидкости слиты. Многое уже разграбили. Но им же не это нужно.

– А что? – я повернулся к ней.

Она посмотрела вокруг, чуть прищурившись. В мутном свете её глаза казались темнее.

– Порядок, – сказала она. – Круг, ритуал, память, ожидание. Завод выстроил их здесь не как экспонаты. Как… почётный караул. Или, если тебе нравится эта метафора, круг волков у костра.

Я фыркнул.

– Меня почему-то не радует, что я в центре круга.

– Мы не в центре, а внутри его, – поправила она, коснувшись пальцами бетонной колонны за моей спиной. – В центре она.

Я завёл руку назад и потрогал колонну. Она была холодной и шероховатой, бетон местами крошился, обнажая металлические рёбра. Я попробовал представить, сколько тысяч тонн стекла и металла, опираясь на неё, давило вниз. Не понравилось.

– Ты говорила, что сюда, под купол, собирали всё пафосное, – напомнил я. – Парадные модели, уникальные экземпляры, призовые раритеты. Что мешает думать, что и пафос остался?

– Пафос остался в пресс-релизах, – криво усмехнулась Ольга. – Здесь осталась… суть. И она не любит, когда её надолго забывают.

Я уже собирался ответить что-нибудь насчёт того, что забыли не мы, но фраза застряла в горле.

Воздух в зале дрогнул. По полу прошла еле уловимая вибрация, поднялась по ногам и отозвалась в рёбрах металлической колонны.

Краем глаза я поймал какое-то движение.

Одна из машин, стоявшая неподалёку, чуть-чуть осела на подвеске. Колёса едва заметно подались вниз, кузов – качнулся. Я моргнул, решив, что это оптический обман. Но следом дёрнулся рядом стоящий «Москвич», потом ещё один.

– Ты это видишь? – спросил я тихо.

– Вижу, – так же тихо ответила Ольга. – Спокойно. Это… он просыпается.

– Кто – он?

Она не успела ответить.

Сначала в дальнем конце зала мигнул крошечный жёлтый глаз. Потом второй, уже голубой. Потом – пара круглых хромированных зеркалец вспыхнула тусклым светом, как будто кто-то осторожно крутил слабую ручку реостата. И вдруг ожил весь круг машин.

Фары, до этого пустые, мёртвые, по одной, по две, вспыхивали мертвенно-голубым светом. Не галогеном, не светодиодом – именно этим странным, больничным, от которого кожа кажется серее, а зрачки – темнее.

Фары вспыхивали одна за другой, пока, наконец, весь круг не загорелся. Десятки глаз, обращённых внутрь, к нам.

Свет ударил по глазам так резко, что я зажмурился, прикрыв лицо предплечьем. Но веки не спасли – синеватый свет пробивался сквозь них, рисуя красные разводы.

– Чёрт, – выдохнул я, ощущая, как в голове зарождается тупая, тяжёлая боль. – Могли хотя бы поворотниками предупредить.

– Не смотри на фары, – услышал я рядом голос Ольги. Он звучал странно глухо, будто издалека. – Смотри в пол, на колёса, на тени. Им нужен наш взгляд.

Фары продолжали гореть. Свет в них не мигал, не дрожал – он был устойчивым и жёстким, как взгляд охранника на проходной.

Я почувствовал, как в моей груди поднимается волна то ли паники, то ли возмущения. Это было похоже на тот момент, когда тебя в тёмной комнате внезапно фотографируют со вспышкой – и ты на секунду становишься полностью беззащитным перед чужим взглядом.

Я послушался. Опустил глаза. На пыльном, местами заляпанном масляными пятнами бетонном полу от каждой машины ложились две вытянутые полосы голубоватого света. Они постепенно смещались, уползали, искривлялись, как если бы сами лучи искали, за что бы зацепиться.

Мне показалось, что воздух тоже стал светиться. Не ярко, но внутри этого круга, под куполом, появилось что-то вроде невидимой дымки, которая только и ждёт, когда в неё вольют больше энергии.

– Они… включились от нашего присутствия? – спросил я. – Или по расписанию музейного дня?

– Мы – триггер, – ответила Ольга. Я слышал, как она чуть сдвинулась, меняя позу, словно тоже пыталась уйти от прямого света. – Завод любит, когда на него смотрят. Он умеет… отвечать.

– Такой вот интерактивный зал, да? – пробормотал я. – Только где тут кнопка «стоп»?

Ответом был звук.

Сначала я решил, что это где-то снаружи: далёкий свист, может быть, поезд, проходящий по путям за Третьим транспортным. Но свист резко стал ближе, завязался в тугой узел где-то под куполом и превратился… в шорох.

Я поднял глаза, забыв на секунду про предупреждение не смотреть на фары.

Свет бил в лицо, но теперь он был уже не главным.

Под куполом, в той части, где стекло было особенно мутным и грязным, начал собираться туман, который вдруг стал быстро сгущаться.

Я всмотрелся. Это были чертежи. Я узнал характерные тонкие линии, штриховку, штампы в углу. Некоторые крупные листы были потемневшими по краям, словно их хватало огнём. Вперемешку с ними летали вымпелы, наградные листы с выцветшими надписями и эмблемами. Они развевались в этом безветренном купольном воздухе, как в парадный день на стадионе. Между ними мелькали старые фотографии, чёрно-белые и цветные. Лица рабочих, вывески «Москвич», конвейерные линии, улыбающиеся девушки-регулировщицы. Всё это вертелось в воздухе, сталкивалось, сплеталось, образуя что-то вроде призрачной воронки.

– Архив поднимается, – начала Ольга.

– Он что, решил устроить нам показ всего сразу?

– Он показывает, что для него важно. Выгружает наверх своё… сознание. Осторожно. Если потянешься рукой – залипнешь.

– Спасибо, я сегодня уже прилипал, – буркнул я.

Пока я смотрел вверх, произошло самое неприятное.

Машины начали движение.

Сначала – медленно. Еле заметно. Колёса чуть повернулись и резина, давно потерявшая эластичность, скрипнула о бетон. Одна плавно отъехала от своего места, развернулась на несколько градусов. За ней – другая, третья. Как колонна техники, долго стоявшая на параде, получила команду «шагом марш» и послушно, по цепочке, начала двигаться.

– Оля… – позвал я, уже понимая, что дальше будет не очень весело.

– Не паникуй, – отозвалась она, но в голосе мелькнула та самая жёсткая нотка, которая означала: «Сейчас начнётся дерьмо, держись». – Они пока просто смотрят, как мы реагируем.

– Я реагирую плохо, – сообщил я честно. – Мне уже не нравится, что я в центре этого танцпола.

Машины продолжали смещаться, выравнивая круг. Я видел, как у некоторых дёргаются руль и рычаг коробки передач, хотя внутри никого видимо не было. Колёса поворачивались синхронно, как если бы им по невидимой сети шла команда. И при этом – не было ни одного звука мотора. Только мягкий скрип резины по пыльному полу.

Через минуту мы с Ольгой уже не просто стояли ближе к колонне – нас к ней прижимало. Круг машин медленно сжимался, уменьшая радиус. Между бамперами и колонной оставалось всё меньше места.

– Отлично, – процедил я. – Сейчас будет флешмоб: «обнимем сталкеров железом».

– Они не хотят нас раздавить, – сказала Ольга, но я чувствовал, как напряглись её плечи. – Они… подталкивают к центру. К точке фокуса.

Я обернулся, прижимаясь спиной к колонне. Бетон был холодным и шероховатым. В каких-то местах его ещё можно было принять за просто старый, но кое где под пальцами я ощущал тонкие, почти незаметные насечки. Как если бы кто-то царапал по нему гвоздём, пытаясь оставлять отметки, а потом эти царапины частично замазали, но не до конца.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.