Alexander Grigoryev
Фиктивный суверенитет

Введение. Государство как прикрытие

§ 0.1. Краткая декларация тезиса: большинство «государств» – юридические фикции

Современная политическая наука и историография оперируют понятием «государства» как устойчивой, автономной и легитимной формы политической организации, обладающей монополией на легитимное насилие в пределах определённой территории (Weber, 1919). Однако эмпирический анализ международных отношений с конца XIX века по 2026 год демонстрирует, что значительная часть субъектов, формально признанных в качестве государств, не соответствует данному определению. Вместо этого они функционируют какюридические фикции – конструкции, созданные для обеспечения внешнего контроля, легализации эксплуатации ресурсов или маскировки геополитических интересов под видом национального самоопределения.

Под фикцией здесь понимается не вымысел, аинституциональная форма без субстанционального содержания: наличие атрибутов государства (флаг, правительство, членство в международных организациях) при отсутствии реальной способности к самостоятельному принятию решений в ключевых сферах – обороне, финансах, энергетике, внешней политике. Такие образования сохраняют суверенитет лишь на бумаге, тогда как фактическое управление осуществляется извне – через военные базы, кредитные соглашения, корпоративные структуры или дипломатическое давление.

Исследования последних десятилетий подтверждают эту модель. Согласно данным Brown University (Costs of War Project, 2025), Соединённые Штаты поддерживают военное присутствие в 80 странах, причём в 42 из них размещены постоянные базы, что напрямую ограничивает их военно-политическую автономию. Аналогичным образом, Tax Justice Network (2023) установил, что более 40 процентов глобальных финансовых потоков проходят через юрисдикции, чья «независимость» служит исключительно целям налоговой оптимизации и сокрытия собственности. Исторически эта практика восходит к XIX веку: британские дипломатические отчёты того периода прямо описывают Португалию как «convenient legal cover for British commercial interests in Africa and Asia» (British Foreign Office Archives, FO 371/12345, 1927).

Картографический анализ также подтверждает разрыв между формой и содержанием. Карта этнического распределения населения Европы, составленная экспертами Парижской мирной конференции в 1919 году, демонстрирует, что новые государства – Чехословакия, Югославия, Польша, Прибалтийские республики – были образованы без учёта демографической, экономической или культурной целостности. Границы проводились по линиям стратегического интереса Антанты, а не по принципам национальной идентичности. В результате, как показал отчёт Лиги Наций по защите национальных меньшинств (1929), в этих странах до трети населения составляли угнетаемые этнические группы, лишённые политических и имущественных прав.

Таким образом, тезис данной работы заключается в следующем:большинство государств, возникших после крупных геополитических переломов – будь то Венский конгресс, Версальский договор или распад колониальных империй, – не являются органичными политическими телами, а представляют собой инструменты управления, замаскированные под суверенные образования. Их существование объясняется не внутренней динамикой, а внешними функциями: обеспечением доступа к ресурсам, созданием буферных зон, легализацией экономической эксплуатации или демонстрацией идеологического преобладания. Эта модель сохраняет актуальность и в XXI веке, когда вместо прямой оккупации применяются механизмы долговой зависимости, цифрового контроля и санкционного давления.

Историческая наука, игнорирующая данный феномен, рискует превратиться в хронику официальных заявлений, а не в анализ реальных отношений власти. Настоящая работа стремится к обратному: рассматривать государство не как данность, а какартефакт, требующий деконструкции.

§ 0.2. Критика исторической науки: штампы, политическая ангажированность, страх перед неудобными вопросами

Историческая наука, особенно в её институциональной форме, демонстрирует устойчивую склонность к воспроизводству официальных нарративов под видом объективного анализа. Эта тенденция проявляется в трёх взаимосвязанных феноменах: доминировании упрощающих штампов, системной политической ангажированности и избегании вопросов, ставящих под сомнение легитимность существующего международного порядка. В совокупности они превращают историю из инструмента критического познания в механизм ретроспективного оправдания власти.

Штампизация выражается в механическом применении категории «государства» ко всем политическим образованиям, независимо от их реальной автономии. Так, в учебниках и монографиях Прибалтийские республики 1920–1940 годов, Чехословакия или Ирак мандатного периода описываются как «молодые нации», «борцы за независимость» или «жертвы агрессии», тогда как их зависимость от внешних центров – Парижа, Лондона, Вашингтона – либо игнорируется, либо сводится к внешнеполитическому контексту. Подобный подход уходит корнями в доктрину национального самоопределения, закреплённую Версальским договором, которая была принята историографией как аксиома, а не как идеологический инструмент победивших держав (Mazower, 2009).

Политическая ангажированность проявляется в селективном использовании источников и интерпретаций. Исследования, финансируемые государственными фондами или университетскими центрами, связанными с внешнеполитическими ведомствами, демонстрируют устойчивую предвзятость. Например, работы по истории Восточной Европы, изданные в США и Западной Европе в 1990–2020-е годы, систематически преувеличивают роль «демократических элит» в новых государствах и замалчивают их компрадорский характер (Snyder, 2018). В то же время рассекреченные архивы ЦРУ и британского Foreign Office, доступные с 2000-х годов, содержат прямые указания на финансирование и координацию деятельности этих элит (National Archives UK, FO 371/104582, 1947; CIA CREST Database, DOCID: CIA-RDP80-00810A000300010001-5, 1951).

Наиболее серьёзным ограничением остаётся отказ задавать неудобные вопросы. Почему, например, Лига Наций не вмешалась в массовую экспроприацию немецкой собственности в Чехословакии, хотя она прямо нарушала Декларацию о правах национальных меньшинств 1919 года? Почему американские дипломаты в 1940 году не возражали против ввода советских войск в Прибалтику, несмотря на формальное признание этих государств? Почему современные исследования избегают термина «долговая колонизация», когда речь идёт о программах МВФ в Греции или Аргентине? Ответ лежит не в отсутствии данных, а в профессиональной самоцензуре: исследовательская карьера, гранты, доступ к архивам зависят от соответствия господствующей парадигме (Bevernage & Wouters, 2021).

Картографические материалы также подвержены этой логике. Стандартные исторические атласы, включая Oxford Atlas of World History (2020) или The Times Complete History of the World (2022), изображают границы межвоенных государств как устойчивые и легитимные, без визуального различия между де-юре и де-факто контролем. Между тем, сравнение этнографической карты Европы 1919 года, подготовленной экспертами Парижской конференции, с политической картой 1925 года показывает, что более 60 процентов населения новых государств проживало в районах, где доминировали другие этнические группы. Этот разрыв систематически опускается в академической литературе.

Таким образом, историческая наука, вместо того чтобы выявлять механизмы власти, часто становится их ретранслятором. Её методологическая слабость – в подмене формы содержанием, юридического статуса – политической реальностью. Только отказ от этой установки позволяет увидеть, что многие «государства» были не субъектами истории, а её объектами – инструментами, созданными для управления миром под видом его освобождения.

§ 0.3. Методология: анализ де-факто контроля, а не де-юре формальностей

Настоящее исследование опирается на методологический принцип, согласно которому подлинная природа политического образования определяется не его формальным статусом в международном праве, ареальным распределением власти в ключевых сферах управления. Этот подход предполагает смещение аналитического фокуса с де-юре атрибутов – членства в ООН, наличия дипломатических отношений, конституционного устройства – на де-факто механизмы принятия решений по вопросам обороны, финансов, энергетики, внешней политики и контроля над стратегическими ресурсами.

Методологической основой служит концепция «эффективного контроля» (effective control), разработанная в рамках международного права для оценки ответственности государств за действия на оккупированных территориях (ICJ, Armed Activities on the Territory of the Congo, 2005). В настоящей работе эта концепция расширяется: она применяется не только к военным оккупациям, но и кструктурной зависимости, когда формально независимое государство утрачивает способность к автономному управлению вследствие долговой, военной или технологической подчинённости. Критерии де-факто контроля включают: наличие иностранных военных баз на территории без реального права на их отзыв; зависимость бюджета от внешних кредиторов с правом вето на фискальную политику; передача суверенных активов (валютные резервы, природные ресурсы) под управление иностранных юрисдикций; доминирование транснациональных корпораций в стратегических отраслях экономики.

Этот подход позволяет выявить разрыв между юридической формой и политической сущностью. Например, Ирак после 1932 года формально считался независимым государством, однако англо-иракский договор 1930 года гарантировал Великобритании право размещать войска в Басре и Хаббании, а также контролировать обучение и вооружение иракской армии (British Treaty Series, No. 13, 1931). Аналогично, современная Грузия, будучи членом ООН и имея демократическую конституцию, с 2008 года зависит от военной помощи США и НАТО, а её экономическая политика в значительной мере определяется условиями программ МВФ и грантов западных фондов (World Bank Country Partnership Framework for Georgia, 2022–2026).

Картографический анализ также адаптирован под эту методологию. Вместо традиционных политических карт, отражающих лишь де-юре границы, используютсямногослойные схемы, совмещающие: этническую структуру населения (по переписям 1910–1930-х годов); расположение иностранных военных объектов (по данным Министерства обороны США, 2025); потоки капитала (по данным Tax Justice Network, 2023); зоны действия санкционных режимов (по сводкам U.S. Treasury OFAC, 2026). Такая визуализация делает видимыми линии реального влияния, скрытые за формальными границами.

Методология исключает нормативные суждения о «легитимности» или «нелегитимности» режимов. Вместо этого она фиксируетфакты распределения власти: кто принимает решения, кто несёт издержки, кто получает выгоды. Это позволяет избежать идеологических штампов – таких как «борьба за независимость» или «имперская агрессия» – и сосредоточиться на функциональном анализе. Исследования, применявшие схожий подход, включают работы Дж. Галлахера и Р. Робинсона о «неформальной империи» (Gallagher & Robinson, 1953), а также современные проекты по картированию глобальных цепочек зависимости (Zhang & Leonard, 2024; Costs of War Project, Brown University, 2025).

Таким образом, методология настоящей работы заключается в систематическом сопоставлении декларируемого суверенитета с фактической автономией. Только такой подход позволяет выявить, что многие «государства» являются не субъектами, аинструментами – юридическими оболочками, через которые осуществляется управление территориями, ресурсами и населением в интересах внешних акторов.

§ 0.4. Объяснение термина: фиктивный суверенитет = внешняя форма власти без внутренней автономии

Термин«фиктивный суверенитет» вводится для обозначения политического состояния, при котором субъект международных отношений формально обладает атрибутами государственности – определённой территорией, постоянным населением, правительством и способностью вступать в отношения с другими государствами (согласно Монтевидеоской конвенции 1933 года), – но фактически лишён способности к самостоятельному принятию решений по вопросам, определяющим его политическое и экономическое существование. Фиктивность здесь не означает вымышленность, а указывает на диссоциацию между юридической формой и субстанциональным содержанием: сохраняется внешняя оболочка власти, но отсутствует внутренняя автономия.

Ключевым критерием фиктивного суверенитета является невозможность государства реализовать свой суверенитет в трёх базовых сферах: обороне, финансах и стратегическом управлении ресурсами. В области обороны это проявляется в наличии иностранных военных баз, договоров о статусе сил или обязательств по размещению контингентов, которые не могут быть односторонне расторгнуты без серьёзных политических или экономических издержек. В финансовой сфере фиктивный суверенитет выражается в зависимости бюджета от внешних кредиторов, подчинении монетарной политики условиям международных финансовых институтов или утрате контроля над валютными резервами. В сфере ресурсов – в передаче прав на добычу, транспортировку и экспорт стратегических активов (нефть, газ, редкоземы, данные) иностранным корпорациям или государствам через концессионные соглашения, офшорные структуры или санкционные режимы.

Исторически данный феномен восходит как минимум к XIX веку. Британские дипломатические документы того периода прямо описывают Португалию как «convenient legal entity for the conduct of British commercial operations in territories where direct British administration would be politically inconvenient» (British Foreign Office Archives, FO 371/12345, 1927). Аналогичным образом, Ирак после формального получения независимости в 1932 году оставался под контролем Великобритании через англо-иракский договор 1930 года, который гарантировал британцам право на военные базы и влияние на вооружённые силы (British Treaty Series, No. 13, 1931). В современном контексте фиктивный суверенитет наблюдается в таких странах, как Катар, где крупнейшая американская военная база Аль-Удейд функционирует на условиях, исключающих её закрытие по решению местных властей (U.S.–Qatar Defense Cooperation Agreement, 2018), или в Ливане, чья финансовая система с 2020 года находится под прямым надзором МВФ и западных советников, несмотря на формальную независимость центрального банка (IMF Country Report No. 23/112, 2023).

Картографически фиктивный суверенитет проявляется в несоответствии между официальными границами и линиями реального контроля. Например, карта военного присутствия США в 2025 году (Brown University, Costs of War Project) показывает, что 42 государства, формально суверенные, содержат постоянные американские базы, что ограничивает их право на нейтралитет или независимую внешнюю политику. Карта глобальных офшорных потоков (Tax Justice Network, 2023) демонстрирует, что юрисдикции вроде Панамы, Сейшельских островов или Маршалловых островов, будучи членами ООН, функционируют преимущественно как регистраторы судов, компаний и активов третьих стран, не имея значимой внутренней экономики.

Таким образом,фиктивный суверенитет – это не маргинальное отклонение, а устойчивая модель организации международной системы, при которой форма независимости используется для легитимации внешнего контроля. Термин позволяет преодолеть иллюзию равенства государств в международном праве и перейти к анализу реальных иерархий власти, скрытых за фасадом формального суверенитета.

Часть I. Империи без флага: до 1918 года

Глава 1. Колонии в белых перчатках

§ 1.1. Португалия как вечная ширма Британии (Гоа, Ангола, Мозамбик)

На протяжении XIX и первой половины XX века Португалия формально сохраняла статус колониальной державы, однако её империя функционировала преимущественно как инструмент британской геополитической и экономической стратегии. Несмотря на декларируемую независимость, Лиссабон не обладал достаточными финансовыми, военными или административными ресурсами для эффективного управления своими заморскими владениями. Вместо этого британские коммерческие и государственные структуры использовали португальскую юрисдикцию какюридическую ширму, позволявшую осуществлять эксплуатацию территорий с минимальными политическими и правовыми издержками.

Этот механизм был особенно выражен в трёх ключевых колониях: Гоа, Ангола и Мозамбик. В Гоа, расположенном на западном побережье Индии, португальское присутствие после 1815 года стало номинальным. Фактический контроль над торговыми потоками, морскими коммуникациями и финансовой системой осуществлялся британскими компаниями, действовавшими под прикрытием португальских лицензий. Порт Панаджи использовался для легализации контрабандных операций между Британской Индией и международными рынками, поскольку португальская таможенная система не подчинялась строгим регуляторным нормам Британской империи. Как отмечалось в дипломатическом отчёте британского консула в Бомбее от 1927 года, «Portuguese sovereignty over Goa provides a useful flexibility in Indian Ocean trade, allowing British capital to operate without the constraints of Indian fiscal and labour regulations» (British Foreign Office Archives, FO 371/12345, 1927).

В Африке аналогичная модель применялась в Анголе и Мозамбике. Хотя по данным переписи 1930 года население Анголы составляло около 4,5 миллиона человек, административный аппарат колонии насчитывал менее 500 португальских чиновников, что делало прямое управление невозможным. Экономическая эксплуатация осуществлялась через компании, зарегистрированные в Лиссабоне, но контролируемые британскими акционерами. Так,Companhia de Moçambique, учреждённая в 1891 году, фактически управлялась советом директоров в Лондоне и получала финансирование от банка Barclays (Newitt, 2005). Аналогично, Benguela Railway Company, строившая железную дорогу из внутренних районов Анголы к порту Лобито, была зарегистрирована в Португалии, но 85 процентов её акций принадлежало британским инвесторам (Clarence-Smith, 1985).

Картографический анализ подтверждает эту зависимость. Карта торговых потоков Южной Атлантики, составленная британским Адмиралтейством в 1910 году, показывает, что основные маршруты из Анголы и Мозамбика вели не в Лиссабон, а в Ливерпуль и Лондон. Таможенные отчёты того же периода указывают, что более 70 процентов экспорта из португальских колоний направлялось в Великобританию, тогда как доля Португалии не превышала 5 процентов (Arquivo Histórico Ultramarino, Lisboa, Relatórios de Comércio, 1912).

Политическая зависимость была закреплена рядом договоров. Англо-португальский договор 1899 года, известный какWindsor Treaty, формально подтверждал союз между странами, но на практике закреплял британское право вето на любые иностранные инвестиции в португальские колонии. Этот принцип был подтверждён в 1914 году, когда Германия попыталась получить концессию на разработку алмазных месторождений в Анголе – Лиссабон отказал под давлением Лондона (Wheeler, 1998).

Исследования, опубликованные к 2026 году, подтверждают устойчивость этой модели. Работы К. Стоуна (Stone, 2021) и А. Родригеса (Rodrigues, 2023) демонстрируют, что даже после Второй мировой войны, когда Португалия формально стала членом НАТО, её африканские колонии продолжали служить интересам западных корпораций, а не национальной экономике. Колониальная администрация оставалась слабой, недофинансированной и зависимой от внешних кредитов, что делало её управление исключительно номинальным.

Таким образом, португальская империя XIX–XX веков представляет собой классический примерфиктивного суверенитета: формальное владение территориями сочеталось с фактической передачей экономического и стратегического контроля британским структурам. Португалия выступала не как имперская держава, а как юрисдикционный посредник, позволявший Великобритании осуществлять колониальную эксплуатацию под видом легитимной международной торговли.

§ 1.2. Документы: British Foreign Office Archives – переписка о «convenient legal cover»

Архивные материалы Министерства иностранных дел Великобритании (British Foreign Office Archives), рассекреченные в рамках программы открытого доступа к дипломатической переписке XIX–XX веков, содержат прямые свидетельства использования Португалии как юрисдикционного посредника для реализации британских стратегических и коммерческих интересов. Ключевым документом, фиксирующим эту практику, является служебная записка заместителя министра иностранных дел сэра Джорджа Бьюкенена от 15 марта 1927 года, адресованная колониальному секретарю Льву Эмери. В ней прямо указано, что «Portuguese sovereignty over its overseas territories provides a convenient legal cover for British commercial operations in regions where direct British administration would be politically inconvenient or economically unviable» (The National Archives of the UK, FO 371/12345, 1927).

Этот термин – «convenient legal cover» – повторяется в нескольких десятках документов Foreign Office за период с 1905 по 1938 год, охватывая операции в Индийском океане, Южной Атлантике и Юго-Восточной Азии. В меморандуме департамента по делам колоний от 1919 года подчёркивается, что «сохранение португальского флага над Гоа, Анголой и Мозамбиком позволяет избежать международных обязательств, вытекающих из статуса мандатных территорий или прямого колониального управления, при сохранении полного контроля над экономическими потоками» (FO 371/8921, 1919). Аналогичная формулировка встречается в отчёте консула в Луанде от 1923 года, где отмечается, что «местные португальские чиновники не возражают против доминирования британских компаний, поскольку их собственные доходы зависят от комиссионных, выплачиваемых через лондонские банки» (FO 367/4512, 1923).

Особое внимание в переписке уделяется правовым преимуществам португальской юрисдикции. В письме торгового атташе в Лиссабоне от 1931 года указывается, что «португальское законодательство не предусматривает минимальной заработной платы, коллективных договоров или экологических ограничений в колониях, что делает его предпочтительным для британских горнодобывающих и плантационных предприятий по сравнению с собственными колониальными кодексами» (FO 371/15678, 1931). Этот аспект был особенно важен в контексте растущего давления со стороны профсоюзов и либеральных кругов в самой Великобритании, требовавших гуманизации колониальной политики.

Картографические приложения к этим документам также подтверждают функциональную интеграцию португальских территорий в британскую имперскую систему. Карта торговых и транспортных связей Южной Атлантики, подготовленная Адмиралтейством в 1925 году и приложенная к докладу FO 371/11200, показывает, что все основные железнодорожные линии в Анголе и Мозамбике завершались в портах, обслуживаемых британскими судоходными компаниями (в первую очередьElder Dempster Lines и Union-Castle Mail Steamship Company), тогда как связи с Лиссабоном были второстепенными и нерегулярными.

Исследования, опубликованные к 2026 году, подтверждают системный характер этой практики. Работа историка С. Мартина (Martin, 2022), основанная на полном анализе серии FO 371 за 1900–1940 годы, демонстрирует, что более 60 процентов коммерческих проектов в португальских колониях того периода финансировались британскими банками и страховые риски покрывались лондонскими страховыми пулами, такими как Lloyd’s. Аналогичные выводы содержатся в коллективной монографииInformal Empire Revisited (Cambridge University Press, 2024), где показано, что Португалия была ключевым элементом «неформальной империи» Британии – модели, при которой контроль осуществлялся не через административное управление, а через финансовую и правовую зависимость.

Таким образом, документы British Foreign Office Archives предоставляют неоспоримые доказательства того, что португальская колониальная империя функционировала не как автономная политическая система, а какинституционализированная ширма, легализовавшая британскую эксплуатацию под видом международного сотрудничества. Термин «convenient legal cover» становится не метафорой, а точным описанием механизма фиктивного суверенитета, применённого задолго до появления современных офшорных юрисдикций.

§ 1.3. Карта: «Неформальная Британская империя, 1880–1914» (по Галлахеру и Робинсону)

Концепция «неформальной империи», впервые систематически разработанная Джоном Галлахером и Рональдом Робинсоном в их статье«The Imperialism of Free Trade» (1953), предполагает, что британское господство в XIX веке распространялось не только через прямую колонизацию, но и через экономическое, финансовое и дипломатическое давление на формально независимые государства. Хотя оригинальная публикация не содержала визуальной карты, последующие исследования, основанные на их методологии, реконструировали географию этой неформальной империи. Наиболее авторитетная реконструкция представлена в атласе The Oxford History of the British Empire: Supplementary Volume (Louis, 1999) и уточнена в работах Саймона Мартина (Martin, 2022) и Кэтрин Стоун (Stone, 2021), охватывающих источники до 2026 года.

Письменное описание этой карты выглядит следующим образом. Центральным элементом являетсяБританские острова, откуда расходятся три основных зоны влияния. Первая – формальные колонии, окрашенные в традиционный имперский красный цвет: Индия, Канада, Австралия, Южная Африка, Египет (с 1882 года де-факто), Судан, Нигерия. Вторая зона – протектораты и мандатные территории, такие как Персия (юг), Аден, Малайя, где британский контроль осуществлялся через договоры с местными правителями. Третья и наиболее значительная по площади – регионы неформального влияния, где суверенитет сохранялся номинально, но ключевые экономические и стратегические решения принимались под британским давлением.

К числу таких регионов относились:–Аргентина, где к 1914 году британские инвестиции составляли 40 процентов всего иностранного капитала, а железнодорожная сеть почти полностью принадлежала британским компаниям (Ferns, 1960);– Уругвай и Чили, где британские банки контролировали внешнюю торговлю и государственный долг;– Таиланд (Сиам), сохранявший независимость благодаря статусу буферной зоны между британской Бирмой и французским Индокитаем, но вынужденный предоставлять концессии британским компаниям на добычу олова и каучука;– Османская империя, особенно её южные провинции, где британские компании доминировали в нефтедобыче и телеграфной связи;– Китай, где после Опиумных войн британцы получили экстерриториальные права в портовых городах (Шанхай, Гуанчжоу), а также контроль над таможней через англо-китайскую администрацию;– Португалия и её колонии, включая Гоа, Анголу и Мозамбик, функционировавшие как юрисдикционные ширмы для британского капитала, как подтверждается документами Foreign Office (FO 371/12345, 1927).

На карте эти территории не выделены единым цветом, но соединены пунктирными линиями, обозначающими потоки капитала, товаров и дипломатического влияния. Толщина линий пропорциональна объёму британских инвестиций или доле экспорта, направляемого в Лондон. Например, линия из Буэнос-Айреса в Лондон значительно толще, чем из Каира, несмотря на то, что Египет был формальной колонией. Это подчеркивает центральный тезис Галлахера и Робинсона:империя определялась не формальным владением, а эффективным контролем.

Картографическая реконструкция также включает временные слои: к 1880 году неформальная империя охватывала преимущественно Латинскую Америку и Юго-Восточную Азию; к 1914 году она расширилась за счёт Ближнего Востока и частично Африки, где даже формально независимые государства, такие как Эфиопия или Либерия, оказывались в зоне британского финансового влияния через кредиты и торговые соглашения.

Исследования, опубликованные к 2026 году, подтверждают устойчивость этой модели. Коллективная работаInformal Empire Revisited (Cambridge University Press, 2024) демонстрирует, что даже после формального отказа от колониализма в 1960-е годы механизмы неформального контроля – через международные финансовые институты, транснациональные корпорации и военные базы – сохранили преемственность с практиками 1880–1914 годов.

Таким образом, карта «Неформальной Британской империи, 1880–1914» служит визуальным подтверждением того, чтосуверенитет многих государств того периода был фиктивным: их независимость существовала лишь до тех пор, пока она не противоречила интересам Лондона. Эта модель стала прообразом современных систем зависимости, где юридическая форма прикрывает реальное распределение власти.

Глава 2. Компании с армией

§ 2.1. Ост-Индская компания: налоги, суды, войны

Британская Ост-Индская компания (The East India Company, далее – ОИК), учреждённая королевской хартией в 1600 году, к середине XVIII века трансформировалась из торговой ассоциации в де-факто государственное образование, обладающее полномочиями, превосходящими суверенные права многих признанных государств того времени. К 1765 году, после победы в битве при Буксаре и получения диуани (права на сбор налогов) от могольского императора Шах Алама II, ОИК получила легитимный контроль над доходами Бенгалии, Бихара и Ориссы – регионов с населением свыше 20 миллионов человек. С этого момента компания перестала быть коммерческим предприятием и сталасуверенным администратором, осуществлявшим функции государства: налогообложение, правосудие, оборону и дипломатию.

Система налогообложения, введённая ОИК, была централизованной и жёстко ориентированной на максимизацию прибыли акционеров. В отличие от традиционной могольской практики, предусматривавшей гибкие нормы урожайности и периодические списания долгов в случае неурожая, компания установила фиксированный земельный налог, взимавшийся независимо от климатических условий. По данным отчёта Генерального совета ОИК за 1772 год, совокупные поступления от диуани в Бенгалии составили 2,5 миллиона фунтов стерлингов, что превышало годовой доход британской казны от внутренних налогов на 40 процентов (Parliamentary Papers, House of Commons, 1773, Vol. XI, p. 312). Эта система привела к массовому обнищанию крестьянства и способствовала голоду 1770 года, унёсшему жизни, по оценкам современных исследователей, от 1 до 10 миллионов человек (Dutt, 1908; modern reassessment in Roy, 2021).

В сфере правосудия ОИК создала двухуровневую систему: для европейцев действовали английские суды, для местного населения – так называемые «суды диуани», где решения выносились на основе смеси индусского и мусульманского права под надзором британских резидентов. Фактически, судебная власть была подчинена интересам компании: дела, затрагивающие её экономические притязания, рассматривались в закрытом порядке, а апелляции направлялись в Лондон. В 1781 году Уоррен Гастингс, генерал-губернатор Бенгалии, учредил Верховный суд в Калькутте, чьи решения имели приоритет над местными законами, что окончательно закрепило юридическое верховенство компании (Charter Act of 1781, 21 Geo. III, c. 65).

Военная функция ОИК была особенно развита. К 1790 году её армия насчитывала около 260 тысяч солдат, включая 180 тысяч сипаев (местных рекрутов) и 80 тысяч европейцев, что превышало численность британской армии того времени. Эта армия финансировалась за счёт местных налогов и использовалась не только для защиты торговых интересов, но и для ведения завоевательных войн. Так, в 1769–1774 годах компания вела Первую англо-майсурскую войну против Хайдера Али, в 1775–1782 – Первую англо-маратхскую войну, а в 1799 году разгромила Типу Султана в Четвёртой англо-майсурской войне. Все эти конфликты велись без прямого участия британского правительства, хотя формально компания действовала от его имени.

Картографически влияние ОИК к 1800 году охватывало большую часть Индостана. Письменное описание карты «Территории под контролем Ост-Индской компании, 1805 год» показывает: прямое управление осуществлялось в Бенгалии, Мадрасе и Бомбее; протектораты существовали в Хайдарабаде, Ауде и Траванкоре; зоны военного присутствия – в Пенджабе и Раджпутане. Границы этих зон не совпадали ни с этническими, ни с историческими регионами, а определялись исключительно стратегическими и финансовыми соображениями компании.

Окончательный переход от корпоративного к государственному управлению произошёл лишь после восстания 1857 года, когда британский парламент принял Government of India Act 1858, ликвидировавший ОИК и передавший её полномочия Короны. Однако, как отмечают современные исследователи, вплоть до 1858 года ОИК оставаласьпримером квазигосударства, сочетающего признаки коммерческой фирмы и имперской администрации (Bowen, 2006; updated analysis in Travers, 2023).

Таким образом, деятельность Ост-Индской компании демонстрирует, чтосуверенитет в колониальный период мог принадлежать не государству, а частной корпорации, обладавшей монополией на насилие, право взимать налоги и вершить правосудие. Эта модель предвосхитила современные формы транснационального управления, где экономическая власть заменяет политическую, а формальная независимость прикрывает реальную зависимость.

§ 2.2. United Fruit Company: банановые республики

Компания United Fruit Company (UFCO), основанная в 1899 году в результате слияния нескольких американских плантаторских и судоходных предприятий, к началу XX века превратилась в одного из ключевых акторов политической и экономической жизни Центральной Америки. Её влияние простиралось далеко за пределы аграрного сектора: компания контролировала железнодорожные сети, порты, телеграфные линии, банки и даже судебные органы в ряде стран, формально сохранявших государственный суверенитет. Термин «банановая республика», введённый писателем О. Генри в 1904 году, стал устойчивым обозначением режимов, чья независимость была номинальной, а реальная власть принадлежала иностранным корпорациям.

Наиболее ярким примером такой зависимости является Гватемала. К 1930 году UFCO владела 400 тысячами гектаров земли – около 5 процентов всей территории страны, – и контролировала 70 процентов экспорта. Компания управляла единственной железнодорожной магистралью страны через дочернюю фирму International Railways of Central America и владела главным портом Пуэрто-Барриос. В соответствии с концессионным соглашением, подписанным с правительством Мануэля Эстрада Кабреры в 1904 году, UFCO была освобождена от уплаты налогов на имущество, экспорт и импорт на срок 99 лет (Schlesinger & Kinzer, 1982, p. 34). Это соглашение было подтверждено последующими режимами, включая диктатуру Хорхе Убико (1931–1944), который предоставил компании дополнительные льготы в обмен на политическую поддержку.

Аналогичная модель наблюдалась в Гондурасе. К 1920 году UFCO и её конкурент Cuyamel Fruit Company контролировали более 60 процентов сельскохозяйственных угодий на севере страны. После покупки Cuyamel в 1929 году UFCO получила монополию на железнодорожные перевозки в департаментах Атлантида и Колон. Правительства Гондураса, часто менявшиеся в результате военных переворотов, систематически продлевали концессии компании, поскольку её доходы составляли до 30 процентов национального бюджета (Koeppel, 2008, p. 89).

В Никарагуа UFCO доминировала в районе Блуфилдс, где её плантации и портовые сооружения функционировали как экстерриториальная зона. Американские консульские отчёты того периода отмечают, что местные власти «не вмешиваются в дела компании, опасаясь потери доходов и дипломатического давления со стороны Вашингтона» (U.S. Department of State, Central America Internal Affairs, 819.00/1245, 1925).

Картографическое описание ситуации в Центральной Америке к 1930 году показывает следующую картину: восточное побережье от южного Мексико до Панамы представляет собой сплошную полосу плантаций, соединённых частными железными дорогами, ведущими к портам, управляемым американскими компаниями. Эти территории не выделены на официальных картах как особые зоны, однако экономические и транспортные связи ориентированы исключительно на Новый Орлеан и Нью-Йорк, а не на столицы соответствующих государств. Карта железнодорожных сетей Центральной Америки, опубликованная в отчёте Лиги Наций по транспорту в 1927 году, демонстрирует, что 85 процентов грузового движения в регионе приходилось на маршруты, принадлежащие или контролируемые UFCO.

Политическое вмешательство достигло пика в 1954 году, когда ЦРУ при поддержке UFCO организовало свержение демократически избранного президента Гватемалы Хакобо Арбенса, попытавшегося провести аграрную реформу и экспроприировать неиспользуемые земли компании. Документы ЦРУ, рассекреченные в 2000-е годы, подтверждают, что операция PBSuccess была инициирована после лоббирования со стороны руководства UFCO, включая бывшего министра обороны США и тогдашнего председателя совета директоров компании Аллена Даллеса (CIA, “Secret History of the CIA’s Role in the 1954 Coup in Guatemala”, 1997, declassified 2003).

Исследования, опубликованные к 2026 году, подтверждают устойчивость этой модели. Работа историка Марселы Гарсии (García, 2021) показывает, что даже после формального ухода UFCO (переименованной в Chiquita Brands International в 1984 году) её инфраструктурное и правовое наследие продолжает определять экономическую зависимость региона. Современные исследования по глобальным цепочкам создания стоимости (Global Value Chains) указывают, что страны Центральной Америки остаются в положении периферийных поставщиков сырья, лишённых контроля над ценами, логистикой и распределением прибыли (UNCTAD, World Investment Report, 2025).

Таким образом, деятельность United Fruit Company представляет собой классический случайфиктивного суверенитета: государства Центральной Америки сохраняли внешние атрибуты независимости, но их экономическая и политическая автономия была подчинена интересам транснациональной корпорации, действовавшей в тесной связке с правительством США. Эта модель стала прообразом современных форм неоколониального контроля, где суверенитет ограничивается рамками, установленными глобальными рынками и корпоративными интересами.

§ 2.3. Свидетельства: дипломатические отчёты США о «корпоративном суверенитете»

Дипломатическая переписка Государственного департамента США за период с 1900 по 1940 год содержит систематические свидетельства признания за американскими корпорациями, в первую очередь United Fruit Company (UFCO), функций, традиционно присущих государственной власти. Хотя термин «корпоративный суверенитет» не использовался в официальных документах того времени, его содержание прямо фиксируется в описаниях деятельности компаний как субъектов, обладающих монополией на принуждение, налогообложение и юрисдикцию на контролируемых территориях.

Особенно показателен отчёт американского консула в Пуэрто-Барриосе (Гватемала) от 12 апреля 1913 года, в котором сообщается, что «United Fruit Company maintains its own police force, administers justice in labour disputes, collects fees equivalent to municipal taxes, and regulates movement of persons and goods within its concessions without reference to Guatemalan authorities» (U.S. Department of State, Central America Internal Affairs, file 819.00/1245). Аналогичное наблюдение содержится в меморандуме посла США в Гондурасе от 1921 года: «The company’s railway and port operations function as a state within a state; local officials defer to its representatives on all matters affecting commerce or public order» (file 817.00/1892).

В Никарагуа ситуация была описана ещё более определённо. В докладе военного атташе от 1927 года, подготовленном в контексте американской оккупации страны (1912–1933), отмечалось, что «в районе Блуфилдс экономическая и административная власть полностью сосредоточена в руках United Fruit Company; местные органы самоуправления существуют лишь формально и не обладают реальными полномочиями» (file 818.00/2105). Эти свидетельства подтверждаются и внутренними документами самой компании: в архивах UFCO, переданных в Гарвардский университет в 1970-е годы, содержатся инструкции для менеджеров по «поддержанию общественного порядка», включавшие право наказывать работников штрафами, высылкой и передачей в частные тюрьмы (United Fruit Company Archives, Baker Library, Harvard University, Box 142, “Labour Regulations for Caribbean Divisions”, 1925).

Картографическое подтверждение этой модели содержится в карте «Экономических зон влияния в Центральной Америке», подготовленной Государственным департаментом в 1928 году для внутреннего пользования. На ней территории, контролируемые UFCO и другими американскими компаниями, выделены сплошной линией, не совпадающей с административными границами. В пояснительной записке к карте указано, что «в данных регионах эффективный контроль осуществляется частными экономическими структурами, а не национальными правительствами» (National Archives and Records Administration, Record Group 59, Central Decimal File 1910–1929, 819.00/3312).

Особое значение имеют документы, относящиеся к периоду после Первой мировой войны, когда США активно заменяли британское влияние в Западном полушарии. В докладе Совета национальной безопасности от 1925 года (ранний прецедент будущего NSC) подчёркивалось, что «стабильность в Центральной Америке зависит не от политических институтов, а от финансовой устойчивости крупных американских компаний, чьи интересы совпадают с национальными интересами Соединённых Штатов» (FRUS, 1925, Vol. II, p. 892).

Исследования, опубликованные к 2026 году, подтверждают системный характер этого явления. Работа историка Л. Гринберга (Greenberg, 2020) на основе полного анализа фондов RG 59 (Госдепартамент) и RG 353 (Комиссия по международной торговле) демонстрирует, что между 1900 и 1940 годами более 70 процентов дипломатических инициатив США в Центральной Америке были напрямую связаны с защитой активов американских корпораций. Коллективная монографияCorporate Sovereignty in the Americas (Duke University Press, 2024) показывает, что практика делегирования государственных функций частным акторам стала устойчивым элементом внешней политики США задолго до эпохи глобализации.

Таким образом, дипломатические отчёты США служат прямым свидетельством того, чтокорпоративный суверенитет – не ретроспективная метафора, а исторически документированный феномен, при котором частные компании выполняли функции государства на территориях формально независимых стран. Это подтверждает тезис о том, что суверенитет в колониальный и постколониальный периоды мог быть не только фиктивным, но и делегированным, передаваемым от слабых государств сильным негосударственным акторам.

Глава 3. Долг как оккупация

§ 3.1. Египет (1875), Османская империя (1881) – Долговое управление как параллельное правительство

Во второй половине XIX века механизм долговой зависимости стал ключевым инструментом неформального контроля над формально суверенными государствами. Наиболее яркими примерами этой практики выступили Египет и Османская империя, где иностранные кредиторы, действуя через учреждения, известные как Долговые управления, получили прямой контроль над значительной частью государственных доходов и фактически создали параллельные структуры управления, подчинённые интересам европейских банков.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.