Эдуард Сероусов
Граница

Пролог: Семнадцать секунд

Цюрих, Швейцария. Тридцать лет назад.

Лампа дневного света над головой мигала – раз в сорок три секунды, Карл засекал. Мигала уже третью неделю, и за это время он успел написать три заявки на замену, получить два отказа и один ответ в духе «ваш запрос передан в соответствующий отдел». Соответствующий отдел, очевидно, занимался вопросами поважнее, чем мерцающее освещение в подвальной лаборатории теоретической физики.

Карл Эренфест, тридцать один год, постдок с истекающим контрактом и репутацией, которую коллеги за глаза называли «интересной» – а это, как известно, самое страшное, что можно сказать об учёном, – сидел перед монитором осциллографа и смотрел, как зелёная линия вычерчивает ровную синусоиду. За окном, если бы здесь были окна, стояла ночь. Часы на стене показывали 2:47. Или 2:48 – секундная стрелка дёргалась, застревая на каждом третьем делении.

В лаборатории пахло озоном, растворителем и кофе из автомата в коридоре – той особой смесью, которую Карл про себя называл «ароматом отчаяния». Три пустых стаканчика стояли на краю стола, рядом с распечатками статей, которые никто, кроме него, не читал, и блокнотом, исписанным уравнениями, которые никто, кроме него, не понимал.

Впрочем, честнее было бы сказать: уравнениями, которые он сам понимал не до конца.

Голографический принцип. Идея, что вся информация о трёхмерном объёме пространства может быть закодирована на его двумерной границе. Математически – элегантно. Физически – провокационно. Экспериментально – до сегодняшнего дня – никак.

«Ты пытаешься верифицировать метафору», – сказал ему Хоффман перед уходом. Профессор Хоффман, научный руководитель, человек с безупречной репутацией и патологическим отвращением к риску. Он стоял в дверях, уже в пальто, и смотрел на Карла с тем особым выражением, которое обычно приберегают для талантливых студентов, свернувших не туда. – «Голографический принцип – это инструмент описания, не онтологическое утверждение. Граница – математическая абстракция».

«А если нет?»

Хоффман вздохнул.

«Карл. Мне нравится твой энтузиазм. Правда. Но твой контракт заканчивается через четыре месяца, а ты тратишь время на… это». Он махнул рукой в сторону оборудования на столе. «Самодельные датчики. Генератор частот из семидесятых. Это даже не наука – это шаманизм с проводами».

«Т'Хоофт и Сасскинд…»

«Теоретики. Они имеют право на умозрительные конструкции. Ты – экспериментатор. Твоя задача – измерять реальность, а не переизобретать её».

Карл промолчал. Не потому что нечего было ответить, а потому что ответ потребовал бы объяснений, на которые у него не было слов. Как объяснить человеку, что иногда, на грани сна, ты чувствуешь – не думаешь, не предполагаешь, а именно чувствуешь – что мир вокруг тебя тоньше, чем кажется? Что за привычной плотностью вещей скрывается что-то другое, и если найти правильный угол зрения, правильную частоту…

Хоффман ушёл. Ассистенты разошлись ещё раньше. Лаборатория опустела, и теперь только мигающая лампа составляла Карлу компанию.

Он встал, потянулся – позвоночник хрустнул в трёх местах – и подошёл к рабочему столу. Вернее, к тому, что когда-то было рабочим столом, а теперь напоминало алтарь безумного жреца технологической эры.

В центре – кресло. Старое, офисное, с продавленным сиденьем и одним заедающим колёсиком. По бокам – стойки с оборудованием: осциллограф, генератор сигналов, три усилителя разной степени древности. На маленьком столике слева – ноутбук, подключённый к самодельному интерфейсу. Справа – аптечка. Это Карл добавил после того, как на прошлой неделе один из датчиков коротнул и оставил ожог на запястье.

И главное – то, ради чего всё это строилось.

Обруч.

Он выглядел нелепо – Карл первым бы это признал. Пластиковый каркас от строительных наушников, обмотанный изолентой, с торчащими во все стороны проводами. К внутренней поверхности крепились восемь электродов – тоже самодельных, из медной проволоки и токопроводящего геля. Восемь – по количеству точек, которые, согласно расчётам Карла, должны были резонировать с определёнными частотами электромагнитного поля мозга.

Если, конечно, расчёты верны.

Если вообще есть смысл говорить о «верности» применительно к гипотезе, которую невозможно фальсифицировать.

Карл взял обруч, повертел в руках. Провода были аккуратно смотаны и закреплены стяжками. Электроды – чистые, гель в тюбике – свежий. Генератор – откалиброван. Всё готово.

Всё готово уже три дня. Он оттягивал момент, сам не зная почему. Или зная, но не желая признавать.

Страх.

Не страх боли или травмы – хотя и это тоже, периферийно, фоново. Страх другого рода. Что, если эксперимент ничего не покажет? Что, если Хоффман прав, и граница – действительно только математическая абстракция, удобная для расчётов, но не имеющая физического референта? Тогда последние два года – чертежи, расчёты, бессонные ночи – окажутся пустой тратой времени. Тогда придётся признать, что он ошибся. Что интуиция, которой он привык доверять, на этот раз его подвела.

Но был и другой страх. Глубже, тише.

Что, если эксперимент сработает?

Карл поставил обруч на стол и подошёл к окну. Вернее, к тому месту, где окно должно было быть – вместо него там висела пробковая доска с расписанием семинаров и объявлением о потерянном зонтике (синий, складной, просьба вернуть на кафедру метеорологии). Он оперся лбом о прохладную поверхность доски и закрыл глаза.

Семнадцать секунд.

Он не знал, откуда взялось это число. Просто в какой-то момент – может, во сне, может, в том странном состоянии между явью и забытьём – оно возникло в сознании и осталось там, как заноза. Семнадцать секунд. Достаточно, чтобы увидеть. Недостаточно, чтобы потеряться.

Увидеть – что?

Он не знал. Не мог сформулировать. Но чувствовал – там, за тонкой плёнкой привычного восприятия, есть что-то. Структура. Узор. Основа, на которой держится всё остальное.

Карл открыл глаза.

Лампа мигнула.

– Хватит, – сказал он вслух, и собственный голос показался чужим в пустой лаборатории. – Делай или не делай. Третьего не дано.

Он вернулся к рабочему столу. Сел в кресло – оно скрипнуло, приветствуя. Надел обруч; электроды прижались к вискам, затылку, темени. Холодные точки давления. Неприятно, но терпимо.

Ноутбук показывал зелёные индикаторы – все восемь каналов активны. Сердечный ритм – семьдесят два удара в минуту. Немного выше нормы, но в пределах допустимого.

Карл потянулся к генератору. Пальцы задержались на переключателе.

Последний шанс передумать.

Он щёлкнул выключателем.

Сначала – ничего.

Низкий гул генератора, едва слышный, на пороге восприятия. Лёгкое покалывание в висках – то ли от электродов, то ли от напряжённого ожидания. Карл смотрел на экран ноутбука: кривые мозговой активности плясали в привычных пределах, никаких аномалий.

Десять секунд. Двадцать. Минута.

Ничего.

Он поймал себя на том, что задерживает дыхание, и заставил себя выдохнуть. Расслабить плечи. Закрыть глаза.

Может, в этом дело. Может, он слишком напряжён, слишком старается, слишком хочет – и тем самым мешает. Квантовая механика учит: наблюдатель влияет на результат. Возможно, сознательный наблюдатель влияет слишком сильно.

Перестань наблюдать.

Легче сказать, чем сделать. Как перестать думать о белом медведе, когда тебе запретили о нём думать? Как не наблюдать, когда наблюдение – твоя профессия?

Карл попробовал сосредоточиться на дыхании. Вдох – четыре секунды. Задержка – семь. Выдох – восемь. Техника из книги по медитации, которую он купил три года назад и с тех пор не открывал. Он не верил в медитацию. Но сейчас попробовал.

Вдох.

Гул генератора стал громче – или тише? Сложно сказать. Он менялся, как будто кто-то крутил ручку настройки, но Карл знал, что никто ничего не трогает, он один в лаборатории.

Задержка.

Покалывание в висках усилилось. Не больно, но заметно. Как мурашки, только глубже. Под кожей. Под черепом.

Выдох.

Головная боль – резкая, короткая, как вспышка. И сразу за ней – шум в ушах. Не звук – присутствие звука. Как будто огромный колокол ударил далеко-далеко, и до него докатились только отголоски вибрации, слишком низкие для слуха, но ощутимые всем телом.

Карл хотел открыть глаза.

Не смог.

Вернее – открыл. Но увидел не лабораторию.

Стены – не стены.

Это была первая связная мысль, которую он смог сформулировать. Всё остальное – до неё и вокруг неё – было не мыслями, а чем-то иным: потоком сенсорной информации, не укладывающейся в привычные категории. Как если бы мозг пытался обработать данные, для которых не существовало готовых шаблонов.

Стены были плоскими. Не в том смысле, в каком обычно бывают плоскими стены – вертикальные поверхности, ограничивающие пространство. Плоскими абсолютно, как если бы кто-то взял трёхмерную комнату, положил её в гидравлический пресс и сдавил до толщины бумажного листа.

Но при этом Карл видел глубину. Видел – или знал? – что за этой плоскостью есть объём, есть расстояние. Просто оно было… свёрнуто. Упаковано. Закодировано в двумерный узор, как информация на поверхности чёрной дыры.

Голографический принцип. Он читал об этом тысячу раз. Он писал об этом диссертацию. Он верил в это теоретически, абстрактно, как верят в далёкие галактики или в существование нейтрино.

Теперь он это видел.

И видел неправильно. Человеческий глаз, человеческий мозг не предназначены для такого восприятия. Эволюция оптимизировала их для саванны, для распознавания хищников и спелых фруктов, для оценки расстояний до соседнего дерева. Не для этого.

Тошнота накатила волной. Карл попытался закрыть глаза – и обнаружил, что не уверен, открыты они или закрыты. Граница между внутренним и внешним размылась, как акварель под дождём.

Он попытался поднять руку – посмотреть на неё, убедиться, что тело ещё существует.

Руки не было.

Вернее – была. Но не рука. Сеть. Миллионы, миллиарды связей, нитей, узлов, расходящихся от центра – от того, что Карл по привычке считал «собой» – в бесконечность. Каждый атом – узел. Каждая связь – информация. Он видел, как электроны танцуют на орбиталях, как кварки вращаются внутри протонов, как суперпозиции схлопываются и возникают вновь миллиарды раз в секунду. Он видел тепло своего тела – инфракрасное излучение, расходящееся волнами. Он видел электрические импульсы, бегущие по нервам, – мысли, буквально, физически. Он видел, как информация перезаписывается в синапсах, как формируется память этого мгновения.

И всё это – плоское. Всё – на поверхности. Всё – узор.

Он попытался закричать.

Не от страха – от перегрузки. Слишком много. Слишком сразу. Мозг не справлялся; сознание захлёбывалось в потоке данных, которые невозможно было структурировать, категоризировать, осмыслить.

Но он не услышал крика. Не был уверен, что у него есть рот. Не был уверен, что есть он.

Что есть «он»?

Набор информации. Узор на границе. Локальное уплотнение в ткани данных, временное, случайное, обречённое на рассеивание. Тридцать один год биологического времени – но что такое время здесь, где прошлое и будущее свёрнуты в одну точку, где причинность – ещё один узор, ещё один слой кодировки?

Паника отступила – не потому что страх ушёл, а потому что страх тоже был узором, тоже был информацией, и Карл теперь видел его структуру, видел, как нейромедиаторы связываются с рецепторами, как возбуждение распространяется по миндалине. Страх стал данными. Данные не пугают.

Они только описывают.

Время исчезло. Или, точнее, перестало быть последовательностью, стало ещё одним измерением пространства – таким же плоским, таким же свёрнутым. Карл не знал, сколько прошло: секунда, час, вечность. Все три варианта казались одинаково верными и одинаково бессмысленными.

И тогда он увидел движение.

На краю. Там, где узор лаборатории – узор того, что было лабораторией – переходил в нечто иное. Граница границы. Место, где заканчивалась его маленькая вселенная – комната, здание, город, планета – и начиналось что-то ещё.

Паттерн.

Это слово пришло само – не из языка, из чего-то глубже. Паттерн. Структура. Закономерность.

Оно было огромным. Не в том смысле, в каком бывают огромными горы или океаны – те измеряются метрами и километрами, а метры и километры не имели здесь значения. Оно было огромным в другом смысле: сложным, многослойным, уходящим в глубину, которую Карл не мог охватить, как не может охватить муравей архитектуру собора.

Паттерн двигался. Не как движется живое – с целью, с намерением. Не как движется машина – с ритмом, с механистической предсказуемостью. Как движется… функция. Как решается уравнение. Как оптимизируется алгоритм. Повторяющееся, но не точно; вариативное, но не случайное. Каждая итерация – чуть другая, чуть ближе к чему-то, что Карл не мог назвать.

Иммунная система, – подумал он, и мысль показалась странно точной. – Как иммунная система. Проверяет. Тестирует. Ищет аномалии.

Ищет нас.

Он был слишком мал, чтобы его заметили. Флуктуация. Шум. Статистическая погрешность в океане данных. Паттерн скользил мимо, или сквозь, или вокруг – слова теряли значение – не останавливаясь на точке, которая была Карлом Эренфестом.

Но на долю секунды – или на долю вечности – что-то изменилось.

Паттерн повернулся.

Не к нему. Не замечая его. Просто – повернулся. Как поворачивает голову человек, услышавший далёкий звук. Не в направлении звука, не фокусируясь – скорее проверяя. Убеждаясь, что всё в порядке.

Карл ощутил это – не увидел, не услышал, а именно ощутил – как давление. Как будто вся масса вселенной на миг сконцентрировалась в одной точке, и эта точка скользнула по нему, оценивая, взвешивая.

Безразлично.

Это было худшим. Не враждебность, не любопытство, не интерес. Просто – безразличие. Как мы безразличны к бактериям на своей коже. Как мы безразличны к пылинкам в воздухе. Они существуют, мы это знаем, но это знание ничего не меняет.

И Карл понял: если бы паттерн решил его стереть – не уничтожить, это слово предполагает какое-то усилие – просто стереть, как стирают ластиком случайную помарку, он бы этого даже не заметил. Не успел бы заметить. Был бы – и не стало бы. Без перехода, без промежутка, без единого кванта времени между двумя состояниями.

Паттерн двинулся дальше. Скользнул мимо. Продолжил своё вечное движение – проверку, оптимизацию, коррекцию. Карл остался – маленькая флуктуация, не заслуживающая внимания.

Пока не заслуживающая.

Семнадцать секунд.

Когда Карл вернулся – или упал, или проснулся, или родился заново – первым, что он ощутил, была боль.

Головная боль, такой силы, что на мгновение показалось: череп треснул, мозг вытекает. Он лежал на полу – когда успел упасть? – и боль пульсировала в висках, в затылке, за глазами, везде. Как будто кто-то взял его голову и медленно, методично сжимал в тисках.

Потом – вкус крови.

Он поднял руку – руку, обычную, трёхмерную, с пятью пальцами и линиями на ладони – и коснулся лица. Пальцы стали красными. Кровь текла из носа, обильно, не останавливаясь. Кровь была на щеках – слёзы смешались с ней, и он не помнил, когда начал плакать.

Обруч съехал на лоб, один электрод отклеился и болтался на проводе. Генератор продолжал гудеть – ровно, монотонно, как ни в чём не бывало.

Карл попытался сесть. С третьей попытки получилось. Он привалился спиной к ножке стола и смотрел на лабораторию.

Обычную лабораторию. Стены – стены. Потолок – потолок. Лампа продолжала мигать – раз в сорок три секунды. Мир вернулся в свои привычные три измерения, и Карл вернулся вместе с ним.

Вернулся?

Он посмотрел на свои руки. Обычные руки. Кожа, кости, сухожилия. Он знал анатомию, мог перечислить каждую мышцу, каждый нерв. Но теперь знал и другое: под этой видимой поверхностью – узор. Информация. Код, записанный на границе вселенной.

Он попытался вызвать это зрение снова – сосредоточиться, проникнуть за пелену привычного восприятия. Ничего не произошло. Мир остался миром – плотным, непроницаемым, трёхмерным.

Может быть, это была галлюцинация, – подумал он, и мысль показалась неубедительной. – Гипоксия. Воздействие электромагнитных полей на височные доли. Эпилептический припадок.

Любое из этих объяснений было бы проще. Любое – безопаснее. Любое позволило бы вернуться к нормальной жизни, к нормальной науке, к нормальному пониманию реальности.

Карл знал, что не выберет ни одно из них.

Он видел. Он знал. Нет слов, чтобы описать – но это не значит, что не было опыта. Были культуры, в языках которых нет слова «синий», – но это не значит, что они не видят неба.

Он видел границу.

Он видел паттерн.

И паттерн – на долю секунды – видел его.

Карл наконец встал. Ноги держали, хотя и дрожали. Он подошёл к раковине в углу лаборатории и открыл воду. Холодная струя ударила в ладони, и он долго, несколько минут, умывался, смывая кровь и слёзы, чувствуя, как возвращается ощущение собственного тела.

В зеркале над раковиной – маленьком, треснувшем – он увидел своё лицо. Бледное, с тёмными кругами под глазами. Красные разводы у носа. Мокрые волосы, прилипшие ко лбу.

Но глаза – глаза были другими.

Он не мог сказать, в чём разница. Цвет тот же, форма та же. Но что-то изменилось – в глубине, за радужкой, за зрачком. Как будто они научились видеть что-то, чего раньше не существовало.

– Семнадцать секунд, – сказал он вслух.

Голос прозвучал хрипло, чужо. Он прокашлялся.

– Семнадцать секунд.

Осциллограф записал данные. Ноутбук сохранил показания всех восьми каналов. Там будут аномалии – Карл был уверен. Всплески мозговой активности, которых не должно было быть. Паттерны, которые невозможно объяснить обычной электрохимией.

Доказательства.

Он почувствовал, как что-то разжимается в груди – смесь облегчения и ужаса. Доказательства. Объективные данные. То, с чем можно работать, что можно анализировать, что можно показать коллегам и сказать: смотрите, вот здесь, в этой точке – контакт. Соприкосновение с чем-то за пределами привычного.

Но сразу за облегчением – страх. Потому что если данные подтвердят его субъективный опыт, если окажется, что граница реальна, что паттерн существует, – что тогда?

Тогда всё меняется.

Всё.

Карл подошёл к рабочему столу. Сел в кресло – то самое, из которого упал неизвестно как. Посмотрел на часы: 3:04. Семнадцать секунд субъективно – около пятнадцати минут объективно, если считать с момента включения генератора. Значит, время текло иначе. Значит, и это нужно будет изучить.

Он достал телефон из кармана халата. Экран треснул – наверное, когда падал. Но работал.

В контактах – Хоффман. Профессор Хоффман, который ушёл три часа назад, уверенный, что его постдок тратит время на шаманизм с проводами.

Карл нажал вызов.

Гудки. Долгие, протяжные. Потом – голос, сонный, раздражённый:

– Карл? Ты знаешь, который час?

– Три ночи. Я знаю. Приезжай.

– Что? Карл, если это какая-то…

– Приезжай. Сейчас. Я нашёл…

Он замолчал. Какое слово? Какое слово передаст то, что он видел? Нет такого слова. Ещё нет. Придётся создать.

– Я нашёл границу.

На другом конце – молчание. Долгое, такое долгое, что Карл уже решил: Хоффман повесил трубку.

– Карл. Ты в порядке? Ты принимал что-нибудь?

Смешок вырвался сам собой – сухой, невесёлый.

– Нет. Только кофе. Приезжай. Я покажу данные. Ты сам увидишь.

– Это не может ждать до утра?

Карл задумался. Формально – может. Данные никуда не денутся, записи сохранены, мир не рухнет за несколько часов.

Но он знал: если сейчас ляжет спать, если позволит себе отложить – что-то потеряется. Не данные, не воспоминания. Что-то другое. Острота. Уверенность. Ощущение, что это важно, это срочно, это нужно делать прямо сейчас, немедленно.

– Нет, – сказал он. – Не может.

Снова молчание. Потом – вздох.

– Ладно. Еду. Но если это окажется пустышкой, Карл, – если ты вытащил меня из кровати ради очередного глитча на осциллографе…

– Не пустышка. Увидишь.

– Буду через сорок минут.

Гудки.

Карл положил телефон на стол и откинулся в кресле.

Сорок минут. Можно за это время проверить данные самому. Можно попытаться сформулировать, что именно произошло. Можно начать писать отчёт.

Вместо этого он встал и подошёл к стене. К пробковой доске с расписанием семинаров и объявлением о потерянном зонтике.

Рядом – выключатель света для соседней комнаты, которую давно закрыли из соображений экономии. И маленькое окошко – не полноценное, скорее фрамуга, – через которое виден кусочек коридора. А за коридором, если знать, куда смотреть, – лестница, ведущая наверх, к обычным этажам института, а оттуда – выход, и улица, и город.

Карл нажал выключатель.

Свет в соседней комнате не зажёгся – там давно вывернули лампы. Но через фрамугу стало видно окно в коридоре. Большое, во всю стену. И за ним – Цюрих.

Ночной город. Огни – жёлтые, белые, редкие красные проблески светофоров. Улицы, здания, мосты над рекой. Машины – мало, в такой час. Люди – ещё меньше, случайные фигурки в свете фонарей.

Карл смотрел на город, и город смотрел в ответ – равнодушно, как смотрит любой город на любого человека.

Они не знают, – подумал он. – Никто из них не знает.

Спящие в своих кроватях. Ночные работники в круглосуточных магазинах. Полицейский в патрульной машине на углу. Таксист, везущий кого-то через мост. Старушка, которая встала попить воды и смотрит в окно.

Никто из них не знает, что мир – тоньше, чем кажется. Что за привычной плотностью вещей – узор, информация, код. Что где-то на границе вселенной – паттерн, огромный и безразличный, который проверяет, тестирует, оптимизирует. Который видит нас – всех, каждого – и которому всё равно.

Скоро узнают, – подумал Карл.

И почему-то это не казалось хорошей новостью.

Он представил: публикация. Сначала – недоверие, насмешки. «Эренфест окончательно свихнулся». Потом – повторные эксперименты. Другие лаборатории, другие исследователи. Кто-то подтвердит результаты. Начнётся волна. Сначала – в научном сообществе. Потом – в прессе. Потом – везде.

Люди узнают, что реальность – голограмма. Что их тела – информация. Что есть нечто за гранью – огромное, непостижимое, равнодушное.

Как они отреагируют? Страх? Отрицание? Религиозный трепет? Философский кризис?

Или, что ещё хуже, – попытаются использовать. Изменить. Отредактировать.

Если информацию можно читать, – подумал Карл, и мысль показалась холодной и тяжёлой, – то, вероятно, можно и переписывать.

Он отогнал эту мысль. Рано. Слишком рано. Сначала – понять. Задокументировать. Изучить. Потом – думать о последствиях.

Лампа над головой мигнула – раз в сорок три секунды, как всегда.

Карл вернулся к рабочему столу. Надо подготовить данные для Хоффмана. Надо проверить, всё ли записалось. Надо…

Надо перестать думать о том, что он видел. О паттерне. О безразличном повороте огромной головы – если это была голова, если к этому вообще применимы такие слова.

Оно нас видит, – подумал он. – Не меня одного. Всех. Всегда.

И ему всё равно.

Он открыл ноутбук. Экран засветился, показывая кривые, графики, столбцы чисел. Научный язык, привычный и надёжный.

Но за цифрами – Карл знал теперь, знал навсегда – скрывается бездна.

И бездна смотрит в ответ.

Часть I: Эхо

Глава 1: Фотография

Она искала кого-то.

Коридор тянулся бесконечно – белые стены, белый потолок, белый пол, – и Лира бежала по нему, зная, что опаздывает, зная, что должна успеть, зная, что если не найдёт, то случится что-то непоправимое. Двери по обеим сторонам были закрыты, и она дёргала ручки одну за другой, но замки не поддавались, а за матовым стеклом мелькали тени – неясные, размытые, ускользающие.

Имя. Она знала имя того, кого искала. Оно было на языке, готовое сорваться, – и не срывалось. Как слово, которое забываешь в середине предложения, как мелодия, которую не можешь допеть.

Одна из дверей открылась сама.

За ней – комната. Пустая, если не считать стула в центре. На стуле – фигура. Человек? Силуэт? Лира не могла разглядеть лица, как будто её глаза отказывались фокусироваться, как будто мозг отбрасывал информацию, не давая ей осесть в сознании.

Она позвала – и не услышала собственного голоса.

Фигура повернулась. Там, где должно было быть лицо, – пятно. Размытое, пульсирующее, как помеха на старом телевизоре.

И голос – откуда-то, ниоткуда, отовсюду:

Ты меня забыла.

Лира проснулась.

Потолок – белый, но не тот. Трещина в углу, там, где штукатурка начала отходить ещё прошлой зимой. Свет – серый, утренний, просачивающийся сквозь незадёрнутые шторы. Привычная комната. Привычная кровать. Привычное тело, привычно затёкшее от неудобной позы.

Она лежала, не двигаясь, и ждала, пока сердце перестанет колотиться. Шестьдесят два удара в минуту – норма. Сейчас – восемьдесят, может, девяносто. Адреналин рассасывался медленно, оставляя после себя кислый привкус во рту и тянущее ощущение в груди.

Кошмар. Просто кошмар. Они бывают.

Но обычно она помнила их содержание. Обычно могла пересказать – хотя бы себе, хотя бы в общих чертах. Погоня, падение, экзамен, к которому не готовилась, – стандартный набор подсознательных страхов, ничего особенного.

Сейчас – пустота. Ощущение без образа. Тоска без объекта. Как будто что-то важное ускользнуло, растворилось в момент пробуждения, оставив только эхо.

Ты меня забыла.

Слова всплыли сами – и Лира не была уверена, слышала ли она их во сне или придумала только что. Граница между сновидением и явью размылась, и она не знала, с какой стороны находится.

Часы на тумбочке показывали 6:47. До будильника – тринадцать минут. Можно закрыть глаза, попытаться урвать ещё немного сна.

Она не стала.

Вместо этого – встала. Ноги коснулись холодного пола, и это ощущение – конкретное, физическое, неоспоримо реальное – помогло. Заземлило. Вернуло в тело, которое иногда казалось чужим, особенно по утрам, особенно после таких снов.

Ванная. Зеркало. Лицо.

Лира Вэн, тридцать два года. Коротко стриженные тёмные волосы – практично, удобно под нейрокорону. Глаза – серо-зелёные, не фокусируются на отражении так, как должны бы. Ранняя прозопагнозия, профессиональная деформация: лица начали расплываться год назад, пока только чужие, пока только в толпе, но это вопрос времени. Скоро – все.

Шрам на левом виске – бледный, почти незаметный. Неудачная калибровка в первый год. Микроигла сместилась, задела сосуд. Ничего серьёзного, говорили врачи. Косметический дефект, говорили они. Как будто шрам – только на коже.

Тени под глазами – фиолетовые, глубокие. Она выглядела старше своих лет. Все инженеры выглядят старше, – это была расхожая шутка, – потому что каждый нырок крадёт немного будущего и добавляет к прошлому.

Вода из крана – холодная, обжигающе холодная. Лира плеснула в лицо, потом ещё раз. Капли стекали по подбородку, падали на футболку, в которой она спала.

Ты меня забыла.

Голос в голове – не её. Чей тогда? Мозг не генерирует незнакомые голоса. Всё, что мы слышим во сне, – компиляция услышанного наяву. Она где-то слышала этот голос. Мужской, молодой, с лёгкой хрипотцой.

Она не могла вспомнить где.

Квартира была маленькой – сорок три квадратных метра на семнадцатом этаже типового комплекса. Одна комната, кухня-ниша, ванная, прихожая. Стандартная планировка, стандартная отделка, стандартная мебель.

Лира жила здесь четвёртый год и за это время не повесила ни одной картины.

Это не было сознательным решением – или было, но не формулировалось как решение. Просто каждый раз, когда она думала о том, чтобы купить что-нибудь для украшения, – плакат, фотографию, хотя бы календарь, – что-то внутри сжималось и отталкивало эту мысль. Зачем? Для кого? Она проводила здесь ночи и редкие выходные, всё остальное время – на работе. Квартира была не домом, а местом для сна. Перевалочным пунктом между сменами.

Белые стены. Серый ламинат. Диван – чёрный, кожаный, неудобный. Стол у окна, ноутбук на столе. Кухня – плита, которой она почти не пользовалась, холодильник с готовой едой в контейнерах. Минимум вещей, минимум привязанностей. Так проще. Так безопаснее.

Так – правильно.

Она прошла в гостиную, на ходу натягивая халат. Свет из окна – всё тот же серый, пасмурный. Город внизу просыпался: далёкий гул машин, приглушённый сирен скорой где-то на соседней улице.

И тогда она увидела фотографию.

Она стояла на полке у стены – единственный личный предмет во всей квартире. Лира проходила мимо неё каждый день, несколько раз в день, и каждый раз взгляд зацеплялся – на секунду, на долю секунды – и скользил дальше.

Сегодня – остановился.

Фотография была старой, лет пятнадцать как минимум. На ней – женщина: мама, моложе, чем Лира помнила, с тёмными волосами до плеч и улыбкой, которую она давно разучилась носить. Рядом – девочка-подросток: сама Лира, четырнадцать или пятнадцать, угловатая, неловкая, с выражением лица, которое должно было выглядеть взрослым, а выглядело растерянным.

И третий. Между ними.

Размытое пятно.

Лира взяла фотографию в руки. Стекло было холодным, рамка – дешёвой, пластиковой. Она смотрела на пятно и пыталась понять, что видит.

Силуэт. Определённо – силуэт человека. Рост – выше неё-подростка, ниже мамы. Плечи, голова. Но там, где должны были быть черты лица, – ничего. Размытость, как будто кто-то провёл ластиком по ещё влажной фотографии. Не полностью стёр, а именно размазал – оставив намёк на присутствие, но убрав всё, что делало это присутствие конкретным.

Кто это?

Она задавала себе этот вопрос не первый раз. Не первый десяток раз. Но сегодня – после сна, после голоса, после слов ты меня забыла – вопрос ощущался иначе. Острее. Настойчивее.

Лира попыталась вспомнить. Напрягла память, как мышцу, как инструмент, который можно заставить работать усилием воли.

Ничего.

Пустота. Провал. Как будто часть её прошлого вырезали – аккуратно, хирургически – и на месте раны выросла рубцовая ткань, не болезненная, но и не способная чувствовать.

У неё были фотографии этого периода – немного, но были. На всех – то же самое. Размытый силуэт там, где кто-то стоял. Тень там, где кто-то сидел. Как будто человек был – и одновременно не был. Как будто реальность не могла решить, существовал он или нет.

Анахронизм, – подумала Лира, и мысль пришла сама, из профессиональной части сознания, которая классифицировала и категоризировала автоматически. Объект с повреждённой информацией. Суперпозиция состояний, не завершившая декогеренцию.

Но анахронизмы – вещи. Предметы. Не люди.

Люди не мерцают. Люди либо есть, либо их нет.

Если только…

Она поставила фотографию обратно на полку. Руки – заметила – слегка дрожали. Это могло быть от холода. Могло быть от недосыпа. Могло быть от кофеина, которого она ещё не выпила, но к которому организм уже привык и требовал.

Или от чего-то другого.

От ощущения, что она стоит на краю пропасти и смотрит вниз, и где-то там, в темноте, что-то смотрит в ответ.

На подоконнике в спальне сидел плюшевый медведь.

Лира не помнила, откуда он взялся. Не помнила, когда появился, кто его подарил, почему он до сих пор здесь. Она пыталась вспомнить – несколько раз, в редкие моменты, когда мысль задерживалась на нём дольше обычного, – и каждый раз упиралась в ту же пустоту, в тот же провал.

Медведь был старым. Потёртый мех, когда-то коричневый, теперь – неопределённо-серый. Пуговичные глаза – один чуть выше другого, как будто пришивали в спешке. Шов на животе, аккуратно заштопанный синей ниткой.

Сейчас он был цел.

Лира стояла в дверях спальни и смотрела на него. Обычный плюшевый медведь. Игрушка из детства – чьего-то детства, может быть, её, может быть, нет.

Она отвернулась, чтобы взять одежду из шкафа.

Краем глаза – движение. Не движение, нет. Смещение. Как будто картинка дрогнула, как будто реальность моргнула.

Она обернулась.

Медведь был распорот. Шов на животе – разошёлся, вата торчала наружу, грязно-белая, спутанная. Один глаз – тот, что выше – висел на нитке, покачиваясь.

Лира не двигалась. Не дышала.

Это случалось и раньше. Она знала. Привыкла – насколько можно привыкнуть к тому, что игрушка на твоём подоконнике переключается между состояниями, как сломанный светофор. Первые месяцы она думала, что сходит с ума. Потом – что это какой-то трюк, чья-то злая шутка. Потом – просто перестала думать.

Анахронизм.

Объект, затронутый некачественным или прерванным редактированием. Квантовая суперпозиция, не завершившая декогеренцию. Существует в двух состояниях одновременно – и ни в одном из них.

Профессиональная часть сознания выдавала определения, как автомат выдаёт сдачу. Но другая часть – та, что просыпалась по ночам от кошмаров без лица, – знала: это не просто объект. Это след. Память о чём-то – о ком-то – кого не должно было быть.

Она моргнула.

Медведь снова был цел. Шов – на месте, аккуратный, синий. Оба глаза – пришиты, смотрят прямо.

Лира отвернулась. Взяла одежду. Вышла из спальни, не оглядываясь.

В ванной – горячий душ, слишком горячий, почти обжигающий. Вода смывала остатки сна, остатки кошмара, остатки мыслей о фотографиях и медведях. Она стояла под струёй и считала: вдох на четыре, задержка на семь, выдох на восемь. Техника, которую когда-то показал психолог из МАГ – обязательные сессии для всех инженеров, раз в три месяца.

«Вы испытываете тревогу, – говорил он, глядя в свои записи, а не на неё. – Это нормально для вашей профессии. Важно иметь инструменты саморегуляции».

Инструменты саморегуляции. Как будто её тревога – поломанный механизм, который можно починить правильной отвёрткой.

Она вышла из душа. Вытерлась. Оделась: чёрные брюки, серый свитер, удобная обувь. Ничего яркого, ничего заметного. Форма человека, который не хочет привлекать внимание.

На кухне – кофе из капсульной машины. Чёрный, без сахара. Контейнер с овсянкой из холодильника – вчера приготовила, позавчера забыла съесть. Теперь – завтрак.

Она ела, стоя у окна, глядя на город внизу. Серые здания, серое небо, серые улицы. Люди – маленькие фигурки, спешащие по своим делам. Они не знали. Большинство из них – не знали. Жили в мире, который казался им прочным и надёжным, не подозревая, что под тонким слоем привычной реальности – бездна.

Мы – проекции, – подумала Лира. – Информация на границе. И кто-то – или что-то – может нас переписать.

Она допила кофе. Поставила чашку в раковину. Посмотрела на часы: 7:31. Пора.

У двери – куртка, сумка, телефон. Ключи. Пропуск в штаб-квартиру.

Лира вышла, не оглядываясь на фотографию на полке.

Но образ – размытый силуэт между мамой и ею-подростком – остался. Засел где-то в подкорке, как заноза, которую невозможно вытащить.

Метро в это время – переполненное. Час пик, толпы людей, запах пота и дешёвого кофе. Лира стояла у двери, держась за поручень, и смотрела в никуда.

Вокруг – лица. Десятки, сотни лиц. Для неё – размытых, неразличимых. Прозопагнозия прогрессировала медленно, но неуклонно: год назад она могла узнать коллегу в толпе, теперь – только по голосу или одежде. Ещё через год – может быть, и этого не останется.

Цена профессии.

Каждый нырок – каждая Расшивка – отнимает что-то. Не сразу, не всё, но понемногу, неумолимо. Сначала – мелочи: вкус любимого блюда, мелодия песни, лицо старого друга. Потом – больше. Воспоминания о детстве. Умение играть на инструменте. Способность видеть сны.

Лира не помнила свою бабушку. Не помнила, как выглядел отец, пока не смотрела на фотографии. Не помнила, когда научилась плавать и научилась ли вообще.

Рубцы. Шрамы на ткани памяти. За каждое редактирование – плата. Чем глубже нырок, тем выше цена.

Она стала инженером, чтобы спасти…

Мысль оборвалась. Лира нахмурилась, пытаясь ухватить её за хвост.

Она стала инженером, чтобы спасти кого-то. Она это знала. Чувствовала – где-то на уровне инстинкта, на уровне телесной памяти. Это была не карьера, не призвание, не случайный выбор. Это была цель. Конкретная, определённая цель.

Но когда она пыталась вспомнить какую – пустота. Тот же провал. Та же рубцовая ткань.

Как будто она стёрла не только объект, но и причину.

Поезд качнулся. Голос из динамиков объявил следующую станцию. Лира посмотрела на табло: ещё три остановки.

На стене вагона – реклама. Большой плакат, яркие цвета, контрастирующие с серостью вокруг.

«Чувствуете, что потеряли кого-то? Вы не одиноки. Линия поддержки МАГ: 800-555-0147. Анонимно. Бесплатно. Круглосуточно».

Под плакатом – логотип Международного агентства границы: стилизованная сфера, опоясанная двумерной сеткой.

Лира смотрела на плакат и чувствовала, как что-то сжимается внутри. Линия поддержки. Для тех, кто чувствует, что потерял кого-то. Для тех, кто не может вспомнить – кого.

Сколько их? Сколько людей в этом городе, в этой стране, в этом мире просыпаются с ощущением пустоты, которую не могут назвать? Сколько смотрят на фотографии с размытыми силуэтами и не понимают, кого видят? Сколько плачут по ночам, не зная – о ком?

Горе без объекта. Так это называлось в учебниках. Феномен, описанный в первые годы после открытия. Эмоциональный отклик на стирание: субъект ощущает потерю, но не может идентифицировать её источник. Память о событии уничтожена, но эмоциональный след – остался.

Как фантомная боль в ампутированной конечности. Болит то, чего нет.

Следующая станция. Двери открылись, часть пассажиров вышла, другая часть вошла. Толпа сместилась, перераспределилась. Лира переступила с ноги на ногу.

На противоположной стене – граффити. Поверх какой-то старой рекламы, грубо, размашисто:

«МЫ – ЧЕРНОВИК».

Символ Редакторов – спираль, разрывающая сама себя – в углу.

Лира отвернулась.

Редакторы. Радикальное крыло. Те, кто считал, что реальность можно и нужно переписывать. Что страдание – баг, не фича. Что если мы – информация, то имеем право на патч.

Она понимала их логику. В каком-то смысле – даже сочувствовала. Мир несправедлив. Дети умирают от рака. Случайные аварии калечат жизни. Войны, катастрофы, болезни – всё это можно было бы отменить. Переписать. Создать лучшую версию реальности.

Но цена…

Она знала цену. Лучше многих.

Поезд остановился. Её станция. Лира протиснулась к выходу, поднялась по эскалатору, вышла на улицу.

Свежий воздух – относительно свежий, городской, с примесью выхлопных газов и чего-то химического от ближайшего завода. Небо – всё такое же серое, низкое. Моросил дождь, мелкий, почти незаметный.

На углу – индикатор ряби. Столб с тремя лампами: зелёная, жёлтая, красная. Сейчас горела зелёная – стабильно, ровно.

Лира прошла мимо, отметив машинально: всё в порядке. Никаких редактирований в радиусе пятидесяти километров за последние сутки. Или, по крайней мере, никаких крупных.

До штаб-квартиры – десять минут пешком. Она шла привычным маршрутом, не думая о дороге, позволяя ногам нести её автоматически.

В голове – всё тот же образ. Размытый силуэт. Голос из сна: ты меня забыла.

Кого?

Кого она забыла?

Штаб-квартира Архивариусов располагалась в здании бывшего музея естественной истории – величественном строении начала XX века, с колоннами, лепниной и скульптурными группами на фасаде. Ирония не ускользала ни от кого: хранители прошлого обосновались в здании, посвящённом прошлому. Хранители реальности – среди чучел вымерших животных и скелетов давно мёртвых существ.

Лира поднялась по широким ступеням, кивнула охраннику у входа – он кивнул в ответ, узнавая её не по лицу, конечно, а по пропуску, – и вошла внутрь.

Главный холл музея почти не изменился со времён его первоначального назначения. Высокий потолок со стеклянным куполом, мраморный пол, и в центре – скелет диплодока: тридцать метров от головы до хвоста, древние кости, собранные в анатомически верную конструкцию.

На стене за скелетом – девиз Архивариусов, выложенный бронзовыми буквами:

«МЫ ХРАНИМ ТО, ЧТО БЫЛО. ДАЖЕ ЕСЛИ ОНО ВЫМЕРЛО».

Лира прошла через холл, не поднимая глаз на диплодока. Она видела его сотни раз, и с каждым разом он напоминал ей: вымирание необратимо. Что ушло – то ушло. Нельзя вернуть динозавров, нельзя вернуть мамонтов, нельзя вернуть тех, кого стёрли.

Можно только – хранить память. Если она осталась.

Коридор налево, лестница вверх, ещё один коридор. Мимо витрин с чучелами птиц, мимо стендов с окаменелостями, мимо кабинетов с табличками: «Отдел мониторинга», «Аналитический центр», «Архив инцидентов».

Её собственный кабинет был небольшим – бывшее подсобное помещение, переоборудованное в офис. Стол, компьютер, два стула, шкаф с папками. На стене – сертификат о лицензии МАГ, фотография выпуска её курса, карта города с отмеченными «швами».

Она села за стол. Включила компьютер. Посмотрела на расписание дня.

9:00 – планёрка. 10:30 – публичное выступление (пресс-зал). 13:00 – обед. 14:00 – верификация шва (сектор 7). 17:00 – отчёт.

Публичное выступление. Она почти забыла.

Каждые две недели Архивариусы проводили открытые мероприятия: пресс-конференции, лекции, дискуссии. Часть работы по связям с общественностью: показать людям, что организация существует, что она делает важное дело, что её стоит поддерживать – финансово, политически, морально.

Лира была одним из публичных лиц движения. Молодая, фотогеничная, с безупречным послужным списком. Идеальный образ: инженер, который мог бы редактировать, но выбрал не делать этого. Который защищает реальность, а не переписывает её.

Если бы они знали, – подумала она, и мысль оставила горький привкус.

Если бы они знали, что она сделала.

Что она – возможно – сделала.

Она не была уверена. Не могла быть уверена. Память о том инциденте была… повреждена. Фрагментарна. Как будто кто-то вырезал куски и склеил оставшееся, не заботясь о связности.

Год назад. Рутинная калибровка. Ничего особенного в расписании.

А потом – пустота. Провал. И фотография с размытым силуэтом, и медведь на подоконнике, и ощущение потери, которое не отпускало.

Она не помнила, что произошло. Но чувствовала – что-то произошло. Что-то страшное.

Ты меня забыла.

Голос из сна. Мужской. Молодой.

Кто-то, кого она знала. Кого любила?

Кого – стёрла?

Лира закрыла глаза. Сделала вдох – четыре секунды. Задержка – семь. Выдох – восемь.

Не сейчас. Не время.

У неё – выступление через два часа. Сотни людей, журналисты, камеры. Она должна быть собранной, уверенной, убедительной.

Она должна быть маской.

Планёрка прошла штатно. Десять человек вокруг овального стола, отчёты о ситуации в разных секторах, обсуждение предстоящих мероприятий. Марк – старший инженер, восемь лет стажа, глаза, которые уже почти не видели лиц, – говорил о новом шве в промышленной зоне: легальное редактирование, медицинский случай, одобрено МАГ после долгих судебных разбирательств.

– Нужна верификация, – сказал он, глядя куда-то мимо Лиры. – Через два дня. Можешь взять?

– Да, – ответила она. – После обеда сегодня.

– Хорошо. Возьми кого-нибудь из молодых. Пусть учатся.

Лира кивнула. Молодые инженеры – те, у кого меньше двух лет стажа – всегда работали в паре со старшими. Частично – для обучения. Частично – для безопасности. Никто не погружался в одиночку, если можно было этого избежать.

После планёрки – полчаса на подготовку к выступлению. Лира просмотрела тезисы, освежила в памяти ключевые аргументы. Всё то же, что она говорила десятки раз: редактирование – убийство, реальность – священна, прошлое – неприкосновенно.

Слова, в которые она когда-то верила.

В которые – должна была верить до сих пор.

В 10:25 она спустилась в пресс-зал – бывший лекционный зал музея, со сценой и рядами кресел. Зал был полон: журналисты с камерами и диктофонами, представители МАГ в строгих костюмах, просто люди – те, кого волновала тема, кто хотел услышать позицию Архивариусов из первых уст.

Лира вышла на сцену. Прожекторы ослепили на мгновение – потом глаза привыкли. Лица в зале – размытые пятна. Она не видела их, и это, как ни странно, помогало.

Подиум. Микрофон. Стакан воды на столике.

– Добрый день, – сказала она, и голос прозвучал ровно, уверенно. Голос, который она научилась надевать вместе с маской. – Спасибо, что пришли.

Речь была отработана до автоматизма. Лира произносила слова, не думая о них, позволяя языку и губам работать самостоятельно, пока сознание – отстранённо, почти безучастно – наблюдало со стороны.

– Каждое редактирование – это не просто изменение данных. Это убийство. Убийство человека, который никогда не узнает, что его убили. Убийство памяти, которая никогда не поймёт, что её стёрли.

Зал слушал. Камеры записывали. Журналисты строчили в блокнотах.

– Мы, Архивариусы, стоим на страже не просто фактов – мы стоим на страже существования. Реальность священна. Прошлое неприкосновенно. Мы не имеем права решать, что было, а чего не было. Не имеем права стирать чью-то жизнь потому, что она неудобна.

Она сделала паузу. Отпила воды. Посмотрела в зал – на размытые лица, на пятна света и тени.

Я убила своего брата, – подумала она.

Мысль возникла сама – ниоткуда, из той глубины, где жили вещи, которые она не позволяла себе думать.

Брата?

У неё был брат?

Она не помнила. Не могла вспомнить. Но слово – брат – отозвалось чем-то внутри, резонансом, болью.

– …и поэтому мы призываем к ужесточению контроля, – продолжала она, не сбиваясь, не показывая того, что творилось внутри. – К более строгому лицензированию. К расширению полномочий МАГ. Каждый случай редактирования должен рассматриваться не как техническая процедура, а как потенциальное убийство. С соответствующей ответственностью.

Аплодисменты. Она закончила – кивком, полуулыбкой, – и сошла со сцены.

В кулуарах – рукопожатия, короткие разговоры, обмен визитками. Лира двигалась на автопилоте, говоря правильные слова правильным людям, улыбаясь, когда требовалась улыбка, серьёзнея, когда требовалась серьёзность.

Внутри – хаос. Мысль о брате не отпускала, крутилась, как заноза под ногтем.

У меня был брат. Его звали…

Пустота.

Он был… он любил…

Пустота.

Я его…

Пустота. Провал. Рубец.

Она извинилась перед очередным собеседником – кажется, журналистом, кажется, он спрашивал что-то о законопроекте – и вышла из зала. Коридор. Туалет. Закрытая дверь кабинки. Руки на коленях. Голова опущена.

Дышать. Просто дышать.

Вдох – четыре. Задержка – семь. Выдох – восемь.

Она не плакала. Не умела плакать – разучилась где-то между вторым и третьим годом работы. Слёзы требовали чего-то, чего у неё больше не было: доступа к эмоциям, которые она научилась запирать.

Но внутри – там, где не работали техники саморегуляции, – что-то кричало.

Беззвучно. Безнадёжно.

К обеду она пришла в себя. Вернее – собрала себя обратно, как собирают разбитую вазу: осколки на месте, но трещины видны.

В столовой – тот же кофе, тот же салат, то же безразличие к вкусу. Еда была топливом, не удовольствием. Она ела, потому что тело требовало, потому что без еды не сможет работать.

Рядом – Марк. Он сел напротив, со своим подносом, и какое-то время они молчали, занятые едой.

– Хорошее выступление, – сказал он наконец. – Я слышал конец. Убедительно.

– Спасибо.

– Ты в порядке? Выглядишь… уставшей.

Лира подняла глаза. Марк смотрел мимо неё – он не мог смотреть на неё, не видел её лица, – но голос был участливым.

– Плохо спала, – сказала она. – Кошмары.

– А. – Он кивнул, понимающе. – Знакомо. У меня было такое на третьем году. Потом прошло.

– Как?

– Само. Или я привык. Сложно сказать.

Она не ответила. Привыкнуть к кошмарам – это как привыкнуть к хронической боли. Не проходит, просто перестаёшь замечать.

– Если хочешь, – добавил Марк, – могу взять сегодняшнюю верификацию. Ты отдохни.

– Нет. Справлюсь. Но спасибо.

Он пожал плечами – жест, который она прочитала по движению силуэта.

– Как хочешь. Но если что – говори.

После обеда – верификация. Лира взяла с собой Эви Сато – молодую инженершу, меньше года стажа, яркую и энергичную. Эви восхищалась Лирой – это было очевидно по голосу, по манере держаться, по вопросам, которые она задавала. Восхищение, которое Лира не заслуживала.

Если бы ты знала, – думала она, слушая, как Эви рассуждает о важности работы, о миссии, о долге.

Если бы ты знала, что твой идеал – лжец и, возможно, убийца.

Верификация прошла штатно. Шов – чистый, аккуратный. Работа сертифицированного инженера, не халтура. Пациент – младенец, теперь здоровый, без генетического дефекта, который должен был убить его к пяти годам.

Лира смотрела на данные и думала: это – правильное редактирование. Если редактирование вообще может быть правильным. Ребёнок будет жить. Расти. Играть, учиться, любить. Благодаря тому, что кто-то залез в его информационный код и вырезал дефектную строчку.

Где граница? Где проходит линия между спасением и убийством?

Она не знала. Никто не знал.

Но говорила – на выступлениях, на лекциях, на конференциях – что знает. Что линия существует. Что переступать её нельзя.

Лицемерка, – сказал голос внутри.

Голос, который подозрительно напоминал тот, из сна.

Вечером Лира задержалась в офисе дольше обычного. Отчёт занял больше времени – она несколько раз переписывала формулировки, не могла сосредоточиться.

За окном стемнело. Офисы вокруг опустели, коридоры притихли. Только дежурное освещение – тусклое, жёлтое – и гул вентиляции.

Она закрыла ноутбук. Встала. Потянулась – спина хрустнула, шея затекла.

Пора домой.

Она вышла в коридор. Шаги эхом отдавались от стен. Мимо витрин с чучелами – стеклянные глаза смотрели в пустоту. Мимо скелета диплодока – кости отбрасывали причудливые тени в свете аварийных ламп.

Телефон в кармане завибрировал.

Лира достала его. Экран – яркий в полумраке. Незнакомый номер.

Она обычно не отвечала на незнакомые номера. Рекламщики, мошенники, социологи с опросами – ничего интересного. Кнопка «отклонить» была привычным рефлексом.

Сегодня – почему-то – она нажала «ответить».

– Алло?

Тишина на другом конце. Потом – голос. Мужской, низкий, странно знакомый:

– Лира Вэн.

Не вопрос. Утверждение.

– Кто это?

– Тот, кто знает.

Пауза. Сердце – пропустило удар, потом забилось быстрее.

– Знает что?

Снова тишина. Долгая, тягучая. Лира стояла посреди пустого коридора, прижав телефон к уху, и ждала.

– Томаш, – сказал голос наконец. – Тебе ведь знакомо это имя?

Мир качнулся.

Не физически – стены остались на месте, пол не ушёл из-под ног. Но что-то внутри – сдвинулось. Как будто кто-то дёрнул за нитку, и весь узор, который она так тщательно сплетала, начал расползаться.

Томаш.

Она знала это имя. Не помнила – знала. Где-то на уровне глубже памяти, на уровне костей и крови.

– Я… – голос сорвался. Она откашлялась. – Я не понимаю, о чём вы.

– Понимаешь, – сказал голос. Спокойно, без нажима. Констатация факта. – Ты просто не хочешь вспоминать.

– Кто вы? Что вам нужно?

– Архив анахронизмов. Полночь. Одна.

– Что? Я не…

– Если хочешь узнать, кто такой Томаш – приходи. Если нет… – Пауза. – Тогда продолжай забывать.

Гудки.

Лира стояла, прижав телефон к уху, хотя связь уже оборвалась. Руки дрожали – сильно, заметно.

Томаш.

Имя пульсировало в голове, как второе сердце. Билось в висках, отзывалось в груди.

Она знала это имя. Знала – и не помнила. Чувствовала связь – и не могла её восстановить.

Ты меня забыла.

Голос из сна. Тот же голос? Другой?

Она не знала.

Но знала одно: в полночь она будет в Архиве анахронизмов.

Что бы это ни значило.

Кем бы ни был Томаш.

Она не поехала домой.

Вместо этого – спустилась в кафетерий, взяла ещё один кофе – третий за день, слишком много, но какая теперь разница – и села у окна. За стеклом – ночной город. Огни, машины, силуэты людей.

Томаш.

Она произнесла имя вслух – тихо, едва слышно. Губы сложились в звуки, язык коснулся нёба. Простое имя. Обычное.

Но то, как оно отозвалось внутри – было чем угодно, только не обычным.

Боль. Тоска. Нежность.

Вина.

Особенно – вина.

Как будто само имя было обвинением. Напоминанием о чём-то, что она сделала – и не хотела помнить.

Лира достала телефон. Открыла поисковик. Набрала: «Томаш Вэн».

Результаты: профили в социальных сетях. Десятки, сотни. Томаш – распространённое имя. Вэн – тоже не редкость. Ничего конкретного, ничего, что зацепило бы.

Она попробовала добавить свой город. Потом – своё имя рядом. Потом – «Архивариусы», «граничный инженер», «анахронизм».

Ничего.

Как будто Томаш Вэн – если он существовал – не оставил следа в цифровом пространстве. Или – его следы были стёрты.

Как стирают людей.

Мысль пришла сама – и Лира замерла, не донеся чашку до губ.

Если Томаш был стёрт… если его информация удалена с границы… тогда не было бы никаких записей. Никаких документов. Никаких упоминаний.

Были бы только – следы. Анахронизмы. Фотографии с размытыми силуэтами. Плюшевые медведи, мерцающие между состояниями.

И люди, которые чувствуют потерю, но не могут её назвать.

Мама.

Лира отставила чашку. Руки снова дрожали.

Мама. С её необъяснимой тоской. С её слезами в определённые дни – она никогда не объясняла почему. С её привычкой ставить три тарелки на стол, а потом удивляться – зачем третья?

Мама тоже – чувствовала.

Господи.

Лира уронила голову на руки. Пальцы впились в волосы, сжались.

Что она сделала?

Что она сделала?

Она не помнила. Не могла вспомнить. Но всё внутри кричало: это ты. Ты сделала что-то ужасное. Ты стёрла кого-то – кого-то, кого любила, – и теперь живёшь с этим, не позволяя себе знать.

Архив анахронизмов. Полночь.

Человек на другом конце провода – кто бы он ни был – знал. Знал о Томаше. Знал, что это имя значило для неё.

Хотел чего-то.

Чего?

Лира подняла голову. Посмотрела в окно – на огни, на город, на мир, который казался таким прочным и был таким хрупким.

Если хочешь узнать – приходи.

Она хотела. Боялась – но хотела.

Потому что жить с этой пустотой, с этим незнанием, с этой виной без имени – было невыносимо.

Лучше знать. Даже если знание уничтожит.

Она встала. Допила кофе – холодный, горький. Вышла из кафетерия.

Пять часов до полуночи.

Она подождёт.

Глава 2: Рябь

Лира не спала.

Пять часов до полуночи она провела в офисе – за компьютером, уставившись в экран, не видя того, что на нём было. Отчёты, графики, таблицы – всё сливалось в бессмысленную мешанину пикселей. Буквы прыгали, строчки расплывались.

Томаш.

Имя не отпускало. Пульсировало где-то за глазами, в том месте, где начиналась головная боль – тупая, ноющая, привычная. Профессиональная деформация. Цена нырков. Обычно она справлялась – таблетка, кофе, глубокое дыхание. Сегодня – не работало.

Томаш Вэн.

Она набирала это имя снова и снова. В поисковиках, в базах данных МАГ, в архивах Архивариусов. Искала – и не находила. Как будто человек с таким именем никогда не существовал. Или – существовал, но был вычеркнут из всех реестров.

Стёрт.

Слово пришло само, и Лира поморщилась, как от физической боли.

В 23:40 она вышла из здания. Ночной воздух – холодный, влажный – ударил в лицо. Город спал, или делал вид, что спит: редкие машины на улицах, одинокие силуэты в окнах, тусклый свет фонарей.

Архив анахронизмов находился под землёй, в бывшем бомбоубежище времён холодной войны. Три уровня вниз, каждый холоднее предыдущего. Лира знала дорогу – бывала там десятки раз по работе. Знала коды доступа, знала охранников, знала, где камеры и где – мёртвые зоны.

Но идти туда в полночь, по приглашению незнакомца…

Она остановилась на полпути. Посмотрела на часы: 23:52. Ещё можно было повернуть назад. Поехать домой. Лечь спать. Утром – убедить себя, что звонок был розыгрышем, что никакого Томаша не существует, что всё в порядке.

Можно было.

Она не стала.

День начался с тишины.

Лира проснулась в своей квартире – когда успела вернуться? когда заснула? – и несколько минут лежала, глядя в потолок. Серый свет из окна, трещина в углу, знакомые очертания комнаты.

Всё как обычно. Всё – неправильно.

Встреча в Архиве… была? Или приснилась, как всё остальное?

Она села. Голова – тяжёлая, чугунная. Во рту – вкус меди и чего-то горького. На тумбочке – стакан воды, который она не помнила, как наливала.

Телефон показывал 6:23. Раньше будильника. Как всегда после таких ночей.

Лира потёрла виски. Попыталась восстановить хронологию.

Архив. Полночь. Она спустилась по лестнице – три пролёта, бетон и железо. Охранник на входе кивнул, не спрашивая – у неё был пропуск, она имела право. Внутрь. Ряды стеклянных кубов, мерцающие объекты, холод.

И потом – что?

Провал. Тот же, знакомый. Рубцовая ткань на месте памяти.

Она помнила, что кто-то был там. Помнила голос – тот же, что в телефоне. Помнила слова, но не могла сложить их в предложения.

Томаш.

Это помнила. Имя, произнесённое вслух. Имя, от которого что-то внутри сжалось и не разжималось до сих пор.

Лира встала. Добрела до ванной. Холодная вода – в лицо, на шею, на запястья. Зеркало показывало лицо, которое она узнавала с трудом: круги под глазами, бледность, заострившиеся скулы.

Ты выглядишь ужасно, – сказала она отражению.

Отражение не ответило.

На работу. Нужно на работу. Рутина – лучшее лекарство от хаоса внутри. Так говорил психолог из МАГ, и в этом, пожалуй, он был прав.

Она оделась. Выпила кофе – чёрный, обжигающий. Съела что-то – не запомнила что.

У двери – остановилась. Посмотрела на полку с фотографией.

Размытый силуэт между мамой и ею-подростком. Всё тот же. Всё так же.

Томаш, – подумала она, обращаясь к силуэту. – Это ты? Это твоё имя?

Силуэт не ответил.

Штаб-квартира встретила её привычным гулом: голоса в коридорах, гудение компьютеров, запах кофе из кафетерия. Нормальность, которая должна была успокоить – и не успокаивала.

Лира прошла в свой кабинет. Села за стол. Открыла ноутбук.

Расписание на день: 9:00 – координация. 11:00 – верификация шва в камере. 14:00 – отчётность. 16:00 – консультация с представителем МАГ.

Обычный день. Рутинный. Безопасный.

Она смотрела на расписание и не могла сосредоточиться. Буквы расплывались, слова теряли смысл.

Томаш.

Имя стучало в висках, как второе сердце.

Кто он? Кем он был для неё? Почему она его не помнит – и одновременно чувствует так, будто потеряла часть себя?

Стук в дверь вырвал её из мыслей.

– Войдите.

Марк. Старший инженер, восемь лет стажа. Он вошёл – не глядя на неё, как обычно, – и положил папку на край стола.

– Материалы по верификации. Шов в секторе семь. Медицинский случай, младенец с генетическим дефектом.

– Я помню.

– Процедура стандартная. Проверка целостности, оценка интеграции, документирование. – Он помолчал. – Ты готова?

Лира посмотрела на него – на размытое пятно его лица, на силуэт, который научилась узнавать по голосу и осанке.

– Да. Готова.

– Хорошо. Камера номер три, в одиннадцать. Я буду на мониторинге.

Он вышел.

Лира открыла папку. Документы: медицинские заключения, одобрение МАГ, технические спецификации редактирования. Всё – аккуратно, по правилам, по протоколу.

Редактирование было проведено шесть дней назад. Инженер – Карина Вельт, сертификация уровня А, безупречный послужной список. Объект – генетическая мутация в хромосоме 7, ведущая к прогрессирующей дегенерации нервной системы. Без вмешательства – смерть к пяти годам. С вмешательством – нормальная жизнь.

Прогрессирующая дегенерация нервной системы.

Лира застыла. Слова на странице – обычные, медицинские, знакомые. Но что-то в них зацепило. Отозвалось.

Она читала этот термин раньше. Много раз. В другом контексте.

В каком?

Провал. Пустота. Рубец.

Она закрыла папку. Положила ладони на стол – плашмя, чтобы унять дрожь.

Сосредоточься. Работай. Думать будешь потом.

Камера Расшивки номер три располагалась в подвальном этаже – там же, где и остальные четыре камеры комплекса. Стерильное помещение: белые стены, покрытые фарадеевой сеткой, бетонный пол, потолок с вмонтированными генераторами частот.

В центре – кресло. Старое, медицинское, с потёртой обивкой и ремнями фиксации. Рядом – стойка с нейрокороной: обруч из титан-платинового сплава со ста двадцатью восемью микроиглами, тоньше человеческого волоса.

Лира стояла у входа и смотрела на кресло. Сколько раз она садилась в него? Сотни? Тысячи? Каждый раз – страх. Каждый раз – преодоление. Каждый раз – цена, которую невозможно оценить заранее.

– Готова? – Голос Марка из динамика, установленного в углу.

– Да.

Она подошла к креслу. Села – обивка прохладная, жёсткая. Пристегнула ремни: на запястьях, на лодыжках, на груди. Не для того, чтобы удержать – для того, чтобы не упасть, когда мир расшиваться начнёт.

Нейрокорона была уже подготовлена: иглы – стерильные, гель – свежий. Лира надела её сама – привычным движением, доведённым до автоматизма. Холодный металл обхватил голову, прижался к вискам, затылку, темени.

– Начинаю калибровку, – сказал Марк. – Иглы через пятнадцать секунд.

Пятнадцать секунд. Лира закрыла глаза.

Вдох – четыре. Задержка – семь. Выдох – восемь.

Иглы вошли – медленно, почти нежно. Сто двадцать восемь точек давления, сто двадцать восемь микроскопических проколов. Боли не было – только ощущение проникновения, как будто что-то чужое входило под кожу, под череп, в сам мозг.

– Калибровка завершена. Параметры в норме. Начинаю индукцию.

Гул генераторов – низкий, на пороге слышимости. Он нарастал постепенно, заполняя пространство, вибрируя в костях.

Лира ждала. Знала, что будет. Боялась – и хотела одновременно.

Потому что там, на границе, она могла увидеть то, что скрывала от себя память.

Сначала – дискомфорт.

Глаза не хотели фокусироваться. Или, точнее, фокусировались на чём-то, что обычно игнорировали: на пыли в воздухе, на микротрещинах в штукатурке, на электромагнитных полях, невидимых, но теперь – почти осязаемых.

Потом – смещение.

Мир дрогнул. Как будто кто-то взял реальность за край и потянул – слегка, почти незаметно. Но достаточно, чтобы всё изменилось.

Стены перестали быть стенами.

Лира видела их – и не видела одновременно. Белая поверхность распалась на узоры: линии, точки, связи. Информация, закодированная в материи. Материя, закодированная в информации. Бесконечная рекурсия, уходящая вглубь.

Она подняла руку – жест, который делала каждый раз, чтобы убедиться: я ещё здесь, я ещё я.

Рука была сетью. Миллиарды узлов, связанных триллионами нитей. Каждый атом – точка в пространстве данных. Каждая связь – отношение, закон, принцип. Она видела, как электроны прыгали между орбиталями, как молекулы воды просачивались через мембраны клеток, как нервные импульсы бежали от пальцев к мозгу и обратно.

Она видела себя – не снаружи, а изнутри. Как информационную структуру, временную, хрупкую, подверженную искажениям.

Расшивка, – произнесла она мысленно, и слово обрело форму: не звук, а паттерн, узор в ткани реальности.

Теперь – работа.

Лира сосредоточилась. Направила внимание – или то, что заменяло внимание в этом состоянии – на цель верификации.

Шов. Место, где реальность была разрезана и сшита заново. Место, где информация изменена – удалена, добавлена, переписана.

Она нашла его почти сразу.

На границе – той самой, которую открыл Эренфест тридцать лет назад, – шов выглядел как рубец на коже. Более плотный, чем окружающая ткань. Чуть другого оттенка – если можно говорить об оттенках в мире, где цвета не существуют.

Младенец. Точнее – информация о младенце. Узел, связанный с миллионами других узлов: родители, врачи, больница, город, страна, планета. Каждая связь – нить. Каждая нить – возможность изменения.

Генетический дефект – там, где он должен был быть – отсутствовал. На его месте – заплатка. Аккуратная, профессиональная. Карина Вельт знала своё дело.

Лира осмотрела края. Чистые, без разрывов. Интеграция – почти полная. Ещё несколько недель, и шов станет неотличим от окружающей ткани. Реальность примет изменение как своё.

Верификация завершена. Шов стабилен.

Она могла всплывать. Могла – и должна была.

Но вместо этого – задержалась.

Потому что увидела кое-что ещё.

Свой собственный узел.

Она не искала его – он сам притянул внимание. Как притягивает взгляд собственное отражение в зеркале. Как невозможно не посмотреть на себя, проходя мимо витрины.

Лира Вэн. Тридцать два года. Граничный инженер. Информационная структура средней сложности, связанная с тысячами других структур: коллеги, друзья, семья, знакомые, случайные прохожие.

Она видела свои связи – нити, уходящие во все стороны. Яркие – близкие люди. Тусклые – случайные контакты. Мерцающие – те, кто помнил её, но кого она забыла.

И одна – обрубленная.

Тёмное пятно там, где должна была быть связь. Как дыра в ткани. Как рана, которая не заживает.

Лира подошла ближе – если можно говорить о «ближе» в пространстве без расстояний.

Обрыв был резким, неровным. Не естественное угасание – насильственное разрушение. Кто-то – или что-то – вырвало эту связь с корнем, оставив только…

Только что?

Она попыталась рассмотреть. Проследить обрыв до его источника.

И почувствовала – сопротивление.

Как будто реальность не хотела, чтобы она смотрела. Как будто информация защищала сама себя, закрывая доступ.

Стирание, – поняла Лира. – Это след стирания. Кто-то был связан со мной – и был стёрт. Не умер, не ушёл – именно стёрт. И я…

Я это сделала?

Мысль пришла извне – или изнутри? В Расшивке граница между собственными мыслями и информацией вселенной размывалась.

Она попыталась вспомнить. Напрячь ту часть сознания, которая хранила память.

И нашла – рубец. Тот же, что в обычном состоянии. Только здесь он выглядел иначе: не пустота, а активное сопротивление. Как зашифрованный файл. Как запертая дверь.

Я заблокировала сама себя, – поняла она. – Стёрла не только его – но и память о нём. Защитный механизм. Чтобы не сойти с ума.

Его. Его? Почему она решила, что это «он»?

Томаш.

Имя вспыхнуло – и погасло. Как искра в темноте.

Где-то на периферии восприятия – сигнал. Голос Марка, искажённый расстоянием между мирами:

– Лира. Показатели нестабильны. Всплывай.

Она не хотела. Хотела остаться, копать глубже, найти…

Но тело – там, в кресле, в камере – не слушалось. Дрожь, которую она чувствовала даже здесь. Тошнота, поднимающаяся волной. Сердце – слишком быстро, слишком сильно.

Ещё минуту. Ещё секунду.

– Лира! Принудительное всплытие через десять секунд.

Она бросила последний взгляд на тёмное пятно – на место, где должна была быть связь.

И увидела – на самой границе видимого – след.

Не силуэт, не образ. Только ощущение. Привкус. Эхо.

Что-то знакомое. Что-то любимое. Что-то потерянное.

Томаш.

Мир дёрнулся – и начал схлопываться.

Всплытие было жёстким.

Обычно – постепенное возвращение: слои реальности накладываются друг на друга, мир собирается из фрагментов, сознание перенастраивается. Несколько минут дискомфорта, потом – нормальность.

Сегодня – удар.

Лира рванулась в кресле, натянув ремни до предела. Рвотный рефлекс – она едва успела повернуть голову, прежде чем желудок выбросил содержимое. Кровь из носа – горячая, солёная, потекла по губам, по подбородку.

Головная боль – не тупая, как обычно. Острая. Как будто кто-то воткнул раскалённую иглу за глаз и провернул.

– Лира! – Голос Марка, теперь – рядом. Руки – на её плечах, удерживают. – Лира, ты меня слышишь?

Она попыталась ответить. Вместо слов – хрип.

– Снимаю корону. Не двигайся.

Иглы выходили медленно – тридцать секунд, показавшихся вечностью. Каждый миллиметр – отдельная волна боли.

Потом – свобода. Холодный воздух на голове, там, где была корона. Марк – рядом, его силуэт, его голос:

– Что случилось? Показатели скакнули, как при глубоком нырке. Ты же была на поверхности!

Лира сглотнула. Горло – сухое, как наждак.

– Воды, – прохрипела она.

Марк подал стакан. Она пила – жадно, не чувствуя вкуса. Вода текла по подбородку, смешиваясь с кровью.

– Лира. Что ты видела?

Она молчала. Что сказать? Что она нашла в себе – дыру? След стирания? Доказательство того, что она сделала что-то непоправимое?

– Ничего особенного, – сказала она наконец. Голос – чужой, хриплый. – Потеряла фокус. Ушла глубже, чем планировала.

Марк молчал. Она чувствовала его взгляд – вернее, направление его лица, – и знала: он не верит.

– Шов стабилен, – добавила она, чтобы заполнить тишину. – Можешь оформлять отчёт.

– К чёрту отчёт. Ты в порядке?

Вопрос – простой, прямой. И в нём – больше заботы, чем Лира заслуживала.

– Да. Просто… плохая ночь. Недосып.

Он не стал спорить. Помог отстегнуть ремни, подняться. Ноги – ватные, слабые. Она держалась за его руку – первый физический контакт за… она не помнила за сколько.

– Тебе нужен отдых, – сказал Марк. – Серьёзно. Я поговорю с координацией, возьму на себя твои смены до конца недели.

– Не нужно.

– Лира…

– Я справлюсь.

Она высвободила руку. Сделала шаг – неуверенный, но самостоятельный. Потом ещё один.

– Мне нужно в туалет, – сказала она. – Умыться.

Он не стал её останавливать.

В туалете – холодная вода, снова. На этот раз – не только на лицо. На руки, на шею, на волосы. Она смотрела в зеркало и видела существо, которое не узнавала: бледное, с расширенными зрачками, с засохшей кровью под носом.

Что ты сделала?, – спросило отражение.

Она не ответила.

Но знала – или начинала знать.

Остаток дня прошёл в тумане.

Лира отсиживала часы в кабинете, перебирая бумаги, которые не читала. Отвечала на письма, которые не запоминала. Говорила с коллегами, которых не слышала.

В голове – только одно.

Тёмное пятно. Обрубленная связь. След того, кого она стёрла.

Томаш.

Имя теперь имело форму. Не лицо – она всё ещё не могла вспомнить лица. Но форму: пустоту определённых очертаний, дыру в ткани её жизни.

Кем он был? Другом? Любовником?

Братом, – подсказало что-то внутри, и слово отозвалось болью.

Братом. Она убила своего брата.

Нет. Не убила. Стёрла. Разница.

Разница? Какая разница, если результат тот же? Его нет. Его никогда не было – с точки зрения границы, с точки зрения реальности. Но она-то знает. Чувствует. Несёт в себе пустоту, которая когда-то была им.

В четыре часа она отказалась от консультации с представителем МАГ – сослалась на недомогание, на последствия сложной верификации. Ей поверили. Или сделали вид, что поверили.

В пять – вышла из офиса. Раньше обычного. Коллеги провожали её взглядами – или ей казалось?

На улице – вечер. Серое небо, моросящий дождь. Индикатор ряби на углу – зелёный, как всегда. Стабильность. Покой. Иллюзия нормальности.

Лира стояла на крыльце и думала: куда теперь?

Домой? К пустым стенам и мерцающему медведю?

Или…

Она достала телефон. Открыла контакты. Нашла «Мама».

Воскресенье. Воскресный ужин. Традиция, которую она ненавидела – и не могла пропустить.

Может быть, Мила знает что-то. Может быть, помнит – хотя бы частично.

Лира нажала вызов.

– Алло? Лира? – Голос матери – усталый, но тёплый. – Ты приедешь сегодня?

– Да, мам. Приеду.

– Хорошо. Я приготовила блины.

Блины. Мамина традиция. Лира не помнила их вкуса – стёрла когда-то, вместе с чем-то ещё.

– Буду через час, – сказала она и повесила трубку.

Дом детства стоял в пригороде – двухэтажный, с небольшим садом, с верандой, увитой чем-то, что когда-то было виноградом. Теперь – только сухие плети, чёрные на фоне серого неба.

Лира припарковалась у ворот. Сидела в машине, не выключая двигатель.

Она не была здесь… сколько? Две недели? Три? Воскресные ужины превратились в обязанность, в пункт расписания, который она выполняла механически, без радости.

Когда это началось?

Год назад, – подсказала память. – После инцидента. После того, как всё изменилось.

Она заглушила двигатель. Вышла из машины. Дождь усилился – холодные капли на лице, на руках. Лира не стала открывать зонт. Шла по дорожке к крыльцу, позволяя воде впитываться в одежду.

Дверь открылась прежде, чем она успела постучать.

– Лира! Ты вся мокрая! – Мила стояла на пороге, маленькая, седая, с глазами, в которых было что-то… потерянное. – Заходи скорее.

Лира вошла. Запах дома – знакомый, забытый. Что-то выпекалось на кухне, что-то – не блины, пахло иначе.

– Я тебе полотенце дам. И переодеться что-нибудь… – Мила суетилась, как всегда. Слишком много движений, слишком много слов – как будто тишина была врагом. – Как ты? Как работа? Ты похудела, по-моему. Ты ешь нормально?

Поток вопросов, не требующих ответов. Лира кивала, улыбалась – механически, по привычке.

– Всё хорошо, мам. Работа как работа.

– Ты уверена? Ты выглядишь… – Мила замолчала, не закончив. Отвела глаза.

– Устала немного. Сложный проект.

– Да-да, конечно. – Мила протянула полотенце. – Вытрись. Я сейчас чай поставлю.

Она ушла на кухню. Лира осталась в прихожей, вытирая волосы.

Дом не изменился за эти годы – или изменился так незаметно, что казался застывшим во времени. Те же обои в коридоре, цветочный узор, выгоревший от солнца. Те же фотографии на стене – семейные, праздничные. Лира не смотрела на них. Знала, что увидит: размытые силуэты там, где должен был быть кто-то.

Она прошла в гостиную. Большой диван, кресла, телевизор, который никто не смотрел. На камине – часы, остановившиеся… когда?

И стол.

Обеденный стол, накрытый для ужина.

Три тарелки.

Лира замерла.

Три тарелки. Три комплекта приборов. Три стакана.

Она посчитала ещё раз – машинально, как считают, когда не верят своим глазам.

Три.

Мама вернулась из кухни с чайником.

– Садись, садись. Сейчас всё принесу.

– Мам… – Лира указала на стол. – Почему три тарелки?

Мила посмотрела. Нахмурилась – как человек, который пытается вспомнить что-то очевидное.

– Три? – Она пересчитала. – Ох. Ты права. Странно. Наверное, машинально…

Она убрала одну тарелку. Один комплект приборов. Один стакан.

Но Лира заметила – на секунду, на долю секунды – выражение на её лице. Не удивление. Растерянность. Как будто Мила сама не понимала, почему накрыла на троих.

Потому что нас было трое, – подумала Лира, и мысль обожгла.

Мама, я, и…

Имя вертелось на языке – и не выходило.

– Садись, – повторила Мила. – Блины уже почти готовы.

Ужин проходил в полутишине.

Лира ела – или делала вид, что ела. Блины были пресными, безвкусными. Не потому что плохо приготовлены – потому что она не чувствовала вкуса. Давно не чувствовала. Ещё одна цена.

Мила говорила – о погоде, о соседях, о ценах в магазине. Обычные темы, обычные слова. Заполнение пустоты.

– Я навестила вчера тётю Галю, – сказала она между глотками чая. – Помнишь тётю Галю? Она болеет. Артрит, или как там это…

Лира кивала. Не помнила тётю Галю. Возможно, стёрла вместе со всем остальным.

– …и она спрашивала о тебе. Говорит, помнит тебя маленькой. Как ты на её день рождения…

Рассказ продолжался, но Лира не слушала. Смотрела на маму – на её руки, морщинистые, с выступающими венами. На её лицо – постаревшее, осунувшееся. На глаза – в которых было что-то, чего Лира не могла назвать.

Тоска. Потеря. Горе без объекта.

Она тоже чувствует, – поняла Лира. – Она не помнит, кого потеряла, но чувствует – что потеряла.

– Мам, – сказала она, перебивая рассказ о тёте Гале. – Можно спросить кое-что?

Мила замолчала. Посмотрела на неё – внимательно, настороженно.

– Конечно. Что?

Лира не знала, как сформулировать вопрос. Как спросить о том, что не должно существовать?

– Тебе… тебе снятся сны?

Странный вопрос. Мила нахмурилась.

– Сны? Ну… да, иногда. Всем снятся сны.

– Какие?

– Обычные. Разные. – Мила отвела глаза. – Почему ты спрашиваешь?

– Просто… – Лира замялась. – Мне в последнее время снится странное. Хотела узнать, может, у тебя тоже.

Тишина. Долгая, натянутая.

Потом Мила заговорила – тихо, почти шёпотом:

– Мне снился странный сон. Сегодня ночью.

Лира застыла. Вилка замерла на полпути ко рту.

– Какой?

Мила смотрела в стол. Пальцы – теребили салфетку, мяли, рвали на мелкие кусочки.

– Мальчик. Молодой человек, даже. Я не видела его лица – как будто… как будто оно было размазано, понимаешь? Как на старой фотографии. Но я знала, что он мне знаком. Что он важен.

Сердце Лиры пропустило удар.

– Что он делал?

– Он… – Мила закрыла глаза, вспоминая. – Он кидал снежки. В небо. Не в меня, не в кого-то другого. Просто – в небо. И смеялся.

Снежки в небо.

Образ вспыхнул – яркий, острый. Не воспоминание – но почти. Эхо чего-то давнего, погребённого под слоями рубцовой ткани.

– Зачем? – спросила Лира, едва узнавая свой голос. – Зачем он кидал снежки в небо?

– Я не знаю. Во сне я спросила – и он ответил что-то… – Мила снова нахмурилась. – Что-то странное. Про бога. Что-то вроде… «кидаю снежок богу».

Мир качнулся.

Лира вцепилась в край стола. Костяшки побелели.

– Что ещё? Что ещё он сказал?

– Я… я не помню точно. Что-то про… «а вдруг поймает». Глупость какая-то. – Мила открыла глаза. Посмотрела на Лиру. – Доченька? Ты в порядке? Ты побледнела.

Лира не могла дышать. Не могла говорить.

Кидаю снежок богу. А вдруг он поймает.

Откуда она это знала? Почему слова – чужие, услышанные впервые – отзывались внутри, как эхо собственного голоса?

– Я… мне нужно… – Она встала. Стул отъехал, скрежетнув по полу. – Мне нужно в туалет.

Мила смотрела на неё – с тревогой, с непониманием.

– Лира? Что случилось?

– Ничего. Всё хорошо. Я сейчас.

Она вышла из комнаты. Быстро, почти бегом. По коридору – мимо фотографий с размытыми силуэтами. В ванную. Дверь – закрыть. Замок – щёлкнуть.

Холодная вода – на лицо. На руки. На шею.

Она смотрела в зеркало и видела – себя. Себя, которая знала что-то ужасное и не позволяла себе вспомнить.

Кидаю снежок богу.

Образ: зимний день. Снег. Двор. Кто-то – рядом с ней – запрокидывает голову и бросает снежок вверх.

А вдруг он поймает?

Голос – молодой, мужской. Знакомый. Любимый.

Томаш.

Имя и образ сошлись – как два осколка одного целого.

Брат. У неё был брат. Младший? Старший? Она не знала. Но был. И он кидал снежки в небо, и смеялся, и говорил глупости про бога.

И его больше нет.

Потому что она его стёрла.

Лира сползла по стене. Села на холодный кафель. Обхватила колени руками.

Не плакала – не умела. Но что-то внутри – кричало.

Беззвучно. Безнадёжно.

Она пробыла в ванной пятнадцать минут.

Когда вышла – лицо было спокойным. Маска на месте. Улыбка – пустая, но правдоподобная.

Мила ждала в гостиной. Тревога на лице – утихла, но не исчезла.

– Ты в порядке? Может, тебе лечь? Можешь остаться здесь на ночь…

– Нет, мам. Спасибо. Мне просто нужно домой. Отдохнуть.

– Ты уверена? Ты совсем бледная…

– Уверена.

Она обняла мать – быстро, неловко. Как обнимают, когда не умеют обнимать.

– Мам… – начала она, и остановилась.

– Да?

Спросить. Спросить про сон. Про мальчика. Про снежки.

Но что-то её остановило. Страх? Или – нежелание ранить?

– Я люблю тебя, – сказала она вместо этого. – Очень.

Мила улыбнулась – слабо, но тепло.

– Я тоже, милая. Я тоже.

Лира вышла. Дождь прекратился, но воздух был влажным, тяжёлым. Она шла к машине – шаг за шагом, не оглядываясь.

В голове – только одно.

Снежок богу.

Она села в машину. Закрыла дверь. Положила руки на руль.

И замерла.

Образ был таким ярким, таким живым – как будто происходил прямо сейчас.

Зимний день. Двор этого дома – того же, где она только что ужинала. Снег – белый, чистый, свежий. Она – моложе, четырнадцать или пятнадцать. Рядом – мальчик. Десять? Одиннадцать? Лицо – всё ещё размытое, но силуэт – узнаваемый.

Он лепит снежок. Не бросает в неё – бросает вверх. В небо. В серые облака.

Зачем?

Кидаю снежок богу.

Зачем?

А вдруг он поймает? И захочет поиграть.

И её смех – чистый, беспримесный. Смех, который она разучилась смеяться.

Лира сжала руль так сильно, что побелели костяшки.

Это было. Это – было. Не сон, не фантазия. Воспоминание. Настоящее воспоминание, погребённое под слоями того, что она сделала с собственной памятью.

У неё был брат. Его звали Томаш. Он кидал снежки в небо.

И она его стёрла.

Почему?

Она не знала. Не помнила. Но знала – причина была. Что-то толкнуло её к этому. Что-то заставило совершить непоправимое.

Болезнь, – подсказала память, и слово было знакомым, болезненным. – Прогрессирующая дегенерация нервной системы.

Те же слова, что в медицинских документах. Те же – что в файле на верификацию.

Совпадение?

Или – нет?

Лира завела машину. Руки дрожали на руле.

В голове – хаос. Вопросы без ответов. Образы без контекста. Вина – острая, раскалённая.

И голос – тот, из сна, из телефона:

Архив анахронизмов. Полночь. Одна.

Она посмотрела на часы. 20:47.

Три часа до полуночи.

Три часа – чтобы решить: идти или не идти.

Три часа – чтобы понять: хочет ли она знать правду.

Лира выехала с парковки. Фары прорезали темноту.

За ней – дом детства, с мамой внутри, с тремя тарелками, которые становились двумя.

Впереди – город, с его огнями и тайнами.

И где-то там – человек, который знал имя, которое она забыла.

Томаш.

Имя билось в висках.

Имя того, кого она убила.

Глава 3: Стеклянные кубы

Архив анахронизмов располагался под землёй – в бывшем бомбоубежище, построенном в разгар холодной войны, когда люди ещё верили, что от ядерного удара можно спрятаться за бетонными стенами. Три уровня вниз, каждый холоднее предыдущего. Лестницы – узкие, железные, гулкие под ногами. Стены – голый бетон, кое-где покрытый влажными разводами.

Лира спускалась медленно, держась за перила. Шаги эхом разносились по пустому пространству – и возвращались к ней, искажённые, чужие.

Полночь.

Она пришла. Несмотря на страх, несмотря на здравый смысл, несмотря на голос внутри, который твердил: это ловушка, это безумие, уходи.

Она не могла уйти. Не теперь. Не после того, что узнала.

Томаш.

Имя пульсировало в голове, как открытая рана. Снежки в небо. Сон матери. Три тарелки на столе.

Кто-то знал. Кто-то помнил то, что она забыла. И этот кто-то ждал её здесь, внизу, среди осколков чужих жизней.

Последний пролёт. Дверь – тяжёлая, стальная, с кодовым замком. Лира набрала комбинацию: шесть цифр, которые знала наизусть. Замок щёлкнул. Дверь открылась с глухим скрежетом.

За ней – темнота. И холод.

Она вошла.

Архив встретил её тишиной.

Не обычной тишиной – той, что бывает в пустых комнатах или ночных улицах. Другой. Плотной. Давящей. Тишиной места, где хранились вещи, которые не должны были существовать.

Лира достала фонарик – маленький, карманный – и включила. Луч света прорезал темноту, выхватывая контуры.

Стеклянные кубы.

Ряды за рядами, уходящие в глубину помещения. Каждый куб – метр на метр, установленный на металлическом постаменте. Внутри – объекты. Разные: от мелких безделушек до крупных предметов, от узнаваемых до совершенно непонятных.

И все они – мерцали.

Не светились, не переливались – именно мерцали. Как будто не могли решить, существуют они или нет. Как будто реальность не определилась с их статусом и оставила в подвешенном состоянии.

Анахронизмы.

Лира шла между рядами, стараясь не смотреть по сторонам. Она знала этот архив, бывала здесь десятки раз – но всегда днём, с коллегами, при ярком освещении. Ночью, одна, с фонариком – всё выглядело иначе. Тени ползли по стенам, кубы отбрасывали причудливые отражения, и каждый мерцающий объект казался живым, наблюдающим.

Где-то в глубине раздался звук – тихий, едва различимый. Щелчок. Характерный звук, который издавали анахронизмы при переключении состояний.

Лира остановилась. Прислушалась.

Тишина.

Потом – ещё один щелчок. И ещё.

Как будто объекты в кубах приветствовали её. Или – предупреждали.

Она продолжила идти. Луч фонарика скользил по биркам на кубах: даты обнаружения, предполагаемые источники, статусы. Большинство – «неидентифицированные». Объекты без истории, без владельцев, без контекста. Осколки чего-то, что было – и перестало быть.

Архив был разделён на секции. Первая – общий фонд. Вторая – объекты под наблюдением. Третья – особые случаи.

И четвёртая – «Идентифицированные».

Лира свернула направо. Прошла мимо куба с детской коляской, которая была одновременно целой и сломанной. Мимо куба с книгой, страницы которой перелистывались сами – в одну сторону, потом в другую, бесконечно. Мимо куба с фотографией – но лица на ней были стёрты, как на её собственных снимках.

Секция «Идентифицированные» была меньше остальных. Здесь хранились объекты, чьи владельцы – или предполагаемые владельцы – были установлены. Бирки содержали имена, даты, иногда – краткие описания обстоятельств.

Лира искала одну конкретную бирку.

И нашла.

Куб стоял в углу, отдельно от остальных. Как будто его намеренно отодвинули, как будто не хотели, чтобы он соприкасался с другими.

Лира подошла. Направила фонарик на бирку.

«Обнаружено: 14.07.2053. Источник: жилой адрес, сектор 7. Связь: Вэн, Т. (?). Статус: суперпозиция».

Вэн, Т.

Томаш Вэн.

Она посмотрела внутрь куба.

Плюшевый медведь. Такой же, как у неё дома – или не такой же? Тот же потёртый мех, те же пуговичные глаза, тот же шов на животе.

Сейчас он был распорот. Вата торчала наружу, грязно-белая, спутанная. Один глаз – тот, что выше – висел на нитке.

Щелчок.

Медведь стал целым. Шов – на месте, аккуратный. Оба глаза – пришиты.

Щелчок.

Снова распорот.

Лира смотрела, не в силах отвести взгляд. Мерцание было гипнотическим: цел – распорот – цел – распорот. Бесконечный цикл, бесконечное колебание между двумя состояниями.

Как моя память, – подумала она. – Помню – не помню. Знаю – не знаю.

Она протянула руку к стеклу. Коснулась – холодное, гладкое под пальцами.

– Красивое зрелище, правда?

Голос раздался из темноты – за спиной, слева. Лира развернулась, фонарик метнулся, выхватывая пустоту.

Никого.

– Объект, который не может решить, существует он или нет.

Теперь – справа. Ближе.

Лира отступила, прижавшись спиной к кубу. Сердце колотилось в груди, кровь шумела в ушах.

– Кто здесь?

Тишина. Потом – шаги. Медленные, размеренные. Приближающиеся.

Из тени между кубами вышел человек.

Высокий. Худой. Лицо – изрезанное морщинами, как будто время или боль оставили на нём свои отметины. Глаза – светло-серые, почти белые, с характерным мерцанием. Глаза ветерана. Глаза того, кто слишком много видел на границе.

Руки – в перчатках. Чёрных, кожаных.

Он двигался так, словно его тело было плохо сидящим костюмом – неловко, с едва заметной асинхронностью. Как будто связь между намерением и действием была нарушена.

– Лира Вэн, – сказал он. Не вопрос. Утверждение.

– Кто вы?

Он остановился в нескольких шагах от неё. Достаточно далеко, чтобы не казаться угрозой. Достаточно близко, чтобы она видела его лицо в свете фонарика.

– Тот, кто звонил. – Он чуть наклонил голову. – Можешь называть меня Вектор.

– Вектор, – повторила Лира. Имя – странное, не имя даже. Позывной. Кодовое обозначение. – Это что, шутка?

– Направление без точки назначения. – Он пожал плечами – жест, который выглядел отрепетированным. – Некоторые считают это философией. Другие – болезнью.

– Что вам нужно?

– Поговорить. – Он указал на куб с медведем. – О нём. О тебе. О том, что ты сделала.

Лира почувствовала, как холод пробирается под кожу – не от температуры, от его слов.

– Я не знаю, о чём вы говорите.

– Знаешь. – Голос – спокойный, без нажима. Констатация факта. – Ты просто не хочешь признавать. Защитный механизм. Понятно. Я тоже когда-то так делал.

Он подошёл к кубу. Встал рядом с Лирой – не вторгаясь в её пространство, но достаточно близко, чтобы она чувствовала его присутствие.

– Томаш Вэн, – сказал он, глядя на медведя. – Двадцать восемь лет. Программист. Работал в геймдеве – создавал миры, которые не существуют. Ирония, учитывая.

Лира не двигалась. Не дышала.

– Наследственная дегенерация нервной системы. Диагноз поставлен в восемнадцать. Прогноз – десять лет, может, двенадцать. – Вектор повернулся к ней. – Ты стала инженером, чтобы его спасти. Стереть болезнь. Переписать его генетический код. Благородно. Глупо. Но благородно.

– Откуда вы…

– Знаю? – Он усмехнулся – без веселья, без тепла. – Я много чего знаю, Лира. Это моя работа. Знать то, что другие предпочитают забыть.

Он отступил на шаг. Сложил руки за спиной.

– Год назад. Калибровочная сессия. Рутинная процедура, ничего особенного. Ты была уставшей – или расстроенной, не знаю точно. Может, поссорилась с кем-то. Может, просто плохо спала. Неважно.

Лира слушала. Каждое слово – как удар.

– Ты погрузилась. Начала работу. И где-то на середине – задела его узел. Случайно. Не специально. Просто… задела.

– Нет.

– Да. – Голос – без злорадства, без осуждения. Просто факты. – Генетический дефект, который ты хотела стереть, был связан с ним слишком глубоко. Ты потянула за одну нить – и вытянула всё. Его болезнь. Его историю. Его существование.

– Нет!

– Он исчез, Лира. Не умер – исчез. Реальность приняла его отсутствие. Консенсус сформировался быстро – он был тихим человеком, мало друзей, мало публичных связей. Легко забыть того, кого никто толком не знал.

Лира отступила. Спина упёрлась в другой куб – холодное стекло сквозь ткань куртки.

– Вы лжёте.

– Зачем мне лгать? – Вектор смотрел на неё – спокойно, почти сочувственно. – Я не твой враг. Я тот, кто понимает. Тот, кто прошёл через похожее.

– Похожее?

– Двадцать три года назад. – Его голос изменился – стал глуше, тяжелее. – Моя жена. Елена. Моя дочь. Софи. Ей было семь.

Пауза. Тишина, в которой мерцали анахронизмы.

– Пьяный водитель. Красный свет. Мгновенная смерть. – Слова падали, как камни. – Я не был в машине. Я был на работе. Когда позвонили – не поверил. Поехал в морг – опознал тела. Похоронил. Оплакал. И решил: нет. Не приму. Не смирюсь.

Он снова повернулся к медведю.

– Я стал инженером. Как ты. С той же целью. Вернуть их. Переписать аварию. Сделать так, чтобы её никогда не было.

– И?

– И не смог. – В его голосе – горечь, застарелая, выдержанная. – Не из-за времени. Не из-за сложности. Из-за консенсуса.

– Консенсуса?

– Их смерть была публичной. Авария – на оживлённом перекрёстке. Скорая. Полиция. Протоколы. Статья в местной газете. Соболезнования от сотен людей. – Он сжал руки в кулаки – жест, который она едва заметила. – Слишком много свидетелей приняли это как факт. Реальность затвердела. Стала неизменяемой.

Лира слушала. Понимала – и не хотела понимать.

– Твой брат был другим. Тихий. Незаметный. Мало связей. Низкий консенсус. – Вектор посмотрел на неё. – Ты стёрла его легко. Почти без сопротивления. Реальность даже не дрогнула.

– Хватит.

– Остались только следы. Фотографии с размытыми силуэтами. Вещи, которые принадлежали кому-то, кого нет. – Он указал на куб. – И этот медведь. Анахронизм. Память о том, кто никогда не существовал.

Лира закрыла глаза. Руки дрожали – сильно, неконтролируемо.

Это было правдой. Она знала это – где-то глубоко, под слоями отрицания и самообмана. Знала с того момента, как услышала имя. С того момента, как увидела тёмное пятно в собственном узле.

Она стёрла своего брата.

– Зачем вы мне это рассказываете? – Голос – хриплый, чужой. – Чего вы хотите?

Вектор молчал. Долго, бесконечно долго.

Потом:

– Хочу показать тебе кое-что.

Они стояли у дальней стены архива – там, где кубы заканчивались и начинался голый бетон. Вектор достал из кармана планшет – старый, потрёпанный, с треснувшим экраном.

– Я не смог вернуть свою семью, – сказал он, включая устройство. – Но нашёл кое-что другое.

На экране – графики, диаграммы, что-то похожее на топологическую карту. Лира не понимала деталей, но видела структуру: слои, уходящие вглубь, один за другим.

– Ты знаешь, что такое граница?

– Двумерная поверхность, на которой закодирована информация о трёхмерной реальности. Голографический принцип.

– Верно. Стандартное определение. – Вектор провёл пальцем по экрану, увеличивая изображение. – Но граница – не однородная поверхность. Она имеет… глубину.

– Глубину?

– Слои. – Он указал на диаграмму. – Смотри. Первый слой – то, что мы воспринимаем как реальность. Обычный мир. Информация, которую можно читать и редактировать. Второй слой – глубже. Тени. Следы того, что было. Стёртые объекты, удалённые события. Они не исчезают полностью – остаются отпечатки. Третий слой – ещё глубже. Мёртвые зоны. Места, где информация вырезана целиком. Как дыры в ткани.

Лира смотрела на диаграмму. Что-то в ней было знакомым – эхо того, что она видела во время Расшивки.

– И дальше, – продолжал Вектор. – Четвёртый слой. Пятый. Десятый. Семнадцатый. – Его голос стал тише. – Я насчитал семнадцать. Может, больше – но дальше я не смог проникнуть.

– Семнадцать слоёв чего?

Вектор выключил планшет. Убрал в карман. Посмотрел на неё – глаза в глаза.

– Предыдущих реальностей.

Тишина. Только мерцание анахронизмов и далёкий гул вентиляции.

– Наша вселенная – не первая, Лира. И, вероятно, не последняя. На глубоких слоях границы – следы итераций, которые были до нас. Целые миры, стёртые и переписанные. Цивилизации, которые жили, развивались, строили – и были удалены, как неудачный черновик.

– Это… это невозможно.

– Невозможно? – Он усмехнулся. – Ты – граничный инженер. Ты знаешь, что реальность можно редактировать. Почему тебя удивляет, что кто-то – или что-то – редактирует её в масштабах, которые мы не можем представить?

– Кто-то?

– Или что-то. – Вектор отвернулся, глядя в темноту. – Я видел его, Лира. На самых глубоких слоях. Не разум – процесс. Не бог – функция. Паттерн. Огромный, повторяющийся, безразличный. Иммунная система вселенной, проверяющая каждый сектор на ошибки.

– Паттерн?

– Эренфест тоже его видел. Тридцать лет назад, во время первой Расшивки. Он не говорит об этом публично – научное сообщество сочло бы его сумасшедшим. Но я с ним разговаривал. Он знает. Он видел.

Лира пыталась осмыслить услышанное. Слои реальности. Стёртые вселенные. Паттерн, который переписывает миры.

– Даже если это правда, – сказала она, – какое отношение это имеет ко мне? К Томашу?

Вектор повернулся к ней. Глаза – холодные, но в глубине – что-то ещё. Отчаяние? Надежда?

– Через семьдесят два часа – выравнивание границы. Астрономическое событие, раз в восемнадцать лет. Граница становится тоньше. Расшивка – глубже. Редактирование – проще.

– Я знаю. И что?

– Я планирую… возмущение. – Он произнёс слово медленно, как будто пробуя его на вкус. – Достаточно большое, чтобы привлечь внимание. Паттерна. Автора. Называй как хочешь.

Лира застыла.

– Привлечь внимание?

– Да. – Голос – ровный, без колебаний. – Если он нас видит – он может нас переписать. Создать новую версию реальности. Лучшую. Без ошибок. Без случайных смертей. Без детей, которые умирают от рака. Без пьяных водителей, которые убивают семьи. Без сестёр, которые стирают братьев.

– Вы безумны.

– Возможно. – Он кивнул – без обиды, без защиты. – Но подумай. В новой версии реальности – всё может быть иначе. Моя Елена. Моя Софи. Твой Томаш. Они могут существовать. Могут жить.

Надежда – острая, болезненная – полыхнула внутри, и Лира задавила её, как давят искру в сухой траве.

– Или всё исчезнет.

– Или всё исчезнет, – согласился Вектор. – Риск. Большой риск. Но что мы теряем? Реальность, в которой случайность определяет, кто живёт, а кто умирает? Реальность, в которой дети болеют неизлечимыми болезнями? В которой любовь ничего не значит против статистики?

– Мы теряем всех. Всех, кто существует сейчас.

– Мы теряем черновик. И получаем – возможно – чистовик.

Лира качала головой. Всё, что он говорил, было безумием. Чистым, концентрированным безумием человека, который потерял слишком много и не смог смириться.

Но часть её – та часть, которая стёрла Томаша и жила с этим год, не позволяя себе вспомнить, – эта часть слушала.

В новой версии Томаш может быть жив.

– Нет, – сказала она. Вслух, чтобы услышать самой. – Это безумие. Вы хотите уничтожить реальность ради шанса?

– Уничтожить? Нет. Переписать. Разница принципиальна.

– Для тех, кого сотрут – никакой разницы.

Вектор молчал. Долго. Слишком долго.

– Ты потеряла брата, Лира, – сказал он наконец. – Ты знаешь, каково это – жить с пустотой, которую невозможно заполнить. Только твоя пустота – твоих рук дело. Моя – чужих.

– Это не…

– Это именно так. – Он сделал шаг к ней. Не угрожающий – просто ближе. – Ты стёрла его случайно. Я не могу вернуть своих намеренно. Ты несёшь вину, которую невозможно искупить. Я несу боль, которую невозможно утолить. Мы – одинаковые. Просто по разные стороны одной катастрофы.

– Чего вы хотите от меня?

Вопрос прозвучал устало. Лира чувствовала, как силы уходят – физические и эмоциональные. Слишком много за один день. Слишком много за один час.

Вектор отступил. Снова – комфортная дистанция.

– Ничего. Пока.

– Пока?

– Я не пришёл вербовать тебя. Не пришёл требовать помощи. Пришёл – рассказать. Дать информацию. Позволить тебе решить самой.

– Решить что?

– Кто ты. – Он указал на куб с медведем. – Защитник реальности, которая позволила тебе уничтожить собственного брата? Или… кто-то другой?

Лира не ответила. Не знала, что ответить.

– Семьдесят два часа, – повторил Вектор. – Выравнивание. Я буду действовать – с тобой или без тебя. Ты можешь остановить меня. Можешь помочь мне. Можешь просто наблюдать. Выбор – твой.

Он повернулся, чтобы уйти.

– Подождите.

Он остановился. Не оборачиваясь.

– Если я откажусь помогать – если попытаюсь вас остановить – вы расскажете? Про Томаша?

Долгая пауза. Мерцание анахронизмов. Холод.

– Мне не нужно рассказывать, Лира. – Голос – спокойный, почти мягкий. – Правда имеет привычку всплывать. Вопрос только – когда и как. От меня. От твоих коллег. От твоей собственной памяти. Она уже пробивается, правда? Снежки в небо. Сны матери. Имя, которое не отпускает.

Она не ответила.

– Я не шантажирую тебя, – продолжил он. – Не угрожаю. Я просто знаю – как знаешь и ты, где-то глубоко внутри – что ты не сможешь убежать от этого. Не сможешь спрятаться. Рано или поздно – придётся выбирать.

Он сделал шаг в темноту.

– Когда будешь готова – найди меня. Я буду ждать.

– Как? Как мне вас найти?

Он обернулся – в последний раз. Лицо – в тени, только глаза – мерцающие, нечеловеческие.

– Ты – инженер. Найдёшь.

И исчез.

Не ушёл, не скрылся за кубами. Именно – исчез. Как будто его никогда не было. Как будто она разговаривала с призраком.

Призрак, – подумала Лира, и слово показалось странно точным.

Она стояла одна, в темноте, среди мерцающих осколков чужих жизней.

Сколько прошло времени – она не знала. Минуты? Часы?

Фонарик – всё ещё в руке. Луч – направлен на куб с медведем.

Медведь – цел. Нет, распорот. Нет, снова цел.

Лира смотрела на него и видела – не игрушку. Память. Осколок жизни, которую она уничтожила.

Томаш.

Имя – больше не пустой звук. Имя – полное боли и вины.

У неё был брат. Младший? Старший? Она не помнила. Но он был. Он кидал снежки в небо и смеялся, и говорил глупости про бога. Он болел – чем-то серьёзным, чем-то неизлечимым. И она хотела его спасти. Хотела так сильно, что стала инженером, что научилась видеть границу, что заплатила воспоминаниями и здоровьем.

И в конце – убила его.

Не специально. Случайно. Но какая разница? Результат тот же.

Его нет. Его никогда не было – с точки зрения мира. Но она-то знает. Теперь – знает.

Лира опустилась на пол. Холодный бетон сквозь джинсы. Спина – у куба. Руки – на коленях.

Она не плакала. Год – не плакала. Разучилась, потеряла, забыла как.

Но сейчас – слёзы потекли сами.

Не рыдания, не всхлипы. Просто – влага на щеках. Тихая, беззвучная. Как дождь за окном, которого не замечаешь, пока не выйдешь на улицу.

Она плакала о том, кого не помнила. О брате, чьё лицо было размытым пятном. О снежках, которые он бросал в небо. О надежде, что бог поймает.

Бог не поймал.

Зато поймала она. Поймала его жизнь – и выронила. Разбила. Стёрла.

Прости меня, – подумала она, обращаясь к размытому силуэту на фотографии, к мерцающему медведю, к пустоте внутри себя.

Прости меня, Томаш. Прости.

Медведь в кубе мерцнул – цел, распорот, цел – как будто отвечая.

Или прощая.

Или обвиняя.

Она не знала.

Лира вышла из архива на рассвете.

Небо – серое, низкое. Дождь прекратился, но воздух был влажным, тяжёлым. Город просыпался: редкие машины, первые прохожие, открывающиеся кафе.

Она шла по улице – не зная куда, не думая о направлении. Ноги несли сами, автопилот, который работал даже тогда, когда всё остальное сломалось.

В голове – хаос. Слова Вектора, образы границы, имя брата, которого она убила.

Семьдесят два часа.

Выравнивание. План, который мог уничтожить – или переписать – всё.

Она должна была его остановить. Как Архивариус, как защитник реальности, как человек, который верил – или делал вид, что верил – в неприкосновенность прошлого.

Но.

В новой версии Томаш может быть жив.

Надежда. Проклятая, опасная надежда. Она знала, что это ловушка. Знала, что Вектор манипулирует – используя её боль, её вину, её желание искупления.

И всё равно – надежда была там. Маленькая, упрямая, отказывающаяся умирать.

А вдруг он прав? А вдруг можно вернуть?

Лира остановилась на перекрёстке. Светофор – красный. Машины – проезжают мимо.

Индикатор ряби на углу – зелёный. Стабильно.

Пока стабильно.

Семьдесят два часа.

Она посмотрела на небо – серое, безразличное. Как тот бог, которому Томаш бросал снежки.

А вдруг он поймает?

Светофор переключился на зелёный.

Лира перешла улицу.

Впереди – неизвестность. Выбор, который ей предстояло сделать. Жизнь, которую предстояло как-то прожить.

Позади – архив. Медведь в стеклянном кубе. Память о брате, мерцающая между существованием и небытием.

Она не оглянулась.

Но знала: это не конец.

Это – только начало.

Глава 4: Снежки

Восемнадцать лет назад

Снег начал падать ночью.

Лира проснулась от тишины – особой, ватной тишины, которая бывает только зимой, когда мир укутывается белым одеялом и замолкает. Она лежала в кровати, глядя в потолок, и слушала: ни машин за окном, ни голосов соседей, ни даже ветра. Только тихий шорох – снежинки касались стекла и скользили вниз.

Часы на стене показывали шесть утра. Суббота. Можно было спать дальше, можно было натянуть одеяло на голову и провалиться обратно в тёплое забытьё.

Вместо этого она встала.

Босые ноги коснулись холодного пола – и Лира поморщилась, но не отступила. Подошла к окну, отодвинула штору.

И замерла.

Мир исчез.

Вернее – стал другим. Белым, чистым, новым. Снег лежал везде: на крыше соседнего дома, на ветках яблони в саду, на заборе, на дорожке, ведущей к калитке. Он всё ещё падал – крупными хлопьями, медленно, торжественно – и казалось, что небо опустилось на землю, что границы между верхом и низом размылись.

Лире было четырнадцать лет. Достаточно, чтобы считать себя взрослой. Достаточно, чтобы закатывать глаза на «детские» радости. Достаточно, чтобы говорить маме: «Я уже не маленькая».

Но сейчас, глядя на первый снег сезона, она почувствовала – на одно мгновение, на один вдох – то, что чувствуют дети. Чудо. Восторг. Обещание чего-то особенного.

За дверью – шаги. Торопливые, лёгкие.

– Лира! Лира, ты видела?!

Дверь распахнулась. На пороге – мальчик. Десять лет, взъерошенные волосы, пижама с динозаврами. Глаза – огромные, сияющие.

Томаш.

– Снег! – выдохнул он, как будто это было величайшее открытие в истории человечества. – Настоящий снег! Много!

– Я вижу, – сказала Лира, стараясь звучать равнодушно. Не получилось – голос дрогнул.

– Пошли! – Он схватил её за руку – маленькая ладонь, тёплая и липкая от сна. – Пошли-пошли-пошли!

– Куда? Мы даже не оделись…

– Оденемся! Быстро! Давай!

Он тянул её за собой – по коридору, мимо родительской спальни (дверь закрыта, ещё спят), вниз по лестнице. Лира позволяла себя вести, делая вид, что сопротивляется, хотя на самом деле – внутри что-то пело, что-то рвалось наружу, что-то хотело бежать вместе с ним, бросаться в этот белый новый мир.

В прихожей – куртки, шапки, ботинки. Томаш натягивал всё подряд, не глядя, – куртка застёгнута криво, шапка съехала на глаза, один ботинок на другую ногу.

– Ты неправильно…

– Неважно! Пошли!

Он рванул дверь – и холод ударил в лицо, свежий, колючий, живой. А за ним – снег. Белый до слепоты. Нетронутый, без единого следа.

Томаш выскочил на крыльцо – и замер. На секунду, на две. Стоял, запрокинув голову, ловя снежинки ртом.

Лира смотрела на него. На маленькую фигурку в криво застёгнутой куртке, на шапку, сползшую на нос, на ладони, вытянутые вверх, к небу.

И почувствовала – укол. Странный, необъяснимый. Как будто видела что-то важное. Что-то, что нужно запомнить.

Запомни, сказал голос внутри. Запомни это.

Она не знала, зачем. Не понимала, почему.

Просто – запомнила.

– Давай крепость!

Томаш уже бежал по двору – прыгал, проваливаясь в снег по колено, оставляя за собой хаотичные следы. Лира шла следом, стараясь ступать аккуратно, по его отпечаткам.

– Крепость? – переспросила она. – Из снега?

– Ну да! Большую! С башнями! И рвом!

– Из снега нельзя сделать ров. Там вода должна быть.

– Значит, будет снежный ров. – Он обернулся, улыбаясь. – Такой, в который враги проваливаются и застревают!

Логика десятилетнего. Лира хотела возразить – объяснить, что так не работает, что ров – это ров, а яма – это яма, – но что-то её остановило.

Может, его улыбка. Может, снег, который продолжал падать. Может, утро, которое было слишком волшебным для споров.

– Ладно, – сказала она. – Крепость.

– Ура!

Они начали строить.

Вернее – Томаш начал. Он лепил снежные комья с энтузиазмом, превосходящим мастерство: стены выходили кривыми, башни – похожими на оплывшие свечи, и каждые несколько минут что-нибудь обрушивалось, а он хохотал и начинал заново.

Лира пыталась делать правильно. Утрамбовывала снег, выравнивала поверхности, следила за пропорциями. Её часть крепости выглядела аккуратной, почти профессиональной – прямые углы, ровные линии.

И совершенно мёртвой рядом с хаотичным творением Томаша.

– Ты слишком серьёзная, – сказал он, наблюдая за её работой.

– Я делаю правильно.

– Правильно – это скучно.

– А как надо? Криво и косо?

– Надо – весело. – Он плюхнул очередной ком снега на свою башню. Башня накренилась, но устояла. – Это же игра, Лира. В играх не бывает правильно.

– Бывает. Есть правила…

– Правила для скучных вещей. Математика, домашка. – Он скорчил рожицу. – А снег – он другой. Он хочет быть смешным.

Лира остановилась. Посмотрела на свою идеальную стену, потом – на его кривую башню.

– Снег не хочет ничего. Снег – это замёрзшая вода.

– Откуда ты знаешь? – Томаш прищурился. – Ты спрашивала?

Вопрос был абсурдным. Детским. Глупым.

Но почему-то она не нашла, что ответить.

Они строили около часа.

Крепость получилась… странной. Левая часть – Лирина – была ровной, симметричной, скучной. Правая – Томаша – напоминала творение безумного архитектора: башни разной высоты, стены под невозможными углами, что-то похожее на мост (ведущий в никуда), что-то похожее на ров (заполненный снегом, а не водой).

Вместе – они не сочетались. И в то же время – работали. Как будто хаос и порядок нашли способ сосуществовать.

– Готово! – объявил Томаш, отступая назад, чтобы полюбоваться результатом.

– Ты весь в снегу.

– Ты тоже.

Лира посмотрела на себя. Он был прав: куртка – в белых разводах, варежки – мокрые насквозь, даже в волосы набился снег. Она должна была раздражаться – нужно будет сушить всю одежду, мама будет ворчать, – но почему-то не раздражалась.

– Надо назвать, – сказал Томаш.

– Что?

– Крепость. У каждой крепости должно быть имя.

– Это просто снег…

– Это наша крепость. – Он посмотрел на неё серьёзно, насколько мог быть серьёзным десятилетний мальчик с шапкой на носу. – Наша. Твоя и моя.

Что-то тёплое шевельнулось в груди. Лира не знала, как это назвать – не умела ещё различать оттенки чувств. Просто – тепло. Просто – хорошо.

– Ладно, – сказала она. – Как назовём?

Томаш задумался. Сосредоточенно наморщил лоб, покусывая губу.

– Снежинск! – объявил он наконец.

– Это глупое название.

– А какое умное?

– Не знаю… – Она задумалась. – Форт… форт Зима?

– Скучно.

– Ледяная цитадель?

– Сложно.

– Тогда сам придумывай!

– Я придумал. Снежинск. – Он скрестил руки на груди. – Мне нравится.

Лира вздохнула. Спорить с ним было бесполезно – он не злился, не обижался, просто стоял на своём с упрямством, которое невозможно было пробить логикой.

– Хорошо, – сдалась она. – Снежинск.

– Ура!

Он подпрыгнул – и приземлился прямо в свою часть крепости. Стена рухнула, башня накренилась и упала следом.

– Томаш!

– Ой.

Он стоял посреди обломков, весь в снегу, и выглядел настолько жалко-смешно, что Лира не выдержала – засмеялась.

Настоящий смех. Не вежливая улыбка, не сдержанное хихиканье – смех, который начинается в животе и вырывается наружу, неконтролируемый, чистый.

Томаш захихикал в ответ. Потом – захохотал. Они смеялись вместе, стоя посреди разрушенной крепости, под падающим снегом, и мир вокруг был белым, и простым, и счастливым.

– Смотри.

Томаш лепил снежок. Маленький, плотный, идеально круглый.

Лира приготовилась уворачиваться – они уже успели покидаться друг в друга, и её куртка хранила следы как минимум трёх попаданий.

Но он не бросил в неё.

Он запрокинул голову – посмотрел вверх, в серое небо, в бесконечную пелену снегопада – и бросил снежок туда. Вверх. К облакам.

Снежок полетел. Поднялся, достиг вершины дуги – маленькая белая точка на белом фоне – и начал падать. Распался на полпути, превратился в горсть снежинок, смешался с теми, что падали с неба.

– Зачем? – спросила Лира.

– Кидаю снежок богу.

Она моргнула.

– Что?

– Кидаю снежок богу, – повторил Томаш, как будто это было очевидно. Как будто все так делали.

– Зачем?

– А вдруг он поймает?

Лира смотрела на него. На его серьёзное лицо – серьёзное и одновременно светящееся той особой радостью, которую она помнила по своему детству, но уже начала забывать.

– Бог не ловит снежки, Томаш.

– Откуда ты знаешь?

– Это… это не так работает. Бог – он большой. Важный. Он занимается… большими важными вещами.

– Например?

– Ну… – Она замялась. Религиозное образование в их семье было поверхностным: крещение, праздники, смутные представления о добре и зле. – Следит за миром. Решает судьбы. Такие вещи.

– Звучит скучно, – сказал Томаш. – Всё время следить и решать. Он, наверное, устаёт.

– Бог не устаёт. Он… он бог.

– Все устают. – Томаш слепил ещё один снежок. – Даже папа устаёт, хотя он просто работает в офисе. А бог – он следит за всем миром. Это намного больше, чем офис.

Логика была абсурдной. И в то же время – своеобразно стройной.

– И что? – спросила Лира. – Ты думаешь, он отдыхает, ловя снежки?

– Может быть. – Томаш бросил второй снежок вверх. Тот тоже полетел к небу, и тоже упал. – Или просто хочет поиграть. Ему же, наверное, одиноко там, наверху.

– Бог не бывает одиноким.

– Откуда ты знаешь? – Он посмотрел на неё – прямо, внимательно. Глаза – детские, но что-то в них было другое. Глубже. Старше. – Ты с ним разговаривала? Спрашивала, что он чувствует?

Лира открыла рот – и закрыла. Не нашла слов.

– Вот, – сказал Томаш удовлетворённо. – Значит, не знаешь. Может, он ловит снежки. Может, нет. Но если не пробовать – никогда не узнаешь.

Он слепил третий снежок. Бросил.

– А вдруг? – сказал он, глядя, как снежок летит вверх. – Вдруг однажды поймает? И захочет поиграть?

Лира смотрела, как он бросает снежки. Один за другим. В небо, к невидимому богу, который – может быть – сидел там, наверху, и ждал, когда кто-нибудь с ним поиграет.

Это было глупо. По-детски. Бессмысленно.

Но она стояла и смотрела, и что-то внутри – что-то маленькое, забытое – шевелилось.

А вдруг?

Сама не понимая почему, она нагнулась. Зачерпнула снег. Слепила комок – не идеальный, как для броска в цель, а просто комок, похожий на те, что лепил Томаш.

Он обернулся. Увидел снежок в её руках.

– Тоже попробуешь?

– Это глупо.

– Ага.

Она должна была положить снежок обратно. Должна была сказать что-то взрослое, что-то разумное, что-то, что соответствовало её четырнадцати годам и статусу старшей сестры.

Вместо этого – запрокинула голову. Посмотрела в небо.

И бросила.

Снежок полетел. Выше, чем она ожидала – рука была сильнее, чем у Томаша. Он поднялся, почти скрылся в пелене снегопада.

И упал. Конечно.

– Не поймал, – сказала она.

– Может, занят, – ответил Томаш. – Может, завтра поймает. Или послезавтра. Надо продолжать кидать.

– Всегда?

– Ну да. – Он улыбнулся. – Пока не поймает.

Лира посмотрела на него. На маленького мальчика, который верил в вещи, в которые нельзя было верить. Который кидал снежки богу и ждал ответа.

– Ты странный, – сказала она.

– Я весёлый, – поправил он. – Разница.

И она засмеялась. Снова. Тем же чистым, беспримесным смехом, который забыла, что умела.

Они кидали снежки вместе – в небо, друг в друга, в остатки крепости. Бегали по двору, падали в сугробы, валялись на спине, глядя вверх, ловя снежинки ртом. Мама кричала из окна – завтрак! – но они не слышали. Или слышали, но притворялись, что нет.

Мир был белым. Мир был простым. Мир был – на этот час, на это утро – совершенным.

Вечером они сидели у камина.

Папа развёл огонь – настоящий, потрескивающий, пахнущий дымом и смолой. Мама принесла какао – горячее, с зефирками, в больших кружках, которые доставали только по особым случаям.

Лира сидела на ковре, обхватив кружку ладонями, чувствуя, как тепло проникает в замёрзшие пальцы. Одежда – вся, до последней нитки – сушилась на батареях. Она была в пижаме и папином свитере, огромном, доходящем до колен.

Рядом – Томаш. Он пил какао маленькими глотками, и на верхней губе оставалась белая полоска – зефирная пена.

– Хороший был день, – сказала мама, садясь в кресло. Она выглядела уставшей – всегда выглядела уставшей, работа, дом, двое детей – но сейчас усталость была мягкой, довольной. – Вы там целую крепость построили.

– Снежинск, – сказал Томаш.

– Что?

– Она называется Снежинск. – Он зевнул. – Мы её назвали.

Мама улыбнулась – той улыбкой, которую Лира помнила с детства. Тёплой. Настоящей.

– Снежинск. Красивое название.

– Лира говорит – глупое.

– Лира строгая. – Мама подмигнула. – Но она тебя любит.

Томаш не ответил. Голова клонилась набок, глаза закрывались. Какао в руках – опасно накренилось.

Лира забрала кружку. Поставила на пол.

– Он засыпает.

– Пусть поспит здесь, – сказала мама. – Я принесу плед.

Она вышла. Лира осталась – с братом, который уже провалился в сон, с огнём, который потрескивал в камине, с запахом какао и дыма.

Томаш дышал ровно, глубоко. Лицо – расслабленное, детское. На щеке – след от зефирной пены, который она не стала вытирать.

Лира смотрела на него и думала.

Не формулировала мысли – просто чувствовала. Что-то большое, что-то важное. Что-то, что не умещалось в слова.

Этот мальчик. Этот странный, смешной, раздражающий мальчик, который кидает снежки богу и верит, что тот поймает. Он был… нужен. Не просто ей – хотя ей тоже, хотя она бы никогда в этом не призналась. Миру. Вселенной. Чему-то большему.

Мама вернулась с пледом – мягким, клетчатым. Укрыла Томаша. Он не проснулся, только вздохнул и свернулся калачиком.

– Иди спать, – сказала мама Лире. – Поздно уже.

– Ещё немного. Посижу.

Мама не стала спорить. Поцеловала её в макушку – мимолётно, привычно – и ушла.

Лира осталась.

Смотрела на брата. На огонь. На тени, пляшущие по стенам.

И думала – не словами, глубже слов:

Я не дам тебе умереть.

Странная мысль. Она не знала, откуда пришла. Не знала, почему именно сейчас, именно здесь.

Но чувствовала – правильность. Необходимость. Как будто заключала договор с кем-то невидимым. С собой. С богом, которому они кидали снежки. С самой вселенной.

Я не дам. Что бы ни случилось. Я тебя защищу.

Томаш шевельнулся во сне. Пробормотал что-то неразборчивое.

Лира протянула руку. Коснулась его волос – мягких, всё ещё влажных после снега.

– Спи, – прошептала она. – Я рядом.

Он не услышал. Но почему-то она знала – он знал. Где-то там, во сне, в той части сознания, которая не спит никогда.

Он знал, что она рядом.

И этого было достаточно.

Настоящее

Лира проснулась.

Не резко, не от кошмара – медленно, как выныривают из глубокой воды. Слой за слоем, образ за образом.

Снег. Крепость. Снежки, летящие в небо.

А вдруг он поймает?

Голос Томаша – детский, звонкий – всё ещё звучал в ушах. Как будто он был здесь, рядом, как будто стоило протянуть руку – и она коснётся его волос, мягких и влажных.

Она лежала в темноте. Потолок – знакомый, с трещиной в углу. Стены – белые, пустые. Квартира – та же, что всегда. Место для сна, не для жизни.

Щёки были мокрыми.

Она плакала во сне. Опять. Или – всё ещё. Время размылось, граница между архивом и сном, между прошлым и настоящим – исчезла.

Томаш.

Теперь она помнила. Не всё – но достаточно. Снежки. Крепость. Его смех.

Кидаю снежок богу.

Маленький мальчик, который верил в невозможное. Который думал, что бог одинок и хочет поиграть.

А вдруг он поймает?

Лира села. Ноги опустились на холодный пол – тот же жест, что утром, что всегда. Но сейчас – другой. Сейчас она знала, что потеряла.

Она встала. Подошла к окну.

Город внизу – ночной, спящий. Редкие огни, пустые улицы. Часы показывали 3:47. Время, когда мир принадлежит бессонным и призракам.

Я не дам тебе умереть.

Обещание четырнадцатилетней девочки. Обещание, которое она помнила – теперь помнила – с кристальной ясностью.

Она стала инженером, чтобы его выполнить. Научилась видеть границу, редактировать реальность, переписывать информацию. Всё – ради него. Ради брата, который кидал снежки богу.

И что она сделала?

Не спасла его. Не вылечила. Не переписала его болезнь.

Стёрла.

Слово было острым, как нож. Резало изнутри.

Она не дала ему умереть. Нет. Она сделала хуже. Сделала так, что его никогда не было. Сделала так, что снежки летели в небо без него, что крепость Снежинск никогда не существовала, что мама ставит три тарелки и не понимает – почему.

Я не дала ему умереть – я его уничтожила.

Разница. Огромная, непреодолимая разница.

Мёртвых – оплакивают. О мёртвых – помнят. Мёртвые оставляют следы: могилы, фотографии, истории. Мёртвые были – и продолжают быть, в памяти тех, кто любил.

Стёртых – забывают. Стёртых – как будто не было. Стёртые не оставляют ничего, кроме аномалий: размытых силуэтов, мерцающих медведей, необъяснимой тоски.

Томаш не умер.

Он исчез. Полностью. Бесследно. Как будто его снежки никогда не летели к небу, как будто бог, которого он ждал, даже не получил шанса поймать.

Лира прижала лоб к стеклу. Холодное. Гладкое.

В новой версии Томаш может быть жив.

Слова Вектора. Обещание, которое звучало как ловушка. Которое было ловушкой – она понимала, она знала.

Но.

А вдруг?

Голос Томаша – детский, далёкий.

А вдруг он поймает?

Что если Вектор прав? Что если паттерн – кем бы он ни был – может переписать всё? Что если в новой версии реальности её брат проснётся утром, увидит снег за окном и побежит строить крепость?

Что если снежки снова полетят в небо?

Лира знала, что это безумие. Знала, что Вектор манипулирует – использует её боль, её вину, её отчаяние.

Но часть её – та часть, которая когда-то бросала снежки вместе с братом – эта часть хотела верить.

Хотела так сильно, что болело.

Она простояла у окна до рассвета.

Смотрела, как темнота отступает, как небо светлеет – сначала серое, потом розоватое, потом – обычное утреннее, пасмурное. Город просыпался: первые машины, первые голоса, первые огни в окнах.

Обычный день. Обычный мир.

Мир, в котором Томаша никогда не было.

Лира отвернулась от окна. Посмотрела на комнату – на пустые стены, на минимум мебели, на отсутствие всего, что делает место домом.

Она жила так четыре года. С тех пор, как… с тех пор, как случилось. Не украшала, не обживала, не привязывалась. Как будто знала – где-то внутри, под слоями отрицания – что не заслуживает.

Не заслуживает уюта. Не заслуживает счастья. Не заслуживает жизни.

Потому что она её украла. У того, кто заслуживал больше.

На полке – фотография. Размытый силуэт между мамой и ею-подростком.

Лира подошла. Взяла рамку.

Теперь она знала, кто там должен быть. Маленький мальчик в криво застёгнутой куртке. С шапкой, съехавшей на глаза. С улыбкой, которая освещала мир.

Томаш.

– Прости меня, – сказала она вслух. Голос – хриплый, чужой. – Прости. Я не хотела. Я просто хотела тебя спасти.

Силуэт не ответил. Молчал, размытый и безликий.

– Я обещала, что не дам тебе умереть. И я… я сделала хуже. Я знаю. Я…

Слова закончились. Остались только слёзы – тихие, бесконечные.

Она стояла посреди пустой квартиры, прижимая к груди фотографию брата, которого стёрла, и плакала.

Не о том, что потеряла.

О том, что отняла.

К семи утра она взяла себя в руки.

Умылась. Оделась. Выпила кофе – чёрный, горький. Механические действия, привычный ритуал. Тело функционировало, пока разум пытался собрать осколки.

Семьдесят два часа. Минус ночь. Оставалось – меньше трёх суток.

Вектор будет действовать. С ней или без неё.

Она могла остановить его. Рассказать руководству Архивариусов, сообщить в МАГ, поднять тревогу. У неё были связи, были ресурсы, был авторитет.

Но.

В новой версии Томаш может быть жив.

Надежда. Проклятая, ядовитая надежда. Она знала, что это неправильно – верить манипулятору, надеяться на невозможное. Знала, что должна быть сильной, рациональной, взрослой.

Но четырнадцатилетняя девочка внутри – та, что кидала снежки в небо – не хотела быть взрослой.

Она хотела брата обратно.

Лира подошла к окну. Посмотрела на город – серый, обычный, равнодушный.

Где-то там – Вектор. Со своим планом, со своим безумием, со своей болью.

Где-то там – ответы на вопросы, которые она боялась задавать.

Где-то там – может быть – шанс.

А вдруг он поймает?

Она не знала. Не могла знать.

Но часть её – маленькая, упрямая, отказывающаяся сдаваться – хотела попробовать.

Как Томаш. Который кидал и кидал, снова и снова, веря, что однажды бог заметит.

Может, занят. Может, завтра поймает.

Лира отвернулась от окна. Посмотрела на телефон.

Не сегодня. Не сейчас.

Сначала – работа. Сначала – рутина. Сначала – притворяться, что всё в порядке, пока не разберётся, что делать.

А потом…

Потом она решит.

Она вышла из квартиры. Закрыла дверь. Спустилась по лестнице.

Снаружи – утро. Обычное, серое.

Без снега. Без крепостей. Без снежков, летящих в небо.

Но где-то – в памяти, которую она наконец начала вспоминать – маленький мальчик всё ещё кидал.

И ждал, что однажды поймают.

Глава 5: Индикаторы

Лира пришла на работу с опозданием.

Не на пять минут, не на десять – на сорок три. Почти час. Для неё – небывалый случай. За четыре года в Архивариусах она не опаздывала ни разу. Приходила первой, уходила последней. Образцовый сотрудник. Безупречная репутация.

Сегодня – сорок три минуты.

Она почти не спала. После архива, после встречи с Вектором, после флэшбека – того яркого, болезненного воспоминания о снеге и снежках – она лежала в темноте и смотрела в потолок. Мысли метались, как птицы в клетке, бились о стены черепа и не могли найти выхода.

Томаш.

Имя больше не было пустым звуком. Теперь за ним стояли образы: мальчик в криво застёгнутой куртке, снежок, летящий в небо, смех, чистый и беспримесный.

Кидаю снежок богу. А вдруг он поймает?

Она задремала только под утро – тяжёлым, чёрным сном без сновидений. Проснулась от звонка будильника, который звенел уже пятнадцать минут. Вскочила, оделась кое-как, выбежала из квартиры – и всё равно опоздала.

Коридоры штаб-квартиры встретили её привычным гулом: голоса, шаги, гудение вентиляции. Но что-то было не так. Что-то в воздухе – напряжение? тревога? – чего не было вчера.

Лира ускорила шаг. Прошла мимо кабинетов, мимо кафетерия, мимо зала совещаний. Коллеги оборачивались, когда она проходила – не открыто, украдкой. Смотрели. Перешёптывались?

Или ей казалось.

У своего кабинета она столкнулась с Марком.

Он стоял у двери, как будто ждал её. Лицо – размытое пятно, как всегда, но осанка – напряжённая, настороженная.

– Ты опоздала, – сказал он вместо приветствия.

– Знаю. Плохая ночь.

– Выглядишь соответственно.

Лира не ответила. Не было сил на колкости, даже дружеские.

– Что-то случилось? – спросила она, кивнув в сторону коридора. – Все какие-то…

– Индикаторы. – Марк понизил голос. – С утра. Жёлтый по всему Восточному сектору. Уже три часа не стихает.

Лира нахмурилась.

Индикаторы ряби – система раннего оповещения, установленная по всему городу. Столбы с тремя лампами: зелёный – всё стабильно, жёлтый – мелкая флуктуация, красный – крупное редактирование в радиусе действия. Жёлтый означал, что что-то происходит. Не катастрофа, но – что-то.

– Три часа? – переспросила она. – Что за источник?

– Не знаем. Пытаемся локализовать. Координация собирает выездную группу.

– Я…

– Ты в списке. – Марк посмотрел на неё – точнее, в её направлении, его прозопагнозия не позволяла фокусироваться на лицах. – Если ты в состоянии.

– В состоянии.

– Ты уверена? Ты выглядишь…

– Я в состоянии, – повторила она, жёстче, чем хотела. – Когда выезд?

– Через двадцать минут. Главный холл.

Он ушёл, не дожидаясь ответа. Лира смотрела ему вслед, потом – открыла дверь кабинета и вошла внутрь.

Тишина. Полумрак – она забыла открыть жалюзи, уходя вчера. Стол, заваленный бумагами. Компьютер в спящем режиме.

Она села в кресло. Закрыла глаза.

Двадцать минут. Двадцать минут, чтобы собраться. Чтобы надеть маску. Чтобы стать той Лирой, которую знали коллеги: собранной, компетентной, надёжной.

Томаш.

Имя всплыло само, незваное.

Она отогнала его. Не сейчас. Потом. Сначала – работа. Сначала – рутина. Сначала – то, что помогало не думать.

Она открыла глаза. Включила компьютер. Начала читать утренние отчёты.

Слова расплывались перед глазами.

Выездная группа собралась в главном холле – под скелетом динозавра, который смотрел на них пустыми глазницами, как будто знал что-то, чего не знали они.

Четыре человека. Марк – старший. Лира – второй по опыту. Двое молодых – Якоб и Сара, меньше года в профессии, ещё не потерявшие ни одного воспоминания.

– Восточный сектор, – говорил Марк, раздавая планшеты с картой. – Промышленная зона на окраине. Индикаторы там красные с семи утра.

– Красные? – переспросила Лира. – Ты сказал – жёлтые.

– Были жёлтые. Час назад перешли в красный. Локализованно – радиус около километра. Эпицентр – где-то в районе старых складов.

Лира посмотрела на карту. Промышленная зона – заброшенная, полузабытая часть города. Закрытые заводы, пустые склады, территория, которую давно планировали снести и застроить, но всё никак не доходили руки.

Идеальное место для чего-то незаконного.

– Что мы знаем? – спросила она.

– Почти ничего. МАГ уже в курсе, их группа выехала параллельно. Наша задача – первичный осмотр, фиксация, передача данных. Если найдём что-то серьёзное – не трогаем, ждём специалистов.

– А если найдём что-то очень серьёзное?

Марк помолчал.

– Тогда действуем по обстоятельствам.

Они вышли из здания. Служебный фургон ждал у входа – белый, с логотипом Архивариусов на борту. Лира села на заднее сиденье, рядом с Сарой. Молодая инженер нервничала – это было видно по тому, как она теребила ремень безопасности, как постукивала пальцами по колену.

– Первый выезд? – спросила Лира.

– Третий. – Сара попыталась улыбнуться. – Но первые два были… проще. Проверка швов, документирование. Ничего такого.

– Это тоже может быть ничего такого.

– Красные индикаторы три часа подряд – это не «ничего такого».

Лира не стала спорить. Девочка была права.

Фургон тронулся. Город за окном – серый, пасмурный, обычный. Люди на улицах, машины в пробках, магазины с витринами. Нормальная жизнь, которая продолжалась, пока где-то на окраине что-то шло не так.

Индикатор на перекрёстке мигнул жёлтым, когда они проезжали мимо. Потом – снова зелёный.

Рябь, – подумала Лира. – Волны расходятся. Что бы там ни было – оно большое.

Промышленная зона выглядела так, как и должна была выглядеть: мёртвой.

Заборы с колючей проволокой, ржавые ворота, здания с выбитыми окнами. Асфальт – потрескавшийся, поросший сорняками там, где они смогли пробиться. Граффити на стенах – старые, выцветшие, наслоившиеся друг на друга за годы.

И тишина. Та особая тишина заброшенных мест, которая кажется громче любого шума.

Фургон остановился у ворот одного из складов. Индикатор на ближайшем столбе горел красным – ярко, тревожно.

– Здесь, – сказал Марк, выходя из машины. – Эпицентр где-то рядом.

Они достали оборудование: портативные сканеры, защитные очки, аптечки. Не нейрокороны – те остались в камерах, слишком громоздкие для полевой работы. Но сканеры позволяли уловить основное: аномалии в информационном поле, следы редактирования, источники флуктуаций.

Лира включила свой сканер. Экран ожил, показывая карту окрестностей. Жёлтые точки – фоновые колебания. Оранжевые – повышенная активность. И одна красная – яркая, пульсирующая – прямо впереди, за стеной склада.

– Там, – сказала она, указывая.

Марк кивнул.

– Якоб, Сара – периметр. Лира – со мной.

Молодые инженеры разошлись в стороны, доставая свои сканеры. Лира пошла за Марком – к воротам склада, к двери, которая была приоткрыта.

Следы на пыльном полу. Свежие. Кто-то был здесь недавно.

Марк достал фонарик. Луч света прорезал полумрак, выхватывая контуры: пустые стеллажи, мусор на полу, провода, свисающие с потолка.

И что-то ещё.

В дальнем углу – конструкция. Самодельная, кустарная, но узнаваемая. Лира видела такие на фотографиях в учебниках, в отчётах о нелегальных операциях.

Камера Расшивки.

Импровизированная, собранная из украденных компонентов. Генераторы – старые, промышленные, явно с какого-то списанного оборудования. Провода – везде, как паутина. В центре – кресло. Тоже самодельное, сваренное из металлических труб.

И в кресле – тело.

Молодой человек. Двадцать – двадцать пять лет. Лицо – застывшее в выражении, которое Лира не могла прочитать. Ужас? Экстаз? Что-то среднее?

Кровь – из носа, из ушей, из глаз. Засохшая, бурая. На подбородке, на рубашке, на полу под креслом.

Нейрокорона – самодельная, кустарная – всё ещё на голове. Иглы – кривые, неровные, явно не медицинского качества. Некоторые – всё ещё в черепе.

– Передозировка глубины, – сказал Марк тихо.

Лира кивнула. Она видела такое раньше – в отчётах, на фотографиях. Никогда – вживую.

Передозировка глубины. Когда инженер погружается слишком глубоко, слишком быстро, без подготовки или с плохим оборудованием. Мозг не справляется с потоком информации. Перегрузка. Отказ.

Смерть.

– Он пытался нырнуть, – сказала она. – Без подготовки. С этим… – она указала на оборудование, – хламом.

– Похоже на то.

Марк подошёл ближе. Осмотрел тело, не касаясь. Профессионально, отстранённо – как осматривают улики, не людей.

Лира осталась на месте. Смотрела на лицо мёртвого – на его застывшие черты, на открытые глаза, которые больше ничего не видели.

Кем ты был?, – подумала она. – Что ты искал?

На стене за креслом – граффити. Свежее, яркое. Красная краска на сером бетоне.

Спираль, разрывающая сама себя.

Лира узнала символ. Редакторы. Радикальное крыло.

– Марк, – позвала она.

Он обернулся. Посмотрел на стену.

– Редакторы, – сказал он. Не удивлённо – констатируя факт.

– Он был один из них?

– Или хотел быть. Или просто… – Марк не закончил. Вернулся к осмотру.

Лира подошла к столу у стены. Там – бумаги, распечатки, что-то похожее на схемы. И планшет – старый, потрёпанный, но, кажется, рабочий.

Она взяла его. Экран был заблокирован, но трещина в углу – возможно, от удара – нарушила защиту. Планшет включился.

Файлы. Десятки файлов. Расчёты, графики, диаграммы.

Лира открыла первый попавшийся.

И застыла.

«Выравнивание границы – 72 часа».

Заголовок документа. Под ним – данные. Астрономические расчёты, координаты, временны́е окна. Графики резонанса, показывающие, как граница становится «тоньше» в определённые моменты.

Лира пролистала дальше.

«Оптимальная глубина для крупномасштабного редактирования – 4.7 единиц. Текущий максимум большинства инженеров – 2.3. Требуется: усиленное оборудование, синхронная работа минимум трёх операторов, приближение к выравниванию».

«Цель: возмущение достаточной амплитуды для привлечения внимания паттерна».

Паттерн.

Слово, которое использовал Вектор. Слово из его безумных теорий.

Лира листала дальше. Больше данных, больше расчётов. Кто-то планировал что-то большое. Кто-то – или группа людей – готовился к выравниванию.

Мёртвый парень в кресле – часть этого плана? Или просто энтузиаст, который услышал слухи и решил попробовать сам?

– Лира.

Голос Марка вырвал её из мыслей.

– Нашла что-то?

Она посмотрела на планшет. Потом – на него.

Солгать было бы легко. Сказать: ничего интересного, стандартные записи. Передать планшет в МАГ и забыть.

Но.

Семьдесят два часа. Выравнивание. Паттерн.

Вектор говорил то же самое. Вчера, в архиве.

Совпадение?

– Расчёты, – сказала она, выбирая слова. – Астрономические данные. Похоже, он планировал что-то… крупное.

– Связанное с выравниванием?

– Да.

Марк кивнул. Не выглядел удивлённым.

– Не он один. За последний месяц – три похожих случая по всему региону. Любители, которые услышали про выравнивание и решили, что это их шанс.

– Шанс на что?

– На что угодно. Вернуть мёртвых. Стереть прошлое. Переписать судьбу. – Он помолчал. – Люди отчаиваются, Лира. И отчаяние толкает на глупости.

Она не ответила. Смотрела на планшет, на файлы, на данные.

Отчаяние.

Она знала об отчаянии. Слишком хорошо знала.

– Я заберу это, – сказала она. – Для анализа.

– Протокол требует передать в МАГ.

– Я передам. После того, как посмотрю.

Марк молчал. Долго, бесконечно долго.

– Ты что-то знаешь, – сказал он наконец. Не вопрос.

– Что?

– Ты знаешь что-то, чего не говоришь. – Он повернулся к ней – всем телом, как поворачиваются, когда хотят видеть собеседника, даже если не можешь видеть его лица. – Что происходит, Лира?

Она могла сказать правду. Могла рассказать о Векторе, об архиве, о Томаше. Могла попросить помощи.

Но.

Как объяснить то, чего она сама не понимала? Как рассказать о брате, которого стёрла, о снежках, которые летели к богу, о надежде, которая отказывалась умирать?

– Ничего, – сказала она. – Просто… плохая ночь. Я в порядке.

Марк не поверил. Она видела это – в его позе, в наклоне головы. Но он не стал настаивать.

– Хорошо. Заканчиваем здесь. МАГ скоро приедет, пусть разбираются с телом.

Он вышел из склада. Лира осталась – на минуту, на две. Смотрела на мёртвого парня в кресле, на его застывшее лицо, на кровь под нейрокороной.

Кем ты был?

Он хотел того же, что и она когда-то. Спасти кого-то. Вернуть. Изменить реальность, которая казалась несправедливой.

И умер, не успев ничего.

Лира сунула планшет в карман куртки. Вышла из склада.

Снаружи – серый день. Индикаторы всё ещё красные. Где-то вдалеке – сирены: МАГ приближался.

Она села в фургон и закрыла глаза.

Вечер нашёл её дома – в квартире, которая больше не казалась убежищем.

Лира сидела на полу, прислонившись спиной к дивану. Планшет – перед ней, экран светился в полумраке. Файлы – открыты, разложены по папкам, изучены.

Расчёты были грубыми, но понятными. Кто-то – возможно, сам мёртвый парень, возможно, кто-то другой – планировал использовать выравнивание для масштабного редактирования. Не отдельного объекта, не человека – чего-то большего.

«Возмущение достаточной амплитуды для привлечения внимания паттерна».

Те же слова, что использовал Вектор.

Совпадение? Или – связь?

Лира потёрла виски. Голова болела – тупой, ноющей болью, которая не отпускала с утра. Профессиональная деформация, отсроченная реакция на Расшивку, недосып – всё вместе.

Она должна была передать планшет в МАГ. Должна была рассказать о своих подозрениях. Должна была – много чего.

Вместо этого – сидела на полу и читала файлы, которые не должна была иметь.

Что ты ищешь?, – спросила она себя.

Ответа не было.

Или был – но она не хотела его признавать.

Доказательства. Что Вектор прав. Что его план – не просто безумие. Что есть шанс…

Она не закончила мысль. Не позволила себе.

Телефон зазвонил.

Лира вздрогнула. Посмотрела на экран – незнакомый номер. Тот же, что раньше.

Она знала, кто это. Знала – и всё равно ответила.

– Это был не я.

Голос Вектора – спокойный, ровный. Как будто он звонил обсудить погоду.

– Что?

– Тот мальчик. На складе. Это был не я.

Лира молчала. Ждала.

– Но это было предупреждение.

– От кого?

– От реальности, Лира. – Пауза. Потом – тише: – Всё больше людей хотят её изменить. Я не единственный. Просто – самый методичный.

Она закрыла глаза.

– Откуда вы знаете? Про склад, про парня?

– Я много чего знаю. Это моя работа – знать.

– Вы следите за мной?

– Я наблюдаю. Разница.

– Нет никакой разницы.

– Есть. – Голос изменился – стал жёстче, холоднее. – Следят враги. Наблюдают те, кто хочет понять.

– А вы – хотите понять?

– Я хочу, чтобы ты поняла. – Пауза. – Ты читала его записи? На планшете?

Лира открыла глаза. Посмотрела на планшет, который лежал перед ней.

– Откуда вы…

– Он хотел того же, что и ты когда-то. Спасти кого-то. Вернуть того, кого потерял. – Вектор помолчал. – Только ты – профессионал. Он – любитель. Ты уничтожила брата аккуратно. Он уничтожил себя неаккуратно.

– Хватит.

– Разница только в этом, Лира. В мастерстве. Не в намерениях.

– Я сказала – хватит!

Тишина на линии. Долгая, давящая.

Потом – снова голос, мягче:

– Семьдесят два часа. Минус один день. Тик-так.

– Что вы от меня хотите?

– Чтобы ты думала. Чтобы задавала вопросы. Чтобы искала ответы.

– Я не собираюсь вам помогать.

– Я не прошу помощи. – Пауза. – Пока не прошу.

– А когда попросите – я откажу.

– Может быть. – В его голосе появилось что-то, похожее на улыбку. – А может быть – нет. Время покажет.

Лира хотела ответить – что-то резкое, что-то окончательное. Но он продолжил, не дав ей шанса:

– Ты пойдёшь к Карлу. Завтра или послезавтра. Захочешь узнать больше о слоях, о паттерне. Захочешь проверить, правда ли то, что я говорил.

– Я не…

– Ты предсказуема, Лира. Это не оскорбление – констатация. Ты – учёный. Ты хочешь знать. И ты пойдёшь к единственному человеку, который видел границу глубже всех.

Она молчала. Он был прав – и это злило больше всего.

– Карл расскажет тебе много интересного. Или – расскажет то, что сможешь понять. Он давно уже не говорит обычными словами.

– Вы с ним знакомы?

– Мы… пересекались. Давно. В другой жизни.

– В той, где у вас ещё была семья?

Тишина. Долгая, холодная.

– Осторожнее, Лира. – Голос Вектора стал ледяным. – Есть темы, которые не стоит трогать.

– А есть темы, которые стоит?

– Да. Например – твой брат. Кем он был? Чего хотел? О чём вы говорили в последний раз?

Лира сжала телефон так сильно, что побелели костяшки.

– Я не помню.

– Ты начинаешь вспоминать. Я знаю. Снежки в небо, правда?

Она не ответила.

– Продолжай вспоминать, Лира. Это больно – но это необходимо. Нельзя принять решение, не зная, что теряешь.

– А если я решу вас остановить?

– Тогда попробуй. – Пауза. – Но сначала – узнай всё. Сходи к Карлу. Послушай, что он скажет. И потом – потом решай.

Гудки.

Лира сидела в темноте, прижимая телефон к уху, хотя связь давно оборвалась.

Она не спала и в эту ночь.

Сидела у окна, смотрела на город – на огни, на улицы, на жизнь, которая продолжалась, пока она разваливалась на части.

Вектор её использовал. Это было очевидно. Каждый звонок, каждая встреча, каждое слово – манипуляция. Он знал, какие кнопки нажимать. Знал, как играть на её вине, на её боли, на её отчаянии.

И она – позволяла.

Почему?

Потому что он знает правду, – ответил голос внутри. – Потому что он – единственный, кто говорит о Томаше. Единственный, кто помнит.

Нет. Не единственный. Мама помнит – по-своему, обрывочно, как помнят то, что потеряли, но не знают что.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.