Мунбин Мур
Библиотека на краю пустоты

Глава 1: Пробуждение тишины

Тишина здесь была не природной, не благодатной. Это была тишина искусственная, выхолощенная, выкачанная насосами в металлических стенах и закоулках вентиляции. Тишина вакуума, прижатого к иллюминаторам тонкой плёнкой композитного стекла. А за стеклом – Оно.

Алексей Гор, старший научный сотрудник станции «Библиотека», смотрел в чёрный глазничный проём иллюминатора, но видел лишь собственное отражение: измождённое лицо, тень щетины, глубокие впадины под глазами, в которых горел отражённый свет мониторов. За его спиной гудели серверы, переваривая терабайты «ничего» – так они называли первичные данные от датчиков, облепивших корпус станции снаружи. «Ничего» было их хлебом, воздухом и проклятием вот уже семьдесят три смены.

«Библиотека» висела на стабилизированной орбите на самой границе аномалии «КТ-0», которую в неофициальных сводках окрестили «Пустотой». Это был не космос в привычном понимании. Это был разрыв в ткани реальности, зона абсолютного нулевого излучения, не поддающаяся сканированию, не отражающая, не поглощающая. Просто… дыра. Чёрное пятно, которое было чернее самой черноты космоса, потому что из него не исходило ни единого фотона. Оно просто *было* – молчаливое, всепоглощающее, нарушающее все известные законы физики.

Алексей отвернулся от иллюминатора, потерев переносицу. Костюм лёгкого давления, стандартная синяя униформа станции, натирал на шее. Он сделал глоток безвкусного, рециркулированного кофе из термокружки и вернулся к центральному пульту. На трёх главных экранах плясали абстрактные графики – попытки алгоритмов найти хоть какую-то структуру в данных с пограничных сенсоров. Все кривые стремились к нулю. Вечное, абсолютное нулевое значение по всем шкалам.

– Гор, ты здесь?

Голос прозвучал из динамика, резкий, с лёгкой хрипотцой. Это была Ирина Вольская, инженер по энергощитам, его сменная пара и единственный человек, с которым он поддерживал более-менее человеческие отношения в этой металлической консервной банке. Остальной экипаж из пяти человек предпочитал добровольное затворничество в своих отсеках.

– Где же мне ещё быть? – откликнулся Алексей, нажимая на клавишу ответа. – Созерцаю величие небытия. Оно сегодня особенно небытийно.

– Остроумие в четыре утра по станционному времени – верный признак начинающегося космического безумия, – парировала Ирина, но в её голосе слышалась улыбка. – Загляни в сектор семь, с внешней камеры три-Бэ. Датчик фонового излучения у периметрального шлюза только что чихнул.

Алексей оживился. «Чих» в их лексиконе означал кратковременный, микроскопический всплеск показаний в абсолютном нуле. Обычно это был сбой оборудования, наводка от внутренних систем или космическая пылинка. Но каждая такая аномалия заставляла сердце биться чаще. Вдруг это Оно?

Он вывел изображение с указанной камеры на свободный экран. Шлюзовой отсек, залитый холодным светом прожекторов, сверкающий инеем вечного холода на металле. Ничего. Тишина. Статика.

– Ничего не вижу, – сказал он, уже чувствуя знакомый привкус разочарования.

– Показания уже вернулись к нулю. Может, и правда пыль. Хотя… – Ирина замолчала.

– Хотя что?

– Загрузи запись за последние тридцать секунд. Ускорь в восемь раз. Смотри на контур шлюзовой двери, слева, у гидравлического привода.

Алексей выполнил команду. На экране запись побежала, превращая плавные движения света в резкие скачки. И вдруг он увидел. На долю кадра – меньше, чем миг в реальном времени – контур двери *смазался*. Не так, как от вибрации. Он словно дрогнул, потерял чёткость, стал полупрозрачным, и в этой полупрозрачности на мгновение проступило… что-то другое. Не знакомый металл корпуса станции, а тёмная, зернистая текстура, похожая на старый бетон.

– Что это? – прошептал Алексей.

– Не знаю, – голос Ирины стал деловитым, напряжённым. – Ни одна внутренняя система в этот момент скачка не регистрировала. Ни вибраций, ни перепадов давления, ни всплесков энергии. Только мой датчик и эта камера. Как будто…

– Как будто реальность в этом месте на миг истончилась, – договорил Алексей, и по его спине пробежал холодок, не имеющий ничего общего с температурой на станции.

Они оба замолчали, глядя на застывший кадр. Это было *нечто*. Первое *нечто* за семьдесят три смены наблюдений, которое не было очевидным техническим сбоем. В «Библиотеке» существовала негласная иерархия открытий: сбой, аномалия, артефакт, контакт. Большинство останавливалось на первом пункте. Сейчас они, возможно, стояли на пороге второго.

– Нужно доложить командиру, – сказала Ирина, прерывая тягостное молчание.

Алексей кивнул, хотя она этого не видела. Командир станции, Марк Седов, был человеком старой закалки, бывшим военным, который верил в протоколы и отчётность больше, чем в «истончение реальности». Он потребует доказательств, перепроверок, созовёт совещание. Процесс растянется на часы, а Алексей хотел действовать сейчас. Зуд любопытства, та самая ядовитая страсть, что привела его сюда, на край человеческого понимания, жалил изнутри.

– Доложу через час, – ответил он, уже строя план в голове. – Сначала нужна первичная диагностика на месте. Я схожу в шлюз семь, проверю датчики лично. Может, это всё-таки проблема с оптикой камеры.

– Алексей… – в голосе Ирины прозвучало предостережение. – Протокол…

– Протокол для ситуаций с уровнем угрозы «жёлтый» и выше. Пока у нас призрак на записи. Я в скафандре не выйду, просто осмотрю изнутри. Десять минут.

Он отключил связь, не дав ей возразить. Это было глупо, против правил, но логика научного азарта перевешивала голос осторожности. Если что-то и происходило, нужны были свежие данные, а не совещания.

Путь от центрального поста до шлюзового отсека семь занимал десять минут через лабиринты узких, ярко освещённых коридоров. Станция гудела своей механической жизнью: гул циркуляции воздуха, щелчки реле, далёкий рокот генераторов. Но для Алексея это был звук глубочайшего одиночества. За каждым поворотом мерещилось то самое «смазанное» пятно, дрожание воздуха.

Шлюз семь был таким же, как и все остальные: небольшое цилиндрическое помещение с массивной внутренней дверью, пультом управления и смотровым окном во внешнюю дверь. Всё сияло стерильным металлом. Алексей подошёл к тому месту, что было на записи. Присел, включив ручной сканер. Показания в норме. Ни следов радиации, ни магнитных аномалий, ни перепадов температуры. Он провёл рукой в перчатке по безупречно гладкой поверхности у гидравлического привода. Холодный, цельный сплав.

Разочарование начало подкрадываться снова. Определённо, глюк камеры. Он уже собирался уходить, когда взгляд упал на смотровое окно. Маленький, толстый иллюминатор во внешней двери, обычно показывающий лишь звёздную черноту, если шлюз не использовался. Сейчас в нём было не черно.

Алексей замер. В окне, будто в тусклом, покрытом пылью зеркале, отражалось не interior шлюза с его ярким светом и его собственная фигура. Там был… коридор. Длинный, слабо освещённый коридор со стенами из того самого тёмного, зернистого материала, который он видел на записи. По стенам шли провода в стальной оплётке, горели тусклые лампы дневного света в решётчатых плафонах. Это был не их коридор. Это было нечто убогое, заброшенное, безнадёжно *чужое* и до боли знакомое одновременно. Знакомое, как кошмар из детства.

Он медленно, очень медленно приблизился к иллюминатору. Его отражение в стекле наложилось на видение того коридора, создавая сюрреалистичную двойную экспозицию. Он видел собственные широко открытые глаза поверх ржавой вентиляционной решётки на той стене. И тогда он заметил движение.

В глубине того коридора, в тени, что-то сместилось. Нечто большое, угловатое, двигавшееся неестественными, прерывистыми толчками. Он не мог разглядеть деталей, только смутный силуэт, нарушающий геометрию перспективы. Оно было далеко, но, казалось, приближалось. Не шагами, а словно телепортируясь от одной тени к другой, каждый раз оказываясь чуть ближе к смотровому окну – к *нему*.

Алексей отпрянул, ударившись спиной о противоположную стену. Сердце колотилось так, что он слышал его стук в висках. Он зажмурился, сделал глубокий вдох, снова посмотрел.

В иллюминаторе была лишь чёрная бархатная пустота космоса, усыпанная немигающими точками далёких звёзд. Никакого коридора. Никакого движения.

Он стоял, прислонившись к стене, пытаясь совладать с дрожью в коленях. Галлюцинация? Кислородное голодание? Психический срыв от долгой изоляции? Все варианты казались более предпочтительными, чем альтернатива: то, что он видел, было реальным. Что Пустота не была пустой. Что она была дверью. И что эта дверь только что приоткрылась.

Тревожный сигнал на его комлоке вырвал его из ступора. Голос Ирины, сдавленный, полный неконтролируемой паники:

– Алексей! Вернись на центральный пост! Сейчас же!

– Что случилось? – его собственный голос прозвучал хрипло.

– Все внешние датчики… они… они *захлёбываются*. Не нулём. Совсем наоборот. Идет волна… информации. Чистых, необработанных, бессмысленных данных. Как белый шум, но на всех частотах сразу! И ещё… – её голос дрогнул, – …сигнал маяка. Автономный аварийный маяк. Стандартный протокол.

– Чей? – спросил Алексей, уже бежав к двери шлюза, леденящее предчувствие сжимая горло.

– «Экспедиция „Горизонт“». Корабль «Владимир Обручев».

Алексей остановился как вкопанный, схватившись за косяк, чтобы не упасть. «Владимир Обручев». Корабль первой, пропавшей без вести экспедиции к краю «Пустоты». Той самой, что исчезла тридцать лет назад, оставив после себя лишь молчание и папки с грифом «Совершенно секретно» в архивах Земного Альянса. Экспедиции, на чьих обломках была построена вся их программа, включая саму «Библиотеку».

– Это невозможно, – прошептал он. – Они исчезли. Их сигнал не мог…

– Он идёт не извне, Алексей, – перебила Ирина, и в её голосе звучал чистый, неприкрытый ужас. – Сигнал маяка… он идёт *изнутри станции*.

Глава 2: Сигнал из ниоткуда

Слова Ирины повисли в эфире, тяжёлые, как свинец, заполнив внезапно наступившую тишину на центральном посту. Алексей, запыхавшийся, с колотящимся сердцем, ворвался через гермодверь, и его встретила картина контролируемого хаоса.

Мониторы, обычно демонстрировавшие сонные зелёные линии, теперь пылали калейдоскопом безумия. Спектрограммы рвались вверх зубчатыми пиками всех цветов радуги, осциллографы выводили не узоры, а густую, кипящую метель. Звук, исходящий из динамиков, был физическим ударом – не белый шум, а чёрный, густой, вибрирующий гул, в котором угадывались скрежеты, вой, щелчки и нечто, напоминающее искажённые до неузнаваемости голоса. Воздух в помещении, казалось, сгустился от этого звукового напора.

Ирина Вольская, обычно собранная и ироничная, стояла спиной к нему, вцепившись пальцами в край пульта. Её фигура была напряжена до предела.

– Отключи акустику! – крикнул Алексей, перекрывая грохот.

Она резко дернула рубильник. Давящая звуковая волна исчезла, оставив после себя звон в ушах и ещё более зловещую тишину, которую теперь нарушал только треск перегруженных систем охлаждения серверов. На экранах безумие продолжалось в полной, беззвучной ярости.

– Что… что происходит? – Алексей подошёл к главному экрану, где автоматика пыталась классифицировать входящий поток. Все надписи горели красным: «ПЕРЕГРУЗКА», «НЕРАСПОЗНАННЫЙ ФОРМАТ», «УГРОЗА ЦЕЛОСТНОСТИ БУФЕРА».

– Я сказала. Все внешние датчики, от ультрафиолетовых до гравитационных, принимают один сплошной поток. Это не излучение извне. Это… – она обернулась. Её лицо было бледным, глаза огромными. – Это будто сама «Пустота» вывернулась наизнанку и начала изрыгать наружу всё, что в неё когда-либо попало. Только вперемешку, в каше. Но маяк… маяк чистый. Он идёт поверх этого потока. Узнаваемая сигнатура на стандартной частоте. И источник…

Она ткнула пальцем в карту станции на соседнем экране. Ярко-красная точка пульсировала не снаружи, в холодной тьме, а внутри сложной схемы «Библиотеки». В самом её сердце – в секторе хранения основных серверных массивов, условно называемом «Книгохранилищем».

– Координаты точные? – спросил Алексей, чувствуя, как по спине ползёт холодный пот.

– С погрешностью в пять метров. Он здесь. На станции. Тридцать лет спустя.

Дверь на центральный пост с шипением открылась. В проёме стоял командир Марк Седов. Он был уже не в лёгком комбинезоне, а в полной униформе, его квадратное, обветренное лицо с жёсткой сединой на висках было непроницаемо, но глаза, маленькие, острые, сканировали обстановку с быстротой вычислительной машины. За ним, чуть поодаль, маячили двое других членов экипажа: бортинженер Коваль и младший научный сотрудник Янина. На их лицах читалась растерянность и подавленная паника.

– Доложите, – голос Седова был ровным, металлическим, перекрывая тишину.

Ирина, собравшись, начала чётко, по-военному:

– В 04:17 по станционному времени зафиксирован аномальный всплеск на всех внешних каналах приёма. Характер сигнала – хаотичный, поличастотный, огромной мощности. Одновременно обнаружен сигнал аварийного маяка экспедиционного корабля «Владимир Обручев». Источник сигнала, согласно триангуляции, находится внутри станции, сектор «Гамма», отсек серверного зала номер три.

Седов выслушал, не дрогнув и бровью. Его взгляд переключился на Алексея.

– Гор. Вы первыми заметили аномалию. Ваше мнение как научного руководителя смены.

Алексей почувствовал, как под этим взглядом его желание скрыть свой несанкционированный поход в шлюз семь тает, как иней на раскалённом металле. Но он не мог выложить всё. Не сейчас. Не про коридор и силуэт в иллюминаторе.

– Первичная аномалия была зафиксирована в шлюзе семь – кратковременное искажение визуального поля и микроскачок датчика, – сказал он, опуская детали. – Я провёл первичный осмотр, физических повреждений или причин для сбоя не обнаружил. Данные совпадают с докладом Вольской. Явление не имеет аналогов в нашей базе. И сигнал «Обручева»… он не может быть здесь. Если только…

– Если только аномалия не имитирует его, – закончил за него Седов. – Или не проецирует. Или не является его источником. Предположения бесполезны. Коваль!

Бортинженер, плотный мужчина с руками, покрытыми тонкими шрамами от работы с техникой, выпрямился.

– Да, командир.

– Полный перезапуск внешних сенсорных массивов по протоколу «Тишина». Изолируем приёмные контуры. Вольская – возглавьте. Всё, что принимаем сейчас, пишем на автономные накопители, отключённые от основной сети. Гор, с вами Янина. Готовьте диагностический комплект и сканеры глубокого поля. Мы идём в «Гамма»-три.

– Командир, – голос Ирины прозвучал твёрдо, – сканирование отсека через внутренние датчики показывает… ничего. Температура, давление, состав воздуха в норме. Ни движения, ни тепловых сигнатур. Только этот маяк, который видят только внешние антенны, настроенные на частоту тридцатилетней давности. Это противоестественно.

– Именно поэтому мы идём смотреть своими глазами, – отрезал Седов. – Доставайте скафандры. Полная герметизация. До выяснения природы явления считаем возможным нарушение целостности переборок. Препараты для экстренной декомпрессии – по карманам.

Приказ повис в воздухе. Надевать скафандр внутри станции, в её якобы безопасных отсеках, было действием из протокола на случай катастрофы. Это означало, что Седов рассматривает ситуацию как прямую физическую угрозу. Алексей встретился взглядом с Ириной. В её глазах он прочитал то же самое: это уже не просто научная загадка. Это ловушка, которая, возможно, уже захлопнулась.

* * *

Путь в сектор «Гамма» лежал через самые старые части станции, построенные на базе первых модулей. Здесь освещение было тусклее, стены не сверкали новизной, а воздух пахнет озоном, металлом и чем-то ещё – едва уловимым запахом старости, пыли, которую не могли отфильтровать системы. Шаги в громоздких, неуклюжих внутристанционных скафандрах отдавались глухим эхом в узких коридорах. Связь поддерживалась по закрытому каналу.

– Давление в отсеке стабильное, – доложила Янина, нервная девушка с взгляд, постоянно бегающим по показаниям планшета в её руке. – Никаких утечек. Биодатчики фиксируют только нас троих.

Они шли втроём: Седов впереди, с компактным, но мощным инженерным бластером на поясе (ещё один плохой знак), Алексей с диагностическим сканером и Янина. Ирина и Коваль остались на центральном посту, пытаясь взять безумный поток данных под контроль и поддерживать связь.

– Маяк продолжает передачу, – сказал Алексей, глядя на свой переносной пеленгатор. – Мощность неизменна. Как будто источник просто лежит там и ждёт.

– Молчание, – приказал Седов. Они приближались к шлюзу отсека «Гамма»-три.

Шлюзная дверь, массивный круглый люк с штурвалом ручного открытия, была закрыта. Индикатор над ней горел зелёным – «АТМОСФЕРА, БЕЗОПАСНО». Седов жестом велел Алексею проверить.

Сканер замерно загудел. Алексей смотрел на экран, чувствуя, как внутри всё сжимается.

– Командир… сканер показывает, что за дверью… нет пустоты. Нет отсека. Показания… они абсурдны. Материалы, не внесённые в схему станции. Температурные градиенты, которые не могут существовать в замкнутом пространстве. И… слабые электромагнитные поля, не соответствующие нашим стандартам.

– И маяк? – спросил Седов, не отрывая взгляда от шлюза.

– Прямо за ней. В трёх метрах.

Седов кивнул. Он подошёл к шлюзу, положил руку на штурвал, но не стал его поворачивать. Вместо этого он нажал кнопку интеркома рядом с дверью.

– Это командир станции «Библиотека» Марк Седов. Вас слышно? Отзовись.

В ответ – лишь лёгкий шипение пустого эфира. И сквозь него, едва уловимо, но отчётливо – ритмичный стук аварийного маяка: три коротких, три длинных, три коротких. Код SOS. Тридцать лет спустя.

– Открываем, – сказал Седов. – Янина, остаёшься здесь. Держи связь с центральным постом. Гор, за мной. Безопасники на предохранителях сняты.

Они медленно, с противным скрежетом механизмов, повернули штурвал. Защелки отозвались глухими ударами. Седов откатил массивную дверь внутрь.

То, что открылось их взглядам, не было серверным залом «Библиотеки».

Свет из коридора, в котором они стояли, выхватывал из тьмы фрагменты кошмара. Они ступили не в отсек станции, а в обломок другого мира. Воздух здесь был спёртым, пахнущим гарью, озоном и чем-то сладковато-гнилостным. Пол под ногами был не металлическим настилом, а рифлёным, обугленным в некоторых местах, покрытым слоем пыли и странных, похожих на мох, тёмных наростов. Стены… стены были теми самыми, из зернистого, тёмного материала, увиденного Алексеем в иллюминаторе. По ним змеились разорванные и оплавленные жгуты кабелей, свисали клочья изоляции. Тусклые аварийные лампы, защищённые решётками, бросали жёлтые, неровные пятна света, создавая зыбкий океан теней.

Это был коридор. Корабельный коридор. Но не их корабля. Он был чуть уже, ниже, его архитектура выдавала в нём конструкцию земного судна прошлого века. На стене, у самого входа, висела наполовину сорванная табличка. Алексей, движимый неудержимым порывом, направил на неё луч своего шлемового фонаря.

Выцветшие, но читаемые буквы гласили: «СЕКЦИЯ 4-Г. К ПРОПУЛЬСИВНЫМ МОДУЛЯМ. Соблюдайте чистоту».

А ниже – синим, уже потускневшим, но от этого ещё более жутким, была нарисована эмблема: стилизованный земной шар, обвитый лавровой ветвью, и надпись по дуге: «ЭКСПЕДИЦИЯ „ГОРИЗОНТ“».

– Боже правый… – вырвалось у Алексея. Он обернулся. Дверь, через которую они вошли, висела в воздухе, точнее, в проёме, который словно был вырезан в этой чуждой стене. За её спиной был не их коридор, а ещё один отрезок этого же, обгорелого. Станция «Библиотека» исчезла. Они находились внутри «Владимира Обручева». Или внутри его призрака.

Седов, казалось, не дрогнул. Он шагнул вперёд, сканируя пространство бластером.

– Янина, доложите, что мы видим.

Голос младшего научного сотрудника прозвучал в шлемах, дрожащий, прерывистый:

– Командир… я… я вас не вижу на внутренних датчиках. Вы… вы пропали. Ваши транспондеры показывают, что вы находитесь в точке, совпадающей с координатами маяка, но… но тепловизоры и сканеры помех ничего не показывают. Там, за дверью, на моих экранах по-прежнему отсек «Гамма»-три. Пустой. С вами связь есть, но сигнал… он идёт с огромной задержкой и помехами. Как будто вы очень далеко.

– Держите канал открытым, – приказал Седов. – Гор, идём к источнику. Осторожно.

Они двинулись вперёд, в жёлтую, дрожащую мглу. Их шаги отдавались странным, приглушённым эхом, словно звук поглощался не стенами, а самой толщей времени. Они проходили мимо распахнутых дверей кают. В одной Алексей мельком увидел пристёгнутые к койкам спальные мешки, плавающие в невесомости предметы быта – кружку, планшет в прочном корпусе. Всё покрыто слоем той же космической пыли, но выглядело так, будто люди вышли пять минут назад. В другой каюте стены были покрыты инеем, а внутри плавали крошечные, мерцающие в свете фонарей кристаллики льда.

И повсюду – тишина. Мёртвая, всепоглощающая тишина, нарушаемая только скрежетом их шагов, шипением связи и вездесущим, назойливым стуком маяка. Он становился громче.

Они вышли в более просторное помещение – возможно, столовую или зону отдыха. Столы были прикреплены к полу, стулья – убраны. На одной из стен висел большой экран, теперь тёмный и потрескавшийся. И тут Алексей его увидел.

В дальнем конце помещения, у другой двери, ведущей, судя по схеме на стене, к командному мостику, лежал источник сигнала. Автономный аварийный маяк. Оранжевый цилиндр, размером с две обувные коробки, мигал ровным красным светом. Он лежал на полу, как будто его просто бросили.

Но не он заставил кровь Алексея стынуть в жилах.

Рядом с маяком, прислонившись к стене, сидел человек. Вернее, то, что когда-то было человеком. Оно было облачено в старый, потрёпанный скафандр модели, которую Алексей видел только в музеях. Шлем был закрыт, забрызган каким-то тёмным веществом изнутри. Поза была неестественной, скрюченной. Одна рука в толстой перчатке лежала на маяке, как будто активируя его в последний момент.

– Не приближаться, – резко сказал Седов, но его голос на этот раз выдал напряжение.

Алексей не мог оторвать взгляда. Он поднял сканер. Показания прыгали, сходили с ума, но кое-что они зафиксировали. Скафандр был цел. Внутри… внутри были остаточные следы биоматерии. Высохшие, давно мёртвые. Но датчики сканера показывали слабую, едва уловимую электромагнитную активность вокруг скафандра. Не жизненную. Какую-то другую. Ритмичную. Совпадающую по ритму не с маяком, а с тем гулом, что шёл из «Пустоты».

– Командир, – прошептал Алексей. – Он… оно… не совсем мёртвое. Точнее, мёртвое, но… активное.

В этот момент свет аварийных ламп дрогнул и погас на секунду. Когда он вернулся, мерцающим и ещё более тусклым, фигура в скафандре больше не сидела у стены.

Она стояла. Неуклюже, скривившись, будто кости внутри были поломаны, но она стояла прямо перед ними, в пяти метрах. Забрызганный изнутри шлем был направлен на них.

Из динамиков шлема, поверх шипения связи, прорвался звук. Не голос. А скрежет, скрип тормозов давности, который сложился в нечто, отдалённо напоминающее речь, перегруженную до неузнаваемости:

– …не… смотрите… в… пустоту…

Затем фигура дернулась. Не шагнула, а просто сместилась в пространстве, оказавшись на метр ближе. Скафандр старый, громоздкий, не должен был позволять таких движений.

Седов поднял бластер.

– Стой! Назови себя!

Существо (Алексей уже не мог думать о нём как о человеке) снова дёрнулось. Теперь оно было в трёх метрах. Через грязное стекло шлема, в отражении их собственных фонарей, можно было угадать только тёмную пустоту.

– …пустота… смотрит… назад…

Рука существа, та самая, что лежала на маяке, медленно, с хрустом, поднялась и указала куда-то за спины Алексея и Седова. Они обернулись.

Там, в конце коридора, откуда они пришли, где должна была висеть дверь в их станцию, теперь зиял проём. Но не в «Библиотеку». Из него лился холодный, синеватый, не отбрасывающий теней свет. Тот самый свет, что исходит от отсутствия чего бы то ни было. Свет «Пустоты». И на его фоне, чёрным силуэтом, стояло другое существо. Высокое, тощее, с неестественно длинными конечностями. Оно не двигалось. Оно просто наблюдало.

Маяк за спиной выл сиреной SOS.

А существо в старом скафандре проскрежетало в последний раз, и теперь в его «голосе» послышался ужасающий, детский ужас:

– ОНА ВХОДИТ. ОНА ВСЕГДА ЗДЕСЬ БЫЛА.

И тогда погасли все лампы. И свет фонарей на их шлемах не прорезал тьму, а будто впитывался ею, укорачиваясь до жалкого жёлтого пятна у самых ног. И из чёрного проёма в конце коридора, из той самой «Пустоты», шагнуло это второе существо. Оно двинулось к ним не шагами. Оно просто становилось ближе, не сгибая конечностей, не нарушая тишины. И Алексей понял, что ошибался. «Пустота» не была дверью. Она была ключом. И этот ключ только что повернули изнутри.

В наушниках взорвался крик Янины, полный неподдельного, животного ужаса:

– Командир! В отсеке «Гамма»-три! На датчиках движения! Что-то есть! Что-то выходит из стены! Оно…

Связь оборвалась с оглушительным визгом помех.

А воцарившейся кромешной тьме, прямо перед лицом Алексея, материализовалось бледное, лишённое черт лицо второго существа. И он почувствовал, как холод, не физический, а экзистенциальный, лезет внутрь его скафандра, внутрь его самого.

Кричать было нечем. Бежать было некуда.

«Библиотека» переставала быть наблюдательным пунктом.

Она становилась очередным томом в архиве кошмара.

Глава 3: Шёпот в стенах

Крик Янины, оборвавшийся на полуслове, не смолк. Он застыл в воздухе центрального поста, впитался в мерцание тревожных индикаторов, вбился в барабанные перепонки Ирины Вольской острым гвоздём паники. На её глазах, на экране внутреннего сканирования, три зелёные точки – транспондеры Седова, Гора и Янины – вели себя как сумасшедшие.

Точка Янины, оставшейся у шлюза «Гамма»-три, метнулась, замерла, а потом погасла. Не исчезла с переходом в другую зону. Именно погасла, будто её стёрли ластиком.

Точки Седова и Гора, находившиеся, согласно тем же датчикам, внутри пустого и неповреждённого отсека, начали дрожать, сливаться, расплываться. А потом и они – разом – исчезли.

– Нет, – прошептала Ирина, её пальцы с бешеной скоростью забегали по клавишам, пытаясь перегрузить систему, найти ошибку, хоть что-то. – Нет-нет-нет.

– Все внутренние датчики в секторе «Гамма» выдают нулевые показания, – глухим, отстранённым голосом проговорил Коваль. Он стоял у резервного пульта, и его обычно спокойное, грубоватое лицо было серым. – Температура, давление, движение, жизненные признаки. Ничего. Как будто… как будто этого отсека и трёх человек в нём никогда не было.

– Но сигнал маяка! – Ирина ткнула пальцем в отдельный монитор, где ритмично пульсировала иконка старого аварийного сигнала. – Он всё ещё здесь! Источник – те же координаты!

– Он показывает на пустоту, – мрачно констатировал Коваль. – На пустоту в наших схемах. Вольская, мы должны заблокировать сектор. По протоколу «Призрак». Полная изоляция.

Протокол «Призрак». Предусмотренный на случай непонятных, нефиксируемых вторжений или сбоев, угрожающих целостности станции. Гермодвери, ведущие в проблемную зону, запираются на аварийные засовы, отключается энергоснабжение, вентиляция, связь. Отсек приносится в жертву ради спасения всего остального. Ирина понимала его необходимость. Но в том отсеке был Алексей.

– Мы не можем! – вырвалось у неё. – Мы не знаем, что там! Они могут быть живы, нуждаться в помощи, может, просто глушилка какая-то…

– То, что мы только что видели на датчиках движения, не было «глушилкой», – холодно парировал Коваль. Он включил запись на небольшом экране. За несколько секунд до пропажи Янины, тепловизор показал в «Гамма»-три нечто невозможное: из самой стены, прямо напротив камеры, начало вытекать пятно экстремального холода, принимая неопределённую, тягучую форму, а затем это пятно двинулось вперёд, и камера вышла из строя. – Это вторжение. Неизвестной природы. Я активирую протокол.

– Подожди, – голос прозвучал из двери. На пороге стоял Дмитрий Полозов, врач станции и, по совместительству, психолог. Он был бледен, но собран. В руках он держал планшет с данными биомониторинга всего экипажа. – Прежде чем что-то блокировать, посмотрите на это.

Он передал планшет Ирине. На экране горели графики биоритмов всех шести членов экипажа. Пять из них – Ирины, Коваля, Полозова и двое других, ещё не вышедших из своих кают, – показывали повышенный уровень стресса, что было ожидаемо. Но три графика – Седова, Гора и Янины – были не просто стрессовыми. Они были… чужими.

Ритмы мозговой активности показывали не бодрствование, не сон, не панику. Они демонстрировали глубокий, гипнотический рисунок, характерный для состояния транса или комы, но с всплесками чудовищной активности в областях, отвечающих за обработку страха и долговременную память. Сердечные ритмы были не учащёнными, а, наоборот, замедленными до почти предельных значений, но стабильными, как у спящего медведя. И это – пока их транспондеры молчали, а тепловизоры не видели их тел.

– Что это значит? – спросила Ирина, с ужасом глядя на эти линии.

– Это значит, что они не мертвы в классическом понимании, – сказал Полозов. – Их тела, если они ещё целы, находятся в состоянии, которое не регистрируется нашими датчиками. А их сознания… их сознания переживают нечто, что оставляет вот такой след. Я не могу сказать, где они. Но я могу сказать, что они ещё… подключены.

В этот момент свет на центральном посту дрогнул, и все экраны разом погасли на долгую, леденящую душу секунду. Когда они зажглись вновь, на главном мониторе, который секунду назад показывал схему станции, было чёрное поле. И в центре его, кривыми, дрожащими, как будто выведенными невидимой и недоброй рукой, буквами проступила надпись:

**СМОТРИТЕ В ПУСТОТУ. СЛУШАЙТЕ ТИШИНУ.**

* * *

Холод. Он был не снаружи. Он просачивался изнутри, из самой сердцевины его существа, вытесняя тепло, мысль, саму волю к движению. Алексей стоял, парализованный, перед этим бледным ликом, возникшим из тьмы. Черты не поддавались описанию – они были размыты, как воспоминание, стёртое временем, но в них читалось нечто абсолютно чуждое, нечеловеческое. Существо не дышало, не двигалось. Оно просто было. И его присутствие было физическим давлением на разум.

Где-то рядом, в кромешной мгле, раздался резкий, сухой звук – выстрел инженерного бластера. Ослепительная вспышка на миг выхватила из тьмы фигуру командира Седова, его искажённое яростью и ужасом лицо за стеклом шлема, и… ничего. Энергетический заряд, способный пробить лёгкую обшивку корабля, прошёл сквозь бледное существо, не оставив и следа, и врезался в стену позади, осыпав всё искрами. Существо даже не дрогнуло.

– …смотрит назад… – проскрежетал снова голос в скафандре позади них.

Алексей сумел повернуть голову. Первое существо, «космонавт» с «Обручева», стояло теперь неподвижно, его рука всё ещё указывала в проём с синеватым светом. Его собственное тело начало светиться тусклым, больным зеленоватым светом, проступающим сквозь трещины и стыки старого скафандра. Он был маяком другого рода – маяком, ведущим в ловушку.

Бледное существо перед Алексеем наконец сдвинулось. Оно не шагнуло. Оно *сместилось*, будто кадр киноплёнки скакнул на одно деление. Теперь оно было ближе. Алексей увидел, что у него нет не только чётких черт, но и, кажется, заднего плана. За его силуэтом не было видно обгорелой стены корабля – только сгущающаяся чернота.

Мысль, острая и ясная, пробилась сквозь ледяной туман страха: *Оно не здесь. Оно там, в Пустоте. Это лишь проекция. Тень. Но тень может убить.*

Он рванулся. Не вперёд, не назад – в сторону, к стене, где висели разорванные кабели. Его тело, тяжелое от скафандра и ужаса, двигалось с трудом. Бледное существо снова сместилось, оказавшись прямо на его пути. Алексей зажмурился, готовый к прикосновению, к концу.

Но прикосновения не последовало. Вместо этого в его сознании, минуя уши, прямо в центр мышления, ворвался **Шёпот**.

Это не был звук. Это было вторжение. Поток образов, ощущений, обрывков чужих воспоминаний, лишённых контекста и смысла, но переполненных эмоцией – леденящим, всепоглощающим страхом. Он увидел вспышки: чужой командный мостик, заполненный клубящимся чёрным туманом; лица людей, искажённые не криком, а беззвучным, абсолютным ужасом; своё собственное отражение в треснувшем стекле шлема, но не своё – другого, с седыми висками и шрамом на щеке; зияющую, бездонную черноту за иллюминатором, которая *шевелилась*.

И сквозь этот водопад чужих кошмаров проступала одна, чёткая, не его собственная мысль: *НЕ ИЩИ СМЫСЛА. ЗДЕСЬ ЕГО НЕТ. ТОЛЬКО ОНА. ОНА ВСЕГДА БЫЛА ЗДЕСЬ. ОНА – ПУСТОТА, КОТОРАЯ СМОТРИТ.*

Алексей закричал. Кричал внутри своего шлема, но не слышал собственного голоса, заглушённого Шёпотом. Он упал на колени, вцепившись руками в шлем, пытаясь физически вырвать это вторжение из своей головы.

Внезапно Шёпот стих. Резко, как обрезанный ножом. Алексей, задыхаясь, поднял голову. Бледное существо исчезло. Коридор «Обручева» снова был освещён жёлтым, неровным светом аварийных ламп. Но он изменился. Стены словно дышали – их поверхность слегка колыхалась, как поверхность воды. Предметы – тот самый маяк, обломки, – имели по два, по три размытых контура. Пространство потеряло твёрдость.

В нескольких шагах от него стоял Седов. Командир опирался на стену, его дыхание было тяжёлым, хриплым в общем канале.

– Гор… Вы… слышали?

– Слышал, – Алексей сглотнул ком в горле. – Это не язык. Это… заражение.

– Там был Янин, – голос Седова был лишён интонаций. – Он пытался нас предупредить. Голос в Шёпоте… на секунду я узнал интонации. Его панику. Потом… его не стало. Его поглотило.

Они оба посмотрели на «космонавта». Тот больше не светился. Он снова сидел у стены, в той же позе, рука на маяке. Но теперь его шлем был чист изнутри. Тёмные брызги исчезли. Скафандр был просто пуст. Маяк продолжал стучать. Монотонно, безучастно.

– Что нам делать? – спросил Алексей, чувствуя, как его разум, научный, аналитический, цепляется за необходимость действия, как за спасательный круг.

– Протокол рухнул, – сказал Седов, поднимаясь. Его глаза за стеклом шлема были острыми, в них горела не паника, а холодная, отчаянная решимость. – Мы не можем отступить, потому что отступать некуда. Эта… штука не просто в отсеке. Она в пространстве. Она меняет правила. Нам нужно найти точку опоры. Настоящую.

– Дверь? – Алексей посмотрел туда, откуда они пришли. Проёма с синим светом не было. Был обычный, обгорелый коридор «Обручева», уходящий в темноту. Их дверь обратно в «Библиотеку» исчезла.

– Двери здесь подчиняются другим законам, – Седов потянулся к поясу, достал компактный сканер геометрии. Показания прыгали, но кое-что они фиксировали: слабый энергетический след, нить, уходящую вглубь корабля, в сторону командного мостика. След был похож на остаточные колебания того же поля, что искажало реальность. – Она ведёт нас. Или заманивает. Разница, возможно, иллюзорна. Идём.

– На мостик? К ней?

– К источнику Шёпота. К центру заражения. Если мы хотим понять, как закрыть эту дверь, мы должны увидеть, что за ней. Или кто.

Это было безумием. Это шло против всех учебников, всех инструкций. Но инструкций для вторжения пустоты в реальность не существовало. Алексей кивнул.

Они двинулись вперёд, оставляя позади пустой скафандр и вечно стучащий маяк. Коридор извивался, и с каждым шагом реальность становилась всё более неустойчивой. Звук их шагов иногда опережал движение, иногда отставал. В открытых дверях кают мелькали тени – неясные, быстротечные. Однажды Алексей увидел в отражении в потрескавшейся панели не себя и Седова, а группу людей в таких же старых скафандрах, бегущих в панике, их рты раскрыты в беззвучии крика.

Шёпот возвращался. Не такой мощный, как первый раз, а фоновый, на грани восприятия. Обрывки: «…давление падает…», «…не отвечают…», «…оно в вентиляции…», «…мама…». Чужие предсмертные мысли, вмёрзшие в саму структуру этого места, в этот пузырь кошмара, застрявший в горле реальности.

Наконец они вышли к массивной бронированной двери с потускневшей табличкой «КОМАНДНЫЙ МОСТИК. ДОСТУП ОГРАНИЧЕН». Дверь была приоткрыта. Из щели лился тот самый синеватый, безжизненный свет.

Седов жестом остановил Алексея. Он прислушался. Шёпот здесь был громче, он складывался в нечто, напоминающее гул толпы, но толпы, говорящей на одном языке отчаяния.

– Готовьте сканер. Запишем всё, что сможем. Если не выберемся… пусть кто-то узнает.

Алексей кивнул, запуская запись на всех носителях своего оборудования.

– Командир… что мы ищем?

– Границу, – тихо ответил Седов. – Между тем, что было «Обручевым», и тем, чем он стал. Между кораблём и Пустотой.

Он упёрся плечом в тяжелую дверь и толкнул её.

Командный мостик «Владимира Обручева» был садом безумия.

Он не был разрушен. Он был *преображён*. Приборные панели, кресла, экраны – всё было на своих местах. Но материалы потеряли чёткость. Консоли казались вылепленными из тёмного воска, который медленно стекал вниз. Экраны показывали не звёзды или схемы, а бушующую метель статики, в которой на долю секунды проявлялись знакомые лица – лица экипажа «Обручева», – чтобы тут же расплыться в абстрактные узоры боли.

А в центре мостика, перед главным, широченным лобовым иллюминатором, стояло **Оно**.

Это была не тень и не бледное существо. Это была сама Пустота, принявшая форму. Не очертания, а их отрицание. Область пространства, где свет гнулся и ломался, стекая внутрь, где перспектива закручивалась в невозможную спираль. Это была дыра в реальности, но дыра осознанная, наблюдающая. Алексей не мог описать её глазами – его разум отказывался складывать сигналы в целостный образ. Он воспринимал её всеми чувствами сразу, включая те, о наличии которых не подозревал: чувством «присутствия», чувством «времени», чувством «самости». И все они кричали об одном – о ненавистной, всепоглощающей **инаковости**.

Шёпот стал рёвом. Тысячи голосов, сплавленных в один нечеловеческий гул, били в сознание. Это был не просто страх. Это было откровение абсолютного, космического одиночества и бессмысленности. Это было понимание того, что за всеми законами физики, за всеми звёздами и галактиками, зияет вечная, равнодушная Пустота, и она – единственная истина. И она – жива. И она голодна.

Седов застонал, схватившись за голову. Алексей чувствовал, как его собственная воля, его воспоминания, его личность начинают размываться, растворяться в этом гуле, как кусочек сахара в чернильной воде.

И тогда он увидел другое. У самого «существа», у края той спирали не-бытия, лежали три фигуры в скафандрах. Современных скафандрах. «Библиотеки». Одна лежала неподвижно – Янина. Две других – сидели, скрючившись, лица были обращены к центру Пустоты. И их шлемы… их шлемы изнутри медленно заполнялись той же, тёмной, вязкой субстанцией, что была у «космонавта». Это были не физические тела. Это были их призраки, их отпечатки, забираемые Пустотой.

«Она собирает нас», – пронеслось в уцелевшем обломке мысли Алексея. «Собирает, чтобы мы стали частью Шёпота. Вечными свидетелями её голода».

Седов, стиснув зубы, сделал шаг вперёд. Не к отступлению. Вперёд, к этой спирали. Он поднял не бластер. Он поднял свой планшет с записью, с показаниями, со всем, что они успели зафиксировать. И швырнул его прямо в центр искажения.

Планшет не долетел. Он замедлился, растянулся, как тягучая карамель, разобрался на пиксели, на атомы, на чистые данные, и был поглощён, став ещё одной крупицей в чужом кошмаре.

Но это действие, этот крошечный, бессмысленный акт сопротивления, создал помеху. Рёв Шёпота на мгновение дрогнул. И в этой дрожи Алексей уловил нечто новое. Не страх. А… шаблон. Повторяющийся цикл в хаосе. Как будто это вторжение, эта ассимиляция реальности, подчинялась некоей искривлённой, но логике. Логике заражения.

– Данные! – крикнул он Седову, едва выговаривая слова. – Она не просто пожирает! Она… изучает! Ассимилирует информацию! Наши страхи, наши воспоминания о «Обручеве»… всё это стало топливом, каркасом для этого места! Это не её мир! Это наша реальность, переваренная и вывернутая!

Седов, кажется, понял. Его взгляд упал на одну из «восковых» консолей. На ней, словно живой нарост, пульсировал кусок того же материала, из которого был сделан маяк. Центр управления заражением. Или якорь, удерживающий этот пузырь кошмара в стене их станции.

– Нужно нарушить шаблон! – проревел командир, срываясь с места. – Дать ей то, чего нет в её логике!

Он бросился не к Пустоте, а к этой консоли. Алексей, догадываясь, последовал за ним. Шёпот взревал, пространство вокруг них заколебалось, из теней начали вытягиваться бледные, безликие фигуры – стражи этого места.

Седов, добежав до консоли, не стал её крушить. Он с силой ударил по ней кулаком в перчатке и закричал. Кричал не от страха. Он кричал простые, глупые, абсолютно человеческие, бессмысленные в этой пасти безумия слова – считалочку из своего детства, которую, как он признался однажды в бардаке за картами, помнил только он и его давно умершая сестра.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.