Михаил Ланцов
Железный лев. Том 1. Детство

Пролог

Наши дни, где-то в России

– Внимание! Тревога! Персоналу немедленно покинуть территорию комплекса! – прозвучало из динамиков системы оповещения.

Громко.

Очень громко. Такое не проигнорируешь.

И следом заревела сирена.

Директор лаборатории нервно сглотнул и уставился на представительного мужчину, сидящего напротив, всем своим видом давая понять, что и сам обескуражен. Но замешательство длилось недолго. Пару секунд спустя он нажал на кнопку прямой связи, пытаясь соединиться с центральным постом агрегатного зала. Ведь, кроме него, только там могли активировать все это безобразие.

С той стороны почти сразу сняли трубку и скороговоркой выдали:

– Сбой класса «А». Критическая вероятность сигма-сдвига с массовым распадом альфа-связей.

После чего немедленно отключились.

– И что это значит? – поинтересовался визави.

– Ну… хм… – растерянно выдал директор. – В зоне поражения… хм… мы не знаем на самом деле, что произойдет. Не доводилось проверить.

– Распад материи на квантовые поля?

– Да что угодно, – нервно произнес директор, разведя руками. – Мы же пока не начинали изучать каскады распада, так как защита не готова…

Мужчина кивнул, принимая ответ. После чего встал, автоматически оправил одежду и направился к выходу быстрым шагом, но без суеты, произнеся через плечо:

– За мной.

Директор подчинился и засеменил следом.

Прошли по коридору, в котором люди медленно двигались к выходу, непрерывно болтая о всяком. Явно предполагали учебную тревогу, которая тут проводилась регулярно. У лифтов скопилось изрядное количество сотрудников, желавших с комфортом покинуть здание. Никто ведь не спешил. Так что эта парочка направилась сразу к лестницам, на которых практически никого не было. Персонал просто не верил в реальность угрозы и лишний раз утруждать себя не хотел.

Быстрая пробежка.

Пять этажей – аргумент, но спускаться по невысоким ступенькам оказалось терпимо даже для возрастных коленей.

И вот холл.

Большой, просторный, заполненный массой вальяжных людей, бо́льшая часть из которых образовала очереди к кофейным автоматам, увлекательно о чем-то судача. Ну а как иначе? Сейчас выйдут. Их построят по отделам. Пересчитают по головам. Пройдут по всем помещениям лаборатории, проверяя раззяв. И дадут отмашку возвращаться. Час-другой точно на свежем воздухе придется провести. Вот люди и запасались кофе, чтобы скрасить раздражение от учебной тревоги. Задачи-то с них никто не снимал, и сроки никуда не девались…

Мгновение.

И звук сирены резко усилился, став откровенно болезненным для ушей. Хуже того – врубились аварийные проблесковые маячки. А их вручную активировать было нельзя – их запускали лишь автоматы защиты в случае действительно критической ситуации.

И что тут началось!

Все подорвались и побежали, словно какие-то сайгаки. Толкаясь и пихаясь самым беззастенчивым образом. Молодая лаборантка, отлетела в сторону и упала, неудачно подвернув ногу, из-за чего дальше идти уже не могла. Мужчина же чуть скорректировал траекторию. И, проходя рядом с ней, поднял, как кутенка, за шиворот, молча взвалив себе на плечо. Даром что вес бараний – худенькая совсем, хрупкая.

Секунда.

Что-то хлопнуло. Но странно так. Размазанно и приглушенно.

Мгновение.

Еще.

И мужчина услышал полный ужаса вой девушки, лежащей у него на плече. Она-то как раз смотрела назад и вниз.

Шаг.

Еще.

Еще.

И вот она спасительная железобетонная колонна – в достаточной степени массивная и крепкая. Ее тут специально поставили, чтобы защититься от прорыва в холл на какой-нибудь тяжелой технике. Этакий отбойник, рассекающий поток людей на два рукава, способный выдержать удивительные нагрузки. Из-за чего мужчина, рассчитывая на какое-то снижение эффекта от того распада альфа-связей, за нее и спрятался.

Никто не знал, что должно случиться. А тут хоть какая-то надежда. Тем более что они находились уже довольно далеко от агрегатного зала, в котором проводились опыты с ускорением и замедлением времени в рамках комплекса фундаментальных исследований, направленных на поиск варпа или какой-то его аналог. Ибо освоение космоса давно уже уткнулось в физические ограничения, и, очевидно, требовалось найти какое-то нестандартное решение.

Вздох.

Излишне нервный, что ли. Только и выдающий его волнение.

И легкий, почти неощутимый толчок. После которого последовало плавное «выключение» света, равно как и всяких прочих ощущений. Казалось, что мужчину вообще лишили тела, оставив только голую, чистую личность, подвешенную где-то в небытие…

Сколько это продлилось – неясно. Когда же «картинка» вернулась, то мужчина осознал себя сидящем в… карете.

В КАРЕТЕ!

Старой такой, уже повидавшей некоторое дерьмо карете со следами былой роскоши. Скрипучей, хотя она и стояла на полозьях, представляя скорее разновидность саней.

Было зябко, хотя и не слишком из-за мехов, в которые с головы до ног он был укутан. А рядом сидели Коля, Сережа, Дима и Машенька[1].

Откуда он их знал? Загадка. Хуже того – он их воспринимал как своих близких родичей: братьев и сестру. Что напоминало какой-то бред, бессмыслицу и как бы не чего-то похуже…

– Лева, как ты себя чувствуешь? – произнес Коля с натуральной такой обеспокоенностью. И речь… Она была насквозь понятной. Хотя мужчина отродясь не изучал французский язык.

И тишина.

Никто, разумеется, Коле отвечать не стал. Из-за чего мужчина даже начал озираться, пытаясь понять, к кому тот обращался и кто такой этот Лева.

– Все хорошо? – повторил этот подросток на французском, глядя ему прямо в глаза.

– Ты меня спрашиваешь? – чуть переспросил мужчина, вздрогнув от совершенно непривычного голоса.

Подростки переглянулись.

Отвечать по-русски на вопросы, заданные на французском языке, считалось дурным тоном в их среде. Во всяком случае, их так учили. Не так. Нет. Вбивали. Вместе с манерами и умением вести себя в приличном обществе. Посему это выглядело странно. И Коля, перейдя на русский язык, с еще большей обеспокоенностью произнес:

– Мы разговаривали, и ты, оборвавшись на полуслове, откинулся на спинку, закрыв глаза. Потом тебя выгнуло дугой. Ты заскрежетал зубами и затих. Мы даже подумали, что тебя удар хватил.

– Какой еще удар? – все еще ничего не понимая, переспросил мужчина, отмечая странный выговор, даже акцент. Словно бы для Коли русский язык не родной[2].

– Как какой? Апоплексический[3]. Я слышал, что он так и разбивает, внезапно. Но когда ты громко засопел, мы успокоились. Сейчас же очнулся и взгляд такой… Словно сам не свой.

– Глядел на нас так, словно тебе что-то привиделось страшное, – добавила Машенька.

– Привиделось… привиделось. – покивал мужчина, ухватившись за эту крайне удачную соломинку.

– Расскажи. Нам очень интересно, – спросил Дима, переходя на французский.

Мужчина вновь отлично понял, что его спросили.

И уже хотел было ответить на русском, но его кольнуло ощущение неправильности момента. А откуда-то из глубин память всплыла и сама собой выпорхнула изо рта подходящая фраза на французском – к удовлетворению окружающих.

Они выдохнули с некоторым облегчением.

Завязалась беседа.

В которой мужчина старался больше молчать, позволяя этим подросткам трещать без умолку. Сам же он с трудом сдерживал ужас от накатывающих на него воспоминаний. Чьих-то чужих… и даже чужеродных. В центре которых было понимание того, что он теперь Лев Николаевич Толстой. Да-да. Тот самый. Только молоденький совсем. Не Лев, но Львенок. А на дворе стоял декабрь 1841 года, и они подъезжали к Казани, в которой проживала семья их новых опекунов…

Все это казалось горячечным бредом.

Ведь еще несколько минут назад он выносил на своем плече невезучую девушку-лаборантку из здания секретной лаборатории. А теперь…

А что теперь?

Он просто лежит без сознания, и поврежденный мозг развлекает его бредом?

Или нет?

Слишком уж все вокруг выглядело натурально и целостно. А так не бывает. Вон и картинка, и звук, и ощущения… Даже мочевой пузырь малость поддавливал. Сон или галлюцинации не могут иметь ТАКОЙ детализации.

– Критическая вероятность сигма-сдвига с массовым распадом альфа-связей, – произнес он максимально ровным тоном.

– Что? – переспросил, нахмурившись, Коля, выражая общее мнение.

– Эти странные слова во сне прозвучали. Что бы это значило?

– Отец Василий сказывал, что бесы по-всякому во сне умы смущают, – произнес Сережа. Остальные же его вполне поддержали, дескать, чего там только не бывает – во сне-то. И не стоит этому верить, да и греховно сие. Впрочем, очень скоро они переключились на сонники вроде популярного в среде мещан за авторством Мартына Задеки и трактовки, которые встречались уже там.

Лев Николаевич же помалкивал.

Провел маленькую провокацию и наблюдал. Но никто не отреагировал нужным образом, вполне искренне продемонстрировав непонимание. Кроме болонки, которая как-то слишком резко на него повернулась и очень странно посмотрела. Впрочем, она и раньше отличалась выразительностью. Хотя на какие-то секунды мужчину и посетила мысль о том, что в эту собачку вселилось сознание той бедной лаборантки…

Часть 1. Ночь и бал

Добро пожаловать в Убежище! Где будущее начинается… заново!

Откуда-то с просторов Fallout

Глава 1

1842, март, 28. Казань

Полночь.

На улице стояла непроглядная мгла из-за облаков. Однако в двухэтажном каменном особняке горели во множестве свечи, наполняя его тревожным желтым светом, в чем-то даже болезненным.

Лев Николаевич стоял у окна и с напускным равнодушием «грел уши», стараясь не упустить ничего важного. Разместившись для этого самым удачным образом.

В комнате по левую руку от него играли в штосс[4] «по маленькой», время от времени взрываясь бурными и эмоциональными возгласами, в которых порой проскакивала очень важная, хоть и фрагментированная информация. А по правую – просто болтали, вальяжно выпивая и слушая гитарные переборы, то есть мыли косточки разным личностям, порою с весьма пикантными подробностями.

Пелагея Ильинична[5] умела и любила устраивать приемы, держа в своих руках ключевой салон[6] Казани, вокруг которого «клубился» местный свет. Чем ее племянник и пользовался самым беззастенчивым образом. Впрочем, сегодня что-то пошло не так…

– Лева, мальчик мой, что вы там стоите? Идите к нам, – произнесла тетушка, вырывая мужчину из этого медитативного состояния «большого уха». Отчего он едва заметно улыбнулся, с трудом сдержав раздражение.

Он ведь собирался слушать, а не участвовать.

Впрочем, игнорировать эту жизнерадостную и в чем-то даже легкомысленную особу он не собирался, во всяком случае – пока. Даже несмотря на ее совсем неуместную активность, в рамках которой она пыталась пристроить «своих милых мальчиков» к влиятельным замужним дамам «под крылышко».

Зачем?

Так очевидно же. Чтобы эти матроны стали юношам «добрыми феями», обеспечив им славное устроение в жизни, в том числе быстрое производство в чинах, хотя бы поначалу[7]. Вот и сейчас, улучив момент, она попыталась подвести племянника к очень влиятельной особе.

– Учительница первая моя… – беззвучно прошептал Лев, невольно припоминая Сашу Грей – наверное, самую известную актрису в его поколении. Разумеется, никакого внешнего сходства здесь не имелось, просто что-то во взгляде у этой дамы проскользнуло характерное…

Графиня сия, несмотря на замужество, вела очень насыщенную светскую жизнь во всех смыслах этого слова. Ну а что? Детей нет. Муж в своих делах с головой. Чем же ей еще заниматься? Не крестиком же вышивать, в самом деле? Тем более что эта веселая и деятельная женщина в возрасте «крепко за тридцать» все еще сохраняла свою красоту, пусть уже и увядающую. Другой вопрос, что по местным меркам ее немало портил один недостаток – рост. Он был слишком высоким для женщины этих лет. Из-за чего злые языки болтали, будто бы супруг ей «в пупок дышит»[8], отчего, дескать, у них и не клеилось ничего – табуретку в опочивальню он брать стеснялся, а без нее вроде как не доставал.

Возможно, и так.

Лев Николаевич же считал, что разница в росте тут едва ли играла ключевую роль. Насколько он уже успел понять, ее супруг отдавал себя без остатка делам, быть может топя в них свою семейную трагедию. Анна Евграфовна же выглядела классической светской львицей, как бы сказали в XXI веке, и жила «на витрине». У них попросту не имелось точек соприкосновения и общности интересов.

В общем, не семья, а каламбур.

Вот Пелагея Юшкова и попыталась этим обстоятельством воспользоваться. И пристроить с умом своего племянника. Не самой же его тянуть?

Юн. Да. Но это проходящее. Тем более что ростом он уже вон какой вымахал[9] и особой худобы не имел. Так что по всем кондициям не ребенок, но вполне зрелый юноша. Да еще и держал себя удачно, поддерживая молчаливый, несколько отстраненный и загадочный образ прямо в канве модного в те дни романтического героя.

Он играл.

Да.

И по вполне банальной причине: чтобы можно было побольше слушать и поменьше говорить. Ибо не освоился он еще и остро нуждался в актуальной информации. Взрослой, зрелой и по-настоящему полезной, а не в том юношеском вздоре, что он обнаружил в голове реципиента в изрядном количестве.

Прошло уже более трех месяцев с того момента, как он оказался в этой странной ситуации. А он пока не понимал, как тут оказался и что вообще произошло, да еще таким странным образом. Хуже того, ему не удалось даже определиться с тем, где это самое «тут» находится: в прошлом или на каком-то плане многомерной мультивселенной. Все было слишком неочевидно, а потому и неважно.

Он так решил.

Ведь ответы на эти фундаментальные вопросы не давали ему ровным счетом ничего. Ну узнает. Ну поймет. И что дальше? При местном уровне научно-технического развития вариантов с возвращением домой он не видел. А потому и не морочил себе всем этим голову, погрузившись в насущные проблемы молодого Льва Толстого, каковым он отныне и являлся.

Странно, конечно.

Дико.

Неловко.

Ну а что поделать? Жертву для загрузки его личности не он выбирал, а потому и не терзался особо.

Впрочем, сейчас Лев тревожился совсем о другом. Тетушка впервые решила задействовать его в своей игре, ранее «делая ставки» со старшими братьями. И это ему совсем не понравилось, хотя и проигнорировать ее он не мог, так как покамест всецело зависел от ее воли.

– Мальчик мой, присаживайтесь, – произнесла тетушка, указывая Льву на стул возле своей подружки. – Вы опять сторонитесь нашего общества? Неужели мы вам так скучны?

– Почему же сторонюсь? Я с большим интересом слушаю вашу беседу. Она так красива и изящна, что мне, право слово, и нарушать ее не хотелось, – произнес Лев и отхлебнул из чашки со своим горьким черным кофе.

– Смотреть мне на это больно, – покачала головой графиня Шипова. – Отчего же вы в столь юном возрасте пьете такую горечь? Вот хотя бы пряником закусите ее, – заботливо пододвинула она Льву вазочку со всяким-разным.

– Жизнь – боль, Анна Евграфовна. Жизнь – боль, – пожал он плечами.

– Вы еще скажите, что аскеза, – фыркнула она с усмешкой.

– Ну же, Лева, не будьте таким мрачным, – наигранно пробурчала тетушка. – Расскажите нам что-то занятное. Развлеките нас.

– Я, знаете ли, не мастак.

– Просим, – произнесла Пелагея.

– Просим, – сказала Анна Евграфовна и подалась чуть вперед, отчего вид на ее декольте оказался самым подходящим, подчеркивая все еще упругие груди очень гармоничного размера.

Она знала, умела и практиковала такие шалости.

Впрочем, Лев Николаевич сохранил равнодушие, лишь мазнув взглядом по прелестям. Ввязываться в этот блудняк ему не хотелось совершенно. Но и послать все к чертям – не мог.

Пришлось на ходу менять стратегию.

По всей видимости, Анне Евграфовне пришелся по душе «томный мальчик». А значит, что? Правильно. Нужно заводить другую пластинку.

– Ну что же, извольте. Не так давно мне довелось услышать историю о том, как одного поручика вызвали на дуэль, требуя немедленно стреляться. Но ему было недосуг.

– Как же так? – удивился Владимир Иванович, супруг Пелагеи Ильиничны, который в бытность свою служил в лейб-гусарах и вышел в отставку полковником. – Это же дело чести!

– Понимаете… – чуть замялся Лев. – Поручик собирался в театр, а потом с актрисами в номера, а тут такая нелепица. Дурачок пьяный пристал. Вот он ему и заявил, что на обиженных воду возят, а ежели ему так неймется, то он может сам пойти и стреляться, не дожидаясь никого. Сам же поручик обещался присоединиться к этому делу на будущий день. Ну сразу после того, как проснется и откушает рассолу.

– И что же? Чем все разрешилось? – поинтересовалась Анна Евграфовна с мягкой улыбкой.

– Как чем? Промахнулся он.

– Кто?

– Поручик. Вы же понимаете, тревожное это занятие – в себя стрелять, особенно после вчерашнего, вот рука у него и дрогнула. А тот, кто требовал удовлетворения, к своему несчастию оказался отвратительно трезвым, отчего и застрелился самым пошлым образом…

Дядюшка хохотнул, скорее даже чуть хрюкнул.

Остальные улыбнулись.

И Льва попросили рассказать еще что-нибудь. Потом еще. И снова.

Он соглашался, потихоньку повышая градус пошлости в пересказе им адаптированных анекдотов из XX века и позднее. Заодно нащупывая настроения слушателей и в первую очередь Анны Евграфовны, чтобы сбить ей излишний пыл. Но получалось плохо – с каждой новой байкой она становилась все более и более заинтересованной. Он решил пойти на крайние меры и напиться, чтобы «сбросить ее с хвоста» вместе с ее интересом. Женщины, как он знал, редко любят мертвецки пьяных поросят мужеского пола.

Не всерьез он, разумеется, накидался.

Нет.

Просто сымитировал совершенно типичную выходку, которую подростки часто совершают по юности и глупости. Благо, что шампанского и пунша имелось в достатке, и такой исход выглядел вполне реалистичным.

– Господа, дамы, я вынужден вас оставить, – наконец произнес он заплетающимся языком и, не дожидаясь ответа, направился к себе, изрядно покачиваясь. Стараясь выглядеть словно пьяный в дрова, в стекло. Отчего задевал то одного человека, то другого. Но все реагировали по-доброму. Придерживали. Все, кроме поручика из числа поляков, что числился по казанскому гарнизону вот уже почти десять лет. Сюда их много перевели после восстания 1830–1831 годов. Да и потом. Стараясь держать в глубинке и под присмотром. Фактически в ссылке.

Так вот этот поручик практически беззвучно процедил:

– Ruski pies[10].

И вместо того, чтобы придержать, излишне резко оттолкнул Льва с нескрываемым раздражением на лице.

Так-то мелочь, но мужчина услышал эти слова.

Он ведь не всю жизнь ездил с проверками и инспекциями. Карьеру свою там, в прошлом, он начинал совсем с других дел. А потому старые добрые силовые решения ему не казались чем-то излишним или чуждым.

Вот его и задело.

Да и для нового образа момент был подходящий.

Еще раз качнувшись и даже чуть отшатнувшись, Лев хорошо вложился всем корпусом и на подъеме прописал кулаком этому ценителю националистов и революционеров аккурат в подбородок. Отчего поручик как стоял у окна, так в него и вышел, благо что оно стояло приоткрытым для проветривания и подоконник оказался низким. Да и сам поручик не отличался массой тела – сухопарый был и невысокий.

Лев же оглядел окружающих расфокусированным взглядом и с некоторой тревогой поинтересовался:

– Кто здесь?

А потом «случайно» уставился на сапоги, что торчали из окна.

Пару секунд помедлил.

Перекрестился. И поинтересовался:

– Тетушка милая, отчего у нас ноги чьи-то в окне торчат? Неужто кто гадать сел, и к нам черти полезли по своему обыкновению задом наперед?

После чего удалился в свою комнату, продолжая имитировать мертвецки пьяного юношу…

– Какой у тебя львенок растет, – хмыкнув, заметила Анна Евграфовна.

– Какой позор, – качала головой опекунша, словно ее не слыша.

– Эдмунд Владиславович в беспамятстве, – донеслось с улицы, куда уже вышли слуги проверить состояние бедолаги.

– Неужто совсем? – удивился Владимир Иванович.

– Самым натуральным образом.

– Ужас! Просто ужас! – продолжала причитать Юшкова.

– Ах, оставьте! – фыркнула Анна Евграфовна, – Он у вас очень милый мальчик. Не наговаривайте на него. Просто увлекся пуншем по неопытности.

– В гусары! Непременно в гусары! – воодушевленно воскликнул дядюшка под общие улыбки.

– О боже! – воскликнула его супруга. – Какие еще гусары?!

– За Эдмунда Владиславовича не переживайте, – заботливо произнес начальник гарнизона. – Я все видел. Лев увлекся по неопытности, и все с пониманием к этому отнеслись. Поручик же поступил некрасиво. А уж то, что он, опытный офицер, вылетел в окно и сомлел всего от одной зуботычины – так и вообще позор. Будьте уверены – в самом скором времени переведу его куда-нибудь в самую глушь.

– А если он чудить начнет? – поинтересовался Владимир Иванович.

– Завтра же все его сослуживцы об этом полете будут судачить, – усмехнулся начальник гарнизона. – Сам попросится на перевод.

– Ох… как я вам благодарна.

– Не стоит душенька моя. Не стоит. Это я премного благодарен вашему племяннику. На Эдмунда Владиславовича мне давно жаловались. Умы людей смущал, но осторожно. Уличить его в этом было никак нельзя – да вы бы и не пригласили его иначе. А тут такая оказия… – произнес он и едва заметно поклонился Анне Евграфовне, внимательно на него смотревшей. Дескать, это ей он делает одолжение.

Меж тем прием продолжался. Лев же, своевременно отступивший, лежал в своей комнате и думал.

Ему решительно не хотелось под теплое крылышко Анны Евграфовны. Гордость не позволяла. Он и под опекой тетушки чувствовал себя отвратительно, а тут вообще какое-то позорище выходило.

Да, в аристократической среде редкий брак был по любви, и все с пониманием относились к подобной слабости. Так что такие «феи» и «волшебники» цвели и пахли непрестанно, и такие поступки никто и не осуждал, если они не переходили границу приличий.

Но беда заключалась в ином: мужчина бы себе такого просто не простил.

И не из-за того, что Анна Евграфовна была дурна собой. Никак нет. И в иной ситуации он, быть может, и первым полез к ней под юбку, но совсем на иных условиях. А сейчас требовалось срочно что-то предпринимать, быстро и сильно поднимая свой статус, чтобы выскочить из круговерти подобных игр.

Для чего требовались деньги.

Много денег.

Очень много денег, и не чьих-то, а своих. Ну и в ближайшие недели, а может, и месяцы постараться уклониться как от общения с Анной Евграфовной, так и от вот таких «подводов» со стороны тетушки…

Глава 2

1842, апрель, 5. Казань

По улицам Казани медленно двигалась коляска, кучер которой осторожничал, ибо молодой господин, севший к нему, сказался дурно себя чувствующим и просил не растрясти. За копеечку малую, разумеется.

– Осторожнее! – покрикивал время от времени Лев Николаевич на ухабах.

Но без злобы и негромко, так как все это было лишь игрой.

С того злополучного вечера он стал уклоняться от совершенно излишних для него новых встреч с графиней. Да и тетушку предпочитал избегать, а потому «убегал» из дома как можно раньше – пока все спали, то есть до полудня. Возвращаясь же, имитировал дурное самочувствие, удаляясь сразу к себе. Ну и в процессе таких прогулок держал марку. Просто из опасений, что Пелагея Ильинична или ее супруг решатся опросить слуг, а те от того же кучера или еще кого прознают лишнее.

Хорошо хоть тетушке хватало ума не вызывать докторов. Да, осуждающе на него поглядывала, но не более. Во всяком случае, пока.

Дзиньк.

Прозвенел колокольчик, пропуская Льва Николаевича в книжную лавку при Казанском университете. В ней продавались учебники и всякие полезные к науке и общему кругозору издания, включая иноземные монографии, журналы и прочее. Сюда он зашел в последнюю очередь, прежде обойдя все прочие книжные магазины, просто потому, что ожидал увидеть здесь этакий аналог магазина «Школьник» из позднего Союза, а потому, когда заглянул, немало удивился, осознав, как он ошибался.

Продавец, что читал какую-то книгу, поднял на него глаза.

Вежливо улыбнулся.

И, поправив очки, вышел из-за стойки.

– Рад вас видеть, молодой человек. Вы у нас первый раз?

– Здравствуйте. Да, впервые. Под Рождество из Москвы приехал.

– И что же вас привело к нам в разгар зимы из самой Москвы?

– Печальные обстоятельства. Родители покинули этот бренный мир, а с ней и опекунша. Так что теперь нас забрала к себе тетя, которая отныне и опекает меня с братьями да сестрой.

– Кажется, я слышал об этой печальной истории. Настоящая трагедия – остаться без родителей в столь нежном возрасте, – покивал продавец. – Вы, верно, кто-то из братьев Толстых?

– Все так. Лев Николаевич.

– О! – широко улыбнулся продавец, но сдержавшись. – Слышал, слышал. О вашем знакомстве с Эдмундом Владиславовичем уже вся Казань судачит.

– Да будет вам, – небрежно махнул рукой молодой граф. – Неужто вся?

– Как есть вся. И ходят разные слухи… Мне, право, неудобно спрашивать. Но что же там на самом деле произошло?

– Вы не поверите – не помню, – максимально по-доброму улыбнувшись, ответил Лев. – Перебрал пуншу. Отчего даже думаю, что все это попытка надо мной подшутить.

– Хороша же шутка! – охнул продавец. – Бедный Эдмунд Владиславович чуть не застрелился, сгорая от стыда.

– Вы сами-то верите в это? Чтобы сочувствующий изменникам, бунтовщикам и прочим разбойникам сгорал от стыда? – широко улыбнулся Лев Николаевич.

– Даже не знаю, что вам ответить… – вернул вялую улыбку продавец и решил сменить тему: – Но что же это я? Вы же за книгами зашли, а я вас пустыми разговорами терзаю. Какая именно книга вас интересует?

– Мне нужна такая книга, в которой описывалось бы современное положение науки. Междисциплинарное. Что открыто, что ищут и прочее. Обзор такой. Срез момента. Я собираюсь поступать в Казанский университет и разрываюсь между факультетами. Вот и хочу понять: где мне интереснее будет учиться и полезнее.

– Боюсь, что таких у нас нет, – явственно разочаровался продавец. – Более того, я о таких даже не слышал.

– Очень жаль. Это явно недоработка нашей Академии наук.

– Что есть, то есть, – вяло улыбнулся тот. – Могу предложить альманах «Ученые записки Казанского университета», «Журнал министерства народного просвещения» и альманах «Библиотека для чтения»[11]. В них шире всего освещаются поднятые вами вопросы. Хотя, в сущности, это не аналитические, обобщающие труды, а просто сборники актуальных статей. А также… хм… у нас имеются и просто тематические журналы.

– Я могу их полистать? Можете сделать подборку, чтобы я смог оценить?

– Разумеется, – кивнул продавец. – Какие именно журналы вам показать? По каким направлениям?

– По физике, химии, математике и геометрии. Хм. Ну еще и по биологии с медициной, быть может, еще и по истории с географией.

– Оу… Такая широта! Хорошо. Сейчас посмотрю, что у нас есть. Это может занять некоторое время. А пока… хм… не желаете ознакомиться? – Словно фокусник, продавец достал книгу непонятно откуда.

– О началах геометрии, – произнес Лев Николаевич, прочитав и переведя название на русский язык с французского. – Лобачевский. Хм. Это не ректор Казанского университета?

– Именно так. Это самая важная работа Николая Ивановича.

Лев принял ее, встал у окна, чтобы больше света, и стал эту книжицу листать. Меньше ста страниц, бо́льшая часть из которых посвящены излишне осторожной и деликатной подводке к вопросу. Суть же излагалась достаточно компактно. К тому же в силу профессиональной деятельности в последние годы перед той аварией мужчина всю теорию Лобачевского и так знал назубок. Она ведь лежала в основе рабочих гипотез самой идеи подпространства многомерной мультивселенной. Однако по тексту все же пробежался – ему требовалось понять состояние дел на текущий момент. Собственно, ради этого он и решил изучить нынешнее положение науки, без чего планировать что-то представлялось затруднительно.

Кроме того, с прошлой жизни ему «капнул» навык скорочтения, что немало упрощал ему жизнь. Как и отменное знание французского языка, ставшее полезным наследством былой личности этого тела.

Краем глаза же Лев заметил: за ним наблюдали. Вон в стекле отражался зритель. Продавец-то был не один. И, удалившись для поиска подходящих брошюр, он отдал распоряжения помощникам, а сам решил взглянуть на молодого человека, который прямо сейчас пролистывал с равнодушным видом это сочинение.

Наконец этот цирк закончился, и Карл Генрихович вышел из своего укрытия, выводя трех помощников с пачками журналов. Местных, не имевших никакого сродства с теми красивыми и пестрыми изданиями, которые бытовали во второй половине XX века и в начале XXI. С виду – книги и книги. Притом нередко такой толщины, словно там всю «Войну и мир» решили поместить разом. Из-за чего помощники натурально пыхтели под немалым весом «печатных знаний».

– Вас, я смотрю, эта работа не заинтересовала? – кивнул продавец на сочинение Лобачевского, которое Лев уже закрыл.

– Отчего же? Весьма любопытная.

– И чем же? – с едва заметной издевкой в голосе поинтересовался Карл Генрихович.

– Этот вопрос с подвохом? – усмехнулся Лев. – Хотя не отвечайте. Я видел в стекле ваше отражение, – кивнул он на витрину. – Поначалу думал, будто вы опасаетесь порчи редкой книги, вышедшей совсем малым тиражом. Но теперь понимаю – вас тревожило иное.

– Ну что вы, Лев Николаевич! Упаси Господь! – дал «заднюю» его визави, не желая нагнетать.

– Это действительно новое слово в науке, выводящее Евклидову геометрию в категорию частных случаев, применимых на ничтожно малых участках. Во всяком случае, в масштабах Вселенной. И аргументация вполне убедительна. Хотя я слышал, что в Академии наук отнеслись к ней крайне скептически.

– Вы читали эту работу ранее?

– Слышал о факте ее существования, но не читал. Сейчас столкнулся впервые.

– И уже посчитали убедительной?! Просто пролистав?!

Молодой мужчина вернул ему улыбку и кратко пересказал содержимое, а также аргументацию, которую использовал Николай Иванович.

– Но как?!

– Я умею быстро читать… Да-с… Если дадите бумагу, перо и чернила, то я с удовольствием кратко изложу свои мысли по прочитанному. А лучше карандаш. Не люблю чернилами писать.

Продавец кивнул.

И вскоре Лев Николаевич уже писал заметки к теории Лобачевского. Не свои. Нет. Эти выводы знали, наверное, все, кто был связан с тем злополучным проектом. В частности, он выводил природу нелинейности пространства из его многомерности. Делая вывод, что искривленные плоскости не более чем одна из бесчисленного множества вероятных проекций. А под финиш даже нарисовал каскад фигур, выводя из простой точки через квадрат-куб тессеракт и пентеракт, то есть четырех– и пятимерную фигуру. Хотя это оказалось совсем непросто – давненько чертить не приходилось.

– Как-то так… – произнес он, откладывая карандаш. – Примерно такие мысли меня посетили во время чтения. Отчего Николай Иванович их не изложил – бог весть. Но мне показалось, что они прямо проистекают из сказанного им.

– Я не силен в геометрии, – признался продавец, с определенным обалдением глядя на эти заметки, – но меня немало удивляет использование вами времени как одной из мерностей. Как сие возможно?

– А почему нет? Многое возможно, просто мы не всегда видим и понимаем очевидное, – улыбнулся Лев. – Вы вот когда-нибудь видели лист бумаги, у которого только одна сторона?

– Как это? У любого листа же две стороны.

– Подайте, пожалуйста, ножницы и какой-нибудь клей.

Продавец не стал ломаться и уже через пару минут увидел ленту Мебиуса[12]. Лев отрезал полоску и, сложив ее в кольцо, перевернул один конец, закручивая.

– Видите? У этого листа одна сторона. Просто она хитро закручена. Можете удостовериться. Вот. Видите, делаем отметку. И теперь ведем пальцем. Как вам?

– Это вы сами придумали?

– Отчего же? Где-то слышал, что в древнем Риме уже о ней знали, хотя сейчас, вероятно, эта фигура позабыта…

После чего Лев оставил потрясенного продавца медитировать на ленту Мебиуса, а сам перешел к уложенным на столик «кирпичам» журналов и начал их просматривать. Быстро. Больше по оглавлениям. И откладывал те, которые его заинтересовали… то есть, как оказалось, все. А вынесли ему их почти сотню.

– Я их беру. Сколько они стоят?

– Все?

– Все.

– Кхм… Мне нужно посчитать, я как-то не ожидал… – начал говорить продавец, возвращаясь в реальность, и тут звякнул колокольчик. Они оба повернулись к двери и улыбнулись. Но если продавец вполне благожелательно, то Лев Николаевич нервно. Потому как на пороге стояла супруга губернатора во всем своем великолепии.

– Доброго утра, Анна Евграфовна, какими судьбами… – максимально искренне и радостно произнес продавец, подавшись вперед, но был остановлен решительным жестом.

– Мой мальчик, рада вас видеть, – произнесла она, прямо глядя в глаза Льву и проигнорировав продавца.

– И я вас, графиня, – максимально ровным тоном ответил Лев. – Не ожидал вас здесь встретить. Мне казалось, что вам больше по душе художественная литература.

– О! Что вы, что вы! – воскликнул продавец. – Анна Евграфовна очень помогает в нашем нелегком деле. Она наша добрая фея, благодаря которой магазин начал расцветать. Только благодаря ее помощи мы смогли выписать множество нужных и полезных книг из Европы и Санкт-Петербурга.

– Даже так? – немало удивился мужчина.

– Наука и литература меня всегда привлекали, мой мальчик. Точнее, люди, что занимаются исследованием и творчеством. А это что у вас за издания? – кивнула она на стол.

– Я желаю поступить в Казанский университет и хотел бы определиться с тем, на какой факультет идти. А это подборка журналов, которые должны мне в этом помочь.

– А ваша тетушка, уважаемая Пелагея Ильинична, сказала, что вас увлекает Восточный факультет и вы жаждете стать дипломатом.

– Надеюсь, вы понимаете, что это ее увлекает сей факультет и названная стезя. Если же я вляпаюсь в непригодное для меня образование, то мне придется расхлебывать последствия. Это же моя жизнь, а не ее. Так что я желаю разобраться и не принимать поспешных решений.

– А мне понравилось, как вы их принимаете, – улыбнулась она. – Вы не помните?

– То, как поручик вылетел в окно после того, как назвал меня Ruski pies? Нет, не помню. Я был слишком пьян.

– А он назвал? – нахмурилась графиня.

Лев Николаевич промолчал, разведя руками и всем своим видом давая понять, что развивать тему не будет. Женщина же, чуть помедлив, кивнула, принимая ответ, и, указав на книги, поинтересовалась:

– Вы их решили взять все?

– Да.

– И уже оплатили?

– Нет, – встрял продавец, – мы только хотели к этому подступать. Я даже посчитать не успел.

– Хорошо, – кивнула Анна Евграфовна. – Я оплачу. Такое любопытство весьма похвально.

– Нет, – решительно возразил Лев.

– Ну же, мой мальчик, мне приятно сделать вам подарок. Тем более такой.

– Нет! – еще жестче произнес он.

– Отчего же? – удивленно выгнула графиня бровь, не привыкшая к таким отказам.

– Такой подарок будет слишком унизительным для меня.

– Ты отказываешь мне… к-хм… в этом подарке? – спросила она, пристально глядя на Льва. Причем удивительными оказались тональность вопроса и мимика, с помощью которой она развернула его куда как шире.

– Анна Евграфовна, это мои проблемы, и я должен научиться их решать самостоятельно. Иначе грош мне цена. Я себя просто уважать не смогу. А теперь прошу меня извинить, дела, – произнес он и поцеловал ее руку.

Ухоженную, изящную и весьма приятную на ощупь. Отчего его молодое тело, переполненное тестостероном, слегка… завибрировало, что ли, но он сдержался и не стал увлекаться с этим поцелуем. После чего вышел на улицу, бросив продавцу через плечо, чтобы тот доставил книги к Юшковой Пелагее Ильиничне, где с ним и рассчитаются.

– Какой гордец, – хмыкнула графиня.

– И умница, – тихо заметил продавец.

– Не лезь не в свое дело! – излишне жестко рявкнула она, практически прорычала, и глазами сверкнула так, будто оттуда молнии вылетят.

– Что вы! Что вы! Я об ином, – примирительно замахал он руками. – Вот, – показал он ей ту пару листов и поделку ленты Мебиуса.

– Что сие?

– Лев Николаевич, верно, обладает даром скорочтения. Он здесь, в моем присутствии, прочел работу Николая Ивановича. Восемь десятков страниц за четверть часа! И даже кое-какие рассуждения свои набросал, продолжая его мысли.

Она внимательно посмотрела на эти бумаги, исписанные довольно крупным, уверенным и лишенным излишеств твердым почерком. Хмыкнула.

– Это все чего-то стоит? – небрежным жестом указала она на бумагу.

– Мне сложно судить. Я не так хорошо знаком с геометрией. Но как минимум говорит о том, что Лев Николаевич умеет очень быстро читать и вникать в суть проблем. Потому как, описывая все это, он вполне изложил содержание книги, подчеркивая самое важное. За это я могу ручаться, ибо читал ее и неоднократно.

– Покажите Николаю Ивановичу. Мне любопытно.

– Разумеется, – поклонился продавец.

– И да, посчитайте все это. После чего отвезите Пелагее Ильиничне.

– Сумма здесь немаленькая, – осторожно возразил Карл Генрихович.

– Оплачу я. Но ей передадите, чтобы о том не болтала. И да, сделайте это так, чтобы Льва Николаевича не было в особняке, он последнее время любит много гулять, выходя до полудня. Что же до денег… Этого хватит? – спросила она, кинув ему небольшой кошелек, полный золотых червонцев[13].

– Вполне. Но… простите, Анна Евграфовна, а разве не оскорбит такой поступок Льва Николаевича? Кроме гордости, он еще умен и наблюдателен. Я боюсь, что он рано или поздно докопается до правды, и скорее рано, чем поздно.

– Вы думаете?

– Уверен. Я, знаете ли, люблю понаблюдать за некоторыми посетителями, используя отражения. Он первый, кто приметил это. Причем сразу.

– Хм. Ему они для чего надобны?

– Просто ознакомиться, дабы составить общее представление о текущем положении дел в науке. Перед выбором факультета.

– Тогда скажите, что руководство университета впечатлено молодым дарованием, – кивнула она на заметки, – и предоставляет эти журналы на месяц бесплатно. С возвратом.

– А если Лев Николаевич посчитает это вздором?

– Тогда сами что-то придумайте! – раздраженно воскликнула Шипова. – Деньги же оставьте и пустите к делу.

– Сделаю, Анна Евграфовна, все сделаю в самом лучшем виде.

– Не подведите меня, – произнесла графиня и, приняв от продавца тетрадь с запрошенными ранее материалами, удалилась.

Эта игра ее начинала забавлять.

Лев Николаевич же, отпустив экипаж, решил прогуляться пешком. Просто чтобы остыть и не наломать дров. Все же молодое тело, переполняемое гормонами, трудно было держать в узде. Из-за них в голове творились натуральные шторма. Вот он и решил прогуляться, подышать свежим воздухом, приводя голову в порядок, и подумать над дальнейшей тактикой и стратегией поведения. И тут…

– Смотрите-ка какого рожка[14] нам занесло! – донеслось откуда-то совсем рядом, а потом дорогу Льву заступили незнакомые люди с кривыми ухмылками на лицах…

Глава 3

1842, апрель, 5. Казань

– Дорогие вы мои! – с нескрываемой радостью произнес Лев Николаевич и, раскинув руки для объятий, направился к главарю этой шайки. Очень уж приметным оказался. – Вы-то мне и нужны! Как же вы вовремя!

– Ты чего? – нахмурился старшой и изрядно растерялся, как и все остальные.

Вид у них был вполне обывательский.

Видимо, разбоем промышляли по случаю, жили постоянно же с иного. А может, и нет. Здесь, в бедных кварталах, рядом с выходом на Оренбургскую дорогу всякое-разное можно было встретить.

Непонятно только, отчего они решились на дело днем.

Так или иначе, Лев сделал еще пару шагов вперед и, подойдя совсем близко к главарю, пробил ему в нос своим лбом. От души так, резко и жестко, явно ломая его «нюхательный прибор». Сохраняя при этом на лице максимальную радость и радушие до самого последнего момента и даже далее. Ударил, а все еще улыбается.

Секунда.

И граф жестко ткнул тростью в ступню стоящего справа от него гопника. Сломал или нет – неясно, однако тот заорал не своим голосом и начал заваливаться, явно не в силах устоять.

Еще мгновение.

И новый удар.

Это он, довернув корпусом, «прописал» прямо в челюсть стоящего слева разбойника кулаком, усиленным набалдашником трости. Отчего так и не успевший ничего предпринять работничек ножа и топора просто ушел навзничь в ближайшую канаву.

– Кровь! Наконец-то кровь! – восторженно воскликнул Лев Николаевич, не прекращая улыбаться. – Вы бы знали, как меня достали эти бабы! О! И как мне хотелось пустить кому-нибудь кровь. А тут вы! Разбойнички! Любимые! Дорогие! Это ж настоящая отрада для души!

Разворот.

И, заблокировав тростью размашистый удар ножом, Лев ей же и ударил нападающего по лицу, просто провернув ее, когда тот начал отводить руку. Попал по носу, набалдашником. Что-то хрустнуло. И еще один нападающий вывалился из дела, умываясь красным субстратом из крови и соплей.

– Ну куда же вы!? Друзья мои! Ну пожалуйста! Не убегайте! – закричал Лев Николаевич остальным членам этой шайки.

Впрочем, гопники не стали его слушать и продолжили самым энергичным образом отступать. В разные стороны, то есть кто куда.

Все.

Они как-то были не готовы к такому обращению и, честно говоря, испугались.

Псих же.

Опасный и решительный. Такие всегда вызывали ужас у людей. Тем более что гопники и подобный им человеческий субстрат никогда не отличались храбростью и решительностью. И эти годы не оказались исключением, на что Толстой и рассчитывал…

Лев Николаевич же осмотрелся и довольно хмыкнул.

«Поляна» осталась за ним. В окнах же любопытствующих мордашек, только-только там торчащих, уже не стало. Так-то высунулись, словно на театральное представление поглазеть, а тут такое дело.

– Кто же вас надоумил-то, болезные? – спросил молодой граф у того хромого.

Но тот лишь перекрестился и попытался отползти.

– Хочешь, я тебе ногу сломаю? В двух местах. Если отвечать мне не станешь, – самым доверительным и ласковым тоном сообщил ему Толстой. – Услышал меня?

– Да, барин, – часто закивал гопник.

– Кого вы тут ждали?

– Никого! Никого! Что мы тебе сделали? Не подходи?! Не трогай меня!

– А это разве не вы прозвали меня каким-то обидным словом и собирались ограбить? Теперь уж извольте – мой черед развлекаться. Не слышал басню о волке и ягненке? – продолжал улыбаться Лев. – Ты виноват уж тем, что хочется мне кушать!

– ЧТО?!

Лев тем временем поднял его нож.

– Ты этим хотел в меня потыкать? Ох и шалун. Хотя интересное пыряло, на нож Боуи похоже. М-да. Но в любом случае за желание напасть на меня с этим я отрежу у тебя кусок мяса. Фунта мне хватит. Откуда – сам выбирай. Хочешь – с ноги, хочешь – с руки. Но я бы предпочел оттуда, где оно у тебя помягче да повкуснее.

– Спасите! Помогите! – заорал этот бедолага, в глазах которого нарастал ужас.

Старшой же их чуть оклемался и бросился было на Льва. Но он еще толком не пришел в себя, отчего по неосторожности наткнулся на удар тростью. Такой легкий взмах «волшебной палочкой» – снизу вверх на развороте. Словно молодой мужчина собирался пустить волну.

Раз.

И разбойничек начал выть в высокой тональности, завалившись набок, скрючившись и схватившись руками за отбитые гениталии.

– Премия Дарвина! Первый номинант! – громогласно объявил Лев Николаевич. – Кто следующий? Не стесняйтесь! Смелее! Может быть, вы? – спросил он, поворачиваясь ко второму разбойничку, со сломанным носом, который пытался встать.

Тот промолчал. То ли не услышал, то ли не посчитал нужным как-то отреагировать. Хотя его можно было понять – вон на карачках стоит с трудом, пытаясь собраться с силами и подняться.

– Вы играете в футбол? – изменил свой вопрос Лев Николаевич.

Ответа вновь не последовало.

– Фу. Это так невежливо.

Разгонный шаг и удар.

Хороший такой – внутренней стороной ступни, да в полную силу. Таким пробивают штрафной через все поле. Но этот «мяч» улетел недалеко. Просто отправился с глубоким нокаутом в ближайшую канаву. Шея, к его счастью, выдержала, хотя он явно не боец в ближайшие… дни. Так как сотрясение мозга он получил точно.

– Я смотрю, нам больше никто не мешает, – улыбнулся Лев, жутковато оскалившись и вновь направляясь к хромому.

– Стой! Стой! Я все скажу! Все!

– Кого вы ждали? – продолжая являть всем своим видом радушие, поинтересовался граф.

– Никого! Честно! Просто решили закинуть невод – вдруг кто попадается? Мы сегодня и не хотели выходить. Черт дернул!

– Экий колючий ершик вам попался, – хохотнул Лев Николаевич.

– Да кто же знал?! В жизнь бы не связались!

– Врешь… Как есть врешь.

– Вот те крест! – истово перекрестился хромой.

– Рабинович, вы или крестик снимите, или трусы наденьте, – хохотнул Толстой. – Какой крест? Ты людей шел грабить! Все твое сродство с крестом только в том, что вас с дружками на нем надобно распять по обычаям древнего Рима. А ты мне тут кресты бьешь. Совсем стыд потерял!?

– Мамой клянусь! Чем угодно!

И тут раздался свист с топотом.

Лев Николаевич обернулся на звук и недовольно покачал головой. Городовой с группой рабочих бежал. Видимо, кто-то сообщил, а может, крики услышал и был недалеко.

– Ладно. Будете должны, – тихо, но достаточно разборчиво произнес он.

– Что должны? – не понял хромой.

– Жизнь. Я не люблю, когда меня пытаются ограбить или тем более убить. Как оклемаетесь, пришлете старшего – поговорим.

После чего направился максимально спокойной походкой к тому городовому, отбросив нож в сторону. Сделал несколько шагов и остановился, стал ждать.

– Что здесь происходит!? – запыхавшись, выпалил служилый, когда наконец добрался.

– Как звать? – жизнерадостно поинтересовался Лев Николаевич.

– К-хм… – замялся городовой.

Картина, которая открылась перед его глазами, была насквозь странная. Четверо «деловых» лежали в неприглядном виде. Словно их отделали кабацкие вышибалы, оторвавшись на всю широту своей души.

А перед ним стоял какой-то незнакомый хлыщ. Молодой. Быть может, очень молодой, хоть и рослый. Но явно из благородных, судя по одежде и рукам, не привыкшим к физическому труду. И у него лицо было слегка забрызгано кровью – мелкими такими, чуть приметными капельками. Вывод напрашивался сам собой, однако он не укладывался в голове городового. Он просто не мог себе представить, чтобы этот хлыщ смог так «отоварить» эту четверку. Да и подельники их явно где-то были.

– Городовой это наш! – выдал кто-то из рабочих. – Федор Кузьмич.

– Федор Кузьмич, что же это у вас тут происходит? – все так же улыбаясь, поинтересовался мужчина. – Средь белого дня людей бьют. Непорядок.

– А вы кто такой будете? – нехорошо прищурившись, поинтересовался городовой.

– Граф Лев Николаевич Толстой.

– Оу… хм… – несколько растерялся он.

В его представлении такие персоны своими ножками вот так по подворотням не ходят. Все в колясках. А тут еще и в одиночку.

– А… хм… это… – пытался как-то повежливее сформулировать он вопрос, прекрасно понимая, что этот человек по щелчку пальцев может закончить его службу, просто за счет связей.

– Ты хочешь спросить, что я тут делаю?

– Да, ваша светлость.

– Недавно в Казань приехал. Вот гуляю, осматриваю город. Любуюсь видами.

Городовой и рабочие от этих слов даже головами закрутили, пытаясь понять какими видами залюбовался аж целый граф. Но ничего так и не поняли. Обычная бедная улочка: видавшие виды деревянные домики и сараи, пара канав, ухабы, ну и так далее. Даже грязная дворняжка имелась, что наблюдала за ними, высунув морду из ближайших лопухов.

– А… И как вам у нас?

– Очень мило. Особенно мне понравились люди, – скосился Лев Николаевич на эту помятую четверку.

Ситуация стала яснее – точно попытались ограбить. Выхватили. Неясно как, но это и не важно. Хотя городовой не понимал, отчего этот молодой граф о том не заявляет. Его слов достаточно, чтобы эту четверку приняли и оприходовали честь по чести. И обычно благородные в те редкие случаи, когда сталкивались с разбойным людьми, верещали дай боже. А этот не выдавал их.

Почему? Городовой не понимал. Осторожно спросил:

– А вы, Лев Николаевич, не видели, кто их побил?

– Когда я вышел, эти злодеи уже скрылись. Я шел оттуда. Вы прибыли оттуда. Очевидно, что они удалились либо туда, либо туда.

– А… – скосился городовой на хромого разбойничка, не решаясь его спросить.

– Да я не разобрал, – осторожно ответил тот на невысказанный вопрос, косясь на молодого графа. – Приложили. Упал. Верно, убежали, как барин сказывает.

– Вы уже разберитесь, Федор Кузьмич, – произнес Лев Николаевич, протягивая тому руку.

Городовой понятливо закивал головой, охотно ответил на рукопожатие.

Дворяне и тем более аристократы обычно относились к сотрудникам подобных «органов» как минимум пренебрежительно. Даже к дворянам. Ясное дело – с каким-нибудь крупным начальником лучше было не шутить. И тому же Бенкендорфу Александру Христофоровичу не подать руки никто бы не решился, а вот простых, рядовых сотрудников постоянно третировали и открыто презирали.

А тут такой поступок.

Да еще к простолюдину, каковым Федор Кузьмич и являлся.

Городовой аж невольно улыбнулся.

И в считаные минуты организовал молодому графу экипаж.

– Вы уж доложитесь, как разберетесь, – тихо произнес Лев Николаевич, практически шепотом и на ушко, когда городовой его провожал. И вложил ему в руку серебряный рубль – крупную и хорошо различимую на ощупь монету[15].

Федор Кузьмич напрягся.

– Я хочу знать, какая сволочь этих дурачков подослала. Это был задаток. Как доложите – дам впятеро.

– Эти дурни могли и сами учудить, – осторожно ответил городовой, не убирая монеты и окончательно ее не принимая.

– Тогда я хочу знать о них все. Чем дышат. Чем живут. Под кем ходят.

– Все сделаю, – кивнул визави, наконец-то поняв логику поведения молодого аристократа. И ловким движением убрал монету так, словно ее никогда и не было.

– И этих балбесов не трогайте. Может, и они на что сгодятся.

Городовой кивнул, сошел с подножки на землю, и коляска тронулась.

– Странный барин, – заметил один из рабочих.

– Да не то слово. – хмыкнул Федор Кузьмич, покосился на побитую четверку и хмыкнул: – Эко он их отходил.

Все окружающие промолчали, сделав вид, что ничего не слышали.

Лев Николаевич же выдохнул.

Ему прямо явно полегчало, и пришло осознание, что все не так уж и плохо и поле для маневра у него остается. Да и вообще нужно куда-то спускать пар, который в этом молодом, полном гормонов теле буквально прет из ушей. Или драться почаще, или любовницу в самом деле какую-нибудь завести, или еще что.

Во всяком случае, не дурить.

Хотя и сложно сие. Разум разумом, а гормоны порой чудят – мама дорогая. Окружающие понимают и принимают это – молодые аристократы и не такое устраивают. Дело-то привычное. Но ему самому было стыдно. Да и глупо так подставляться. И с той же Анной Евграфовной требовалось поговорить. Приватно и серьезно, чтобы расставить все точки над «е» или над «i», так как в местной графике эта буква все еще присутствовала…

Глава 4

1842, апрель, 14. Казань

– Лев Николаевич, к вам полиция, – доложился слуга, заходя в комнату.

С виду мужчина отреагировал равнодушно, но внутри все сжалось.

Он ясно себе представлял научно-технический уровень этих лет и понимал: вычислить его чуждость в этом теле никак нельзя. Разве что сам признается. Впрочем, даже в этом случае его попросту посчитают безумцем либо одержимым. Да и то в самом негативном исходе. Скорее всего, воспримут за не очень удачную шутку. Благо, что аристократов, которые чудят, по всему миру хватало, и Россия в этом плане не была исключением. Но все равно он опасался, что его вскроют.

Как?

Да бог их знает как. Он порой и про мистику думал. Да, никогда не встречал подтверждение ее практической ценности там, в прошлой жизни. Сейчас же… а вдруг? Так или иначе, он тревожился и накручивал себя, пусть и не сильно. Оттого ему и стало не по себе от этих слов слуги, хотя вида не подал.

– Кто там явился и чего он хочет? – максимально скучающим тоном он осведомился.

– Городовой какой-то, – пожал слуга плечами. – Сказывает, будто бы по вашему поручению.

– Ясно… Зови.

Пара минут.

И в комнату, в которой молодой граф занимался, зашел его новый знакомый – Федор Кузьмич.

– Доброго здоровья, ваше сиятельство, – бодро произнес он.

– И вам не хворать, – сказал Лев Николаевич. – Судя по отличному настроению, вести вы раздобыли отменные.

– Так и есть, – кивнул городовой. – Тех оболтусов никто не отправлял. Сами вышли на промысел.

– А отчего же днем?

– А чего им по темноте на улицах делать? – растерялся городовой. – Там и грабить-то некого, все, кого можно пощипать, либо носу на улицу не показывают, либо ходят там с большими и порой недурно вооруженными компаниями. Оно им совсем ни к чему. Днем же одиночек или малые партии можно встретить куда чаще.

– Тоже верно, – согласился Лев Николаевич, понимая, насколько он еще не понимает эту эпоху.

– Но человечек, что за ними стоит, очень расстроился.

– Серьезно?! – оживился граф. – И он, я надеюсь, пожелает отомстить или как-то иначе навредить мне?

– Надеетесь? – немало удивился Федор Кузьмич.

– Я люблю веселье, – пожал плечами Лев Николаевич, завершая свои упражнения с гирями.

– К-хм… ну, знаете, мне такое не понять, – покачал головой Федор Кузьмич. – Нет, на вас он не обиделся. Да и за что? А вот на своих балбесов – да, осерчал. За то, что с одним человеком не справились. Так что старшой их головы лишился.

– Его убийц, наверное, уже арестовали?

– Полноте вам, Лев Николаевич, – улыбнулся в усы городовой. – Сам он его и пальцем не тронул, а кто и когда сгубил – уже не найти. Да и все молчать будут.

– Федор Кузьмич, – покачал головой молодой граф, глаза которого стали на удивление жесткие и холодные. – Мне ли вам рассказывать, что если очень вдумчиво да с умением спрашивать… Впрочем, мне до того нет никакого дела, раз конфликт исчерпан. Преставился и ладно. А остальные что?

– Никто не знает. Полагаю, залегли, опасаясь расправы. Позор-то какой. Но тут пока ничего не ясно.

– Странно. Ну да ладно. Что-то еще?

– Вот, – протянул городовой папку. – Здесь все, что мне удалось добыть на ту болезную четверку. Кто, откуда, чем промышляли. Там же сведения о том, кто за ним стоит.

– Подставное лицо?

– Отчего же подставное? Дельное.

– А кто им верховодит? Ни за что не поверю, что такая шайка-лейка без хозяйской руки промысел ведет.

Федор Кузьмич как-то странно дернулся и покачал головой:

– Лев Николаевич, не надо вам сие знать. Да и мне.

– Неужто сам губернатор?

– Я вам в таких делах не помощник, – осторожно ответил городовой. – Сами понимаете: жена, дети. Птица я невеликая, раздавят и не заметят, коли нос куда-то не туда суну.

– Хорошо, – кивнул молодой граф и, подойдя к столу, взял специально заготовленный кошелек с отложенными десятью серебряными рублями, и вручил их со словами: – Как и обещал.

– Рад стараться, – широко улыбнулся Федор Кузьмич.

– Если эти трое объявятся – дайте знать. Особенно хромой.

– Они не объявятся, – криво усмехнулся городовой. – Если спаслись, то уйдут из города, пересидев. Им тут не жить. Больше мы их никогда не увидим.

На этом они и распрощались.

Федор Кузьмич застал Льва Николаевича за утренней тренировкой, которую в целом он при нем и завершил. После чего отправился на завтрак. Точнее, на обед, если говорить честно, но здесь его именно так называли, принимая в полдень.

Укреплять свое тело молодой граф начал почти сразу, как понял, в какую историю вляпался. И теперь плотно работал на брусьях, турнике и с отжиманиями. Ну и гирями баловался с прочим подручным. В целом он для начала пытался прогнать сам себя через адаптированный курс молодого бойца. Слишком уж тело реципиента оказалось изнеженным. Да, понимание кинетики боя многое давало. Но он был далек от идей айкидо и «прочих форм изящной словесности», как говорил его тренер на заре карьеры.

Разумеется, упражнялся он по возможности не на виду. Да и слуг прикармливал, чтобы лишнего не болтали и слухи ему сами собирали, тратя на это часть тех денег, которые ему выделяла тетушка. Специально для того, чтобы он вел подобающий молодому графу образ жизни. В ресторациях питался, одевался прилично, в карты мог поиграть по маленькой и так далее. Вот с них все, что мог, не вызывая подозрений, Лев Николаевич и откладывал – на «черный день».

– Опять этот странный запах, – скривилась Пелагея Ильинична.

– А разве настоящий мужчина не должен быть вонюч, могуч и волосат? – вежливо осведомился племянник, выдавая уже дежурную шутку. Так-то после тренировок он обтирался влажными полотенцами, однако кое-что оставалось, вот тетя и бурчала.

– Мужик – да! Мужчина – нет… – начала было она свою большую ответную реплику, но Лев ее перебил.

– Полно вам, тетушка. К чему эти споры? О вкусах не спорят, как говорил один мудрец. О запахах тоже. Может, это у меня от природы… как их… Феромоны выделяются?

– Что?

– Феромоны. – с видом, словно все знают, что это такое, повторил племянник.

– И все же – откуда этот запах?

– Я люблю утренние прогулки. А за все нужно платить, – ответил Лев Николаевич, с немалым раздражением уставившись на тарелку овсяной каши.

– Вы, мой мальчик, зря на нее так смотрите. Очень полезная для здоровья пища. Ее вкушает сама королева Великобритании!

Граф улыбнулся и выдал всему семейству адаптированный анекдот про овсянку, собаку и сэра Генри…

– Мельбурн, кто это так грустно воет на болоте по ночам? – спросила королева Виктория.

– Собака Пальмерстон.

– Да? А отчего же он так воет?

– Овсянка, мэм… – пожал плечами лорд Мельбурн, подкладывая королеве еще каши.

– Вот любите вы все перекручивать, мой мальчик, – фыркнула тетушка, впрочем, смешливо. Видимо, представила себе сценку живо и ярко.

– Овсянка, мэм, – развел руками Лев. Отчего теперь уже засмеялись все за столом.

Так завтраки у них и протекали.

Хотя, конечно, Лев Николаевич не нанимался тамадой, а потому частенько помалкивал. Ибо на таких приемах пищи постоянно что-то обсуждали, в том числе дельное, ибо вечером могли быть гости, да и даже в обед. А завтрак проходил в тесном семейном кругу, как правило.

Но не всегда.

Вот как сейчас – распахнулась дверь, и вошедший дворецкий доложился:

– Прибыл Николай Иванович Лобачевский.

– Зови! – почти мгновенно сориентировалась Пелагея Ильинична. – И передай срочно поставить еще приборов.

Несколько минут спустя в столовую вошел гость.

Среднего роста, худой, серьезный, даже какой-то мрачный, хотя глаза горящие, словно бы он чем-то был болен. Топорно поздоровался, несколько растерявшись. И Юшкова пригласила его позавтракать вместе, чем вызвала в нем еще большее смятение. Он, видимо, не ожидал явиться к столу.

– Я вам посылала столько приглашений, – покачивая головой, сетовала Пелагея Ильинична. – Отчего же вы, Николай Иванович, избегаете визитов к нам?

– Мне сложно даются такие встречи, и я в них крайне неловок, – осторожно ответил Лобачевский, все еще смущенный оттого, что невольно попал на завтрак.

– Но вы все же нас навестили.

– Из-за вашего племянника, – ответил он, повернувшись к молодому графу. – Судя по устному описанию, именно вы Лев Николаевич. Это так?

– Все верно. Карл Генрихович показал вам мои заметки?

– Да. Собственно, из-за них я и прибыл.

– А когда вы с заметками ознакомились?

– Сегодняшним утром.

– Как интересно, – произнес Лев Николаевич, многозначительно уставившись на тетушку. Та смутилась, но развивать тему не стала, как и сам племянничек, поймавший ее на вранье.

– Что-то не так? – нахмурившись, осведомился Лобачевский.

– Неделю назад из книжной лавки при университете мне доставили журналы для чтения. Бесплатно. На месяц. Сославшись на то, что вас мои заметки заинтересовали и вы дали такое распоряжение. Впрочем, вряд ли эта история стоит вашего внимания. Насколько я понимаю, это шалости юных прелестниц.

На этих слова дядюшка хохотнул в тот момент, когда отпивал чай. Рот на замке он удержал, опасаясь все вокруг забрызгать, но вот из носа пару струек вылетели ему обратно в чашку.

– Ох, простите меня, – промокая лицо салфеткой, произнес он, озорным взглядом поглядывая на племянника. В те годы юными прелестницами называли совсем молоденьких особ. Отчего упоминание в таком ключе Пелагеи Ильиничны и Анны Евграфовны выглядело очень смешно. Во всяком случае, в его представлении. Сам-то он порой супругу мог и старушкой назвать, если никто не слышал.

– Николай Иванович, – спешно попыталась сменить тему тетушка. – Что же такого было в заметках моего племянника, что вы, бросив все, прибыли к нам в гости?

– Мне хотелось бы узнать, чьи они на самом деле.

– Не могли бы вы уточнить вопрос? – равнодушно поинтересовался молодой граф.

– Откуда вы их взяли?

– Они прямо проистекали из того, что было написано в вашей работе, – пожал плечами Лев Николаевич. – Следовательно, я взял их у вас.

Лобачевский нехорошо прищурился, смотря прямо и пытаясь продавить дерзкого юношу. Но тот легко выдерживал эту игру, не испытывая никакого дискомфорта. Все ж таки личность внутри молодого тела сидела куда как опытная и повидавшая некоторое дерьмо. От кровавых ужасов во время полевых командировок на заре своей карьеры до сурового прессинга в кулуарах под ее закат.

Наконец, поняв, что так он ничего не добьется, Николай Иванович перешел к опросу. Лев Николаевич отвечал. Его образования вполне хватало для того, чтобы отвечать собеседнику по существу, не называя имен и формул, то есть описывая сущность явлений или принципов.

Так и беседовали.

Сначала об издании. Лобачевский вдумчиво прошелся по нему и не успокоился, пока не понял – визави действительно понимает, что там написано. Потом «поработал» с тезисами самого Льва Николаевича, которые по ходу дела оказались изрядно дополнены. Например, молодой граф рассказал про псевдосферу, которая в известной степени описывает модель геометрии Лобачевского, а также про проективную модель Бельтрами и модель Пуанкаре, которые даже набросал на салфетках[16]. Выводя все это из того, что было в работе ректора. Да и более поздние вещи, связанные уже с многомерным пространством. Упомянул даже потенциальное подпространство, сиречь «варп» и «кротовые норы».

Николай Иванович не давил и даже не пытался.

Шел спокойный и рациональный обмен мнениями. Лаконично и сухо. Что завершилось переходом к следующему этапу – опросу молодого человека с явным желанием проверить его знания по точным наукам: от геометрии до химии. Благо, что молодой граф уже в целом ознакомился с местным положением в этих областях… в общих чертах. Так что почти не прыгал выше головы и обозначал явный фокус физико-математических взглядов и кругозора.

Пятнадцать минут длилась беседа.

Полчаса.

Час.

И что Пелагея Ильинична, что Владимир Иванович, что остальные присутствующие мало понимали, о чем идет речь. Ситуация усугублялась еще и тем, что как племянник, так и ректор говорили обрывками. Словно бы кусками тезисов. А дальше шло либо возражение, либо согласие, либо дополнение. Этой своей манерой они в чем-то напоминали юристов, оперирующих на заседании суда номерами статей и тезисами, едва ли говорящим что-то для окружающих.

– Ну-с, – после очередной паузы произнес Лобачевский, – удивили вы меня, молодой человек. Удивили.

– Отрадно это слышать от гения, открывшего новый подход к геометрии впервые за две тысячи лет, – чуть-чуть польстил ему Лев Николаевич.

– Если бы… – махнул Николай Иванович рукой.

– В нашем Отечестве всегда так. Даже сам Остроградский, что ныне поливает помоями вас и ваше открытие, в юности был гоним старшими товарищами, сумев получить славную репутацию только через работу во Франции. У нас, знаете ли, пророков в своем Отечестве не принято искать. И любой, кто хоть что-то не по регламенту говорит, уже бунтовщик. А вот ежели во Франции там, в Германии или даже, прости господи, Туманном Альбионе отметят успехи – то да… то это дело славно. И свои сразу же оттаивают, начиная посыпать голову пеплом, оправдываясь, что-де не разглядели.

– Не верите вы в наших ученых, – криво усмехнулся Лобачевский.

– А вы никогда не задумывались, отчего они так себя ведут? Ведь вы согласны со мной по части их поведения? И не только ученые. Куда ни плюнь – обязательно на такого попадешь.

– Согласен, – после некоторой паузы ответил Николай Иванович. – Но почему? Не понимаю.

– Ответ на поверхности. Даже вот я выучил французский язык прежде русского. И так у нас повсеместно. Мы умом, – постучал Лев Николаевич по голове, – не воспринимаем это все своей Родиной. Мы все там, в Кельне, в Париже, в Вене, во Флоренции… А здесь просто далекая колония с суровым климатом, которая деньги приносит. Глухая деревня. Как здесь может что-то славное родиться? – криво усмехнулся молодой граф.

– Ну знаете ли, молодой человек! – возразила Пелагея Ильинична.

– А он прав, – хмуро возразил супруге Владимир Иванович. – У нас только и разговоров, что о делах в Париже. А тут лишь прибытки, недоимки и навары. Вон даже супруг вашей подруги, Анны Евграфовны, что погрузился с головой в дела губернии. Мыслит, как ее устроить благостнее. А его изыскания кажутся людям смешными, вызывая в лучшем случае жалостливые улыбки. Хотя он старается и о городе печется. Однако понимания не находит…

– Милый друг, – с хорошо заметным металлом в голосе произнесла Юшкова, – давайте не будем обсуждать подобные вопросы в этом доме.

Лобачевский усмехнулся.

– Вот видите, Николай Иванович? – расплылся в широкой улыбке молодой граф. – Так что не унывайте и пишите, например, Гауссу. До меня доходили слухи, будто он и сам интересуется неевклидовой геометрией, но опасается.

– Ну что же, господа, – произнес Лобачевский, вставая, ибо дальнейшая беседа его уже не интересовала. – Я вынужден вас оставить. И могу сказать, что приятно удивлен. Можете считать, что Лев Николаевич прошел собеседование и уже зачислен на физико-математический факультет казеннокоштным[17]. Я о том сегодня же дам распоряжение…

С чем и удалился, формально раскланявшись.

– И как это понимать? – спросила Пелагея Ильинична у племянника.

– Милая моя тетушка, а разве есть разночтения? – улыбнулся ей Лев Николаевич. – Мы с братом Коленькой, видимо, будем учиться на одном факультете. Вы этому не рады?

Тетушка нервно дернула щекой.

– А как же карьера дипломата? – осторожно поинтересовался Владимир Иванович.

– Я едва ли подхожу для дипломата, – пожал плечами молодой граф. – Мне, признаться, до сих пор стыдно за ту выходку с Эдмундом Владиславовичем.

– И только за нее? – поинтересовался дядюшка с озорным взглядом, видимо, уже знал о той драке с деловыми. – Может быть, вы желаете выбрать себе военную службу?

– Я, право слово, не осилю. Мне лучше вообще горячительным не увлекаться. А какой же гусар без пуншу или шампанского? Вот. Опять напьюсь и чего-нибудь устрою, генералу в морду дам. С меня станется. На сем карьеру свою и завершу.

– Ой ли? – прищурился дядя, который, видимо, уже раскусил ту уловку племянника.

И Лев Николаевич, желая уклониться от опасной для него темы разговора, начал уводить ее в сторону анекдотами, продолжив тему Шерлока Холмса, только более натурно, если можно так сказать.

Впрочем, дядя особенно и не давил.

Так – слегка подурачился.

Тетушка же была молчалива как никогда. Потому как ее непутевый племянник расстроил все планы, что она с таким усердием возводила. Ведь действительно с таким характером не стоит идти в дипломаты. Да и разговор его с Лобачевским выглядел очень странным…

Лев же после завтрака решил прошвырнуться по магазинам и прицениться. У него появились кое-какие мысли на тему того, как раздобыть достаточно большие деньги для должной самостоятельности. Ни казенный кошт на учебе, ни содержание от тетушки, ни тем более подарки любовниц его не радовали от слова совсем. Он хотел сам. Все сам… Гордость и предубеждение…

Глава 5

1842, мая, 2. Казань

Пелагея Ильинична стояла у окна и наблюдала за племянником.

За Львом.

Ну а за кем еще?

Он как раз возился сейчас в своей импровизированной химической лаборатории на заднем дворе особняка. Навес, столик, какие-то крепежи и стеллажи. Все настолько наспех и ненадежно, что ей казалось – ей-ей обвалится.

В особняке она ему химией заниматься не разрешила, вот он на улице и разместился. Хотя и против этого Юшкова была поначалу. Но супруг настоял, дескать, он переговорил со знакомыми, и они подтвердили вдохновленность Лобачевского. Так что в этой накаляющейся обстановке они вполне могли потерять племянника – Николай Иванович его бы даже у себя поселил, если бы не пробил Леве полный пансион при университете.

Подействовало.

Тетушка перестала бухтеть и в известной степени самоустранилась. Выпускать из рук перспективного племянника ей не хотелось. А в том, что этот «гадкий утенок» уже явно превращался в «красивого лебедя», она сообразила. Хотя и удивилась немало. Ведь в письмах покойной сестрицы, в бытность ее опекуном, именно Лев оценивался слабее всего…

– Вы думаете, что из этого выйдет что-то толковое? – спросила Анна Евграфовна, которая вот уже час как гостила у них в особняке. И теперь, стоя у окна, они с тетушкой наблюдали за тем, как молодой граф возится с чем-то во дворе.

– Признаться, я даже понятия не имею, что он делает и зачем. Спросила, но он как-то слишком мудрено ответил.

– А что он купил для этих дел?

– Вы разбираетесь в химии? – немного удивилась Юшкова. – Впрочем… – Чуть помедлив, она извлекла непонятно откуда небольшой листочек, сложенный в несколько раз, и протянула своей товарке.

Та его развернула и внимательно пробежала глазами по строкам:

– Ничего не понимаю.

– Супруг так же сказал. И не только он. Я обратилась к директору первой гимназии за советом.

– Очень приятный мужчина, – кивнул Шипова. – И что же? Он не прояснил ситуацию?

– Собрал консилиум, но ничего не вышло. Вся беда в том, что они лишь разводили руками. Из этого набора, – потрясла она листком, который вернулся к ней, – они вычленили несколько опытов. Да только оставались при этом незадействованные… хм…

– Реагенты?

– Они самые, – кивнула Юшкова. – Так что я жду итогов с изрядным нетерпением.

– И давно Лев уже занимается этим?

– Со вчерашнего дня. Сначала возился с серной кислотой и селитрой, а потом еще и с ватой. Сегодня с утра, как сказывали слуги, поджигал что-то. Сейчас же что-то мешает и переливает. Вон бутыли с угла стоят. Там ацетон и касторовое масло.

– М-да… – покачала головой Анна Евграфовна, отхлебнула чая и решила сменить тему. – Вы знаете, что он намедни явился к Карлу Генриховичу и заплатил за чтение выданных ему журналов?

– Заплатил?

– Три рубля. Тот больше взять не решился. Разрешив ему подержать их у себя еще два месяца сверх оговоренного.

– А не продешевил ли наш торговец? – усмехнулась Юшкова.

– Он вообще брать денег не хотел, опасаясь моего гнева. Но ваш племянник пообещал ему ноги переломать, и Карл Генрихович решил не искушать судьбу.

– Что-то мой мальчик слишком часто стал распускать руки, – скривилась тетушка. – Сначала эта ужасная история с Эдмундом Владиславовичем. Теперь это.

– А вы разве не слышали об истории на Оренбургской дороге?

– Нет. А что там произошло?

И графиня Шипова пересказала. Коротенько, минут на пятнадцать. Благо, что она заплатила очень немаленькие деньги и сумела восстановить историю в деталях.

– О боже! – ахнула Юшкова в который раз, качая головой. – Не могу поверить, что это мой племянник! Отчего же он нам ничего не сказал?

– Так он никому ничего не сказал. Но делом заинтересовалась полиция, все ж таки нападение на графа. И судя по всему, с нашим польским другом все вышло совсем не случайно.

– Лева же всегда был таким паинькой…

– Был… Люди порой меняются, – пожала плечами Анна Евграфовна. – Может, он так тяжело переживает гибель родителей? Это объяснило бы ту гордость, злость и обиду, с которой он воспринимает мою помощь.

– Сложно сказать… Машенька мне рассказывала, будто с ним какой-то приступ случился в дороге. С тех пор сам не свой. Они его не узнают. И с их болонкой тоже какая-то беда. Раньше она больше с Машенькой ходила, а Леву чуралась, теперь же шагу от него не отходит. Вон поглядите, – кивнула Пелагея Ильинична на небольшую белую собачку.

– В церковь ходили?

– А что там сказать? Непутевый племянник взялся за ум? Тем более что сам Лева исправно посещает службу каждое воскресенье. Все чин по чину. О чем спрашивать? На что сетовать?

– Действительно, – улыбнулась Анна Евграфовна.

– Другое дело, что он отдалился от всех и как-то замкнулся. Раньше болтал без умолку, утомляя всех своими рассуждениями о морали. Сейчас же если и говорит, то либо шутку какую, либо по делу. Вставать начал ни свет ни заря. Читает много. Упражняется. Коленьку этим увлек. Теперь они оба на завтраке воняют как портовые грузчики.

– А что за упражнения такие?

– Увы, выяснить мне пока не удалось. Хотя я особо и не пыталась. Лева же при попытке расспросить отшучивается в своей обычной манере, а Коля, насупившись, молчит.

– Какие-то новые шутки?

– Может, и новые, а может, он уже их где-то сказывал. Мне это не ведомо. Истории про мальчика Вовочку. Да порой они такие пошлые, что вгоняют меня в краску, а Владимир Иванович смеется, аки молодой жеребец, – ему такая пакость по душе.

– Что же он такого говорит? – усмехнулась графиня.

– Даже не хочу повторять.

– Прошу вас, мне очень интересно.

– Нет. Сие постыдно.

– Пелагея Ильинична, – с легким сарказмом на лице произнесла Анна Евграфовна. – Разве могут быть между подругами какие секреты?

– Ну-с… извольте. Как-то на занятии учитель спросил у Вовочки, отчего людей больше, чем обезьян. И он ответил… к-хм… – Пелагея Ильинична покраснела.

– Что же он ответил?

– Будто на деревьях нету никаких удобств для исполнения супружеского долга…

Так и болтали.

Надо сказать, что анекдоты сыпались из Льва Николаевича как из рога изобилия. Он в прошлую жизнь и не думал, что их столько знает. А от него и по всей Казани расходились.

Впрочем, сейчас это его волновало в меньшей степени.

Более-менее все взвесив, он решил действовать. Оттого и торопился с этим нитролаком, который хотел «продать» как быстросохнущую, водостойкую краску. Да, несовершенную. Однако в здешних реалиях никаких аналогов не существовало.

Точного рецепта он не знал, поэтому решил действовать в лоб. Нитролак – это что? Раствор нитроцеллюлозы. Раствор в чем? Вероятно, в ацетоне. Тот запах, известный ему с детства, очень на это намекал. Нужно найти целлюлозу, нитровать ее смесью азотной и серной кислоты. Растворить. И подмешать пигмент – ту же сажу.

Ну и что-нибудь еще. Например, масло касторовое. Лев точно не помнил: нужно оно или нет, оно на первый взгляд оно подходило на роль пластификатора. Да и ничего другого, хотя бы условно подходящего не имелось…

Наконец, закончив и все проверив, молодой граф перелил во флакон краску и отправился в гости по одному заранее выбранному адресу. Хотя и приведя себя в порядок. Все же ехал на переговоры…

– Господа, – произнес Лев Николаевич, кивнув и входя в залу, где его встречали Петр Леонтьевич Крупеников и его брат Александр.

– Лев Николаевич, рады вас видеть, – осторожно произнес старший.

Эта эмоциональная реакция не укрылась от гостя, который, впрочем, вида не подал. Прошел ближе и поставил на небольшой столик свою флягу. После чего сделал два шага назад.

– Что сие? – хмуро спросил старший брат и глава семейного бизнеса[18], созданного его отцом.

– Быстросохнущая водостойкая краска. Цвет может быть любой. На солнце за год портится, растрескиваясь. Но если в помещении использовать, то продержится дольше.

– К-хм… А мы тут при чем? – осторожно осведомился Петр Леонтьевич, все еще напряженный.

– Вот не надо со мной играть. Не надо, – максимально холодно и жестко, насколько смог, процедил Лев Николаевич, глядя исподлобья на главу этого семейного бизнеса – в глаза, точнее, куда-то в точку на затылке. – Где вы этих придурков закопали? – спросил он, заметив, как эти двое вздрогнули, а глазки их забегали. – Впрочем, неважно. Все проверите, – кивнул он на флакон. – Обдумаете. И прошу в гости – поговорим. Пигменты можно в широком ассортименте использовать, но надо проверять на их поведение при полимеризации. Объем выпуска зависит от вложений.

Выдержал паузу.

И, кивнув на прощанье, вышел.

Братья же переглянулись и одновременно потянулись к верхним пуговицам на одежде, чтобы их расстегнуть. А то очень уж душно стало.

– Дерзкий, – произнес младший.

– Откуда только он узнал? – нервно сглотнув, задал риторический вопрос Петр.

– Он не пошел в полицию. И даже не обратился к графине Шиповой. А мог. Несколько слов – и ее супруг сотрет нас в порошок.

– Ради любовника жены? – усмехнулся старший.

– Дурак ты, – буркнул Александр.

– ЧТО?! – взвился Петр.

– Ты старший, и решать тебе, – примирительно поднял руки младший брат. – Но послушай меня сейчас ОЧЕНЬ внимательно. Шипов только недавно стал военным губернатором, и ему надобно как можно скорее показать царю-батюшке, какой он молодец. Смекаешь?

– Что я должен смекать?

– Эти шайки прикормил еще батюшка наш, но спросят с нас. И за дело, и за «сладость» твоего характера, и еще за что-нибудь, ведь ты слишком многим уже ноги отдавил. Да и взять с нас есть что. Так что будь уверен, если все правильно подать – генерал сожрет нас с потрохами. Не ради этого юнца, а для своего благополучия.

– Ты вот сейчас это серьезно? – обалдел старший брат.

– Более чем. Не знаешь, как эта сопля на нас вышел?

– Понятия не имею. Кто-то сдал? – сказал Петр Леонтьевич и замер, обдумывая.

Еще их отец завел себе несколько прикормленных шаек, которые в обычное время жили тихо и спокойно, изредка проказничая и получая от уважаемых людей содержание. Однако, когда становилось нужно, они выходили на дело и могли неслабо так пощипать любого конкурента, который стал увлекаться. Ведь, как известно, добрым словом и дубинкой всегда сподручнее вести деловые переговоры, чем одним лишь добрым словом.

И вот эксцесс.

Со скуки напали на кого не следовало.

Их наказали.

Хвосты подчистили, от греха подальше. Однако внезапно выяснилось – не все получилось так чисто, как они думали. И этот буйный графенок вышел на них. Более того – набрался наглости явиться и лично угрожать…

– Может, от него избавимся? – задумчиво спросил Петр Леонтьевич.

– Нет, ты точно дурак, – покачал головой Александр. – Полиция и так возбудилась. Сам рассказывал, сколько денег стоило унять ее интерес. Если же погибнет молодой граф, как думаешь, на кого подумают? Шипов будет требовать результата.

– У них не будет доказательств, – холодно и жестко возразил Петр.

– Ты сам-то в это веришь? М-да. Видишь это? – указал Александр на флакон с краской. – Это предложение примирения.

– Если там не болотная жижа.

Младший брат пожал плечами и позвонил в колокольчик, взятый со столика.

Вошел вышколенный слуга.

– Прошке это передай. Сие краска должна быть. Пущай по дереву ей помалюет и поглядит, как быстро она высыхает, да смывается ли водой после засыхания. В один, два и три слоя. Уразумел?

– Уразумел.

– Бери ее и ступай тогда, – повелительно-добродушным тоном произнес Александр. – И да, распорядись подать нам самовар. Мы попьем с Петром Леонтьевичем сбитня да подождем, пока Прошка все проверит…

Разговор не клеился.

Петр был настроен очень решительно и собирался «поставить на место зарвавшегося мальчишку». Александр же был куда рациональнее.

– Да что ты заладил? – наконец не выдержал он и в сердцах бросил блюдце на стол куда сильнее нужного, отчего оно разбилось.

– Ты чего? – опешил Петр, в их семье как-то было не принято так поступать. Даже во время самых острых скандалов. Все ж блюдце – ценный предмет, он денег стоит.

– Вот ты знаешь, кто нас сдал? Кто рассказал этому юнцу о том, что те людишки на нас работали?

– Да какая разница?

– Ой дурак… – покачал головой Александр. – Или ты думаешь, что он сам на нас вышел? Кто-то под нас копает и использует этого буйного да дерзкого графенка. Они ждут нашего удара и подставляют его специально, чтобы тебя спровоцировать. Ты по своему обыкновению забудешься. Велишь его наказать. А дальше… Понимаешь, что будет дальше?

Петр нервно пожевал губами.

Отец оставил им двадцать пять каменных торговых лавок, да еще шесть иных. Что делало их не только первыми среди прочих в Казани, но и объектом лютой зависти, а в чем-то и открытой ненависти. Тем более что в их руках имелся еще и Козловский завод, на котором трудилось около двухсот человек и выделывалось порядка ста тысяч кож ежегодно. Отличных кож! Которые китайцы с радостью выменивали в Кяхте на всякое.

Богаче и влиятельнее людей в Казани попросту не было. Если не считать благородных, конечно. В остальном же желающих их подсидеть или отхватить кусочек от Империи хватало.

– Надо бы с остальными братьями посоветоваться, – после долгой паузы произнес Петр – старшой, что над ними верховодил.

– Сначала надобно понять, какой подарок принес нам юный граф. И сумел ли он переиграть наших ненавистников…

Глава 6

1842, мая, 11. Казань

Лев Николаевич чуть пригубил кофе и поставил чашечку на блюдце.

– Я рад тому, что мы наконец-то можем переговорить с глазу на глаз, – произнес он максимально благожелательным тоном.

– И что же вы желаете обсудить? – улыбнувшись, спросила Анна Евграфовна, не прикасаясь к кофе. Вроде спокойная и даже в чем-то равнодушная, но в глазах чертики прыгают.

– Чего добивается моя любимая тетушка, полагаю, нет нужды озвучивать, не так ли?

– Это, пожалуй, и так слишком очевидно, – излишне кокетливо ответила графиня.

– А чего хотите вы?

– Простите?

– Вы ведь зачем-то ввязались в эту игру. Какой у вас образ будущего? Какая цель? К чему вы желаете прийти? Или игра для вас самоцель?

– Но вы ведь не поддерживаете эту игру, – наигранно надула она губки.

– Анна Евграфовна, вы красивая женщина. И я бы включился, но есть несколько моментов. Важных. Очень. Настолько, что вся ситуация оказывается весьма затруднительной, если не сказать больше.

– Неужели из-за того, что вы считаете меня старухой? – несколько игриво спросила она, но взгляд очень серьезный, настолько, что казалось: ответь положительно – и страшнее врага не найти.

– Побойтесь бога! – воскликнул Лев Николаевич, впрочем, негромко. – Как о таком вообще можно говорить? Вы прекрасно выглядите. Как в одежде, так и, я уверен, без нее. Посмотрите на свое декольте.

– А что с ним? – игриво спросила графиня.

– Видите вот этот гладкий переход? – произнес мужчина, подавшись вперед и осторожно проведя пальцами по коже грудной клетки к верхней части молочных желез. – Кожа гладкая и упругая, что говорит о том, что ваш бюст все еще полон свежести и молодости. А кожа на лице и шее? Особенно шее. Она часто выдает старение. Да-с. В костюме нимфы вы должны быть прекрасны. А вы – «старуха»… Как можно?

– А вы пошляк и льстец, – фыркнула она смешливо. – Но продолжайте.

– Анна Евграфовна, я готов хоть сейчас отправиться с вами в номера, но не могу.

– Отчего же?

– Я могу быть с женщиной только в том случае, если мы на равных или я выше. Положение миньона для меня унизительно.

– Глупости, – отмахнулась она.

– Для вас – быть может. Для меня – непреодолимое препятствие. А текущее мое положение делает любую близость с вами зависимой и потому неприемлемой. Простите великодушно, но, полагаю, вы тоже едва ли захотите иметь отношения с тем мужчиной, который себя не уважает. Мимолетное увлечение и все. Не так ли? Так имеет ли смысл начинать?

– Может быть… Может быть… Но вы сказали «несколько моментов». Что еще вас останавливает?

– Ваше замужество.

– Фу, не будьте таким скучным.

– Моя женщина только моя. Я не с кем ее делить не буду, – спокойно произнес Лев.

– Какой милый юношеский вздор!

– Это не вздор, – ответил молодой граф, придав голосу металла, а взгляд… Анна Евграфовна даже вздрогнула, потому как столь юное создание смотрело на нее взглядом жутким. Все ж таки начало карьеры там, в той жизни, Лев проводил в командировках и руки у него были по локоть в крови. Да и вообще повидал некоторое дерьмо. Обычно-то он старался себя держать в руках и сохранять нейтральное выражение лица или даже шутливое, но порой он смотрел волком, давая волю той своей натуре, что лежала в фундаменте его личности. И в таком взгляде было мало приятного.

– Вы серьезно? – куда более осторожно спросила графиня.

– Свою женщину я ни с кем делить не буду, – словно вбивая гвозди, процедил Лев Николаевич. А рука невольно схватила и крутанула ножик, который лежал на салфетке. Столовый, но все равно – он так опасно и уверенно завертелся в руке, перехватываясь то так, то этак, что графиня впервые в своей жизни испугалась. Она прекрасно знала, что молодые мужчины порой совершают глупости. Иной раз совершенно безрассудные и невозможные. Посему такая решимость и даже в чем-то экзальтированность показались ей очень страшными.

– Как вы понимаете, уже это сделает наши отношения затруднительными. Несмотря на вашу красоту, я не смогу быть с вами так, как этого желает моя тетя.

– И для этого вы пригласили меня сюда? – несколько нервно спросила графиня, испытывая нарастающую гамму чувств, характерных для отверженной женщины.

– Не только. Я хотел вам сказать, что если вас устроит моя дружба и самые теплые платонические чувства, то я с радостью готов их вам предложить. Тем более что это будет для меня приятно. Ведь вы красивы, что само по себе бесценно.

– Я вам не верю, – холодно ответила она.

Лев Николаевич чуть помедлил, после чего встал со стула.

Столик, за которым они сидели, был невысоким, поэтому область гениталий в таком положении у него отлично наблюдалась.

– Как вы видите, я не лгу. Мне действительно приятно вас видеть. И мое тело откликается самым искренним природным образом.

– О боже… Лев! – чуть покраснев, воскликнула Анна Евграфовна.

Впрочем, молодой граф уже вернулся на стул.

Этот финт провернуть оказалось проще простого. Из его молодого тела гормоны едва из ушей не лились, а дама напротив имела достаточно откровенное декольте, не говоря уже про довольно приятную внешность и даже красоту. Поняв, к чему дело идет, он просто чуть-чуть позволил себе пофантазировать и «никакого мошенства», ручки-то вот они…

Анна Евграфовна сразу смягчилась.

– Ох, Лев Николаевич, а вы, я вижу, тот еще шалун, – покачала она головой.

– Что естественно, то не безобразно. К тому же я полностью держу себя в руках.

– Ох уж ваши принципы… – покачала она головой.

– Кто мы без своих убеждений? – развел он руками. – Разве не животные?

– Признаться, мне еще никто и никогда не признавался в симпатии столь бесхитростным образом.

– А зачем юлить? Я сказал, что вы мне нравитесь, так оно и есть. В то же время мы не можем быть вместе. Это тоже данность. Представьте, если эти слова я заменил бы на долгие и мучительные игры, в которых вам пришлось бы страдать и угадывать смыслы. Несколько недель, а может быть, и месяцев мучительной пытки. Такое бы вам пришлось по душе?

– Женская душа – загадка, – подмигнула ему графиня и отпила кофе, чуть дрожащей рукой поднимая чашку.

Следующие полчаса они проболтали ни о чем. И вот, когда молодой граф собрался было уходить, она, словно невзначай, произнесла:

– Будь осторожен с этими купцами.

– С какими?

– Ну же, мой милый мальчик. Вы такой сообразительный и неужели не поняли, о ком я говорю? Вот уж не поверю.

– Вы следите за мной?

– Город у нас маленький… Все на виду.

– Благодарю, – кивнул Лев и, поцеловав ее ручку, вышел, а женщина еще долго там сидела и о чем-то своем думала.

Лев же сел в ожидавшую его коляску и поехал по делам, которых у него хватало с избытком. Намедни ему Федор Кузьмич, тот самый городовой, по просьбе его составил список кузнецов толковых и мастерских железных. Вот туда он и направлялся, планируя оценить их возможности в плане оснащения и компетентности персонала.

И так слишком затянул эту встречу.

Он-то рассчитывал на то, что графиня вспылит, и они по-быстрому разругаются. Но кривая вывела в относительно конструктивное русло. Видимо, опытность женщины и ее здравость сыграли свою роль. Спать с ней он не собирался, как и играть под ее дудку. Так что такой разговор был очень нужен, иначе позже его брыкания могли бы перейти в тяжелый и обидный конфликт. Даром ему не нужный.

А городовой-то молодец, да.

Не затерялся.

Дня через два так же тихо поутру явился и доложился, что появились слухи о гибели тех троих разбойничков, которых разыскивал молодой граф. Ну Лев с ним и потолковал вдумчиво.

Так-то по делу вроде расспрашивал.

Но по-особому.

Не столько вопросы задавал, сколько прощупывал утверждениями, которые, как известно, куда лучше провоцируют над всякие откровения, чем вопросы. Особенно если они резкие и спорные. Сам же, словно опытный детектор лжи, отслеживал реакции собеседника. Его дыхание, взгляд, мимику, движения руками…

Федор Кузьмич прекрасно знал, кто именно стоит за всеми этими шайками. Да оно и не было секретом для любого человека в системе. Но он не спешил выдавать эту информацию своему собеседнику. И так тщательно обходил ее, что невольно все рассказал своим уклонением от ответов.

И ушел довольный.

Ну а что?

Так пытали словами, так мучали, а он удержался.

Еще и денег дали. А Лев Николаевич не стал жадничать и выделил ему целых пять рублей за эти слухи. Да еще и вдогонку новое поручение дал по сбору информации по кузнецам да мастерским. И не такой, что на слуху, а фактической, включая всяких покровителей и владетелей скрытых.

Ему очень понравилось пользоваться этой «справочной». А уж как тому пришлось это по душе – не пересказать. При окладе пять рублей в месяц и кормовых двух рублях получить за полтора месяца сверху еще двадцать. Сказка! Тем более что ничего явно противозаконного он не делал.

Попросили собрать сведения о преступниках и их судьбе? Ну так и что тут такого? Никаких запретов на оказание подобной помощи на нем не лежало. Тем более что все эти сведения передавали кулуарно и их нельзя было использовать в суде. Да и сбор материалов по мастеровым в городе: кто чем живет. Обычное дело. Ясное дело – простым обывателям городовой такую информацию вряд ли бы выдал, но после щедрой оплаты услуг и человеческого отношения ему хотелось помочь Льву Николаевичу.

Делиться же с вышестоящим начальством Федор Кузьмич не спешил. Отложил вырученные деньги и подумал над будущей своей судьбой. Читать-писать и считать он умел. Не ладно и складно, но намного лучше, чем у большинства его сверстников того же происхождения. А вот с одобрением начальства, без которого никуда, все было кисло.

Он был ничей.

Так получилось.

В свое время приняли, да так и мариновали уже лет десять. Уже давно бы вышел в старшие городовые, а то и надзиратели. Но нет. Не удавалось. Вот он лямку и тянул. То возьмет кого-то не того. Вроде и преступник, только нужный кому-то наверху, и его трогать не стоило. То, наоборот, попутает и пропустит кого…

Все как-то шло невпопад.

А тут он аж расцвел. Молодой барин охотно платил за свои просьбы и вполне принимал их исполнение. И начальство зашевелилось, приметив то, что эта «серая мышка» начала якшаться с аристократом. Это ли не счастье? Это ли не удача?..

* * *

В то же самое время в доме военного губернатора Казани.

Стук в дверь.

Усталый мужчина, не поднимая глаз, что-то буркнул неразборчиво, и посетитель вошел.

– Как все прошло? – с некоторым налетом боли в голосе поинтересовался хозяин кабинета, хотя и старался сохранять равнодушие.

– Он отказал ей.

– Отказал? – с удивлением переспросил Шипов и округлившимися глазами уставился на вошедшего. – Где она сейчас?

– Она пьет вино. Посидела в заведении, потом поехала к подруге.

– Той самой?

– Да.

– А почему? Почему этот юноша отказался?

– Гордец. Заявил, что не пойдет на отношения с женщиной, если она в них выше его, равно как и с замужними связываться не хочет, не желая делить женщину ни с кем.

– И все? – как-то несколько удивленно спросил Сергей Павлович.

– Да. И ее это устроило.

– Точно все?

– Пока мне добавить нечего.

– Так найди! – рявкнул губернатор. – Я хочу понять, почему он отказался.

– Слушаюсь.

– И что там с Лобачевским?

– Словно порхает после визита к Юшковым и того странного разговора со Львом Николаевичем.

– Я хочу, чтобы ты разобрался – чем дышит этот человек. Этот Лев… Львенок. Он не играет в карты, почти не пьет, при этом занимается странным. Я бы подумал, что он в смуту какую влез, если бы молодой граф тому поляку морду не набил. Все знали, кто он и почему его приглашали в такие места. А тут такая выходка…

– Все сделаю, Сергей Павлович.

– Сделайте, уж будьте любезны. Я хочу про него знать все.

Глава 7

1842, июнь, 2. Казань

Щебетали птички.

Первые лучи солнца уже добрых полчаса прорывались сквозь ночной туман, разгоняя его. А по дорожке в парке у озера Черного бежали двое[19].

Техника их бега для этого времени выглядела очень… необычной, что ли. Правильная постановка ноги и движение руками, дыхание носом в нужном ритме. Так-то ничего необычного, но здесь, в первой половине XIX века, со спортом все было очень плохо. Что-то практиковалось только в цирке, да и там крайне ограниченно. В остальном он находился за рамками обыденного и приличного. В армию-то, понятно, он более-менее стал входить лишь после Первой мировой войны, но и аристократы им не баловались. Да и зачем? Максимум длинным клинком учились работать единицы, но и только. О том, что к владению оружием нужно еще добавлять укрепление и развитие тела, никто не думал и не помышлял.

Кроме этих двоих.

Льва и Николая: молодых братьев Толстых.

На подлете был еще средненький, но он пока не созрел для полноценных занятий. А эти уже работали. И бегали вот так, и на брусьях с турником крутились, и отжимались, и иное. Лев Николаевич грамотно нагружал себя с братом, быстро приводя «это тело» в божеский вид.

– Фух… – выдохнул Лев, делая остановку на месте, где они обычно меняли нагрузку. – Хорошо.

– Хорошо? Тяжко же, – с вялой улыбкой выдохнул брат, пытаясь отдышаться.

– Стрельбище бы тут. Чтобы после пробежки пострелять на скорость по целям.

– Ни городской голова, ни военный губернатор сего не позволят. В центре города пальбу устраивать? Вот еще!

– Понимаю… – кивнул Лев. – Дай помечтать-то.

– Мечты у тебя, – фыркнул смешливо Николай. – Ты еще не надумал на службу пойти?

– В гусары-то? – оскалился молодой мужчина.

– Можно и в гусары, хотя это дорого. Но дядюшка поддержит.

– Сам-то ты в артиллеристы метишь. – хохотнул Лев. – Пуля – дура, снаряд – молодец? А меня кобыл любить отправляешь?

– Как будто в артиллерии их нет, – смешливо фыркнул братец, поддерживая уже ставшей традиционной пошлую шутку, и тут же напрягся. Очень уж взгляд Льва изменился. Николай тихо спросил: – Что-то случилось?

Несколько секунд.

И из тумана вышли четверо незнакомых мужчин с дубинками в руках. На первый взгляд даже прилично одетые, словно средней руки обыватели. Даже ухоженные. Профессию в них выдавал только взгляд, но и это неточно. У того же опытного солдата, прошедшего несколько действительных кампаний, он порой бывал куда выразительнее.

Старший брат от их вида немало струхнул. А вот младший – наоборот…

– Вас как за смертью посылать, – широко улыбнувшись, произнес Лев Николаевич, чем немало их смутил.

Но ненадолго.

Пару секунд.

И их старшой произнес чуть напряженным тоном:

– Нас попросили привет передать, паря.

– Долго шли, – фыркнул Лев. – Мне уже казалось, что не дойдете. Как у нашего болезного дела? Голова уже не болит? Может, совесть свело или честь парализовало?

Мужчина ничего не сказал.

Нервно как-то вздрогнул, но промолчал. Он ожидал всего чего угодно, кроме вот такой реакции. Тем более что этот юнец продолжал свою разминку, словно циркач какой-то, не проявляя ни капли страха. В отличие от его спутника. Но на него заказа не было, и лишний раз подставляться не хотелось, поэтому, указав на Николая дубинкой, старшой произнес:

– Не вмешивайся и останешься цел.

После чего пошел на Льва.

Сам.

Первый.

Ибо поведение жертвы выбило из колеи не только его, но и его сподручных. Отчего они не решались начать первыми. Хотя, по обычаю, атаку должен начинать именно кто-то из них, пока он отвлекает «терпилу» разговором. Но не сейчас. Вон переглядывались да оглядывались, опасаясь, что сейчас этому юнцу на подмогу кто-то выступит из тумана.

Шаг.

Другой.

Замах.

И удар сверху, которым старшой метил Льву прямо по надплечью. Но юноша неожиданно довернул корпус, пропуская удар. И, обойдя противника мягким танцующим шагом, четко влепил ему кулаком в челюсть, правильно сжав его, чтобы не повредить себе кисть сильным ударом.

Нападающий издал какой-то всхлип и завалился, начав скрести землю пальцами. При этом, что немного удивило, не отключался.

Нет.

Он оказался близок к беспамятству, находясь в состоянии, которое профессиональные боксеры называют «грогги», то есть нечто сильнее нокдауна, но слабее нокаута. Хотя вообще по своим габаритам и общей прочности тела он мог дать фору многим. А тут с одного удара сомлел. Пытался подняться куда-то, явно без четкой цели и смысла. Это ему еще подвезло с тем, что тело молодого графа не было в должной степени подготовлено. Иначе таким ударом «милый мальчик» его бы просто убил, расколов скулу лучевым переломом и подарив обширную гематому мозгу, а не просто разбив морду лица и обезвредив.

Дубинку, кстати, Лев перехватил.

Руки-то у падающего расслабились, а по инерции он их вскинул, когда оседал. Вот и удалось завладеть его «инструментом». Случайно, конечно. Чтобы так специально, нужно долго тренироваться, и Лев на такой успех не сильно рассчитывал, но и не растерялся. Подхватил дубинку и крутанул ее в руке. Заодно развернулся так, чтобы оставшиеся разбойники оказались в полусфере перед ним.

Пара мгновений.

И враги атаковали. Разом. Но по уму, явно опытные, заходя с разных сторон. Из-за чего фронтальный просто поддавливал, осторожно надвигаясь, а фланговые короткой пробежкой ринулись в заднюю полусферу.

Побежал и Лев.

Вперед.

Пользуясь превосходством в скорости.

Словно сжатая пружина, атакуя того, что был напротив: центрального.

Супостат попробовал отступить, давая своим дружкам время, чтобы отработать по спине этого слишком резвого парня. Но ни он, ни они явно не успевали, не готовые к такому сценарию. Разбойник встал в упор и приготовился принимать «подачу» дубинкой сверху на горизонтальный блок.

Удар.

Но не туда.

Замахнувшись, Лев просто врезался в своего противника, так и не опустив рук. Вместо этого на сшибке он влепил ему коленом в пах и добавил заднюю подножку, отчего разбойник рухнул навзничь, ударившись головой о довольно мягкий песок. К его счастью. Так что он скрючился и замычал, наслаждаясь массой приятных ощущений.

Мгновенный разворот к третьему и тычок ему палкой в корпус.

В район солнечного сплетения.

Принимая лиходея так, чтобы он сам по инерции «насадился» на такой удар.

Почти сразу молодой граф ушел в перекат по песчаной дорожке, специально для того, чтобы разорвать дистанцию с последним бойцом. Тот хоть и не был так резв, но все еще оставался в активе. Едва не достал его по спине.

Выходя из переката, Лев захватил рукой чуть-чуть песка. Дубинку-то выронил невольно, чтобы кисть себе не повредить.

Развернулся.

И рывком бросился в сторону неприятеля. Коротким. Буквально в пару шагов. Раз. И бросок песка в лицо.

Вскрик.

И взмах дубинкой наобум, сделанный скорее на рефлексах или из-за страха, чем прицельно.

А потом и удар. Уже кулаком, навстречу – вразрез. Левой рукой в челюсть полупрямым, полукроссом, куда Лев вложил всю массу и ускорение.

Попал.

Не в челюсть, куда метил, к сожалению, а опять в скулу. Но это было не так уж и важно. Веса и энергии хватило, чтобы свалить этого деятеля. Очень уж он неустойчивую позицию занимал. Ну и глубоко нокаутировать – прилетело-то ему душевно…

– Ну вот, а вы боялись, – снова расплылся в улыбке молодой человек, поднимая одну из дубинок.

В ответ старшой грязно выразился. Ему было плохо, но сознание уже вернулось.

– Ты дурак? – хохотнул Лев. – Вас на верную смерть отправили. Не сообразил еще?

Тот молча и зло уставился на этого до отвращения жизнерадостного юношу.

– Можете вернуться и спросить с того, кто вас ко мне отправил.

– Так дела не делаются.

– Ваш выбор, – пожал Лев плечами. – Тогда я вам сейчас сломаю руки. Все и всем. Ну для красоты. После чего сдам полиции. А брат подтвердит, что вы напали на графа с целью ограбления. Хотя и моих слов хватит. О том, как вы будете жить дальше, полагаю, вам рассказывать не стоит. Не так ли?

Судя по тому, как их всех перекосило, перспективы они увидели очень ясно и отчетливо.

– Вы не местные. Так ведь?

– Так, – нехотя ответил старший.

– В розыске?

– Почем нам знать?

– Ясно, – протянул молодой граф с многозначительным видом. – В общем, проваливайте. И быстро. За мной идет присмотр полицией. Не удивлюсь, если вас примут в ближайшие минуты. Так что поторапливайтесь и уходите дворами. Будете должны.

Старший молча кивнул.

Лев же оправил одежду и предложил ошарашенному брату продолжить утреннюю пробежку.

– Как ты их… – только и выдавил Николай из себя, когда они удалились на четверть мили.

– Разговорчики! Не сбивай дыхание!..

Впрочем, Николай не оставил своего любопытства. И когда они вернулись в особняк, приняв сухой душ, то есть сделав обтирание влажными полотенцами, он снова поднял эту тему.

– Когда ты сумел выучиться так драться?

– Сам не знаю, – честно солгал Лев. – Это шло от души. Я импровизировал. Как художник или музыкант. А может, даже и дирижер или композитор. Ты ведь слышал, как они пели. Вот у того, кому я попал дубинкой по ноге, явно было сопрано. А тот бедолага с отбитым хозяйством пытался взять слишком высокую ноту. Ее, пожалуй, и не услышать. Видишь, как старался?

– Ты… хм… Я… Слушай, а ты можешь научить? – не поддавшись на шутки Левы, спросил Николай.

– А тебе зачем?

– Я же в армию хочу пойти, в отличие от тебя. А там может пригодиться.

– В армии? Солдат избивать, что ли? Или ты на войну собрался? Так-то, как я слышал, в армии нужна крепкая печень, карточная удача и компанейский характер.

– Врут, – улыбнулся Николай. – Все они врут. Удача в картах необязательна.

– Вот видишь…

– Я на Кавказ хочу, – серьезно произнес брат.

– Зачем? Там стреляют. Понимаешь? Сделают дырочку, – ткнул Лев брата пальцем в лоб, – потом не залатаешь. Причем воюют не по обычаям, а наскоками. По-разбойничьи. Отчего и офицеры гибнут дуриком и даже порой в плен попадают.

– Вот для этого я и прошу – научи.

– Ты не ответил, зачем тебе это?

– Что у нас от семейного добра осталось? – серьезно спросил Николай. – Мы бедны. Вот я и мыслю сделать себе карьеру в армии.

– Ее проще сделать в Санкт-Петербурге, чем на войне.

– Для столичной карьеры нужны деньги, а с ними у нас как раз беда. На Кавказе же при должной удаче я проскочу поскорее обер-офицерские чины и получу подходящее назначение.

– А дальше?

– Куда удача выведет, – неуверенно улыбнулся Николай.

– Хороший план, – серьезно произнес Лев, а потом заржал. – Надежный, как китайские часы.

– А в Китае делают часы? – не понял шутки Коля.

– Ты понимаешь, что шанс умереть дуриком у тебя в твоей задумке намного выше, чем добраться до высот и разбогатеть?

– Но он есть. И я прошу тебя – помоги.

– Ты уверен? Идея-то под пули лезть с такими целями совсем не здравая.

– Уверен.

– Убьют же.

– Я же в артиллерию пойду.

– Коля, ты дурак? Уж извини меня, но как ты в артиллерии хочешь карьеру быстро сделать? В рейдах по уму не поучаствовать. Красивых девок на саблю не взять. Врага не пограбить. Это же простая служба до талого.

– Нам только в артиллерию или на флот дорога, – серьезно ответил Николай. – Если окажусь умным – попаду на батарею. Если просто бедным – на флот. Или ты думаешь, что на флоте будет сподручнее карьеру делать?

– На нашем? – криво усмехнулся Лев.

– Вот-вот.

– А пехота?

– Не такой уж я и дурак[20], – нахмурился Николай. – Ну так что? Научишь?

– Хорошо, – нехотя ответил Лев. – Но сначала нужно укрепить тело. А потом – посмотрим. Ты да и я все еще слишком слабы. И нам бы, к слову, учителей клинка. Да и для пистолетов стрельбище было бы нелишним.

– Я поговорю с дядей. Быть может, он сам возьмется. Чай, полковник гусарский. Хоть и в годах, а саблей махать должен дай боже.

– Было бы славно, – кивнул Лев Николаевич. – А теперь пошли на Голгофу.

– Куда? – не понял Николай.

– Усмирять свое тело и живот. Кашу овсяную вкушать.

– Да ну тебя, – фыркнул брат, и они, улыбаясь, отправились в столовую.

– Не спросишь, кто это такие были? – тихо уточнил Лев.

– А стоит? Ты же не ответишь.

– Почему? Судя по всему, наш поручик ОЧЕНЬ обиделся. Ты разве не слышал? Сергей Павлович написал бумажку одну куда-то в Санкт-Петербург, с просьбой уволить его без права ношения мундира.

– Из-за тех слов, что он тебе сказал?

– По совокупности, братишка, по совокупности…

Позавтракали.

Отдохнули.

И Лев отправился в гости.

– Душ бы… – тяжело вздохнув, буркнул он, забираясь в коляску. – Хотя на такой жаре так и так его приму…

Извозчик промолчал.

Он вообще был угрюмым и за всю поездку не проронил ни слова. Что удивительно. Обычно-то они попадались разговорчивыми, если пассажир был один и их треп не мешал беседе уважаемых людей. Но ничего забавного они обычно не рассказывали. Так, пустая болтовня, в которой в лучшем случае проскакивали бытовые курьезы. А таких сложных конструктов, будто они «водят телегу для души» в свободное от доходного бизнеса время, в здешних реалиях не встречалось.

Пока.

Потому что Лев Николаевич не был вредной букой и попросту рассказал части извозчиков о том, что в Москве такое встречал. Не пояснив, правда, за год. И теперь рассчитывал на то, что и в Казани аналогичные ребята заведутся…

– Приехали, барин. – буркнул этот извозчик, остановив коляску.

– Держи, – протянул молодой граф ему тройную плату.

– Здесь больше, чем надо, – нахмурился мужик.

– Так и есть. Подожди меня. Потом дальше поедем.

Тот от этих слов напрягся, но несколько секунд спустя кивнул. И молодой граф с чувством удовлетворения направился в мастерскую к Игнату.

История с купцами Крупениковыми затягивалась.

Они молчали.

Просто полностью игнорировали ту встречу.

Совсем.

Вообще.

Наглухо.

Даже эти разбойнички, что с утра напали, не от них были. Об их появлении в городе Федор Кузьмич заранее предупредил – недели за полторы. Более того, сумел выяснить о том, из каких краев они заявились. Этого хватило для нужных выводов – купцы тут ни при чем. У них там знакомств нужных не имелось, зато тот самый обиженный поручик именно туда отправился служить.

Из-за чего перед Львом возник вопрос: что делать дальше. Сподобятся купцы или нет – неясно. Они, очевидно, чего-то боялись. Вероятно, воспринимали всю эту историю как провокацию и попытку на них наехать каких-то серьезных игроков. Ну и копали. Во всяком случае, Федор Кузьмич думал именно так и даже о кое-каких изысканиях Крупениковых прознал. Так что в условиях этой неопределенности Лев Николаевич же решил начать параллельный проект. Попробовать. В частности, выбрав подходящую мастерскую, он ее владельцу предложил заказ на булавки. Обычные английские булавки, которые в здешних краях еще не изобрели[21]

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

У Николая Ильича Толстого (отца Льва Николаевича) и Марии Николаевны Волконской было пятеро детей: Николай, Сергей, Лев, Дмитрий и Мария.

Вернуться

2

Это вполне нормальное и естественное наблюдение, так как во многих аристократических семьях России XIX века дети могли начинать говорить на французском или немецком языке раньше, чем выучивали русский. Используя русский как второй, вспомогательный язык. По этой причине акцент не был чем-то удивительным для представителей русской аристократии тех лет, скорее наоборот – нормой.

Вернуться

3

Апоплексический удар – это устаревшее название инсульта.

Вернуться

4

«Штосс» («Банк», «Фараон» и прочее) – очень популярная карточная игра в высших слоях общества в XVIII–XIX веках. Играли двое. Воспевалась Пушкиным, Лермонтовым, Толстым и прочими. Не требовала никакого мастерства, лишь удачи. Играя «по большой», можно было за один вечер спустить огромное состояние.

Вернуться

5

Пелагея Ильинична Юшкова (1801–1875), урожденная Толстая, сестра отца Льва Николаевича. В 1841 году после смерти своей сестры Александры Остен-Сакен стала опекуншей детей брата.

Вернуться

6

Салон в реалиях XIX века был чем-то клуба по интересам с собранием на чьей-то частной территории, как правило в особняке или квартире. Обычно салоны собирались вокруг яркой и популярной личности. В некоторые из столичных салонов захаживали даже императоры.

Вернуться

7

Эту тягу Юшковой автор взял из воспоминаний Льва Толстого. Хотя и без конкретных подробностей.

Вернуться

8

«В молодости Анна Евграфовна отличалась замечательной красотой, а по росту своему имела возможность образовать из себя не менее двух, если не целых трех Сергеев Павловичей» // Русская старина. – 1895. – Вып. 12. – С. 146.

Вернуться

9

У Льва Толстого рост был около 180 см (в зависимости от оценок), что для тех лет немало.

Вернуться

10

Ruski pies (польск.) – русский пес.

Вернуться

11

«Ученые записки Казанского университета» представлял собой ежегодный сборник статей по физике, математике, медицине, востоковедению и прочему. «Журнал министерства народного просвещения» являл собой самый широкий междисциплинарный сборник статей. Альманах «Библиотека для чтения» представлял собой научно-популярные переложения научных теорий и разного рода литературные зарисовки художественного толка (публикующий рассказы и повести, в том числе фантастического характера). По сути, был своего рода аналогом «Техники молодежи» и «Юного техника».

Вернуться

12

Лента Мебиуса была открыта в 1858 году. Но существуют изображения ее в Античности, которые, впрочем, к XIX веку оказались давно забыты.

Вернуться

13

Червонцы в 1842 году – самые маленькие золотые монеты в обороте, принимаемые по курсу 3 рубля.

Вернуться

14

Рожок – так в те годы называли глупого человека, которого легко ограбить. Аналог «лоха» или «терпилы».

Вернуться

15

Квалифицированный рабочий в 1840-е зарабатывал 12–15 рублей в месяц.

Вернуться

16

И псевдосфера, и модели Бельтрами с Пуанкаре появились уже после смерти Лобачевского, став доказательствами его правоты.

Вернуться

17

Казеннокоштный студент содержался полностью за счет государства, взамен он должен был шесть лет отработать там, где ему укажут. Обычно на госслужбе чиновником или преподавателем. За счет таких ребят в первую очередь закрывали вакансии во всяких отдаленных местах, куда никто добровольно обычно не ехал.

Вернуться

18

На самом деле был еще Алексей Леонтьевич Крупеников, который и был настоящим старшим братом. Но он женился вопреки воле отца на крепостной девушке, выкупив ее. И был изгнан из семьи и лишен наследства.

Вернуться

19

Парк у озера Черного разбили в 1829 году. В 1860–1870-е озеро стали засыпать из-за дурных запахов и к 1889 году засыпали полностью, но в ходе работ в начале 1980-х озеро откопали в рамках старой котловины, восстановив, а готовясь к 1000-летней годовщине Казани – отреставрировали. Так что сейчас озеро примерно соответствует тому размеру, какое имелось в 1842 году.

Вернуться

20

Здесь идет отсылка к известной в те годы (и не только) поговорке: «Умные идут в артиллерию, хитрые – в инженеры, смелые – в кавалерию, дураки – в пехоту, а бедные – на флот».

Вернуться

21

Подобная булавка была изобретена в США в 1849 году, где и запатентована, однако осенью того же года английский делец Чарльз Роулей запатентовал ее у себя на родине. А потом наладил выпуск. В связи с чем такая булавка и называется «английской».

Вернуться