# Несимметричная

Ирина Николаевна Бутенко

Шестнадцатилетняя Соня в результате несчастного случая лишается руки. Ей предстоит заново выстроить отношения с окружающими, попутно пытаясь разгрести целую гору навалившихся проблем. Что делать, если старый друг внезапно признается в любви, мама собралась выходить замуж, а лучшая подруга перестает с тобой общаться? Соне придется научиться принимать свою изменившуюся внешность и решить, что ей на самом деле нужно.

© Бутенко И. Н., текст, 2025

© Оформление серии. АО «Издательство «Детская литература», 2025

> Памяти Наталии Мартяшевой и Ольги Козловой

> – Это катастрофа! Соня неслась по дорожке,

> впечатывая в асфальт

> желтые листья,

> которым не повезло

> оказаться

> у нее на пути.

От негодования она подпрыгивала на ходу, как персонаж советского мультика.

– Нет, не стажерка! Говорю тебе, просто ужас! Сейчас фотку пришлю!

Она нажала «отбой», сунула телефон в карман и бросила такой неприязненный взгляд на свободную руку, словно та пыталась задушить ее во сне. При естественном освещении коротенькие ногти поросячьего цвета выглядели еще более уродливо, чем казалось раньше. Мастер умудрилась придать им такую форму, словно пользовалась не пилкой, а гильотиной. Уголками Сониных «квадратов» можно было нарезáть овощи для салата.

В конце концов она устала и замедлила шаг. Невидимые пружинки еще подрагивали внутри, но уже гораздо тише. От их дребезжания у Сони немного тряслись руки и звенело в ушах.

Она снова достала телефон, сфотографировала злополучный маникюр и отправила фото Полине.

Полина была Сониной коробкой с карандашами из детской песенки. Той, в которой горы и океаны, гномы и великаны и даже кот с большими усами. А еще Богдан из параллельного класса, о котором Соня не рассказывала больше ни одной живой душе. Полина знала о Соне все, что сама Соня знала о себе, и даже то, чего она пока не знала. Как в Полине помещались все эти знания – загадка. Впрочем, места в ней было много.

А еще Полина была чудовищно, нечеловечески оптимистична. Прямо король Джулиан из «Мадагаскара». Или Олаф из «Холодного сердца». Если бы проезжающая мимо машина обрызгала ее грязью из-под колес, Полинка размазала бы жижу по щекам со словами, что грязевые ванны полезны. И в придачу крикнула бы водителю вслед: «Эй, эй, куда? Почему так мало?»

Вот и сейчас в ответ на фото она написала: «А что, даже миленько».

«Издеваешься? Их словно бобер погрыз!»

«Если не нравится, переделай».

Полина была не только оптимистом, но и дипломатом.

Соня засопела. Переделай… Легко сказать! Она и на первый-то визит в салон еле выбила у мамы деньги. Три недели драила посуду после завтрака, обеда и ужина.

Даже ту мерзкую сковородку, к которой жир прилипал, как суперклей. Но она терпела и не ныла. Кто же знал, что все труды будут напрасны?

Она ведь надеялась еще волосы покрасить. Но мама в последний момент пошла на попятную. Не дрогнула, даже когда Соня, сжав зубы, предложила дополнительную неделю драить заколдованную сковородку. «Это преступление – красить волосы, когда у тебя натуральный блонд», – сказала мама. Н-да, уголовный кодекс был бы гораздо интереснее, если бы в нем были подобные статьи. Мошенничество, побои, автоугон – скукота! Если бы мама стала первым в стране президентом-женщиной, наказывали бы за ужин после девяти вечера, расчесывание болячек и самостоятельное подстригание челки… Все-таки хорошо, что она не интересуется политикой.

Мама любила хвастаться, что чуть ли не до восемнадцати лет не красилась, не стриглась и сама себе делала маникюр. Нашла чем гордиться!

Нет, Соня не намерена ждать до совершеннолетия. Это же еще больше двух лет! Раз уж у мамы родилась она, Соня, пусть отдувается. Рожала бы мальчика, если так жалко денег. Сама-то каждый месяц бегает как миленькая и на педикюр, и в парикмахерскую, и на брови. Говорит, что не хочет выглядеть как Джоконда. Мол, может, в шестнадцатом веке и считалось красивым отсутствие бровей, но она никогда не увлекалась исторической реконструкцией.

Мама у Сони и правда немного похожа на Мону Лизу. Особенно когда не успевает записаться к своему мастеру по бровям. Волосы у нее длинные, темные, а брови – светлые, как речным песком высыпанные. Хорошо, Соне не надо с этим заморачиваться. У нее брови так брови, хоть подстригай и кисточки из них делай. Все знакомые девчонки завидуют. Их под душем не смоешь, сколько ни три.

А ведь начиналось все так хорошо. Она нашла аккаунт этой маникюрши в соцсетях. У него еще такое смешное название было – «Гелевые ручки». Как будто магазин канцелярии. Соня даже посмеялась, но фото ей понравились. Цена – еще больше. Были какие-то скидки, и маникюр выходил едва ли не вдвое дешевле, чем она рассчитывала. И отзывы все как на подбор восторженные. Немного поразмыслив, Соня решилась.

Мастер принимала клиентов на дому. Дверь Соне открыла женщина примерно маминых лет в полосатом домашнем костюме. Она выдала ей синие безразмерные тапочки, как из поезда, и проводила в комнату. Брови у нее были черные-черные, словно гуашью нарисованные. И такие же волосы. Может быть, ей мама тоже в детстве запрещала «портить блонд», подумала Соня. И вот она выросла и дорвалась.

Комната была крошечная. Демо-версия комнаты. В нее влезали только шкаф и полированный письменный стол, на котором горела холодным светом LED-лампа и стояли флакончики с лаками разных цветов.

«Чернобровка» усадила Соню на низенький вращающийся стул, который почему-то все время кренился влево, и выдала веер с искусственными ногтями всех цветов. Пока Соня перебирала цвета, хозяйка включила фильм с Райаном Гослингом.

Если бы Соня снималась в комедии, то на этом месте нужно было бы сделать стоп-кадр и со словами «Вот тогда-то все и началось» включить обратную перемотку.

Но у Сони не было ни малейшего актерского таланта. Не то что у Райана.

Фильм, как назло, был интересный, и в какой-то момент Соня увлеклась сюжетом. Когда она оторвалась от экрана, ногти было уже не спасти. Они стали квадратными. Квадратнее любого квадрата. Хоть устраивай пальчиковый театр со спектаклем о жизни геометрических фигур.

С цветом тоже вышла промашка. На веере он смотрелся вполне прилично, а вот на Сониных руках… Одним словом, это и впрямь была катастрофа под кодовым названием «Поросячьи квадраты». Ниф-Ниф, Нуф-Нуф, Наф-Наф и еще семь их братьев. Неф-Неф, Ныф-Ныф. Нюф-Нюф. Хнык-хнык… Соня едва не разрыдалась прямо там, в демо-комнате под сочувствующим взглядом Райана. Она так долго ждала этого дня, уговаривала маму, а результат вышел такой, что хоть руки оторви да выкинь…

Пружинки внутри Сони все еще позвякивали, но бежать уже никуда не хотелось. Она медленно шла по улице, пихая носком кроссовки подвернувшийся каштан. Ее на полном ходу обогнал какой-то парень на электросамокате. Осенние листья взметнулись с дорожки ему вслед. Парень был в яркой оранжевой толстовке с надписью на спине «The bestолочь». Надо будет такую татуировку сделать, мрачно подумала Соня. Когда восемнадцать исполнится.

«Ты там живая? Чего не отвечаешь?» – забеспокоилась Полина.

«Пойдешь со мной грабить инкассаторскую машину?»

«Пойду. Только, чур, не сегодня вечером – у нас гости».

У Полины дома вечно гости, поэтому соучастник из нее никакой. Разве что алиби сможет обеспечить. Скажет, что Соня была у нее в гостях.

«Дурында ты. Люблю», – написала Соня и получила в ответ смайлик с высунутым языком.

* * *

Мама уже была дома. Она выглянула из кухни в коридор.

– Ну? Довольна твоя душенька?

Соня молча протянула ей руки с новеньким маникюром. Мама взглянула на них с видом опытного дерматолога.

– Полинка, что ли, делала? – подняла бровь она. – Ей стоило бы еще потренироваться.

– Нет, мастер, – убито ответила Соня. Она угрюмо размышляла, как правильно называть специалиста по казни ногтей. Ногтевой палач? Палачка?

Мамина бровь приподнялась еще выше.

– М-м-м, – промычала она. – А что так коротко?

– Н-ну… так вышло. А цвет? Совсем ужасно, да?

– Ничего. – Мама пожала плечами с таким выражением лица, что Соня поняла: она просто не хочет добивать ее.

Еще раз бросив взгляд на Сонино «поросячье семейство», мама исчезла на кухне.

– Переодевайся и есть приходи. Горбушку тебе оставить?

Когда Соня зашла на кухню, мама переворачивала драники на сковороде. Дразняще пахло жареной картошкой. Мама кивнула Соне на кружку с чаем и горбушку батона на кухонном столе.

– Сгущенка в холодильнике, – подсказала она, подцепляя очередной драник лопаткой. – Как в школе?

– Нормально…

Соня выковыряла из горбушки мякиш и одну за другой залила внутрь три ложки сгущенки. Лучшее средство от депрессии.

– Попа не слипнется? – усмехнулась мама, провожая бутерброд взглядом. – Ай! – Сковородка мстительно брызнула маслом ей в спину, заставив снова повернуться к плите.

Соня помотала головой и откусила от самодельного пирожного. Сгущенка тут же потекла на пальцы. Соня быстро наклонила бутерброд, но этот маневр не спас положения. Несколько крупных капель шлепнулись на футболку.

– Мам, я к Косте схожу? – пробормотала Соня, пытаясь ликвидировать последствия аварии с помощью полотенца. – Мы с ним договорились.

– А с уроками успеешь? – Мама обернулась и сразу заметила затертые сладкие пятна. – И как тебя в гости отпускать, – покачала она головой. – Опозоришь же.

– В гостях я сгущенку не ем. И варенье тоже, – добавила Соня на всякий случай.

– Варенье! Это для продвинутого уровня! Ты и чай нормально попить не можешь, – хмыкнула мама.

Соня показала ей язык и открыла ноут. С месяц назад она опрокинула на стол чашку с чаем. Несколько капель попали на клавиатуру, в итоге погибли ноутбуковки «н», «е» и «щ». Соня и не подозревала, что в русском языке такое огромное количество слов с буквами «е» и «н»! Каждое третье! Ну почему чай не залил, например, букву «ё»? «Ы». Или твердый знак.

Соня привычно положила между ноутбуком и чашкой свернутое рулоном кухонное полотенце. Лучше перестраховаться. Совсем без ноутбука ей оставаться сейчас нельзя, не с телефона же к экзаменам готовиться. К счастью, скоро мамина зарплата, она обещала дать денег на ремонт. Хотя все нервы вымотала чтением нотаций. Кухонный стол, мол, не место для дорогой техники. Так подала бы пример! Сама уже раза три устраивала потоп, но ее ноут ничто не брало – подлодка какая-то.

Мама хоть и ворчала, но все же обещала помочь. Папа же телеграфировал, что у него выплаты по кредитам и «никак, совершенно никак, понимаешь, дочка? Может, к Новому году, да и то…».

Соня понимала. У папы вообще вечные проблемы с деньгами. Иногда Соня чувствовала себя излишне совестливым мафиози, которому нужно выбить долг у бедного игрока в покер, но он все еще надеется, что должник принесет деньги сам.

Когда Соня была младше, она удивлялась: как это – на работу папа ходит, а денег за это не получает? Так же не бывает! Во всем был виноват папин начальник. По словам папы, он только и делал, что купался в деньгах.

Соня живо представляла, как из крана в ванную выскальзывают свернутые трубочками купюры, а начальник трет себе спину мочалкой, сделанной из банковских карточек. Колючая, должно быть… Она даже поделилась своими мыслями с мамой, но та только рассмеялась.

Год за годом коварный начальник продолжал забирать папины деньги, но иногда хитрому папе удавалось утаить от злодея несколько купюр. Так было, когда Соне стукнуло восемь. Папа принес ей золотоволосую куклу в шуршащем розовом платье. Волосы у куклы стояли дыбом, а через неделю стала отваливаться голова, но это был настоящий подарок!

А потом Соня выросла. И все поняла.

После того как она залила ноут, Соне пришлось вытряхнуть копилку и купить самую дешевенькую клавиатуру. Кнопки у нее были высотой с Эверест, зато имелась миленькая подсветка. Соня положила новую клавиатуру сбоку, вдоль стены, и нажимала на ней только три клавиши – взамен «погибших». Все остальные – на ноутбуке. Как будто играла на органe с его бесчисленными клавиатурами.

Надо было написать Косте, спросить, все ли в силе.

Мама тоже открыла свой ноутбук, поставила рядом чашечку с кофе (бесстрашная, бесстрашная женщина!) и углубилась в чтение. Так они и сидели, как в опен-спейсе, разделенные крышками ноутбуков. Вроде вместе, и в то же время нет.

– Мам… Можно я переделаю маникюр? – Соня выглянула из своего микроофиса.

– В смысле переделаешь? Сама? – рассеянно спросила мама, не отрываясь от экрана.

– Нет, в салоне. Когда ногти немного отрастут. Это не так уж дорого…

– Сначала ноутбук твой починить надо. И еще ботинки зимние купить, – начала перечислять мама. – Я, конечно, дизайнер, дорогая, но деньги не рисую.

– А жаль…

Наверно, здорово быть дизайнером денежных купюр, подумала Соня. Сколько народу видит то, что ты нарисовал, – другие художники обзавидуются. В то же время это, должно быть, скучно. Вот у мамы каждую неделю что-то новенькое. То магазин, то квартира, то антикафе. Она часами копается в картинках с диванами, шторами, обоями. Делает коллажи, двигает мебель в программе, похожей на игру Sims.

Мама еще спросила что-то про дополнительные занятия – по подготовке к ОГЭ, – Соня коротко ответила, а потом драники закончились, и она ушла собираться к Косте.

* * *

Костя был самым близким Сониным другом. Даже ближе Полины. И это был единственный факт о Соне, которого Полина не знала.

Соня готова была хохотать в лицо тем, кто заявлял, что дружбы между мужчиной и женщиной не существует. Допустим, тебе не повезло и среди твоих друзей исключительно лица одного с тобой пола. Но как можно отрицать саму возможность такой дружбы? Нет, этого Соня не понимала. Это как отрицать, что на Земле живут эскимосы, только потому, что среди твоих знакомых ни одного эскимоса нет. Среди Сониных, например, не было. Обидно. Наверняка жутко интересные люди.

Костя учился в параллельном классе. Дружили они целую вечность. Если совсем точно – три года. Страшно подумать, они могли вообще не познакомиться!

Три года назад – Соня с Костей тогда еще не общались – Костина семья собралась переезжать в другой город. Но, когда они уже выставили объявление о сдаче квартиры, Костиному папе предложили новую должность с хорошей прибавкой. Одним словом, Костя остался в той же школе, а в сентябре познакомился с Соней – случайно зарядил ей в лицо волейбольным мячом на тренировке. У него всегда была сильная подача.

Сонин нос уцелел, и потом они целых два года «защищали честь школы» на городских соревнованиях. Правда, прошлой весной Кир Кирыч – их физрук – ушел в какой-то крутой лицей, а новый учитель оказался фанатом баскетбола. Теперь они максимум собирались усеченным составом покидать мячик на площадке. Несколько человек отвалились, так всегда бывает, но костяк – Мишка, Зоя, Костя, Соня и еще несколько человек – остался.

Полина была убеждена, что Костя тайно сохнет по Соне. Она как раз из тех людей, которые не верят в дружбу между «эм» и «жэ»: везде видит скрытый интерес, тайные влюбленности, треугольники, пятиугольники и прочие тетраэдры. Умудрилась даже заподозрить Кир Кирыча в романе с директрисой, хотя все крутили пальцем у виска. Директриса была старше Кирыча лет на тридцать. Справедливости ради, в этом случае Полина не ошиблась. Наверно, поэтому физрук и ушел…

Дверь Соне открыла Костина мама. Соня задрала голову. Мама ее друга была немного похожа на мадам Максим из «Гарри Поттера». Она заполняла собой весь дверной проем. При этом даже дома ходила в шлепанцах на небольших каблуках, словно собственный рост казался ей недостаточным.

Когда Соня приходила к Косте домой, ей казалось, что она попала в дом великанов. В зеркале в ванной она не видела себя ниже подбородка, крýжки в доме водились только пол-литровые, а Костин компьютерный стул ей каждый раз приходилось опускать сантиметров на сорок. Она как-то заглянула в спальню Костиных родителей, когда их не было дома, и ее весьма впечатлили размеры кровати. На ней уместилось бы штук шесть Сонь. Или четыре Полины.

Костя сидел на диване, обложившись исчерканными листами бумаги. На голове у него была светлая спортивная повязка, отчего он походил то ли на каратиста, то ли на пациента травмпункта.

– Наконец-то! – обрадовался он, когда Соня зашла. – Ты мне и нужна!

Хорошо, что этого не слышит Полина, подумала Соня, – мигом вообразила бы невесть что.

– Учишься складывать оригами? – Соня собрала в стопку несколько листков и присела на освободившееся место. – Это что? – Она пробежалась глазами по тексту на верхней бумажке. – «Город-сказка». Ты теперь праздники у детсадовцев ведешь?

– Очень смешно. – Костя скорчил гримасу. – Мне нужно сценарий написать к празднику для детей-инвалидов. Что-то про город без барьеров…

Костя – безусловная «мамина гордость». Активист, волонтер, спортсмен, отличник. К ОГЭ может вообще не готовиться – сдаст с закрытыми глазами. А в одиннадцатом классе сможет благотворительную раздачу дополнительных баллов устраивать: ему самому столько не пригодится. Соня бы не отказалась от такого бонуса. Если с русским и обществознанием у нее все неплохо, то с математикой явно придется поднапрячься.

К Косте мама отпускала Соню в любое время дня (на ночь Соня не претендовала). Видимо, надеялась, что Костя на нее положительно повлияет.

– А режиссером кто будет? Кристофер Нолан? Питер Джексон?

– И кто это такая язва у нас сегодня?

– Настроение плохое, – буркнула Соня.

– Что-то случилось?

– Вот. – Соня торжественно протянула ему руки ладонями вниз, демонстрируя Нюф-Нюфа, Хнык-Хныка и других.

Костя некоторое время всматривался в квадратные «поросячьи спинки».

– Эммм… Руки слишком длинные?

– Сам ты слишком длинный. – Соня скорчила рожицу. – Ладно, забей.

– Хорошо. – Костя не стал спорить. – Давай к делу. Для начала выберем музыку для клипа. Нужно что-то бодренькое и не слишком пафосное. Может, про город что-нибудь? Есть же песня, которая так и называется – «Город-сказка». «Город-сказка, город-мечта…», – напел он.

Соня закатила глаза.

– Можно что-то менее средневековое? Ты для детей праздник готовишь или для пенсионеров? Мне кажется, такое даже твои родители не слушают.

– Как раз такое они и слушают. И вообще, я же не Леонида Утесова предлагаю.

– А это кто?

Костя только махнул рукой. И вдруг усмехнулся.

– Не, про город-сказку не пойдет.

– Почему?

– Там дальше слова: «Я иду, потому что у меня есть ноги, я умею ходить и поэтому иду».

Соня не выдержала и тоже рассмеялась.

– Ты ужасный человек!

– Тогда сама предлагай! – парировал Костя.

– Надо что-нибудь модное… «Но ты должна быть самой громкой-громкой – тут аншлаг. Ты одуреешь от такой прикормки, это факт». Что? – спросила она, заметив выражение лица Кости. – Мне недавно в предложке попалось.

Костя сначала хрюкнул, а потом не удержался и заржал во весь голос. Соня присоединилась к нему.

– Жизнеутверждающе, – выдавил сквозь смех Костя. – Эх, помощи от тебя…

– Там еще дальше в припеве поется, что «все получится само собой»! Что тебе не нравится? – с серьезным выражением лица спросила Соня. – Слушай, тебе хоть заплатят за это?

– Предлагаешь поделить мой баснословный гонорар на двоих?

– А можно? Мне как раз пригодились бы деньги.

– Мне тоже, но сейчас тружусь на голом энтузиазме. – Он развел руками. – Так… давай пока придумаем вступительное слово…

* * *

Она успела сделать все уроки. Кроме геометрии.

Скучнейший предмет. Это в младших классах было забавно: высчитывать площадь треугольников, зубрить стишок про биссектрису и вычислять объем стаканчика из-под мороженого. В старших геометрия превратилась в пытку. Даже алгебра на ее фоне казалась увлекательной.

Мама геометрию, наоборот, любила и выступала ее адвокатом. Говорила, что та развивает пространственное мышление.

По мнению Сони, если геометрия что-то и развивала, так это ее художественные способности, потому что во время занятий она частенько рисовала в блокноте. И, если подумать, она не волынила, а тоже занималась геометрией – ведь надо было учесть все пропорции, рисуя выдающиеся уши математички.

Геометрия должна была быть шестым уроком, после биологии. На биологии Сеню Пашковского вызвали к доске рисовать строение рибосомы. Он намалевал что-то среднее между пакманом и головастиком и подписал крупными буквами внизу: «РЫБА СОМА». Весь класс грохнул.

– Даже двойку тебе не могу поставить, Пашковский, – утирая слезы от смеха, сообщила биологичка. – Держи тройку с минусом – за хорошее настроение.

Сеня пожал плечами, мол, вам виднее, и покосолапил на свое место. Полина, сидевшая с Соней за одной партой, пробормотала: «Вот дурак…» Соня спорить не стала.

На перемене Соня попыталась хотя бы пробежать глазами нужный параграф в учебнике – было задано что-то о векторах, – но ее отвлекла Ира. Она вечно околачивалась возле их парты и болтала о всякой всячине.

Ира была мелкая, как третьеклашка, на физкультуре стояла последней. У нее были остренький подбородок и густая челка, как у пони. На линейке первого сентября Иру поймала за локоть учительница начальных классов, отчитала за то, что та потеряла воздушный шарик, и, наверно, поставила бы в угол, если бы Иру не отбила классная.

При этом, как ни удивительно, с личной жизнью у Иры все ладилось. Парней она меняла как перчатки.

На одного действующего всегда приходилась парочка запасных. Запасные отирались возле школы, поджидая Иру после занятий, и, если та в качестве исключения бросала на кого-то из них заинтересованный взгляд из-под челки, сияли от гордости.

У Иры как раз произошла замена действующего парня на запасного. Новенького звали, кажется, Виталик (или Витя?), и она жаждала поделиться новостями. Но Соня коварно оставила Полину отдуваться за них двоих и выскользнула в коридор, прихватив с собой учебник.

Она примостилась у свободного подоконника и успела прочитать название параграфа – «Связь между координатами вектора и координатами его начала и конца», когда рядом возникли Катя с Олей. Неразлучная парочка.

Соня еще не привыкла к новому внешнему виду Оли. Та весь прошлый год проходила блондинкой, а перед девятым классом неожиданно подстриглась и покрасилась в темно-каштановый. Теперь они с Катей со спины были как близняшки. Оля и Яло. Катя и Ятак. Но только со спины.

Если спереди смотреть – да что там спереди, даже сбоку, – сразу видно, что они совсем разные. Катя – настоящая грузинская царица, у нее же папа кавказец. Глазищи – во, нос – во, ресницы – по полметра. Только глянет – и у всех откуда-то появляется подсознательное желание падать ниц.

А Оля, наоборот, – зефирный человечек. Щеки круглые, носик маленький, глаза голубые-голубые, как у куклы. И бровки как волна на зефире.

– А мы вчера на ипподроме были! – сообщила Оля, и сразу стало ясно, что до конца перемены Соне будут рассказывать про лошадей. Надо было остаться в классе и послушать про Витю (или все-таки Виталика?).

Бежать было некуда – разве что в туалет, но учебник геометрии плохо монтировался с этим популярным заведением. Пришлось остаться. Соня слушала одноклассниц вполуха, периодически вежливо кивая и вставляя что-то вроде: «М-м-м», «Да ну?», «Вот это да!», «Круто». Она уже в третий раз перечитывала один абзац, пытаясь понять, о чем там речь.

– Ой, ты маникюр сделала? – заинтересовалась Катя. – Покажи!

Соня захлопнула учебник и спрятала руки с «поросячьими квадратами» за спину.

– Чего ты? Дай посмотреть, ну, – протянула Катя недовольно. Она не любила, когда ее не слушались.

– Покажи! Интересно же! – пропищала Оля, хватая Соню за руку.

Давно Соня так не радовалась звонку. Легко высвободившись из мягких Олиных рук, она проскользнула в кабинет. Ира все еще сидела на ее стуле и оживленно что-то рассказывала Полине. Та лениво кивала.

– Ну вот, ты все пропустила, – выпятила губу Ира, заметив Соню.

– Мне Полина перескажет.

Соня подождала, пока Ира освободит ее место, и плюхнулась рядом с Полиной. Математичка еще не подошла, и большинство ребят торчали в телефонах. Только Сеня Пашковский что-то старательно зарисовывал в тетради. Может, Митю Хондрия. Соня представила себе кудрявого паренька в косоворотке, который сидит на берегу речки с удочкой в надежде поймать «рыбу сому» покрупнее.

– Полин, можешь немного денег одолжить?

Полина потянулась за сумкой.

– Сотни хватит?

– Тысяча нужна. Есть?

– Неа, я все потратила. Мы с Алисой на выходных по магазинам ходили.

Алисой звали Полинину сестру.

– Ясно. – Соня обреченно посмотрела на «свинские» ногти. – А что купила-то?

– Худи! Сейчас покажу. – Полина полезла в телефон.

Тут дверь в кабинет открылась. Все как один вскинули головы, но это была не математичка, а англичанка. В школе ее звали Джекки. Она всегда подводила глаза так густо, словно использовала для этого малярную кисть, и носила жилет со свободной белой рубашкой. В довершение всего фамилия у нее была Воробьева.

Англичанка открыла дверь в смежный кабинет, и за ней цепочкой потянулись «вэшки». Полина толкнула Соню в бок.

– Вижу, вижу, – зашипела Соня.

Всего в паре метров от нее прошел Богдан.

На Соню словно пахнуло свежим морским ветерком. Богдан выглядел так, будто сбежал из книжки по древнегреческой мифологии: высокий, темноволосый, с уже пробивающимися усиками над верхней губой.

Соня ловила каждое его движение.

«Посмотри на меня, посмотри на меня, посмотри на меня!»

– Полин? – вслух сказала она.

– М?

– Слушай, кто там у древних греков был вроде нимф или дриад, только мальчики?

– Сатиры, – отозвалась Полина. – А это ты к чему?

– Да ну тебя, – отмахнулась Соня.

Сатиры… Скажет тоже.

Богдан скрылся в дверях кабинета. Он и понятия не имел, что каждый вторник в те несколько секунд, что он идет от двери до двери, в нем прожигает взглядом дырки одна девятиклассница, сидящая за второй партой. Ну, если быть до конца честной, то две девятиклассницы – Полина занималась выжиганием за компанию.

Последний в цепочке девятиклассник, мелкий и лохматый, как раз-таки смахивающий на сатира, прикрыл за собой дверь. Захлопнул врата рая. Ну почему Соня не в «В»? Она ведь в седьмом колебалась: идти ей в гуманитарный класс или с уклоном в естественные науки. И что в итоге? Торчит в своем «А» безо всякой личной жизни.

Стоило Соне уйти в мечты о Богдане, объявилась математичка. И с ходу вызвала Соню к доске. Тополь-М (она же Марина Михална Тополева) в своем репертуаре: точность наведения на тех, кто что-то не выучил, близится к ста процентам.

Соня с тоской подумала, что пала жертвой неизвестно кем наложенного геометрического проклятия. Сначала ногти, теперь это… Хорошо еще, что ей брови не надо делать, а то получились бы в форме правильной дуги или прямого угла…

Как ни странно, она сумела каким-то образом запомнить первые абзацы из параграфа, который читала, хотя между строчками в голове прыгали ипподромовские лошадки. Первые полминуты Соня даже что-то бодро чертила на доске, но потом «поплыла». Обернувшись на класс, Соня заметила, как Илья, сидевший за третьей партой, подает ей знаки.

«Что?» – спросила Соня одними губами. Вместо ответа Илья поднял тетрадку, в которой черным маркером была крупно накорябана формула.

К сожалению, это заметила не только Соня.

– Астафьев! Еще одно движение – и ты получишь двойку, а твоей подружке я снижу оценку на балл.

Илья театрально взмахнул тетрадью, мол, жарко, и шлепнул ее на парту, но Соня успела худо-бедно запомнить формулу.

Промучив Соню у доски почти десять минут, Тополь-М смилостивилась:

– Четыре, Софья. С минусом до Антарктики. Имейте в виду, это должно у вас от зубов отскакивать. Сейчас вам кажется, что до экзаменов еще полно времени, но уверяю вас: это не так. Весной уже поздно дергаться будет. А теперь Астафьев нам поможет вспомнить тему прошлого урока.

Илья за Сониной спиной, скрипнув стулом, поднялся с места.

Математичка обычно называла Соню по имени, а не по фамилии. Если бы Соня была на ее месте, она бы, пожалуй, тоже так делала. Басовитая – та еще фамилия. Как ее только не коверкали учителя… И Басова, и Бессонова, и даже Барсукова. А новенькая учительница физики еще в сентябре окликнула Соню в коридоре как Бесноватую. Хорошо, никто не слышал! До выпускного бы не отвязались.

В начальной школе, когда они еще жили с папой и в другом районе, ее звали Совой. Потому что БаСОВитая. И потому что Соня. Сова-сплюшка, в общем.

Вот Илье с фамилией повезло. Астафьев. Максимум букву «т» пропустят.

С Ильей они дружили даже дольше, чем с Костей. Как-то так само получилось: он однажды оказался рядом, да так и остался.

На уроках Илья сидел прямо у нее за спиной – Соня за второй партой, он за третьей. Из школы они шли тоже одной дорогой: Илья жил чуть дальше, в частном секторе. Полина, разумеется, была уверена, что это любовь. Она везде видела любовь, словно у нее в глазах были линзы с сердечками.

В один из вторников Богдан, проходя через класс биологии, уронил ручку, и та закатилась под Сонину парту. Полина чуть ли не неделю убеждала подругу, что он сделал это специально. Хотя, когда красная от смущения Соня протянула ручку Богдану, тот даже не посмотрел на нее. Буркнул спасибо и исчез вместе с другими своими одноклассниками в «тайной комнате».

«Застеснялся, – убеждала Полина, прижимая руки к груди. – Ах, какие у вас красивые будут дети…» Соня ворчала, мол, какие глупости, но в глубине души перебирала имена… Платон? Арсений? Артем? Если родится девочка, можно назвать Аленой или Мартой. Богдану должно понравиться!

Но с Ильей у Полинки вышла промашка. Никаких нежных чувств к Соне он, разумеется, не испытывал. У Астафьева был вполне успешный роман по переписке с девчонкой из соседнего города, и Соня давала ему советы из области женской психологии. Например, объясняла, что шутка о том, что вместо кота случайно купил антикота, а его теперь не принимают обратно, может оказаться не очень смешной для того, кто не разбирается в физике.

Дружить с мальчиками Соне нравилось. Они были… честнее, что ли. Не приходилось переживать, что друг-парень будет за твоей спиной обсуждать со знакомым, что ты поправилась на пару кило или сделала неудачную прическу.

На самом деле дружить с ними было довольно просто – Соня давно вывела для себя идеальную формулу. Достаточно их слушать, а еще хотя бы немного интересоваться, чем они увлекаются. Не обязательно разбираться – они тебе сами объяснят все, что непонятно, но проявлять интерес – непременно.

Например, футбол. На последнем чемпионате Соня следила за немецкой сборной, и то только потому, что ей понравился вратарь – симпатяга, чем-то похожий на Богдана. Еще она запомнила, как зовут тренера – Йоахим Лёв. Забавная фамилия. Что-то среднее между «лев» и «рёв». Он все время бегал по кромке поля и ругался по-немецки.

Этих знаний хватало, чтобы начать разговор, а потом можно было полчаса кивать с умным видом, изредка вставляя: «Да ну?», «И что в овертайме?», «Ну понятно, что лучше наших».

Главное – слушать. Мальчишкам и так приходится держать лицо и изображать крутых парней перед другими мальчишками. И перед девчонками тем более. Должны же они хоть с кем-то быть самими собой.

Геометрия была последним уроком. Полина торопилась к стоматологу, Ира убежала в парикмахерскую, а Катя с Олей после катания на лошадях передвигались исключительно черепашьим шагом. Так что из школьных ворот Соня вышла одна.

День был солнечный. Дорога Сони пролегала через частный сектор мимо небольшой церквушки. Купол сиял на солнце, как прожектор на стадионе. Церковь поставили тут совсем недавно – видимо, чтобы школьникам удобно было исповедоваться после списывания домашки. А может, и учителя сюда захаживали – нервная все-таки работа.

– Сонь, подожди!

Она оглянулась. Это был Илья. Его темно-рыжие волосы поблескивали на солнце. Он на ходу закинул на плечо рюкзак.

– Домой? – спросила Соня, когда Илья поравнялся с ней.

Он кивнул.

– Спасибо, что подсказал.

– Да брось. Бóльшую часть ты сама вспомнила, – подмигнул он.

– Я еле успела параграф прочитать. Вчера у Кости зависла на полвечера, помогала ему сценарий для праздника придумывать.

– Костя, Костя… – Илья прищурился. – Это же из «Б» класса? Он аниматором, что ли, подрабатывает?

– Не-е-ет, волонтерит… Знаешь что! – Соня вскинула указательный палец. – У меня в середине декабря день рождения. Позову тебя, Полину, Костю, пару человек из нашей волейбольной команды, может, еще кого. Придешь?

– Куда ж я денусь?

Соня улыбнулась. Будет здорово, если все ее друзья наконец перезнакомятся. А то их вроде много, но каждый сам по себе, как набор посуды из разных сервизов. Если все сложится, у нее будет своя компания, как в сериалах.

– Я тут подработку нашел, – вдруг заявил Илья. – В книжном, возле «Аметиста».

«Аметистом» назывался торговый центр в нескольких остановках от Сониного дома.

– Будешь книги продавать? – спросила Соня.

– Не, раздавать листовки. Пока на месяц, а там посмотрим. Мне на телефон немного не хватает.

– А-а-а… – протянула Соня. – А я помню, ты вроде программил…

– Я и сейчас, но все немного подзаглохло, – неопределенно заметил Илья, глядя в сторону.

– Мне бы тоже где-то денег взять, – вздохнула Соня.

– Монетизируй свой блог. – Илья усмехнулся. – У тебя же был вроде.

Соня только рассмеялась. Блог! Громкое название для ее канала в «Телеграм», в который она писала раз в столетие.

– А что? Я серьезно! Будешь выкладывать какую-нибудь дичь – это сейчас модно. И раскрутишься.

– Дичь – это жаренного на вертеле Илью Астафьева? – прищурилась Соня.

– Не, тушеную сову. Ай! – Илья отпрыгнул, получив пакетом со сменкой по спине. Зря она все-таки в порыве откровенности рассказала ему про свое детское прозвище. – Вот, сними, как лупишь одноклассника. Хайпанешь, ну!

– Дурак ты, – беззлобно заметила Соня.

Илья сначала на всякий случай держался подальше, но потом они снова пошли рядом.

– А давай тоже в книжный, – неожиданно предложил он. – Я как раз сегодня еду оформляться.

– Не знаю… А если знакомые попадутся?

– Ну ты же не в секс-шоп будешь людей зазывать, – закатил глаза Илья. – Чего стесняться? Хотя там, наверно, платят побольше. Если что, с тебя процент за идею. Эй, снова?!

На этот раз пакет просвистел совсем рядом.

– Считай, повезло, – с достоинством заявила Соня. – Ты во сколько собираешься?

– Часов в пять.

– Ладно, я тебе позже наберу.

* * *

Мама была еще дома, но собиралась уходить. Судя по ярко-красной помаде – на встречу с Гудвином.

На самом деле он был, конечно, никакой не Гудвин, а Олег – то ли Алексеевич, то ли Александрович. Они с мамой познакомились в общей компании. Он сказал, что организует полеты на воздушном шаре, мама заметила, что всегда хотела полетать… Словом, первое свидание у них прошло на высоте три километра. Потому и Гудвин. Он еще и в зеленом свитере был – мама фотки показывала. Можно сказать, что у Сони не оставалось выбора. Правда, Гудвином его звала только она. Мама – строго Олегом.

– Куда сегодня? – Соня плюхнулась на диван и закинула ноги на спинку. Мама обычно ругалась на это – говорила, что на обоях останутся следы от Сониных пяток. Но сейчас обошлось без нотаций. Мама была крайне занята – она смотрела в зеркало и рисовала вторую стрелку.

– В кино, – лаконично ответила она и повернула голову влево-вправо, чтобы оценить результат. Видимо, он маму устроил, потому что она аккуратно закрутила крышечку и отложила подводку в сторону.

– Я в кино уже три месяца не была, – как бы между прочим заметила Соня. – А на этой неделе премьера от «Марвел»…

– У них каждый месяц премьеры. И вообще – все вопросы к твоему дорогому папеньке. Сама знаешь, сколько у нас сейчас дыр в бюджете.

– Но ты же идешь… – Соня прочертила большим пальцем ноги дугу на обоях.

– Меня Олег пригласил. Это другое. – Мама взяла в руки толстенькую кисть-кабуки и коснулась пудры.

– Ну да, ну да… Продал пару изумрудов и…

– Софья!

– Я шучу.

Мама оторвалась от зеркала и гневно воззрилась на Соню.

– Шутка хороша один раз, а когда ее повторяют каждый день, это уже глупо. И убери, ради бога, ноги со спинки. Сто раз уже говорила.

– Ты слишком серьезная. – Соня фыркнула, но позу не сменила. – Идите уже в свое кино. Надеюсь, это будет комедия?

Мама покачала головой и снова повернулась к зеркалу.

– Кстати, на комоде деньги. Я вчера один проект доделала, и мне перевели гонорар. Это тебе на шапку и шарф. Не на кино! И, ради всего святого, не на ногти.

– А на брови можно?

Мама не удостоила ее ответом.

– Можешь съездить в ТЦ и там что-нибудь посмотреть, или потом онлайн повыбираем.

– С этого надо было начинать. – Соня села на диване. – Кстати, эта помада тебе не идет.

– Спасибо за ценное мнение. Только прошу, выбери что-нибудь приличное. Никаких этих ваших пикачу, кошечек и лисичек. Тебе, в конце концов, уже пятнадцать.

– Спасибо за идею. А кто такой пикачу?

– Так, я одеваться, уже опаздываю. – Мама упорхнула в спальню.

Когда за мамой закрылась дверь, Соня встала с дивана. На тумбочке обнаружилось несколько купюр. Если купить недорогую шапку, может, даже на новый маникюр хватит… Соня еще раз пересчитала деньги. Или не хватит?

Проклятые ногти так и лезли в ее мысли. Раньше ей казалось, что из-за ногтей могут переживать только недалекие дурочки. Когда она успела оказаться в их рядах? Так оглянуться не успеет, как начнет разбираться в изгибах наращенных ресниц. Там вроде есть какие-то L, D… А-а-а, откуда эта информация в ее голове?! Кыш! Кыш!

Она снова упала на диван и уставилась в потолок. Похоже, нужно звонить Илье. Интересно, сколько сейчас платят за раздачу листовок?

* * *

Соня опоздала минут на пятнадцать, но Илья ничего не сказал. «Так как был очень воспитанный», – прозвучал в голове у Сони голос мультяшного зайца из «Винни-Пуха». Может, сказал бы потом, пока они стояли на остановке, но маршрутка приехала практически сразу – и даже полупустая.

До «Аметиста» добрались без пробок. Когда только отъехали от остановки, начало моросить. Мелкие капли, похожие на прозрачных божьих коровок, деловито поползли по стеклам микроавтобуса. Соня успела подумать, что надо было брать зонт, но вскоре капать перестало. Или они просто уехали от дождя. Оставшиеся «коровки» сбились в стадо внизу стекол, словно недоумевая, что им делать дальше.

Илья выскочил первым и галантно протянул Соне руку, но та уже выпрыгнула самостоятельно. Он посмотрел на смарт-часы.

– Еще полчаса.

У самого входа в торговый центр был припаркован автомобильчик-магазин, с которого торговали кофе. Перед ним успела выстроиться небольшая очередь. С кофе у Сони были сложные отношения: она его любила, но от хорошего кофе у нее начинала болеть голова, а от плохого – желудок. От среднего же – и то, и другое.

Прохладный ветерок взъерошил Соне волосы.

– Зайдем внутрь?

Илья недоверчиво покосился на нее.

– Зачем это?

– Мне шапку купить надо, – призналась Соня, принюхиваясь к ветру с легким кофейным запахом.

– Началось, – вздохнул Илья. – Женщина, близость магазинов ударила тебе в голову? Ты чувствуешь непреодолимое притяжение вешалок и полочек? Борись с этим! Выпей лучше кофе.

– Мне нельзя. И вообще, ты же сказал – еще полчаса!

– Ага. А выйдем мы из ТЦ, когда уже стемнеет. Что я, никогда с мамой и сестрой по магазинам, что ли, не ходил? – хохотнул он. – Это ты Косте своему заливай.

– Я быстро! – пообещала Соня. – Хочешь, можешь на лавочке подождать. Тут или внутри.

– Нет уж. Должен же тебя кто-то контролировать. Пошли. – Илья поправил лямки рюкзака. – Найдем тебе шапень.

Знал бы он, как скоро пожалеет о своих словах!

В первом магазине Соня перемерила с дюжину головных уборов, но, как водится, ни один ей не понравился. Сначала Илья еще подавал реплики вроде: «О, норм», «Берем?», «Еще одна?» (глубокий вздох). Потом просто молча доставал шапки с верхних крючков, до которых Соня сама не могла дотянуться.

Мужчины… Что они понимают в выборе шапок! Нацепят на голову какое-нибудь недоразумение, похожее на шкурку гигантского головастика, – и пошли танцующей походкой Криса Хемсворта. А ты подбирай шапку под цвет глаз, под цвет волос, под цвет куртки, под цвет ботинок, под цвет настроения… Только найдешь идеальный цвет, окажется, что в этой шапке ты похожа на Шрека.

– Ну как, определилась? – не выдержал Илья семь шапок спустя.

Соня покачала головой, придирчиво осматривая второй и шестой экземпляры.

– Вроде вот эти две ничего, но я сомневаюсь…

– Они чем-то отличаются? – Илья прищурился.

– Ладно, пойдем дальше, – решилась Соня. – И нечего корчить рожи, я предлагала тебе посидеть на лавочке.

– И прыгала бы ты тут, – проворчал он. – Идем уже.

В следующем магазине, убедившись, что все шапки висят в Сониной доступности, Илья демонстративно отправился в мужской отдел. Стоило ему отойти, тут же нашлась идеальная шапка. Приятного горчичного цвета, без помпона – помпоны Соня терпеть не могла, – да еще и с шарфом и перчатками в комплекте. Шикарно будет смотреться с ее зеленой паркой. Соня взглянула на ценник – выданных мамой денег как раз хватало.

Девушка на кассе шустро открепила от шапки, шарфа и перчаток черные «антиугонные» диски.

– Две триста.

Соня растерялась.

– Вы уверены? Там вроде бы другая цена была написана…

Девушка сверилась с ценником и показала его Соне. – Эта?

– Да! – обрадовалась Соня.

– Это за шапку и шарф. Перчатки в комплект не входят.

Ситуация стала неловкой.

– Сейчас, – шепнула Соня и начала шарить по карманам, хотя сама прекрасно знала, что там одна мелочь. Но вдруг какой-то незнакомец тайком подложил ей в карман восемьсот рублей, пока она ходила из магазина в магазин? Бывают же чудеса!

Девушка терпеливо ждала, благо других покупателей возле кассы не было. Илья наконец оторвался от созерцания джинсов и толстовок и подошел к Соне.

– Все нормально?

– Сказали, перчатки в комплект не входят, – виновато пояснила Соня.

– Ну, возьмешь в следующий раз, – предложил Илья.

– Да, наверное… – Соня вынула руки из карманов: заветные несколько сотен там так и не материализовались. – Пока возьму шапку и шарф.

Видимо, Илья что-то такое уловил в ее голосе, потому что сказал:

– Знаешь что? Давай я за перчатки заплачу. Сколько они стоят?

– Они? Погоди… Нет, не надо! Ты чего? – смутилась Соня.

Девушка-продавец, успевшая вынуть из пакета перчатки, вздохнула.

– Молодые люди, определяйтесь быстрее.

– Берем, – уверенно заявил Илья. – Это будет подарок, – он повернулся к Соне, – тебе на день рождения. Так мне, по крайней мере, не придется ломать голову, что тебе подарить.

Соня посмотрела на перчатки. Потом на Илью. Потом снова на перчатки.

Рассуждал он логично. Разве плохо, если он сделает подарок чуть раньше? Он же не просто так ей что-то покупает. У него действительно есть повод. Надо будет после первой зарплаты тоже что-нибудь купить Илье. В знак благодарности.

– Ты уверен? – спросила Соня на всякий случай.

– Ага. И давай уже скорее, а то опоздаем.

Илья протянул продавщице несколько купюр. Та, еле сдерживая улыбку, положила перчатки в пакет и вручила его Соне.

– Носите с удовольствием, – сказала она и все-таки улыбнулась.

– Спасибо, – сказала Соня сразу продавщице и Илье. Чувство неловкости еще висело в воздухе, когда они выходили из торгового зала, но быстро рассеялось. Все складывалось как нельзя лучше. А если с подработкой получится, она вернет Илье деньги. Пусть поломает голову над подарком для нее, а то легко отделался!

Они прошли по длинному коридору ТЦ, но перед крутящимися дверями Илья вдруг так резко затормозил, словно врезался в стеклянную стену.

– А, черт! – воскликнул он. – Мне же нужно было в один магазин… Подождешь?

– Мы же опаздываем, – съехидничала Соня.

– Чья бы шапка мычала. Я гляну, есть у них одна штука для компа или нет, и вернусь.

Соня вздохнула.

– Это далеко?

– На третьем этаже. Ты со мной?

– Не, на улице тебя подожду. Тут жарко. – Она демонстративно несколько раз взмахнула рукой, разгоняя воздух.

– Ладно. Если что, наш книжный через дорогу.

Илья помчался к эскалатору. Соня же направилась к двери-вертушке. Пропустила вперед полную девушку в сине-белой толстовке, похожую на банку со сгущенкой, и вышла на улицу. При мысли о сгущенке захотелось есть.

Начало темнеть. Воздух стал мутным, как речная вода. Фонари уже включились, но работали почему-то вполсилы. Мир в сумерках выглядел полуразмытым, как акварельная картинка. Вот проехал в сторону центра позвякивающий призрачный трамвай, плавно притормозили на светофоре призрачные автомобили.

На другой стороне улицы Соня заметила вывеску книжного – наверно, того самого, о котором говорил Илья.

Гулять по книжным Соня любила. Правда, чаще всего выходила из них без покупок. Просто листала книги и фотографировала понравившиеся, а уже потом, дома, заказывала через интернет.

Как ни странно, на книги мама ей стабильно выделяла деньги. Не так много, как хотелось бы, – получалось покупать всего одну-две в месяц в зависимости от цены. Но уже что-то.

Вот у Полины была шикарная библиотека – только в электронном виде. К бумажным книгам подруга была беспощадна: и вечером их читать неудобно – нет встроенной подсветки, и таскать тяжело, и шрифт нельзя под себя настроить…

Соня с Полиной не спорила, хотя в глубине души была не согласна. Подсветка подсветкой, но как же запах, шелест страниц, иллюстрации? А может, электронная книжка – это и впрямь удобно? У Сони такой не было, и то, что Полинка перекидывала ей, она обычно читала с экрана телефона.

Илья где-то застрял. Ага, «только спросить», как же. По-любому уже спорит с консультантом по поводу количества ядер, емкости аккумулятора или преимуществ одного процессора над другим. Мужчин вообще нельзя пускать в компьютерные магазины: они там застревают не хуже, чем женщины в магазинах с одеждой. На сообщения Илья не отвечал.

Рядом с книжным на противоположной стороне дороги Соня заметила небольшую пекарню. Пока Ильи все равно нет, можно успеть перехватить булочку. Как раз загорелся зеленый, автомобили встали.

Соня перешла дорогу и остановилась перед трамвайными путями – выяснить, почему вдруг расчирикался телефон. Наверное, Илья прорезался.

Нет, Полина.

«Забыла сказать, маникюр у тебя отличный. Такая форма сейчас самая модная».

Вот врушка.

«Я знаю, что он ужасен, – напечатала Соня. – Можешь меня не успокаивать».

«Это ты его таким видишь. А надо обращать внимание на хорошее».

«Ага, ногти есть, и на том спасибо», – усмехнувшись, напечатала Соня. Она оторвалась от телефона и быстро посмотрела по сторонам. Где-то далеко покачивался трамвай, слегка похожий на виляющего попой французского бульдога, который спешит по тропинке.

Неожиданно за Сониной спиной яростно засигналила машина, а потом раздался глухой звук удара. Кто-то ахнул. «Сбили Илью?!» – почему-то в панике сразу подумала она.

Соня резко обернулась. Позади нее к боку троллейбуса «приклеился» черный кроссовер. Судя по всему, троллейбус отъезжал от остановки, а водитель иномарки, ехавшей в левом ряду, этого не учел.

Трамвай был уже близко. Перебегать дорогу Соня не любила после рассказа папы, который едва не попал под поезд, застряв ногой между рельсами на стрелке. Ему пришлось разуваться и убегать от поезда в одном ботинке. Хорошо, успел. Правда, домой потом шел босиком. После того как по ботинку проехало пятьдесят семь грузовых вагонов, восстановлению он уже не подлежал.

Соня сделала шаг назад, уступая дорогу трамваю, и вдруг почувствовала, что съезжает вниз, прямо к рельсам: ноги оказались на небольшом склоне, скользком от недавнего дождя. Она судорожно замахала руками, пытаясь удержаться, но кеды повели себя как ледянки на накатанном склоне. Пакет с шапкой взмыл в воздух и шлепнулся ровно между рельсами.

Трамвай громыхал уже совсем рядом. Кто-то заорал: «Стой, стой!» Кажется, Илья. Голос был очень похож. Соня изо всех сил оттолкнулась от рельсов ногами, но ее развернуло. Трамвай с грохотом наехал на рукав ее куртки. Соня успела подумать, что такое уже не зашьешь. Мама будет страшно ругаться… Куртка-то совсем новая – и месяца нет.

Трамвай почему-то встал, хотя остановка была еще далеко. Двери открылись, и выбежали люди. Они орали, как во время митинга. Особенно надрывалась тощая черноволосая женщина в ярко-красном пальто. Она рыдала, как плакальщица на похоронах, и одной рукой все пыталась стянуть с себя шарф, а он только затягивался сильнее. В другой руке она держала смартфон.

К Соне подскочила полная женщина в оранжевом жилете.

– Откуда ты взялась? – закричала она, нависнув над Соней. – Откуда?

– Из дома, – испуганно прошептала Соня.

Оранжевую женщину аккуратно отодвинул пузатый мужчина в синей дутой куртке, из-за которой он казался еще пузатей. Он помог Соне подняться, при этом сам едва не грохнулся в грязь рядом с ней. Он пощелкал у Сони пальцами перед лицом.

– Ты как, слышишь меня? Живая? Живая? – снова и снова повторял он.

Соня замотала головой. Окружающий ее мир выглядел ненастоящим. В сумерках вообще все выглядит не по-настоящему.

– Нормально… – отозвалась она, вяло пытаясь освободиться от крепких объятий пузатика, но тот мертвой хваткой держал ее за талию. – Рука только…

Правая рука действительно жутко болела. Скорее всего, Соня ободрала ее, когда падала.

Сонин пакет по-прежнему валялся между рельсами под брюхом у трамвая. Она потянулась было за ним, но пузатик почему-то не пустил ее.

Соня хотела возмутиться. Она снова дернулась, но тут силы окончательно ее покинули, и она повисла у мужчины на руках. Соня почувствовала, что вся мокрая, особенно с правого бока. Наверно, упала в лужу.

– Пакет… мой… – пробормотала она.

Молодой человек, очень похожий на Илью, быстро наклонился и вытащил из-под трамвая Сонин пакет и еще что-то странное… похожее на ободранную перчатку.

– Вызовите уже скорую! – крикнул кто-то.

– Господи Иисусе…

– Уже!

– Девочка, девочка, скажи номер своих родителей!

– Соня! Сонька!

– Вы знакомы? Надо срочно позвонить ее родителям!

Перед Соней снова появилось лицо молодого человека, который был один в один Илья. Он держал в руках пакет, ту странную перчатку и смотрел на Соню с каким-то искаженным лицом. Как на зомби. Неужели она так плохо выглядит?

Смотреть на это лицо было не по себе, и Соня опустила глаза на странную перчатку. И внезапно поняла…

– Держите ее, держите! Давайте в трамвай! Эй! Нужен жгут! Скорее же! Эй, девочка, очнись! Очнись, девочка!

* * *

– Я была в кино, понимаете? Смотрела этот чертов фильм. Совсем рядом была, зал в том торговом центре, у которого все произошло. Я смотрела фильм, смеялась, а совсем рядом моя дочка… Я недавно актера из этого фильма в рекламе увидела, не представляете, как меня затрясло…

– Ну что вы… Вы не виноваты…

Соня открыла глаза. С потолка ей заговорщицки подмигнула люминесцентная лампа.

– Виновата! Я должна была уберечь ее!

Зажурчала вода. Кто-то наполнял кружку.

– Но вы же не Господь Бог!

– Но я ее мать… Сонечка! Соня, ты проснулась!

Соня закрыла глаза, но было поздно.

Снова мама рассказывает эту историю… Надоело. И в главной роли опять мама. И картинка такая… киношная… Неожиданный звонок, неприятное известие, героиня мчит в больницу и кидается к докторам с криком: «Ну как она?!» И напряженная музыка с потолка: взвизги скрипки, мычание контрабаса…

Ну конечно, в палате же новенькие.

Мама присела на корточки рядом с изголовьем кровати и дотронулась до Сониного плеча.

– Соня?

Соня изо всех сил изображала спящую. Даже Спящая красавица не сыграла бы эту роль так достоверно. Она или почесала бы нос, или дернула бы ногой…

– Сонечка! Дочка! – Мама всхлипнула и вдруг разрыдалась. Как маленькая. Как в тот первый день, когда Соня только-только очнулась от наркоза.

Да что с ней такое? Мало внимания?

Вчера, казалось бы, почти отошла. Решала по телефону рабочие вопросы. Один раз даже засмеялась – Соня точно слышала. А сегодня все сначала?

Соня нехотя открыла глаза. Вообще в их отделении мамы лежали только с малышами, но Сонина мама подняла какие-то связи и теперь сидела у Сони все дни до вечера. Только на ночь уходила.

Мама вытерла слезы рукавом кофты. Глаза у нее были опухшие, как будто она два часа подряд резала лук, а в перерывах накладывала на веки чесночные маски. Ни стрелок, ни помады, ни тональника. Интересно, Гудвин наблюдал ее в таком виде? Если да, он уже, наверно, сел в свой воздушный шар и улетел подальше.

Но маме сейчас было явно не до Гудвина. Она взяла Соню за руку.

– Как ты, милая?

– Нормально, – пробормотала Соня, лишь бы мама отстала.

Рядом с соседней койкой на табурете сидела полная белобрысая женщина в синем халате – тетя Оля. Мама Вадика. Его только вчера перевели сюда из районной больницы. Вадику четыре. Он свалился с горки в детском саду и сломал себе ногу в трех местах. В общем, Вадик – редкий везунчик.

Теперь его нога напоминает конструктор: из нее то там, то сям торчат железяки. Но Вадик не унывает и прыгает на здоровой ноге, как воробушек. Он за полдня успел очаровать всех медсестер на этаже, и они уже вздыхают, как будут скучать, когда его выпишут.

А в соседней палате лежит Мариам. Маша. Ей разодрал руку алабай. Было все так: Маша вышла погулять со своей собакой – Бантиком, а Бантик нашел дыру в заборе и решил зайти в гости к соседям. Маша бросилась за ним, перелезла через забор, а там этот алабай. Подумал, наверно, что Маша – вор. Хотя Маша на вора не слишком похожа, но алабай – это всего лишь шестидесятикилограммовая псина, а не специалист по физиогномике. Хорошо, хозяин пса был дома и сразу выскочил на крики.

Кстати, на Бантике в итоге – ни царапины. Он еще успел этого алабая за заднюю лапу тяпнуть, пока хозяин его от Маши оттаскивал. Слабоумие и отвага в пропорции три к одному.

Теперь на левой ладони у Маши пятнадцать швов и два пальца не гнутся. Это Соне мама рассказала. Она тут уже со всеми перезнакомилась.

Мама почему-то считает, что Соне интересны эти истории. А она не хочет, не хочет знать, кто и как покалечился. Соня сама себе стыдится в этом признаться, но она страшно завидует Маше. Потому что у той осталась рука. Кого волнуют пятнадцать швов, когда у тебя есть пальцы? У Сони теперь на правой руке пальцев нет. Не рука, а огрызок. Вернее, культя.

Культя. Нелепое слово. Будто из книжки про Первую мировую войну. Разве может быть культя у пятнадцатилетней школьницы?

Врач заявил, что Соне повезло. Потому что культя у нее длинная, и на нее потом проще будет крепить гильзу протеза. Гильзу. При чем тут гильза? Она же не собирается себе ручной пулемет приделывать, как у суперзлодеев в комиксах… Так и сказал: «Вам, дорогая моя, повезло». И даже улыбнулся. Как будто комплимент выдал. Вроде: «ах, какой у вас замечательный цвет волос» или «что за талия, просто чудо».

Было это на вторую неделю заключения в стационаре. Соня врача сразу возненавидела. За одну секунду. Как будто она бутылка с колой и в нее бросили конфету «Ментос». Бах! Взрыв, брызги!

А врач улыбался, рассматривал Сонину руку и все бормотал: «Отлично, хорошо заживает». Но потом резко перестал улыбаться и, наоборот, нахмурился. Неужели увидел ядерные грибки в Сониных глазах?

Врач сердито посмотрел на Сонину маму:

– Можно вас на минутку?

Мама поспешно выбежала за ним в коридор, и тут же раздались крики. Соня никогда бы не подумала, что этот улыбчивый врач может так кричать.

– Вы с ума сошли?! Еще бы циркулярную пилу или опасную бритву притащили! – надсаживался он. – Вы вообще головой своей думаете?

Мама вернулась в палату бледная, как снег, забрала с тумбочки маникюрные ножницы, которые приносила, чтобы подстригать Соне ногти, и положила в сумочку. Соня сделала вид, что ничего не заметила.

Нет, думала она, конечно, обо всяком. Но чтобы всерьез…

Когда Соню выписали из реанимации и отдали ей телефон, там было больше ста пропущенных. Каждый второй – от Полины. Соня некоторое время вертела телефон в руке, не зная, что делать. Удалиться из всех соцсетей? Запилить фото с культей на аватарку?

Соня открыла чат с Полиной. Сразу отмотала вверх от всех этих восклицательных знаков и минут сорок читала сообщения из той жизни, когда она еще была нормальной. Рассматривала фото.

«Пойдешь со мной грабить инкассаторскую машину?»

«Куда же ты без меня! Только, чур, не сегодня вечером – у нас гости».

«Я живая», – написала Соня. Для начала сойдет.

Телефон сразу проснулся и стал трезвонить, но Соня упорно сбрасывала звонок за звонком. Словно стряхивала градусник. Наконец телефон затих, и тут же пришло сообщение.

«Возьми трубку!»

«Не хочу говорить», – честно написала Соня.

«Ты как? Ты в порядке?»

В порядке?! Соня на мгновение задумалась: может, Полина не знает? Хотя нет, невозможно. Все уже давным-давно в курсе.

«Ты ведь знаешь?» – спросила она.

Полина печатала сообщение почти десять минут.

«Угу. Трындец, конечно. Но главное, что ты живая, Сонь. Наверняка лет через пять уже придумают, как обратно людям руки выращивать. Эксперименты вовсю ведутся, я читала.

Сонь, ты там в депрессию не впадай, хорошо? Я бы тебе все лично сказала, но ты трубку не берешь. Слушай, только не бей меня, ладно? Но это всего лишь рука. Я как представлю, что ты под тем трамваем умереть могла, сразу рыдаю.

Возвращайся к нам скорее! И даже не смей волноваться, кто что скажет. Мы тебя любим».

«Сонь, ты тут?»

«Чего не отвечаешь?»

«Сонь, ну прости, если я что-то не то ляпнула. Я тебя очень люблю».

«Сонька!»

Соня выключила на телефоне звук и аккуратно положила его на тумбочку. Экраном вниз, чтобы не видеть, как приходят уведомления.

Значит, «всего лишь рука». У Сони задрожала нижняя губа. Это было почему-то даже хуже, чем мамины слезы. И это только начало.

Сейчас ее примутся убеждать, что рука – не такая уж важная штука. Что Соня еще будет счастливой. Приведут в пример Ника Вуйчича или кого-нибудь из паралимпийцев… Как назло, Соня не смогла вспомнить ни одной фамилии.

Да никогда она уже не будет счастливой! У нее была рука! Красивая такая, с пальцами! А теперь эта дурацкая, бесполезная культяпка!

Она, конечно, не знаменитый пианист, но могла бы стать хоть каким-то пианистом. Научиться играть на гитаре. Стрелять из лука. А волейбол? Как же волейбол?!

Соня изо всех сил прикусила большой палец на левой руке, чтобы не расплакаться. Но слезы полились сами. Хорошо, что мамы рядом не было – она как раз вышла позвонить.

Когда мама вернулась, они вместе пошли чистить зубы. Пока Соня угрюмо разглядывала свое отражение в маленьком замызганном зеркальце, мама выдавила пасту на щетку и вручила Соне. Потом протерла ей лицо полотенцем. Это Соня могла сделать и сама, но для мамы она теперь была совершенно беспомощным существом. Мама ее причесывала, умывала, помогала переодеться. Порывалась даже в туалет с ней ходить, но все же сдержалась. А Соня особо и не спорила. Ей хотелось одного – умереть.

Она провела в больнице неделю, когда приехал папа. Соня подумала, что это мама заставила его прийти, но нет. В кои-то веки проявил инициативу. Папа был в бахилах – почему-то розовых – и одноразовом халате. На голове – белая медицинская шапочка. Он очень долго шел к Сониной кровати, словно пол палаты был заминирован.

– Привет, – сказал папа.

Морщинки у него на лбу скукожились «елочкой». Выглядело это так, будто ему очень больно. Может, шапочка давит? Резинка тугая или еще что…

Папа покосился на Вадика, который валялся на кровати с планшетом и смотрел мультик.

– Может, выйдем?

Соня мотнула головой. Она старалась без надобности не соваться в коридор, где все сразу утыкались взглядами в ее перебинтованную руку. И шепотом, думая, что она не слышит, обсуждали за спиной. Это ждет ее там – во внешнем мире, но торопиться туда Соня не собиралась.

Папа еще раз зыркнул на Вадика, пробормотал: «Ну ладно» – и присел на Сонину кровать.

– Ты как тут? – «Елочки» на лбу скорбно дернулись.

– Нормально, – соврала Соня.

– Что врачи говорят?

– Что мне повезло. – Соня не удержалась и фыркнула. Но папа почему-то не улыбнулся, а понимающе закивал.

– Ну да, ну да… Я только не понял, почему тебе руку обратно не попытались пришить.

Соня почувствовала, что начинает злиться. Папа вообще понимает, что задает ей вопрос, из-за которого она не спит уже не первую ночь?

Она нашла в интернете историю о литовской девочке со странным именем Раса, которой отец случайно косилкой отрезал ноги. Качественно так отрезал: ноги – отдельно, девочка – отдельно. Как ее спасали! Соне такое и не снилось!

Ноги обложили замороженной селедкой, чтобы они не попортились дорогой, и отправили Расу из Литвы в Москву. И двенадцать часов спустя пришили их. Как Айболит тому зайчику из сказки.

И сейчас эта Раса ходит и даже бегает. Работает, замуж вышла. Соня видела фото – обычная улыбающаяся женщина. А случилось это – на минуточку! – почти сорок лет назад в каком-то богом забытом колхозе.

А ей, Соне, не смогли помочь! В городе-миллионнике, в пятнадцати минутах пешком от больницы! Да и до Москвы сколько там лететь – часа два? Два с половиной?

Между прочим, сейчас уже должны уметь новые руки на биопринтерах печатать. Хоть с десятью пальцами, хоть фиолетовые в крапинку. Видимо, проблема в том, что ни у кого из пассажиров трамвая не оказалось с собой замороженной селедки. Или хотя бы минтая.

– Сказали, что невозможно было, – наконец ответила Соня. – Что рука упала в грязь, и еще трамвай по ней… – Она запнулась. – В общем, без вариантов.

– Сказали они… – пробурчал папа. – Если бы ты дочка президента была, наверно, уж вычистили бы и пришили.

«Но я всего лишь твоя дочка», – подумала Соня.

– Я чего сказать-то хотел, – спохватился папа. – Если нужна будет помощь при оформлении, ты говори. У меня там школьная приятельница работает, постараются тебя без очереди. Я с ней уже созванивался…

– При оформлении?

– Инвалидности.

Повисла тишина. Соня сосредоточенно рассматривала стену за папиной спиной.

– Я теперь буду… инвалид?

Противное слово будто оттолкнулось от свежепокрашенных стен и заметалось по палате, ища выход. Как муха, которая бьется о натяжной потолок. «Ин-ва-лид», «ин-ва-лид».

– Это только бумаги, – занервничал папа. – Чтобы тебе льготы получать. Там еще выплаты какие-то, я пока не уточнял сколько. И протез должны дать.

– Протез?

– Да я толком сам не знаю. Как выйдешь отсюда, запишем тебя к моей знакомой, она все расскажет.

– А… – сказала Соня.

«Ин-ва-лид». Мерзкая жужжащая муха.

– Слушай… – Папа заелозил по краю кровати. – Я бы с удовольствием помог деньгами, но сейчас с ними полный швах. У меня в этом месяце простой три недели был и… Я, в общем, плюнул и к своему товарищу ушел, но зарплата теперь аж в следующем месяце… А на мне еще два кредита висят…

Соня молча слушала.

Папа шумно выдохнул, а потом зашарил по карманам. Достал две мятых тысячных купюры. Одну аккуратно сложил и сунул обратно в карман, вторую протянул Соне. По папиным меркам это было очень щедро.

– Вот, возьми пока. У вас тут буфет есть? Может, шоколадку захочется или еще чего там… – Он зачем-то похлопал себя по карману, как будто проверяя, не выпадет ли вторая тысяча. – И пиши, если что. Я постараюсь придумать что-нибудь…

– Пап…

Папа вытащил телефон и посмотрел на экран. То ли ждал звонка, то ли проверял, не засиделся ли.

– Бабушка тебе привет передавала, – сказал он, с трудом оторвав глаза от экрана. И снова уставился куда-то в район Сониных ключиц.

– Папа, – повторила Соня требовательно, и он наконец посмотрел ей в лицо.

В семье как-то негласно считалось, что от мамы Соне достался только нос, а в остальном она вылитый папа. Соня особо с этим не спорила, тем более папа считался красавцем, это даже мама признавала. А что тут спорить – цвет волос одинаковый, глаза тоже – серые, «мраморные», как говорила бабушка. Брови, уши, губы…

Но сейчас ей подумалось, что она совсем на него не похожа. Ну вот ни капельки. Папа не изменился, он был такой же, как обычно, но какой-то некрасивый, старый. Даже Гудвин – о ужас! – показался ей симпатичнее. Соня хотела что-то сказать, но никак не могла поймать мысль за хвост.

– Спасибо, что зашел, – проговорила она.

Папа словно ждал этих слов.

– Мне вообще-то пора. – Он поднялся. – Работа, понимаешь…

Соня понимала. Папа одернул халат. Потом вдруг наклонился к Соне и крепко ее обнял. Таких проявлений чувств с его стороны не случалось уже лет десять, так что Соня оторопела. Папа, впрочем, тоже явно ощущал неловкость. Он похлопал Соню по спине, как старого друга, и заметно вздрогнул, когда случайно задел ее правую руку. Половину руки.

– Не больно? – торопливо спросил он.

Соня покачала головой.

– Это хорошо. Все заживет. Будешь как новенькая. Ты не раскисай тут, Суперсоник. Ага?

– Ага, – эхом отозвалась она. Суперсоник. Так он ее звал когда-то давно. Слишком давно.

Папа еще немного потоптался возле Сониной кровати и вышел.

Раскиснешь тут… Разве кисель может раскиснуть еще больше?

Ночью Соня проснулась оттого, что кто-то тихо плакал. Сначала ей показалось, что это Вадик, но потом она поняла, что это его мама – тетя Оля. Вечером врач ей сказал, что Вадик, скорее всего, останется хромым, и они с Сониной мамой долго шепотом обсуждали эту новость в коридоре.

В другое время Соня пожалела бы тетю Олю, но сейчас она была зла. Здесь, в больнице, если она просыпалась ночью, то потом долго – часа по два – не могла уснуть. В голову сразу, как уховертки, шустро залезали переживания.

Они словно только и ждали на подушке, потирая свои тонкие лапки. Стоило Соне проснуться, эти мелкие тварюшки спешили к ней. «Ты никогда не сможешь водить автомобиль», – шуршало у нее в одном ухе. «В твоей жизни больше не будет волейбола», – пищало в другом. «Да ты даже пару слов на бумаге теперь написать не сможешь!»

Взъерошивая Сонины волосы, с грацией крупной анаконды ползала мысль о том, что ее теперь никто не полюбит.

«Ни-ко-гда, ни-ко-гда, ни-ко-гда», – шелестели многочисленные лапки. Соня переворачивалась на другой бок, и мысли-уховертки, пища, сваливались с кровати, но тут же из-под матраса вылезали новые. Еще и рука принималась зудеть.

– Нашла где плакать, – пробормотала Соня.

У мамы Вадика, похоже, был хороший слух, потому что плач сразу стих. Но Соне было не до угрызений совести. В тишине на нее, перебирая лапками, набросились переживания.

* * *

В жизни Сони был только один день выписки: когда ее вместе с мамой выписывали из роддома. Никаких воспоминаний с того дня у Сони, разумеется, не осталось. Если не считать видеозапись, на которой она вопит как резаная, пока медсестра натягивает на нее один предмет одежды за другим.

В последний раз это видео пересматривали лет семь назад, перед тем, как родился Сонин троюродный брат Матюша. Матюша тоже орал, но тетя Таня решила, что одного раздирающего перепонки видео на семью достаточно, поэтому ограничилась фотографиями.

Сейчас Соню выписывали из больницы во второй раз. И снова она одевалась не сама. Мама помогла Соне натянуть куртку и теперь с сосредоточенным видом боролась с застежкой.

Соне очень хотелось орать. От души – как пятнадцать лет назад в роддоме. Но было нельзя.

– Так, остались шнурки, – вздохнула мама и присела на корточки перед дочкой. Проходившая мимо пожилая санитарка неодобрительно покосилась на Соню.

– Совсем уже… – донеслось до ее ушей.

Соня поежилась и поглубже спрятала покалеченную руку в карман.

– Ну вот и все. – Немного запыхавшаяся мама поднялась на ноги. – Фух, жарко. Ничего, купим ботинки на молнии или на липучках. Пойдем. Давай мне пакет.

– Я сама. – Соня крепче сжала пальцы на левой руке.

Мама чуть помедлила, потом мотнула головой.

– Идем. Олег ждет.

– Ну вот только его мне не… – скривилась Соня.

– Хорошо, поедем на автобусе, – как-то слишком легко согласилась мама и поправила ремешок сумки, сползавший с плеча.

Такого поворота Соня не ожидала.

– Ладно, – пробурчала она. – Он ведь уже приехал… Мама придержала перед Соней дверь, и они вышли на улицу.

Было начало ноября. Пару дней назад выпал снег, и теперь местами посреди грязи виднелись белые пятна. Как будто у земли витилиго.

Гудвин, он же Олег, стоял возле своего зеленого «ниссана». В руках он держал букет в красной оберточной бумаге. Кажется, розы. Из-за упаковки было не разглядеть. Он совсем, что ли? Еще бы большого плюшевого медведя притащил!

Когда Соня подошла, Гудвин протянул ей букет, но Соня демонстративно взмахнула пакетом, показывая, что рука у нее занята. К удовлетворению Сони, Гудвин смутился, сунул цветы – это были все-таки розы – маме и потопал за руль.

Мама обернулась к Соне с переднего сиденья.

– Сонь, тебя пристегнуть?

– Ты серьезно? Может, меня еще и в пленку с пупырышками замотать?! – мгновенно взорвалась Соня.

– Вообще-то по правилам… – начал Гудвин, но мама поспешно тронула его за руку, и он умолк.

– Ладно, поехали уже, – пробормотала она.

Гудвин не стал спорить. Машина начала медленно выезжать с парковки.

– Может, вечером в кино? – вдруг предложил Гудвин, мельком взглянув на Соню в зеркало заднего вида. Мама тут же залилась краской, но он не заметил. – Там что-то по «Гарри Поттеру» сейчас идет. Монстры какие-то или твари… Тебе вроде нравилось…

– Ну какое кино, Олег! – возмутилась мама.

– Так вечером же… Там зал с диванчиками, никаких соседей с попкорном. Можете вдвоем с мамой сходить… – продолжал он.

– Не сегодня, – отрезала мама таким ледяным тоном, что стекла «ниссана» только чудом не покрылись морозными узорами. Ну да, ну да, у нее же теперь боязнь кинотеатров.

– Ну не сегодня, значит, не сегодня… – миролюбиво отозвался Гудвин. – Та-а-ак, пропустим бабулю… Ну, быстрее, родная, быстрее! Представь, что в магазине через дорогу скидки на молоко.

По зебре со скоростью ахатины шествовала старушка с палочкой. Зеленый для пешеходов уже начал мигать, но она успела преодолеть только половину пути. Сзади кто-то нетерпеливо просигналил.

– Подождешь, – отозвался Гудвин, мельком взглянув в боковое зеркало. – Сонь, если что-то надо, ты говори, не стесняйся… – сказал он.

Эх, Гудвин, Гудвин… Подари мне новую руку…

* * *

Дома Соня первым делом закрылась у себя в комнате. После больничной палаты ей хотелось наконец побыть по-настоящему одной.

Одиночество продлилось две минуты. На третьей в дверь заскреблась мама.

– Сонь, все в порядке?

– Ага, – ответила Соня. – Хочу отдохнуть.

– А-а-а… Ну ладно, – протянула мама.

Соня сосчитала про себя до пяти. Дверь приоткрылась, и Соня увидела грустное мамино лицо. Вылитый бассет-хаунд. У этих собак все время такой вид, как будто они только что дочитали «Муму», а перед этим дважды посмотрели «Хатико».

Соня показательно потянулась и зевнула, всем видом демонстрируя, что компания ей сейчас совершенно ни к чему.

– Ну отдыхай, отдыхай, – сдалась мама.

Соня снова осталась одна. Она огляделась. По письменному столу лениво полз луч редкого ноябрьского солнца. В книжках обычно пишут что-то вроде: «В ее комнате все осталось на тех же местах, как и в тот День, когда Произошло Страшное», но то книжки.

Сонина комната, наоборот, была отдраена до блеска. Кажется, даже лохматый серый коврик возле кровати отдавали в химчистку. Или свет так лег, что он казался светлее. Книги в шкафу расставлены по цветам, на зеркале – ни единого отпечатка, даже косметика не разбросана по подоконнику, как обычно, а сложена в небольшую плетеную коробку. Мама в своем репертуаре. Запри ее в авгиевых конюшнях на пару недель – на выходе получишь стерильные помещения, в которые с чистой совестью можно переводить кардиохирургическое отделение.

Соня плюхнулась на кровать – покрывало еще пахло кондиционером! – и достала из кармана телефон. Как и следовало ожидать, снова пропущенные от Ильи – четыре штуки. За три недели он звонил, наверно, раз двести. И столько же раз писал. А Соня не отвечала. Она и сама не совсем понимала почему, но стоило ей подумать об Илье, она вспоминала тот, последний раз. Как он стоит рядом с замызганным боком трамвая и держит в руке…

Соня не очень охотно себе в этом признавалась, но она жутко на него злилась. За то, что ему ни с того ни с сего понадобилась какая-то компьютерная приблуда. Они ведь могли пойти в книжный вместе, и все было бы хорошо. Спокойно перешли бы рельсы, трамвай прогрохотал бы за их спинами. Или Илья мог бы поймать ее за руку. Легко, как в каком-нибудь мюзикле. Он мог бы ее спасти. А вместо мюзикла получился хоррор…

И если уж восстанавливать весь ход событий, именно из-за Ильи Соня очутилась в тот день возле торгового центра. А если копать еще глубже, то из-за маникюрщицы. Вот жили бы они в Америке – тогда Соня наверняка смогла бы отсудить у нее пару миллионов долларов. У них там такие адвокаты! Они бы мигом доказали, что именно маникюрщица запустила всю эту роковую цепочку. Или нет, Райан Гослинг!

Соня почти с ненавистью посмотрела на свою левую руку, на которой до сих пор красовался маникюр поросячьего цвета. Ногти уже порядком отросли, и теперь это смотрелось совсем ужасно, хотя, казалось бы, куда ужаснее. По-хорошему, нужно сходить в салон и снять покрытие, но от одной этой мысли Соню начало трясти.

Она еще раз посмотрела на ногти, а потом вцепилась зубами в край покрытия на большом пальце. Лак сходил кусками. Ноготь стал похож на подарочную коробку, с которой ободрали часть оберточной бумаги.

Каких-то пять минут – и от ярко-розового лака не осталось и следа. Давно пора было это сделать. Ногти стали тонкие-тонкие, чуть толще кальки. Соня надавила на один пальцем, и он послушно согнулся, как лепесток ромашки. И пусть. Она сплюнула последний кусок лака.

В комнату снова постучали. Мама…

– Ну что?! – крикнула Соня.

Какой смысл стучаться в дверь, если тут же ее открываешь? Никакого понятия о личном пространстве в этом доме…

– Я хотела сказать, что мне нужно добежать до пункта выдачи, – быстро сказала мама. – Последний день, когда можно забрать посылку… Ты не против?

Она выжидательно смотрела на Соню.

– Иди, – махнула рукой та.

– Точно?

– Ну ты же успела спрятать все ножницы…

– Соня… – Мамины губы дернулись.

– Да иди, говорю же. Гудвин с тобой пойдет?

– Гу… Олег уже ушел. Он с работы отпрашивался, чтобы тебя забрать.

– Какое благородство… – проворчала Соня, подковыривая ноготь на мизинце большим пальцем.

– Ты очень зря о нем так, – сказала мама тихо.

Ноготь сломался.

– Мне все равно.

Чувствуя, что разговор зашел в тупик, мама еще немного потопталась на пороге, сказала: «Ну я пошла», и дверь снова закрылась.

Обиделась. Ну и пожалуйста.

Невозможно же уже смотреть на эту скорбную складку между бровями. На красные глаза. На обкусанные ногти. Она что, еще и утешать маму теперь должна, что ли?! Кто бы ее саму утешил!

Существует схема, иллюстрирующая состав воздуха. Кружок, поделенный на части. Жирный такой кусок – кислород, тоненький ломтик – углекислый газ, на другие газы вообще какие-то крошечные доли приходятся. А все остальное – азот. Больше семидесяти пяти процентов.

Сейчас Соня чувствовала себя так, будто на семьдесят с лишним процентов состоит из жалости к себе. Жалости к себе было так много, что все остальные чувства оказались затоплены, как острова. Над бушующими волнами еще торчала верхушка упрямства, но и она вот-вот норовила скрыться в глубинах. А кислорода не осталось вовсе…

Щелкнул замок входной двери. Мама ушла. Что ж, самое время провести полевые испытания.

Если подумать, все не так уж сложно. Напоминает то время, когда ей было восемь и она сломала руку. Тоже, кстати, правую. Как ни странно, тогда в этом даже были свои плюсы. Когда весь класс писал самостоятельную, Соне разрешали просто сидеть тихо и читать учебник (она втихаря читала книжку про сбежавшую робоняню). От письменных домашних заданий ее тоже освободили. Обидно, конечно, что на физкультуре нельзя было кувыркаться и бегать вместе со всеми, но тут уж ничего не поделаешь. Полина помогала ей после уроков складывать тетрадки в рюкзак.

Гипс пришлось таскать почти месяц. К середине срока Соня уже вполне сносно управлялась с ложкой и вилкой левой рукой. Только с купаниями было непросто. Мама заматывала загипсованную руку прозрачной пленкой и держала над Соней лейку душа. Сейчас, по крайней мере, такие сложности ни к чему. Повезло, как бы сказал тот доктор.

Соня включила электрический чайник и достала из шкафа пакет с нарезанным батоном. Нарезанный Соня не особо любила. То ли дело свеженький из пекарни. Она могла умять половину такого за раз, отрывая кусок за куском. Наверное, поэтому мама и покупала нарезанный – чтобы им с Гудвином было из чего делать бутерброды.

Сначала дело пошло на лад. Соня намазала пару кусков сливочным маслом, а когда убирала его обратно в холодильник, заметила в дверце банку с клубничным джемом. Самое то для бутербродов.

Тут-то процесс и застопорился. Банка отказалась открываться. Джема было не больше половины, но, видимо, он засох в районе крышки и намертво ее зацементировал. Обычно в таких случаях Соня оборачивала банку полотенцем и, крепко держа ее одной рукой, другой пыталась повернуть крышку. Полотенце-то у нее было и сейчас, а вот рук – недокомплект… Джем иронично улыбался ей из банки.

Она зажала банку между бедрами и попыталась повернуть крышку, но безрезультатно. Только ноги стали липкими. Попробовала придерживать банку в сгибе локтя – ничего. Долго ковыряла крышку открывашкой, но банка попросту уезжала от нее по столу. Попыталась проткнуть крышку ножом, но тот соскользнул и воткнулся в столешницу.

Джем откровенно хохотал: его остатки на стенках банки сложились в довольный оскал. Соне уже не хотелось никаких бутербродов, но достать эту проклятую штуку из банки было делом чести. Она раздраженно ударила ладонью по столу. Банка с джемом испуганно подскочила.

Ну и черт с ним! Поест голый батон, не переломится. Соня достала из коробки чайный пакетик в индивидуальной упаковке и попыталась вскрыть его зубами, но тот подхватил несговорчивое настроение банки и тоже отказался открываться. Целостная личность, чтоб его… После нескольких попыток Соня дернула его так, что пакетик должно было разорвать на десяток частей, но вместо этого он улетел под стол. По-прежнему целый.

– А-а-а-а-а!!!

На кухню влетела мама. Она была в уличной обуви, видно, только-только открыла дверь. К груди мама прижимала пакет с одеждой, за которой ходила. Пакет мягко упал к ее ногам прямо в алое месиво на полу.

– Со… Соня? – еле выговорила мама. Губы ее двигались как-то неестественно, словно у нее случился инсульт.

Соня тяжело дышала, глядя на разводы джема на полу вперемешку с тающим снегом с маминых ботинок. Потом она задрала голову и посмотрела на потолок. Некоторые капли долетели даже до него.

– Что произошло?!

«Убийство», – чуть не ляпнула Соня. Но, посмотрев на мамино лицо цвета последнего снега – одновременно белое и серое, – сказала:

– Я уронила. Случайно.

Это звучало столь же правдоподобно, как если бы Соня заявила, что в кухню ворвался мустанг, расколошматил банку ударом копыта, а потом ловко выпрыгнул на улицу через окно. Ах да, на мустанге без седла сидел Тимоти Шаламе.

Мама почему-то не задала больше ни одного вопроса. Она осторожно подняла пакет из джемовой лужи и положила на стол. Потом, стараясь не наступать на клубничные пятна – надо сказать, без особого успеха, – вышла из кухни.

Соня осталась одна. Она сполоснула левую руку над раковиной, наклонилась и подняла с пола чайный пакетик. Тот раскрылся с первой попытки. Пальцы сразу стали красными: чай тоже был клубничный.

* * *

Час спустя мама заглянула в Сонину комнату. В руке у нее была тряпка, похожая на головной убор Красной Шапочки уже после того, как та побывала в брюхе у волка. – Оттерла, – сообщила мама.

– Угу, – не отрываясь от экрана телефона, отозвалась Соня.

– Ты не хочешь мне рассказать, что все-таки произошло? – аккуратно начала мама.

Соня этого ждала. Она подготовилась.

– Я же сказала, – максимально ровным голосом ответила она. – Я уронила банку. Случайно. Одной рукой, знаешь ли, неудобно ее открывать…

Кажется, прозвучало слишком язвительно. В глазах мамы что-то мелькнуло. Она сделала было шаг к Соне, но потом бросила взгляд на тряпку.

– Погоди. – Она вышла и вернулась уже без истерзанной «красной шапочки». – Послушай… – Мама присела на край кровати рядом с Соней. – Я понимаю, тебе сейчас нелегко. Чтобы адаптироваться, нужно время. Но люди с этим живут. И замуж выходят. И детей рожают. – Она осторожно коснулась Сониного плеча.

– А в волейбол играют?! Нужны мне эти твои дети! Да не будет их у меня! Ничего уже не будет! – Соня взорвалась, как мина, от маминого прикосновения.

Но маму почему-то не снесло взрывной волной. Она даже осталась внешне спокойной. Небось, успокоительных напилась. Разве иначе можно невозмутимо оттирать клубничный джем со светлых обоев?

– Насчет волейбола не знаю… Но есть же всякие паралимпийские виды спорта. Бег, плавание… Соня! В конце концов, это всего лишь… – Мама неловко замолчала.

– Рука? – деревянным голосом проговорила Соня.

Да почему все говорят о ее руке так, словно она перчатку потеряла?! Интернет полон видео с девушками, рыдающими в парикмахерских креслах, как будто их налысо бреют. А по факту они состригают волосы сантиметров на десять ниже плеч. И им сочувствуют в комментариях!!! Сочувствуют! Хотя, во-первых, они делают это добровольно. Что вообще глупо: если так не хочется – зачем? Во-вторых, как раз волосы прекрасно отрастут. А вот Сонина рука – нет. Даже у ящериц лапы не отрастают.

И тут мама разрыдалась. Похоже, успокоительные полностью ушли на джем. Ну вот, опять… Не мама, а протекающая бочка какая-то… Если собрать все слезы, которые она выплакала за эти дни, в одну емкость, то получилась бы… неплохая задачка по математике.

Мама схватила Соню в охапку и ткнулась ей в макушку носом. Телефон выпал из Сониной руки.

– Милая моя, родная… Девочка. Мне… мне так страшно, что я могла тебя совсем потерять. Совсем. Со всеми руками и ногами, понимаешь?! – всхлипывала мама. – Как бы я тогда жила без тебя? Как?!

Она не выпускала Соню минут пять. Влажность в комнате за это время явно повысилась.

Наконец мама отстранилась и тыльной стороной ладони вытерла лицо.

– И все же… эта банка…

– Мам, да не пыталась я ничего с собой сделать! – не выдержала Соня. – Я просто не смогла ее открыть!

Мама по-детски шмыгнула носом:

– Правда? – И, не дожидаясь ответа, продолжила: – Ты представь, что я подумала, когда услышала этот звук! Забегаю на кухню, а там все… красное… Стены до сих пор с розовым оттенком.

– Кстати, а как ты до потолка дотянулась? – вспомнила Соня.

– Потолок? – Мама содрогнулась. – Слушай, может, сходим в магазин? Купим новую баночку джема, – предложила она. – Только не клубничного… И не малинового. Абрикосового, а? Чаю попьем потом.

Соня посмотрела на заплаканную маму и неожиданно для самой себя пожала плечами. Мама восприняла ее молчание за согласие и побежала одеваться.

Когда она вернулась, уже полностью одетая, Соня все еще боролась с пуговицей на джинсах.

– Купим на резинке, – пробормотала мама, застегивая непокорную пуговицу.

Они вышли в прихожую.

– Так, а где твоя шапка? – Мама взяла с тумбочки пакет и заглянула внутрь.

У Сони мгновенно пересохло во рту. Это был тот самый пакет. С шапкой, шарфом и перчатками. Она была уверена, что он остался валяться там, в грязи. Откуда он здесь? Илья передал?

– Эм-м… – протянула Соня. – Я капюшон надену, хорошо?

– А почему не шапку? – Мама выудила ее из пакета и повернула туда-сюда, рассматривая. – Красивая. Не помню такую.

– Мам…

– Ладно уж, иди как знаешь. – Мама махнула рукой.

Лифт проехал ровно два этажа вниз – с восьмого на шестой – и остановился. В кабину впорхнула Эльвира Степановна. Соня мысленно застонала.

Эльвира Степановна была местной активисткой. А если точнее, общей головной болью. Пока Соня ехала с Эльвирой Степановной с первого этажа на шестой, та успевала выспросить, какие Соня получила отметки за день. А за четверть? Как здоровье у Сони и мамы? А какой видный мужчина недавно с мамой из подъезда выходил! Они вместе сели в зеленую иномарку и укатили. Как, говоришь, зовут? Олег? Ну дай бог, дай бог… А Соня хорошо играет в волейбол, она видела как-то… Ее внук тоже увлекается. Он кандидат в мастера спорта!

Последние слова Эльвира Степановна обычно договаривала, уже стоя на площадке своего этажа. Когда двери лифта наконец закрывались, Соня чувствовала себя выпотрошенной.

Если она, подходя к дому, замечала впереди худенькую спину Эльвиры Степановны, то намеренно замедляла шаг в расчете, что та успеет подняться на свой этаж. Иногда трюк не срабатывал – и на первом этаже Соня все равно натыкалась на Эльвиру Степановну, копошащуюся возле почтового ящика или болтающую с одной из соседок. В лифт они заходили вместе, и начинался допрос длиной в шесть бесконечных этажей. Вот и сейчас – цепкие глазки Эльвиры Степановны пробежались по Соне и остановились на правом рукаве ее куртки.

– Ох, Сонечка, – защебетала она, поджав тонкие накрашенные губы цвета перезрелых помидоров. – Какое же несчастье! Такая хорошенькая, и без ручки теперь…

Соня бросила быстрый взгляд на маму. Мама смотрела в пол. Понятно. Значит, сама недавно попала на лифтовый допрос, и теперь соседка в курсе всех подробностей.

– Ну ничего, деточка, ничего, – всепрощающим тоном проповедницы продолжала Эльвира Степановна. – И не с таким живут. И без ручек, и без ножек. У меня вон свату на работе станком три пальца отрезало. И ничего. Справился. Правда, стал он это дело беленькой заливать… Ну что ж, сложно его винить, с работой-то ему теперь… – Она зацокала языком. – А тебе, детка, мужа бы хорошего. Работящего.

– Найдет. И самого лучшего, – вмешалась мама, чуть повысив голос.

– Да-да… – протянула Эльвира Степановна, хотя лицо ее выражало крайнее сомнение. – Сонечка – красавица, конечно. Что и говорить… А что без ручки, так мужчины и не за руки любят. Ты, Сонечка, поправляйся!

Двери лифта открылись, и Эльвира Степановна, напоследок бросив на Соню сочувствующий взгляд, выскользнула на площадку. Сонина мама вышла следом.

– Сонь, идешь?

Соня молча нажала кнопку восьмого этажа. Двери лифта закрылись перед маминым недоуменным лицом.

Надо найти онлайн-школу. Потом она пойдет на заочку… И работать тоже можно из дома. Лишь бы на нее никто не смотрел так, как сейчас смотрела Эльвира Степановна. Как на поломанную коллекционную куклу, которая вроде еще ничего, но коллекцию уже не украсит. Либо ставить в самый задний ряд, чтобы не мозолила глаза, либо решиться – и вовсе выкинуть.

И какого черта всем так далось ее будущее замужество?! Ей пятнадцать вообще-то!

Через минуту в квартиру влетела раскрасневшаяся мама. Похоже, она бежала вверх по лестнице.

– Соня! Уф… Ну что за глупости? Нашла кого слушать! Идем! Ой… снова тебя обувать… Уф-ф-ф…

– Но она же права, – тихо сказала Соня. – Я урод.

– Чтобы я не слышала такого! Поняла? Много эта дура понимает! – неожиданно выпалила мама.

Соня уставилась на нее. «Дура»? И это говорит ее мама, которая в жизни при ней не выражалась в адрес другого человека хуже, чем «у нас разные точки зрения»?

– Тоже мне специалистка по отношениям нашлась, – негодовала мама. – Дура и есть. Она мне еще про Олега начала на днях втирать… Слушай… – Мама взяла Соню за плечи. – Я сейчас тебе скажу очень важную вещь. Ты не стала хуже после того, что случилось, ясно? Даже не смей об этом думать. Ты моя умная, красивая девочка, и все у тебя будет хорошо. Ясно?

– Мам…

– Тебе ясно?

Соня давно не видела маму в таком состоянии. Как будто ей… как будто ей действительно не все равно.

Внутри у Сони шевельнулось что-то теплое. Вот бы прижаться к маме, близко-близко, как в детстве. Когда Соня была младше, она любила забираться к маме на руки. Ей нравилось это чувство – что в этот момент она только мамина, а мама – только ее. Но мама ворчала, что Соня уже не маленькая и ей нелегко держать такую тяжесть. Под эти ворчания обниматься было уже не так приятно, но Соня до последнего цеплялась за эту возможность, чуть ли не до двенадцати лет.

– Тебе ясно? – снова повторила мама.

Соне было ясно. Что она теперь второй сорт. А может, и третий. Или вообще несортовая Соня. Она теперь как те перекошенные побирушки, что ковыляют между машинами на светофоре и клянчат у водителей деньги. Теперь, куда бы она ни пошла, все будут чувствовать себя неловко, замолкать в ее присутствии и шептаться за спиной. А то и не за спиной.

Мама по-прежнему испытующе смотрела Соне в глаза, и та кивнула.

– Так, теперь я схожу в магазин, а ты пока поставь чайник, – сказала мама.

Она быстро поцеловала Соню в лоб и вышла. Как только дверь за ней закрылась, Соня пошла к себе в комнату и легла лицом в подушку. Встала она, лишь когда услышала, как в замке снова заворочался ключ.

* * *

Соня стояла у окна и смотрела, как на дороге, ведущей к дому, пытаются разъехаться две машины. Ну то есть как пытаются… Они не двигались с места, а водители до одури сигналили друг другу. За каждым из них уже выстроился хвост из нескольких автомобилей. Некоторые подсигналивали, поддерживая «своего» водителя.

Чья-то фигурка – кажется, женская – скользнула между стоящими машинами как раз в тот момент, когда один из автомобилей начал сдавать назад. Женщина прянула в сторону, отряхнула пальто и подскочила к водительской двери. Даже через закрытое окно Соне были слышны визгливые крики. Голос Эльвиры Степановны ни с чьим не спутаешь. И почему-то совсем не жалко. Хоть бы пальто не отстиралось!

В домофон позвонили. Наверно, Гудвин заказал пиццу. Они с мамой обычно устраивали по пятницам киносеансы, а пицца была неизменным дополнением к фильму. Соне брали отдельную, с морепродуктами. Больше такую никто не ел.

В дверь Сониной комнаты кто-то постучал.

– Я пока не хочу, – отозвалась она.

Дверь приоткрылась, и в комнату хлынул яркий свет из коридора.

– Привет…

Соня резко обернулась. На пороге стоял Илья. Отросшие рыжие волосы падали ему на лоб. Он выглядел немного растерянно. До сих пор он бывал у Сони дома всего несколько раз, причем дальше прихожей не проходил.

Илья прикрыл за собой дверь, и комната снова погрузилась в полумрак.

– Ты откуда тут? – ошарашенно спросила Соня.

Она поспешно повернулась так, чтобы ее покалеченная рука скрывалась за шторой. Видна была только здоровая половинка Сони.

– Пришел, – коротко сказал он. – Ты же мне не отвечаешь. – Он сделал шаг вперед. Осторожно, как шахматный король. – Можно?

Соня неопределенно мотнула головой. Успел ли он разглядеть?.. А что, если успел? В комнате было довольно темно, только тусклым оранжевым светом горела настольная лампа.

– Сонь… – Илья сделал еще шаг, почти незаметно. Вроде просто качнулся вперед, но оказался уже на следующей клетке. – Я сяду?

Он указал на кресло. Там валялись пара Сониных платьев и спортивный топ. Аккуратно пододвинув одежду, Илья сел.

– Когда в школу вернешься? – спокойно спросил он. Так просто. Будто Соня пропускает уроки из-за соплей и больного горла.

К истерике автомобильных клаксонов на улице добавился собачий лай. Послышалась отборная ругань. Соня невольно покосилась на окно. Может, сделать вид, что в комнате так шумно, что она не расслышала?

– Я-а-асно… – протянул Илья, не дождавшись Сониного ответа. – Я понял, почему ты не отвечала на звонки. Ты разучилась говорить.

– Нет.

– Ух ты, и впрямь не разучилась! – широко улыбнулся он и тут же снова посерьезнел. – Ты как вообще?

– Нормально. – Соня нервно одернула занавеску. В детстве она читала сказки английского писателя Дональда Биссета, и был там один персонаж – мистер Крококот: наполовину кот, наполовину крокодил. Чтобы наказать вредного пса, он спрятался, выставив на лунный свет сначала кошачью половинку, а когда пес осмелел – крокодилью. Сейчас Соня чувствовала себя Крококошкой.

– Про тебя все спрашивают.

– А ты всем рассказываешь? – не выдержала Соня.

– Да что с тобой? – удивился Илья. Он выпятил нижнюю губу и стал похож на обиженного малыша.

– Что со мной? Что со мной?! – взорвалась Соня. – Ну давай, говори, что это всего лишь рука!

В дверях как по волшебству появилась мама с надкусанным бутербродом в руке. Слишком быстро появилась. Явно подслушивала.

– У вас все хорошо? – с милой улыбкой поинтересовалась она. – Я тут с кухни шла… – Она демонстративно помахала бутербродом.

– Да, да, все в порядке, – бодро отозвался Илья, широко улыбаясь.

Соня возвела глаза к потолку. Вот только мамы тут не хватало.

Мама сделала Соне «большие глаза» и закрыла дверь. Улыбка Ильи тут же погасла.

– А ты сам не видишь, что со мной? – зашипела Соня. – Коленку поцарапала! Уже зажило!

Илья стушевался.

– Вижу, – наконец ответил он. – Сонь, мне правда очень-очень жаль…

– Мне тоже жаль… Жаль, что ты тогда…

– Ну же?

Соня покачала головой, показывая, что не будет заканчивать фразу. Илья встал с кресла, подошел к окну и остановился напротив Сони. Он стоял теперь совсем близко и мог при желании откинуть штору. Но не стал.

– Мне жаль, что меня не было рядом. Тогда бы ничего не случилось. Я каждый чертов день об этом думаю. Ты это хотела услышать? Ну?

Соня молча сопела.

– Мне так фигово! Как подумаю, что все из-за меня… Я… ты знаешь, я же тогда купил себе жесткий диск. Так я его выкинул, Сонь. Серьезно! Не смог им пользоваться.

– Он же столько денег стоит… – Соня растерялась от неожиданности.

– Ничего, еще накоплю. – Илья махнул рукой, словно речь шла о какой-нибудь мелочи. – Ну я не совсем выкинул, – признался он смущенно. – В подъезде оставил на почтовых ящиках. Кто-то забрал.

– Ясно…

Они помолчали. Соня бросила взгляд в окно. Пробка во дворе каким-то магическим образом рассосалась. Может, половину автомобилистов забрали инопланетяне, чтобы провести опыты и выяснить, что с ними не так, если они сидят в железных коробках и бесконечно жмут на кнопку, издающую противные звуки.

– Сонь, ты меня прости. – Илья посмотрел на Соню. Ей показалось, что глаза у него стали красными, но слез видно не было. – Мне как Полина рассказала, что тебя выписали, я сразу сюда. Я и в больницу приезжал, но там только родственников пускали. Так я у брата двоюродного халат одолжил, почти до твоей палаты дошел, но меня медсестра засекла и развернула. Прямо у дверей! Обидно, ну! Сам виноват, пуховик в пакете пер… Надо было заныкать где-нибудь под стулом…

Соня не отводила от него глаз. Оказывается, Илья пытался с ней повидаться, устроил целый спектакль с переодеванием. А она не отвечала на его сообщения…

– Так ты вернешься к нам? Тебя все ждут. И это… – Он пошарил в кармане кофты и достал смятую тысячную купюру. – Вот. – Он протянул ее Соне.

– Это зачем? – Соня отшатнулась.

– Ну… – Илья смутился. – Я же помню, тебе деньги нужны были. Не помню только на что. Я ведь потом устроился в тот магазин. Ну, куда мы вместе хотели. Да возьми, наконец! – Он настойчиво протянул ей зеленую бумажку.

– Не надо, – тихо сказала Соня.

– Ну чего ты? Я ж не последние отдаю. И у тебя день рождения скоро.

День рождения! Она совсем забыла про него.

– Ты мне уже сделал подарок, – напомнила Соня.

– Когда? – Илья нахмурился.

– Перчатки. – Сонин голос почти не дрогнул. Почти.

Илья положил купюру на подоконник.

– Все-таки возьми, хорошо?

Он наклонился и неожиданно мягко обнял Соню. Она вздрогнула, а потом уткнулась носом ему в плечо. Так она когда-то утыкалась в маму. Соня закрыла глаза.

– Я скучал, – тихо проговорил Илья.

– Я тоже, – прошептала Соня. – Ой…

Она совсем забыла про штору!

Соня спрятала руку за спину. Илья мягко коснулся ее плеча.

– Можно взглянуть? – спросил он.

Соня отрицательно мотнула головой. И на всякий случай сказала вслух:

– Нет.

– Сонь, я не боюсь, правда.

– Не надо, Илюш…

Он еще некоторое время смотрел на нее, а потом вдруг сказал:

– Ты очень красивая. – И не успела Соня что-то ответить, добавил: – Мне пора идти. Увидимся. – И, развернувшись, вышел за дверь.

Сонино сердце бумкало, как сломанные часы с маятником. Она взглянула на свою покалеченную руку. «Он сказал, что я красивая! Просто красивая! Без „все равно“».

* * *

Соня медленно шла по улице, вдыхая морозный воздух. Правый рукав она затолкала в карман, и это сработало. Так она выглядела как нормальный человек. Никто не пялился, никто не тыкал пальцем. Никто ни о чем не подозревал, хотя народа на улицах было предостаточно.

Только-только закончились метели, завывавшие с начала недели, а тут еще так удачно вечер пятницы… Надо ловить такое время для прогулки – минус три, ветра нет, даже дорожки почистили.

То там, то сям перемигивались новогодние украшения. Даже светящийся олень, которого в прошлом году раз пять ломали любители покататься верхом, был на месте – на пятачке между кафе и супермаркетом. Хотя, возможно, это уже его преемник. С тем, предыдущим, у Сони было несколько фотографий. На спину к нему она, конечно, не залезала, просто делала вид, что кормит с ладони, а тот милостиво наклонял к ней свои сияющие рога.

– Хорошо на улице, да? – прервала затянувшееся молчание Полина. Она шагала рядом с Соней. В отличие от подруги Полина утеплилась качественно: шарф в два оборота, пушистая малиновая шапка, варежки…

– Ага, – согласилась Соня.

Честно говоря, если бы не Полина, она бы так и не вылезла из дома. С момента выписки прошел уже месяц, за это время мама раз двадцать предпринимала попытки вытащить Соню погулять. Уже грозилась поводок с ошейником купить. Безрезультатно.

Уроки Соня делала дома на компьютере. Набирала текст одной рукой. Выходило неплохо, хотя и слишком медленно. Только одновременно нажимать ctrl, alt, delete не получалось. Когда ноут завис, Соне пришлось нажимать на delete зажатым в зубах карандашом, который в самый неподходящий момент соскользнул и больно ударил по десне.

Учителям было, похоже, все равно, как и чем она занимается. Даже удивительно. В конце восьмого класса Тополь-М устроила ей разнос: заявила, что Соня катится по наклонной, когда она получила одну тройку за самостоятельную по геометрии. Геометрии! Нашла к чему придраться. Может, случайно выпавший листок с карикатурой на полу заметила и вычислила, кто автор?

А сейчас Соня два дня подряд не присылала ни одного задания, и только вечером второго дня классная Регина Павловна – она же Репа – прорезалась в мессенджере и любезно поинтересовалась, все ли в порядке. Соня ответила, что плохо себя чувствует, на что учительница ответила коротким «ОК». И все. Соня даже на минуту решила, что она лежит в коме и ей это снится. Разве может классная отвечать так в реальности? Еще одним аргументом за эту версию было то, что ей разрешили сидеть дома. Так просто – взяли и разрешили.

Мама звонила в школу, о чем-то долго говорила с завучем и в итоге сказала, что до Нового года можно не дергаться. Нужно ли дергаться после Нового года и с какой интенсивностью, мама уточнять не стала. Она подъезжала было к Соне со справочником для подготовки к ОГЭ по истории, но книга так и осталась лежать нетронутой в том углу стола, куда мама ее положила.

Соня залегла бы в зимнюю спячку, если бы не Полина. Сначала она пришла в гости – на следующий день после Ильи. Притащила роллы и какие-то глупые сережки в виде вишенок. Соня никогда такие не носила. Даже в детском саду. С другой стороны, да хоть бы и кактус принесла – не важно. Соня действительно рада была ее видеть. И самое главное, с Полиной можно было поговорить. По-настоящему.

Она рассказала Полине все. И про обиду на Илью, и про унизительные деньги от папы, и про бесконечную поездку в лифте с Эльвирой Степановной. И, разумеется, про руку.

Полина сначала слушала, примостившись с ногами в кресле. Потом перебралась к Соне на кровать, и дальше они уже сидели в обнимку. Соня даже решилась показать ей культю.

Соне так не хватало Полинки в больнице, когда рядом были только мама с вечно красными глазами и деловитые медсестры. И тот улыбчивый врач, который орал на маму в коридоре.

Полина забегáла с тех пор еще пару раз, а сегодня позвонила и предложила Соне прогуляться. И Соня, к собственному удивлению, согласилась.

И теперь они шли по заснеженной улице. Снег поскрипывал у них под ботинками. Впервые за несколько недель Соня чувствовала, что по-прежнему живет.

– Так ты что, в школу не вернешься? – Полинка почесала нос. На ее лице прыгали синие и красные отблески. Они шли мимо ряда елок, довольно хаотично украшенных гирляндами, словно юные индейцы тренировались на них искусству забрасывания лассо.

– Я не знаю.

– Ой, да брось ты! – отмахнулась Полинка. – Тебя там все сто лет знают. Да им безразлично, хоть ты без руки, хоть без головы! Помнишь, в сентябре Василиса пришла с зеленым ирокезом?

– Так ее же заставили его сбрить, да еще и волосы перекрасить, – напомнила Соня.

– Во-первых, всем понравилось! Если бы не Тополь-М… Она была бы счастлива, если б девочки ходили в школу с косами-баранками, как в советских книжках. И с бантами. И вообще, ты думаешь, тебя заставят отрастить руку? – Полинка иронично приподняла бровь. – Прости, но это правда смешно.

– Ты думаешь? – с сарказмом уточнила Соня. Полина вечно ляпала какую-нибудь глупость, но на нее совершенно невозможно было сердиться. Она как плюшевый медвежонок, запевающий бестолковую песенку, если нажать ему на лапу.

– Ну хорошо. Может, не очень смешно, – не стала спорить Полина. – Но я тебя уверяю: люди заботятся только о своей внешности. На чужую им обычно наплевать.

– Ага, именно поэтому цирки уродов были так популярны, – фыркнула Соня. – А сейчас – ТикТок.

– Бе-бе-бе. – Полина показала Соне язык. – Ну при чем тут это?

– Полин, мы же не в мире танцующих единорогов. – Соня поправила капюшон, сползший на затылок. – Людям, представь, есть дело до чужих прыщей, причесок и количества конечностей.

– Ну и что, ты собираешься из-за этого всю жизнь сидеть дома?

Соне вдруг показалось, что прямо навстречу ей идет Богдан в ярко-красной куртке и больших наушниках. Только этого не хватало! Она вжала голову в плечи. Парень прошел мимо, едва не задев ее локтем. Фух, не он… – Не знаю, – запоздало буркнула Соня. Она и правда еще не решила, как быть со школой.

– Дорогая… – Полина тихонько коснулась Сониного локтя. – Хочешь или не хочешь, но тебе придется себя принять. Полюбить заново.

– Заново… – Соня возвела глаза к небу. – Я себя и целую-то не успела полюбить. Думаю, момент безвозвратно упущен.

– Я, например, себя люблю, – не отставала Полина. Она сделала подобие пируэта на ходу, отчего лохматая шапка съехала ей на глаза. Шедшие навстречу парни захихикали. До Сониных ушей долетело: «Вот бочка…» Полина не повела и ухом. – Это называется бодипозитив.

– Это называется наивность, – вздохнула Соня. И заметив, что с лица Полины сползла улыбка, поспешно добавила: – Я о себе.

– Ненависть к своему телу ведет к саморазрушению! – возразила Полина.

– Вторая рука, что ли, отвалится?

– С тобой невозможно разговаривать. – Полина вздохнула. – Рука, рука, рука, рука… Вот ты говорила, Илья заходил. Чего хотел?

– Да просто, навестил… – пожала Соня плечами.

– Поня-атно! – Полина хитро заулыбалась.

– Мы просто друзья!

– Ага, ага… С этого все и начинается. – Полина потерла ладошки в теплых варежках.

– У него Таня есть.

– Стой, – протянула Полина и сама остановилась. – Он что, с Кириченко мутит, из 9 «Б»?

– Да при чем тут Кириченко? У него девушка в Волгограде живет.

– В Волгограде?! Пф… Это, считай, свободен.

– У них все серьезно вообще-то. – Соне даже стало немного обидно за волгоградскую Таню, которую она видела только на фотографиях. Рыженькая такая, с короткой стрижкой и немного торчащими ушами. Похожа на лисичку. Которая гриб. Таня была на два года старше Ильи и в следующем году собиралась поступать в архитектурный.

– Серьезно, ага… Они хоть виделись?

– Три раза. Или четыре, не помню.

– Пф-ф… Ни о чем. Слушай…

– Ой! – Встречная женщина в рыжей меховой шапке вдруг взмахнула руками, испуганно глядя на Соню. Та опустила глаза и обнаружила, что правый рукав вылетел из кармана. Похолодев, Соня быстро заправила его обратно.

– Скользко, – заметила Полина. – Я сама чуть не…

Но Соня ее не слушала.

– Мне пора, Полин. Я, наверно, на маршрутку тут сяду, – поспешно проговорила она. – Вон как раз моя!

И, порывисто обняв Полину, пока та не успела ничего сказать, Соня перебежала дорогу.

* * *

Соня успела разуться и собиралась юркнуть к себе в комнату, когда с кухни ее окликнула мама. Пришлось идти пить чай с овсяным печеньем и отчитываться, как погуляла.

– Полина твоя молодец, ты держись за таких друзей, – заявила мама, макая в чай край печенья. – Погоди-ка… Повернись. Чего глаза красные?

– Снег в лицо был.

– Ясно. – Мама пододвинула к Соне вазочку с конфетами. – Бери.

Соня отхлебнула немного чая и взяла чернослив в шоколаде.

Про инцидент в маршрутке она решила не рассказывать. В самом деле, незачем. А то мама опять заведется, начнет говорить, что не нужно обращать внимания… И скорее всего, снова расплачется.

Соня поежилась. Как на нее орала эта тетка с сумками… Сама ведь попросила передать за проезд. А тут водитель, как назло, резко затормозил, и тетка вместе со всеми своими пакетами начала валиться на Соню, как Пизанская башня.

Соня, уже падая, попыталась ухватиться за поручень, но в руке у нее были теткины монеты. Монеты! Хорошо, не золотые слитки! Все давным-давно платят картами, кроме совсем уж древних бабулек!

В итоге они вдвоем с теткой повалились на невысокого парня, который разговаривал по телефону. Повезло еще, что парень не стал устраивать скандал. И вообще оказался поразительно спокойным. Подобрал с пола свой сотовый, вытер об рукав куртки, а потом помог собрать теткину мелочь. Сама тетка в это время шипела, что за безрукая пошла молодежь, имея в виду, разумеется, Соню.

Она, может быть, угомонилась бы, тем более какой-то мужчина уступил ей место. Но на полпути в маршрутку зашла теткина знакомая, которой тут же была пересказана история падения тетки со всеми подробностями – хотя, казалось бы, какие там подробности?

Все это время Соня стояла, намертво вцепившись в спинку кресла перед ней, и молилась, чтобы никто больше не попросил ее передать за проезд. А как только в самом конце салона освободилось место, мгновенно протиснулась туда и уткнулась в телефон.

– Как доехала домой? Все хорошо? – Мама цокала ногтями по вазочке с черносливом, раздумывая, взять ли еще один или остановиться.

– Нормально…

* * *

Закрывшись в своей комнате, Соня быстро включила ноутбук, подвинула поближе запасную клавиатуру, набрала в поисковой строке «Протезы руки» и углубилась в чтение.

Сайты с протезами выглядели так, словно она читала отзывы к фильмам «Марвел» со скриншотами. Или искала запчасти для сломанного робота двоюродного брата (был такой факт в ее биографии. А нечего бросать игрушки на проходе).

Выяснилось, что протезы бывают нескольких видов. Одни напоминают отломанные руки манекенов и называются косметическими: делать ими ничего нельзя, они нужны исключительно для того, чтобы люди на улицах не шарахались. Как поняла Соня, они надеваются на руку, словно насадка для кухонного комбайна.

Есть еще тяговые протезы. Соня не очень разобралась, как они работают. В описании говорилось, что они позволяют хозяину, помимо прочего, писать, захватывать разные предметы и даже зажигать спичку о коробок. Самое полезное умение, мрачно подумала Соня. Надо еще уточнить, можно ли с его помощью считать на счетах и набирать номер на дисковом телефоне. Вдруг ей захочется пойти в интерактивный ретро-музей…

Оказалось, до сих пор делают протезы с крюками! Как у капитана Крюка из «Питера Пэна»! И на них были положительные отзывы! Наверно, от косплееров…

А вот бионические кисти выглядели реально круто. Соня по-настоящему подзависла, пролистывая фотографии с роборуками. Они были чаще всего белые или черные и выглядели как прикольные гаджеты. Соня не удивилась бы, обнаружив их в магазине рядом с планшетами, эйр-подс и смарт-часами. И пальцы у них сгибались, как настоящие. Соня вычитала, что такие протезы считывают импульсы с мышц.

На них даже делали особые силиконовые перчатки, похожие на настоящую живую руку, а не на пластиковую подделку: с ногтями, кутикулой, которую так ненавидят в маникюрных салонах, и волосками! Наверно, на них и маникюр можно делать – красить ногти в разные цвета.

В комплект перчатки не входили, их нужно было заказывать отдельно. Правда, женских Соне почти не попадалось – в основном мужские, волосатые. Выглядели они крайне натуралистично. Впору писать под снимками, что ни одного мужчины при их производстве не пострадало. Если это, конечно, так.

«Как в голливудских фильмах», – гордо сообщали на одном из сайтов. И тут же для наглядности была приложена фотография Железного человека в полном облачении. Ну хоть не Росомахи!

«Чтобы протезирование прошло успешно, человек должен принять факт ампутации, – прочитала Соня. – Нельзя зацикливаться на проблеме, но и не стоит избегать всего, что ее касается. Событие уже произошло. Оно необратимо. Нужно приспособиться к изменившимся условиям жизни. Правильный настрой, формирование позитивного отношения к предстоящему протезированию повышают успех реабилитации. Хорошо подготовиться к протезированию помогает общение с теми, кто прошел этот этап».

Значит, общение, подумала Соня. Надо найти таких же, как она, и постараться затесаться среди них. Для начала в интернете.

Ей повезло не сразу. Соня подписалась на несколько каналов, которые вели люди с ампутациями, но это были именно личные каналы, как-то неловко было лезть в комментарии со своим запутанным клубком мыслей в голове. Нужно какое-то сообщество. И в конце концов такое обнаружилось в Вк.

Судя по небольшому числу подписчиков, тут были все свои: либо те, у кого нет рук или ног, либо их родственники. Обсуждали в основном протезы. Соня сразу запуталась в терминологии, но вкладку себе на всякий случай сохранила – мало ли, пригодится.

Целая ветка была посвящена тонкостям общения с врачами. Судя по комментариям, одного склочного студента-медика клонировали, обучили разным специальностям и внедрили во все поликлиники страны. Некоторым клонам при этом коварно поменяли пол.

Покопавшись, Соня нашла что-то похожее на болталку. Начала тред некая Рита, которая разругалась с бабкойсоседкой из-за слишком короткой юбки. Как ни поразительно – бабкиной.

Рита была на пару лет старше Сони. Три года назад ей ампутировали левую ногу до середины бедра. Теперь вместо нее был серебристый протез, с которым Рита даже умудрялась танцевать.

Ногу она потеряла, по собственным словам, очень глупо – неудачно прыгнула с вышки на несанкционированном пляже. Там оказалось слишком мелко, и Рита сломала злополучную конечность в трех местах, и врачи не смогли ее спасти. Но Рита не унывала: переехала с матерью в другой город, пошла на плавание (странно, что не на прыжки в воду) и даже собиралась поступать в театральный. Если вдруг не получится – хотя Рита к этому варианту относилась с явным пренебрежением, – то тогда на иняз. «Возьмут, никуда не денутся, – фыркала она. – У кого еще такая фишка, как у меня?» Сложно было с ней не согласиться. Тем более она тут же откусила бы голову тому, кто решился бы с ней спорить. Все это Соня узнала уже потом, пообщавшись с Ритой в личке.

Еще была Кира. У нее были руки, но крошечные, почти как у младенца – какой-то сбой в развитии. Она носила на левой руке немного странную конструкцию, цепляющуюся за плечо и закрепленную широким ремнем. Выглядело это так, будто искусственную руку приделали к сумке-банану.

У Игоря не было обеих ног. У Жени – кисти правой руки. Соня подписалась на его влог, в котором он выкладывал короткие ролики, где проводил всякие эксперименты с использованием протеза. У Вики была точь-в-точь такая же ампутация, как у Сони, – чуть ниже локтя – на левой руке. Она уже получила протез и выкладывала в сообществе видео с концертов своей группы, где была вокалисткой.

Народ был… разный.

Но Кристина выделялась. Во-первых, она явно жила по какому-то другому времени с сорока часами в сутках. Иначе как она все успевала? То печет пряники, то играет на укулеле, то путешествует. Фотографирует как боженька. Еще и успевает учиться на психфаке.

Соня подозревала, что Крис попала в их сообщество «сирых и убогих», как недавно выразилась Рита, только потому, что ей нужно писать диплом, а они – чудеснейший материал для этого.

Ну и пусть пишет. Лишь бы отвечала на Сонины сообщения.

* * *

Уже два дня Соня пыталась дозвониться до папы. Но проще было дозвониться в регистратуру поликлиники в праздники. Длинные гудки в первый день на второй уступили место равнодушному голосу оператора, который сообщал, что абонент временно недоступен.

– Может, забыл телефон дома, – предположила мама, когда Соня поделилась с ней своей проблемой. – Сейчас среда. Он, наверное, в рейсе.

Они сидели на кухне, и тусклая подсветка на вытяжке заменяла им настольную лампу.

Мама не выносила яркий свет и в каждую комнату понатыкала бра, торшеров и ночников. Даже в ванной было альтернативное освещение в виде светодиодов по периметру зеркала и большого светового куба, работавшего от аккумулятора. Соня бунтовала против такого «пещерного» освещения и включала везде верхний свет, но мама проходила по квартире, как Дамблдор с делюминатором, и все опять погружалось во мрак.

– Зайти к нему, что ли? – как можно равнодушнее сказала Соня.

Мама оторвалась от ноутбука и уставилась на нее так, словно Соня сообщила, что собирается уходить из дома и уже сложила вещи.

– Соскучилась?

– Я? Нет. Но… – Соня замялась, подыскивая слова. – Папа обещал мне помочь с получением протеза…

– Папа? Помочь? – Крышка маминого ноутбука захлопнулась, как крышка гроба. – Мы точно сейчас об одном человеке?

– Ма-а-ам, прекрати. – Соня покачала головой. – У него какая-то знакомая работает в судмедэкспертизе… – Может, медико-социальной экспертизе? – подняла бровь мама.

– Наверно…

– Я записала тебя к терапевту на следующий четверг, – заметила мама. – Нужно сначала получить направления к специалистам, а уж потом… Хотя… – Она помолчала. – Поступай как знаешь.

Мама вышла из-за стола и принялась старательно намывать кастрюлю, стоявшую в раковине. Это был дурной знак. Такие неожиданные хозяйственные приступы случались у мамы, в основном когда она была на взводе. – Ла-адно… – протянула Соня.

Мама начала нарочито беззаботно напевать что-то себе по нос, одновременно надраивая внутренности кастрюли. Потом пришла очередь тарелок, салатников и банки из-под корнишонов. Ту дьявольскую сковородку, которая истрепала столько нервов Сони, мама вычистила почти до зеркального блеска.

На сладкое она оставила чеснокодавилку. Протерев ее полотенцем, мама повернулась к Соне. У нее было лицо человека, который может продавать вебинары об умении держать себя в руках.

– Хорошо, – сказала она.

– М?

– Можешь сходить к нему.

– К кому?

– Да к папе же! Уже забыла, о чем спрашивала?

– Вообще-то да! Ты бы еще завтра утром ответила! – огрызнулась Соня. – Кстати, ты в курсе, что бионические протезы стоят минимум полтора миллиона?

– Читала, – спокойно кивнула мама. – Но тебе должны дать бесплатно.

– Пишут, это долго…

– Ну папа же пообещал все решить, – не выдержав, съязвила мама. – Ладно, ладно, может, в кои-то веки от него правда будет польза…

* * *

После развода папа жил с бабушкой – своей мамой – в небольшой трешке на другом конце города, рядом с парком. Когда Соня была младше и приезжала к бабушке в гости, они ходили гулять в этот парк. Кормили белок, собирали шишки для поделок, зимой катались на лыжах.

Маленькая комнатка в бабушкиной квартире негласно считалась Сониной. Там стояли письменный стол, большой ящик на колесиках с игрушками, раскладной диван. Засыпая на нем вечерами, Соня смотрела на колыхающиеся вдали верхушки самых высоких деревьев парка и представляла, что живет в избушке на краю настоящего леса. Если в такие моменты на улице начинал выть волк (на самом деле, подскуливать собака, но тс-с…), иллюзия была почти идеальной.