Мишель Фашах
Ань-Гаррен: Император и кукла

Глава 1. Сурима

Пыль надвигалась зловещими валами, словно песчаная буря, обрушивающаяся на берег старого мира. Шаттл "Веер-13" грузно осел на потрескавшуюся платформу; гулкая вибрация пробежала по корпусу и замерла. В непроглядной тьме ожили плечевые фонари, рассекая мрак узкими лучами и выхватывая из небытия фрагменты унылого пейзажа: обшарпанные стены бывшего водозабора, обезображенные подтеками химической грязи и высолами.

– Вода уходила быстро, – процедила Арина Тасс, пряча пепельно-серые «научные» волосы под маску. – Химия, не время.

Лайя Венн коротко проверила защёлки. Зелёные глаза блеснули за визором.

– Давление в норме. Фильтры чистые, – отрапортовала она. – Не бегать.

– Первый круг есть. Второй – по плану, – признаков сомнения в голосе Орэла не было. Высокий, с матово-тёмной кожей и чёрными глазами – командир отряда.

Чернорабочие Нокс, Крил, Садэ подвели распорки. У прохода в «храм» стоял горький запах регенерации фильтров. Тёмные пальцы работали бесшумно; стропы легли в кольца точно. Нокс – жилистый, с обожжёнными ладонями – задержал взгляд на Арининой маске и ухмыльнулся, в уголке шрама жила старая колониальная привычка обходиться без фильтров и без эмо-контроля. Он подтянул распорку, глянул в темноту зала:

– Интересно, почему скирхи не растащили отсюда все, что можно?

Меран не поднял головы от сканера:

– Норить негде. Под плитами водозабора стерильно и пусто, токсичная крошка обваливается слоями. Рынок мёртв. Разве что эврифоры взяли бы, но их сад позднеиндустриальный лом не расширяет.

Лайя проверила поток через маску и коротко добавила:

– Плюс воздух режет им обоняние, «смех-кантата» рвётся, координация падает. Для стаи это гибель.

Рез прошёл тонкой линией, створки «храма» разошлись в стороны.

– Так тихо, будто мы в гибернации, – сказала Арина.

Орэл вошёл первым и шлем звякнул о притолоку; по визору пролегла красная полоса высоты. Остальные прошли, не сгибаясь.

– Шлем цел? – Лайя глянула на датчик. – Габарит рассчитывай заранее.

В центре зала покоился овальный объект – цельный, без единого шва, с обтекаемыми гранями. Под матовой поверхностью проступала сложная сеть теплообменных контуров; местами она уходила вглубь и возвращалась, образуя замкнутые “петли”, рассчитанные на долгую спячку.

– Это криокамера, – Меран Кол провёл сканером вдоль ребра, не касаясь. Серые, взъерошенные волосы торчали антеннами. – Протоколы старые, архитектура не местная. Синтетический матрикс. Обмен на минимуме. Жив.

На долю тика по корпусу вспыхнул чужой красный луч и погас.

– Имитация распознавания, – тихо отметила Арина. – Он смотрит.

Лайя поставила у входа блистер с буферными растворами.

– Без касаний. Стабилизирую среду. Тронешь – умрёт. Или проснётся.

Лучи фонарей скользнули по стенам. Ряды табличек, прикрепленных болтами, пестрели именами и датами. Арина задержала взгляд на последней.

– Совпадает с горизонтом выбросов. Изотопный профиль сходится. Самоотравление.

Арина подняла голову и твердо произнесла:

– Рекомендация: не вскрывать. Эвакуировать целиком. Возможен корень серии около 50 СЦ давности.

Орэл кивнул, переводя рекомендацию в приказ:

– Принято. Протокол «Синт-А». На месте не вскрывать. Любые попытки активации пресекать.

– Поднимем при стабильной среде, – сказала Лайя. – Пусть дышит ровно.

Нокс хмыкнул, затягивая узел. В голосе сухой песок колоний:

– Кто вообще замораживает синтетиков? Богач спрятался в бункере, а игрушку – на потом? Хотя да… кукла красивая. Я бы такую с собой утащил в бункер. Рост как раз под трубного разнорабочего.

Тишина резанула. Крил отвёл глаза, Садэ опустил голову.

– Держи язык, – Орэл даже не повернулся. – Работаем.

Распорки приняли вес, пол загудел низко; под плитой медленно заводился старый насос.

Лифт-трос зацепил петли, стальные нити натянулись. Капсулу потянуло вверх; пыль под ней встала волной. В общей полосе связи шли редкие импульсы в старом диапазоне.

– Слышите? – Меран изменил угол датчика. – Полоса древняя. Похожа на праязык синтетиков. Корневая версия.

– Еще сотня тиков – и это станет игрой в рулетку, – предупредила Лайя. – Подъем.

Груз ушёл в отсек. Стропы запели низко. Орэл прошёл вдоль креплений, коротко коснувшись каждой защёлки; на запястье блеснул матовый знак военной касты.

Арина присела у контейнера стабилизации; тонкие, почти бумажные пальцы пробежали по строкам:

– Дыхание ровное. По линейке. Эвакуация на дредноут, – подвела она.

– Коридор прикрою, – сказал Орэл.

Шаттл оторвался. Снаружи фонарь выхватил обрывок рекламного полотна; пустые ниши «храма» глянули вслед. На дальних шкалах было чисто, но в шуме ещё теплилась тонкая родинка старого протокола.

– PX-110 «Сурима»: позднеиндустриальные, самоотравление. Биота – бактерии и экстремофилы. Единственная высокоорганизованная сигнатура – в криокамере, не местная. Протокол «Синт-А». Эвакуация. Анализ – на дредноуте, – продиктовала Арина и отправила отчет на дредноут.

Глава 2. «Тихая зона»

Шаттл «Веер-13» вошёл в док дредноута «Восток-К», и общий канал взвыл. На главном экране вспыхнули векторы, пошла снежная крупа помех: нуль-флот накрыл сектор «медовой» сеткой игл, глушилок и резаков. Автофильтры метались; служебные частоты трещали меметическим мусором так, что половина пакетов резалась на входе, остальное приходило рваным шумом.

Голос адмирала Варрона резанул, без вводных:

– Экспедицию – в отрыв. «Веер-13», отстыковка немедленно. Дредноут принимает бой.

– Артефакт – в изоляцию. «Веер-13» к отстыковке готов, – сказал Орэл ровно.

Капсула уже стояла в транспортном ложементе. Арина держала поручень, чтобы стабилизаторы не звенели. Меран перезапускал сканеры, срываясь на аварийные профили.

– К внешней кромке. Девятый луч доковой разметки, «тихая» зона, – продолжил Орэл. – По схеме чисто.

Замки дока отщёлкнули. Он дал тягу и отодвинул «Веер» от брюха дредноута. По борту «Востока-К» прошёл белый шрам удара; связь хрипнула, стала краткой. Там, где пару тиков назад висел патруль, теперь пусто и разводья обломков. Коридор выглядел подозрительно гладким.

Первый «удар» ударом не был: шаттл въехал в паутину. Скорость просела ступенями, по обшивке пошли сухие царапки. На обзорных проявились тонкие серые нити между валунами и пустыми контейнерами; на узлах поблёскивали шарики жира и копоти. Нити держали меши натянутыми: в складках мерцали карманы газа, липкая плёнка не давала им разойтись в ноль. Затем пошли крючья с жирными швартовами, липкие меши на иллюминаторы. В носовую секцию врезались, раскрыли створку, ввалились ройной струёй.

– Скирхи, – сказала Лайя.

Пол под ногами «засмеялся» трескучими сериями. «Веер» сел в вязь: аэрогель прихватил опоры, магнитные кошки легли на швы, с кормы цокнули крюки. Вдалеке дредноут держал бой с нуль-флотом, а падальщики уже тянули трофей.

– Резервный тяговый. Крил – на корму, снимай кошек. Учёные – к артефакту. Если нас вскроют, первым вылетает он, – Орэл рубил команды коротко.

Дрожь прокатилась по коридору; шипение, прогорклый запах сала. Садэ метнул в шлюз гранулу пены: щели захлопнуло, резку замедлило. Снаружи скреблись когти. «Смех» подбирался ближе – под этот ритм удобно резать металл.

Стаю не остановили ни резаки, ни пена. Лайя успела закрыть одну переборку и вбила пену в морду первому; тот ослеп на миг, рванул когтями себе морду. Следующий прыжок вжал её в переборку; двойной удар пришёлся в горло. Автожгуты на запястьях мерцали уже без смысла.

В аппаратной Арина щёлкнула маяк на ребро капсулы. Магнитное кольцо встало; зелёная точка вспыхнула на панели. Она открыла общий канал и выкрикнула координаты.

– Уже, – сказал Меран, гоня «SOS-Голый»: U и τ, без заголовков, без ключей. – Плюс спектр паутины, рисунок «смеха».

Нокс принёс автожгуты и клипсы аварийного выброса.

– Если что – выталкиваем в ноль. Пусть ищут маяк, а не нас, – Арина не поднимала головы.

– Они на обшивке, – рявкнул Орэл в интерком. – Мешами держат карман, жиром залили иллюминаторы, пилят по кругу. В шлюзе «дробилки». Держим последний клапан. На «три» – выброс.

Арина с Мераном вжали капсулу в салазки.

– Раз, – шепнула она. – Два…

Потолок грузовой секции сложился гармошкой. Салазки треснули; Мерана прижало ввалившимся корпусом. Влезли первые: низкие, блестящие от жира, зубы-долота. Фильтры взвыли. «Смех» шёл очередями.

Садэ встретил их тесаком. Пол под ним «засмеялся» иначе: шар жира ушёл под сапог. Он успел разрубить первому пасть, схлопотать цепью в шею; С/П держал его ещё четыре удара. Потом – тишина. Нокс принял «дробилку» в проёме аварийного люка грызоделом: удар, второй, третий. Инструмент сломался. Нокса увело по полу, как по конвейеру. Кричал недолго.

Первый скирх с гнутым гребнем добрался до артефакта, ткнул костяной стамеской «в шов». Швов не было. Он скользнул кромкой по ребру и случайно попал в скрытый зазор теплообмена. Внутри щёлкнуло. Воздух тронулся.

Рисунок «смеха» сменился, будто кто-то отбил «вперёд».

– Прочь, – сказала Арина, но голос утонул в треске стаи.

Крышка крио отъехала на толщину ладони. Холод вышел тонкой струёй. Скирх сунул лапу в щель, цапнул за край. Арина увидела кисть – тонкую, слишком маленькую. В тот же тик изогнутый крюк вошёл ей под лопатку; крик пропал.

Корытце скирхов стянуло останки «Веера-13» жирными тросами и швартануло к борту. Смеясь, «дробилка» выдернул крюк из тела учёной и потянулся поддеть ладонь, выпавшую из криокамеры.

Свет умер.

Не погас – умер. Панели заглохли, индикаторы сползли в чёрный, насосы замерли. «Смех» осел в тишину; лапы скользнули по полу без сцепления. Крышка крио раскрылась ещё на ладонь. На краю лежала девушка. Круглый зрачок, короткая дрожь ресниц. Кожа мерцала бледным светом.

«Веер-13» медленно вращался в пустоте, прижатый к облезлому брюху чужого корыта. Маяк на капсуле мигал в темноте – единственная речь, которую корабль ещё мог произнести.

Глава 3. Коммерческий модуль

Рен Аверн сидел в пустом брифинг-боксе и гнал логи боя. Пепельно-серые волосы убраны под стерильный козырёк, на виске – тонкий шрам порта, подушечки пальцев матовые. Метки шли цепью: обрывки каналов, забитые кадры палубных камер, последняя фраза Арины Тасс. На тридцать второй строке всплыло несоответствие: в списке магнитной расчистки значился непомеченный объект, захваченный у кромки поля боя и протащенный в док-сектор D-9. Идентификатор маяка совпадал. Примечание док-бота – сухое: «Примесь липидов. Запах резкий. Подозрение на скирхов».

В доках было полутемно и тихо. Под потолком висели катушки магполей; у настила – пятна пены и чёрные полосы от магнитных «кошек». В центре лежала чужая лодка скирхов, прижатая к решётке намертво: низкий корпус, перевитый ремнями, обросший сетями и бочками-жирниками. Рен включил фильтр, шагнул ближе. Маяк бил ровно; переборки отдавали короткой дрожью.

Криокамера нашлась не сразу. С другой стороны, под ремнями, торчал «Веер-13»: придавленный, в грузовой раме, на клипсах; внешняя оболочка ободрана, по теплообменным дорожкам – свежие царапины. Внутренняя капсула держала холод. От рамы вглубь шла широкая полоса волочения по настилу: груз тянули к кормовой переборке, без пауз и разворотов.

Он шёл по следу, пока не упёрся в место, где ещё недавно держалась криокамера. Важно: держалась. Крышка уже отошла. По закраине иней с тонкой бахромой, по рёбрам теплообменников застылые затёки конденсата. Ни следов лома, ни реза. Крышку стянуло с посадочного буртика, и на алюмосиликате остались гладкие, потёкшие дорожки.

Дальше – тело. Женский силуэт, для большинства рас малый: на ползвена ниже стандартного люка. Алые длинные волосы распластались по сетке; кожа тонко светилась инеем. По запястному диагносту жизнь читалась устойчиво: редкий, экономный дыхательный цикл, стабильная электрика тканей, синтетический фон без шумов деградации. Лицо неподвижно. Звёздчатый зрачок Рена на тик поджал горизонталь – привычка при оценке контраста.

«Коммерческий модуль?» – мысль щёлкнула автоматически. «Странный секс-робот: декоративные признаки, минимальная масса, экономичный цикл. Люкс-сегмент». Но не здесь, не с открытой капсулой, не при таких температурах на кромке рам.

Он выпрямился и только тогда увидел лодку иначе. На покорёженных листах обшивки проступил «рисунок метеорита»: перекрёсты светлых и тёмных полос, металл остывал бесконечно медленно, кристалл успевал “вызреть”. По шпангоутам – стеклянные потёки; опоры едва-едва грели и снова глушили, не давая расплаву стечь в микрогравитации. Корабельной термообработке такое не снится: корпуса куются быстро, а не собирают структуру эпохами.

Рен опустил ладонь на бортик рамы и прислушался к вибрации дока. Дошёл до задней балки: там, где скирхи грызли и мазали жиром, вспенённый композит стал стеклом, а под ним той же чёрной вязью шли косые полосы сплава.

– Будто лодку бросили при абсолютном нуле, а потом включили космологические часы и грели столь медленно, что кристалл успевал перестраиваться, – сказал он вслух и сам себе ответил, ровно: – Это невозможно.

Он поднёс запястный диктатор к губам:

– U 1263/04/17 · τ 061740. Док-сектор D-9. Лодка скирхов под нашим магполем. Артефакт с маяком – на месте. Предмет «артефакт» – криокамера, вскрыта без следов силового вмешательства. Дополнительно: обнаружена синтетическая особь, женский морфотип; состояние – жива, глубокая отключка. Предварительная классификация: развлекательный модуль неизвестного класса.

Под ресницами дрогнула тень. Маяк стучал в железо ровно, метрономом. Вокруг дредноут дышал своей машинной грудью и не подозревал, что в доки занесли чужую тишину.

Рен вызвал аналитика из касты программистов, коротко изложил находки и молча указал на женщину-синтетика. Программер – худой, с чернильно-синими волосами и радужкой, тускло мерцающей ИК-свечением, – защёлкнул переносной интерфейс на буртике криосистемы, выждал, прислушиваясь к немой шине, и покачал головой.

– Протоколы не те. Она не висит ни на одном нашем бусе, не отвечает ни на базовые рукопожатия, ни на аварийные. Лезть грубо могу, но это будет стук по стеклу молотком. Советую медиков: карантин и стабилизация.

Медики пришли быстро, без вопросов и лишних жестов. Двое раскрыли переносной кокон; третий опустил над лицом тонкую дугу диагноста. Маркеры на коже отозвались глухо, параметры легли ровными нитями на экран.

– Карантин «Альфа». Перенос, – произнёс старший.

Женщину подняли в кокон и увезли.

– Тогда вскрой внутренние камеры лодки, – сказал Рен. – Хочу видеть, как она оказалась вне капсулы.

Программер щёлкнул коннекторами, нашёл узел записи – старый, плоский, с солёным налётом – и пошёл тянуть блоки. Файловая система ругалась; каталоги изжёваны, логи рвались. Он собрал «ленту» из осколков, проставил τ-метки, вывел на переносной экран.

– Будет грубо, – буркнул он. – Но поймём, что случилось.

Камера держала один план: слева внизу лежал овальный корпус криосистемы в салазках, справа стояла закрытая переборка. У борта капсулы Арина Тасс возилась с фиксаторами, у консоли выброса Меран Кол работал по панели. Двое рабочих мелькнули у входа: у одного был широкий клинок, у другого короткий инструмент. По потолку прошла рябь, верхняя балка сложилась гармошкой и рухнула в кадр. Салазки повело, раму повело. Меран потянулся к аварийной защёлке – лист обшивки прижал его; ладонь, лежавшая на бортике, соскользнула и пропала за нижней кромкой. Первый рабочий шагнул, лезвие ушло дугой, и его вынесло из поля. Второй ударил по проёму инструментом; железо треснуло, обломок остался на настиле, а его самого увело вправо, за край кадра.

В верхнем проёме проявились низкие фигуры. Один, с вмятиной на гребне, провёл кромкой по ребру капсулы. Крышка уступила на ширину ладони; по закраине выступил иней. Арина отступила за стойку и исчезла из поля. Изображение дёрнулось, строки статуса застыли, кадр распался на квадраты и погас. Запись оборвалась.

Рен попросил прогнать всё остальное. Программер молча кивнул, прошёл по каналам, собрал «ленты» с носовых, кормовых, бортовых глаз. В каждом файле – одна и та же финальная метка и тот же обрыв в тик. Ни предсмертной ряби, ни нарастающего шума, просто ровная линия и тьма, будто кто-то щёлкнул рубильником.

По самой лодке это тоже читалось: скирхи лежали, свернувшись у потухших нагревателей; иней лёг полосами на виброщиты; в масляных лужах застыла тонкая стеклянная корка. Тепло кончилось быстрее воздуха. Программер только выдохнул:

– Совпадение по всем камерам. Конец один и тот же.

Глава 4. Круглый зрачок

Рен вышел на канал карантинного блока:

– Медгруппа «Альфа», Рен Аверн. Что по синтетику?

Пауза короткая, деловая. Голос руководителя ровный, низкий:

– Мы в изоляторе. Состояние стабильное. И да, информация странная. В наши протоколы идентификации не укладывается. Приходите. Это не класс «коммерческий модуль».

В изоляторе пахло холодным стеклом и озоном. Медик провёл Рена вдоль панелей, вывел графики и томограммы.

– Она пронизана гиперпроводником, – сказал он, не скрывая усталости. – Нити тоньше волоса. В каждой капле крови. На спектрах чужая химия: не гемоглобин, не наши переносчики, а вязкий металлоорганический коллоид с кривым ионным балансом. Эритроцитов нет как класса, вязкость гуляет, pH упорно вне наших коридоров.

Он опустил заслонку, приподнял веки:

– И ещё. Зрачок круглый. Реагирует, как идеальный диафрагменный ирис. Ни следа четырёхлуча.

Щелчок по консоли – на экране вспыхнул протокол: «Лучевой анализатор №3: отказ через 00:27:14».

– Третий уже сгорает, – пробормотал медик. – Стоит попытаться взять биоматериал, приборы уходят в перегруз. Контактный спектр, лазерная десорбция, ионный луч – всё ложится. Игла тупится и темнеет, вокруг прокола за доли тика не остаётся ни следа вмешательства.

Он закрыл журнал и посмотрел на Рена:

– Если это «просто модуль», то я бард. Нужен иной режим доступа. Или иная эпоха.

– Сколько у вас лучевых анализаторов в резерве? – спросил Рен.

Цифра прозвучала слишком маленькой. Рен кивнул:

– Разрешите попытку под мою ответственность.

Он оформил допуск, уложил четыре сгоревших модуля в гермокейс, забрал протоколы отказов и ушёл в диагностический бокс.

В мастерской поломок его встретил специалист по отказам: сухой, внимательный. Быстро разобрал один блок, провёл зондом, покачал головой:

– Сигнатуры разные. Таких совпадений не бывает. Повторите эксперимент чем-то примитивным: любое ручное оружие без активной оптики. Нож, шило, пробойник. И фиксируйте только пассивом, без излучателей.

Обратно в карантинный Рен шёл уже быстрее. Сводка пришла в пути: все четыре анализатора умерли по-разному. У одного – сгорел силовой каскад; у второго за сотню тиков проступила коррозия, будто его держали в соляном тумане внутри герметичного корпуса; у третьего пошла сетка микротрещин по опорам; у четвёртого – равномерное плавление по всему корпусу, словно температура поднялась во всём объёме одновременно. Рен сжал кейс и прибавил шаг.

В карантинном отсеке уже мигали свежие записи. Медики отметили сухо: по внутренним меткам синтетик периодически «всплывает» к порогу сознания, внешне без признаков. Очередной пробоотборник размяк при касании кожи; журнал зафиксировал перегруз и потерю жёсткости корпуса.

Под полупрозрачным колпаком она лежала спокойно; датчики рисовали ровные ленты. Рен показал допуск:

– Нужен нож. Простой. Без оптики и полей.

Ему принесли тесак скирхов из утилизованного фонда. Металл прогнали через стерильный цикл, кромку проверили пассивом. Рен надел перчатки, дождался «нулевого шума» и приподнял край колпака.

– Микронадрез. Плечо, латерально.

Кромка едва коснулась кожи. Линия вышла тонкая, косметическая. Крови почти не было. Медики подвели макрооптику, подняли резкость – и под кожей проявились детали, которых «не бывает»: тончайшие золотистые спирали, по ним медленно прокатывались чёрные жемчужины вязкого коллоида, стягивая прорез в ровную, блестящую нитку. Шов затягивался без рубца; волна сглаживания проходила следом, блик выравнивался. Старший медик только прошептал:

– Фиксирую аутосшивание. Без фибрина. Без клеточного каскада. Геометрическое замыкание.

Рен отступил, перевёл дыхание, поднял тесак.

– Повтор. Чуть глубже.

Лезвие повернулось – и под колпаком приоткрылся глаз. Круглый зрачок. Зелёная радужка с тонкой тёмной каймой.

Воздух в комнате стал тяжёлым. Рен отнял руку. На всех служебных частотах стало глухо. В груди сжало, воздух упёрся в горло; ноги подломились, нож звякнул о пол. Пальцы пошли мелкой дрожью, одновременно тело отозвалось нелепым возбуждением, чего не должно быть при работающем эмо-регуляторе. Интерфейс статуса вернулся ничем. Регулятор не отдавал даже аварийных меток.

– Помощь… – не своим голосом выдавил он.

Медики среагировали не сразу, переключились на «слепой» режим, завели манипулятор, извлекли из-под сосцевидного отростка капсулу регулятора. В воздухе повис запах палёного текстолита. Корпус стал матовым, как пепел; контактные дорожки разошлись стеклянной сеткой, словно их расплавило изнутри.

Зашёл программер, глянул на модуль и коротко сказал:

– Не восстановим. Ставим новый. Персонализация – минус 2 СД из облака.

Пока Рену подшивали свежий регулятор и возвращали базовые профили, программер уже отправил в эфир:

– Объект «синтетик». Немедленная изоляция. Приоритет красный. Доступ – по списку.

Приборы за стеной снова зажурчали, но эфир оставался непривычно тихим.

Глава 5. Карантин

Рена выписали в соседний бокс – медики настояли, протоколы подпёрли. Дверь за ним закрылась; у объекта остались двое корабельной охраны и та же карантинная бригада. Военным выдали только «тупое»: шоковые дубинки без излучателей и механические стяжки.

– Ничего умнее ножа не заносим, – предупредил старший.

Медики, оставшись без высоких инструментов, вернулись к примитиву: ручные фонарики, стеклянные капилляры, пассивные стетоскопы, бумажные индикаторы. Они осторожно прошли по лестнице базовой физиологии: смочили губы синтетика водой, подали по капле внутрь через ложечку. Глотательный рефлекс сработал без сопротивления. Добавили глюкозу, затем изотоник с натрием и калием, чуть позже – раствор аминокислот. Мониторы, подключённые только в пассивном режиме, показали крошечные, но стабильные сдвиги: тепловой профиль вытянулся, электрическая активность «горизонтальных» слоёв тканей стала ритмичнее, pH поверхностных сред приблизился к безопасной зоне. Медики собрали «коктейль» в микродозах и перевели введение на медленный пероральный режим, фиксируя каждую порцию как процедуру.

Дальше пошли признаки адаптации, которые обычно не попадают в сухие отчёты, но их всё равно записали. На шее приоткрылись микропоры и закрылись, отработав влажность. Дыхательный рисунок сменился: вдохи стали реже, глубже; выдох суше, ближе к корабельной норме. На макролинзе кожа на миг потемнела по межклеточным линиям, золотистая сетка нитей уплотнилась в зонах давления, а в кровяном коллоиде сменился ионный состав. Чёрные «жемчужины» сбрасывали избыток и собирали нужные соли прямо по ходу циркуляции. Чужой организм перенастраивал себя под воздух и давление корабля без внешнего управления.

Рен лежал в чужом медбоксе и, игнорируя рекомендации, каждые пять сотен тиков вытягивал свежие записи: пассивные спектры, температурные карты, ручные заметки бригады. Он складывал их в аккуратные таблицы, но место ключевых выводов оставалось пустым. Пальцы тянулись открыть канал адмиралу, и всякий раз он закрывал черновик: для действительно важного доклада фактов было катастрофически мало, а домыслов – опасно много. Корабельный реестр отметился сухой строкой: за последний СД отказал ровно один регулятор – его собственный. Статистика давала мизерную, но ощутимую надежду.

Сообщение от программиста пришло, когда Рен пытался уснуть без фармы. «Проверил трижды, меняя анализаторы, – писал тот. – Видманштеттеновы узоры на обшивке лодки возникли мгновенно. Один тик. Сразу по всему корпусу. Не градиент, не фронт. Одновременное перестроение решётки. Физически невозможно. Повторяю: проверил трижды.» Рен перечитал два раза, поймал себя на том, что ищет ошибку в пунктуации, потому что в физике ошибок не находилось.

Чтобы не сорваться в бессмысленные круги, он вызвал медиков и коротко попросил: «Сон, протокол лёгкий, без вмешательства в память нового модуля». Ему ввели мягкий седатив, экраны потускнели, шум корабля растянулся в ровную линию. Прежде чем уйти в темноту, Рен успел отметить в журнале одну фразу: «Если невозможное повторяется, ошибка в наших моделях».

Через СД сна он поднялся и сразу запросил сводку. Ответ пришёл быстро: поддержка сознания стабилизировалась, синтетик периодически «всплывает» на несколько сотен тиков, контакта не ищет, на речь не реагирует – вероятно, языка не знает. Пероральные смеси работают: глюкозно-солевые коктейли усваиваются, электролиты выравниваются, дыхательный паттерн подстроен под корабельную атмосферу.

Рен запросил восстановленный массив экспедиции и открыл сцену посадки сразу в четырёх окнах: верхний дрон, бортовая камера «Веера-13», шлем Лайи и плечевой модуль Орэла. Пыльные завихрения ложились на площадку из растрескавшегося композита; Лайя проверяла клапаны костюмов, Орэл расставлял периметр. Синхронные метки на всех четырёх потоках совпадали идеально. Он поставил пометки на таймкодах и добавил к досье сухую строку: «Техносфера позднеиндустриальная; общее отравление среды; следов внешнего вмешательства не обнаружено». Тезис оставался прежним: цивилизация убила себя сама. На этом фоне синтетик с круглым зрачком и гиперпроводниковой кровью не выглядел наследием планеты.

Он переключил первый поток на нагрудную камеру чернорабочего. Картинка дрожала от вибрации резака: распорки уже стояли, дверь крошилась слоями. За проёмом открылся чашеобразный зал. В центре – саркофаг с ровными, слишком чистыми ребрами. Маркер «высокоорганизованная жизнь» прыгнул на максимум, прямо под плитой. Чернорабочий повёл объективом по стенам: ряды табличек.

Рен включил тепловой слой на кадрах с саркофагом. Когда команда входила, по матовой поверхности пробежала тонкая сетка инея, и Рен видел, как она отступает к краям, формируя узкие дорожки к пятнам тепла сапог. На одном кадре, синхронизованном с голосом Арины, в толще корпуса на долю тика вспыхнул призрачный знак, а на внешней плёнке конденсата возникли пять тонких лучей, сходящихся в точку напротив её колена, и тут же исчезли. Он поставил маркер: «Тепло- и акусто-чувствительная реакция на присутствие. Вероятно: пассивное “слежение” окружающей среды до контакта».

Оставшиеся отчёты он прокрутил ровно: атака нуль-флота, решение об отстыковке, уход «археологической» из-под удара, ловушка скирхов, маяк на криокамере. Пометки лёгли в строки без оценок. Паузы, где голоса обрывались, он проматывал тем же темпом.

Новый черновик для адмирала он набрал каркасом:

PX-110 «Сурима»: позднеиндустриальная/раннеинформационная; самоуничтожение через химическое загрязнение.

Биота сведена к бактериям/экстремофилам; поверхностные воды токсичны.

Единственная высокоорганизованная сигнатура – в древней криокамере внутри «храма».

Криосистема несёт не-локальный инженерный след.

Связь с нуль-флотом: пока не подтверждена, но временные маркеры атак в секторе совпадают с горизонтом ~50 СЦ.

Протокол «Синт-А»: объект на месте не вскрывать; эвакуация в дредноут для анализа…

Глава 6. Симптом: нежность

Его выписали под расписку и тут же попытались не пустить обратно, но «красный» доступ Рена был подписан выше – он прошёл, не повышая голоса. В боксе стояла непривычная тишина. Двое вояк держались у стен, а медики вокруг синтетика двигались осторожно, почти нежно: поправляли кокон, смачивали губы раствором, говорили полушёпотом, как с больным ребёнком.

Рен остановил ближайшего, подцепил браслет ридером и вывел статус: карантинные подавители на максимуме, все «эмо-буферы» зажаты, а эндогенная цепочка синтеза подавляющих реагентов – почти ноль. Химия, которая должна подхватывать работу импланта, будто выжжена. Второй медик – та же картина: модули держат планку, организм не подпевает. При этом жесты – мягкие, заботливые. Рен занёс в журнал: «Эмо-модули MAX, эндогенные ингибиторы ≈0. Поведенчески – нежность к объекту. Требует объяснений». Синтетик лежал спокойно, дыхание редкое, ровное; на мониторе мелькнула крошечная ступенька, когда медсестра поправила плед.

Своё новое железо он тоже проверил: графики ровные, но внизу уже ползли знакомые «ползучие» сдвиги – естественная химия подавления медленно опускалась, пытаясь повторить профиль медиков. Он сжал зубы, вывел соседний профиль – охрана. В обоих браслетах почти пусто: модули С/П держали базу, эндогенная химия не прыгала ни вверх, ни вниз, как у персонала.

– Смена охраны и удвоение численности, – отправил он коротко. – Плюс коридор «шахматами» через каждые пять шагов.

Вскоре коридор застыл фигурной линией: шлемы вперёд, шаг одинаков, тени ровные. Рен отметил нелепость рисунка и тут же запросил бронепластину. На связи переспросили, не ошибся ли он адресом: «Бронепластина… в медотсек?»

– «В медотсек», – отрезал он, удивив резкостью и оператора, и самого себя.

Эмо-модуль отчитался «норма», цифры остались гладкими, а раздражение всё равно не растворилось.

Разнорабочий вкатил тележку с бронепластиной. Рен велел подложить плиту под плечо синтетика и чуть приподнять ложемент. Потом повернулся к одному из вояк:

– Достань плазменный. Выстрел в пластину, впритирку к плечу. Кожу не зацепить.

Охранник без тени сомнения выполнил команду. Глухо вспыхнул факел, по стенкам прошёл белый блик. Бронепластина почти не пострадала, на поверхности лишь потемнела крошечная лунка. Кожа на плече синтетика едва оплавилась, запеклась тончайшей корочкой. Глаза открылись – зеленые, с неровной золотой каймой по краю зрачка и тёмно-синей линией по ободу радужки – и упёрлись в стрелка.

– Наведи снова туда же, предохранитель не снимай, – сказал Рен.

Ничего.

– Сними предохранитель.

Тишина.

– Зажми блок цели.

Из пистолета пошёл дымок, корпус затрещал стеклянно и ломко. Охранник отшвырнул оружие; на полу осталась тонкая спичечная полоска пластика и металла.

Синтетик не моргнул. На мониторах – ни всплеска, лишь дыхание сдвинулось на долю тика. Рен отметил таймкод: «Прицельная фиксация на объекте – отказ узла вооружения без импульса. Объект устойчив».

– Второй. Оружие – на объект, – коротко приказал он.

Вояка только вынул пистолет из кобуры – и застыл. Взгляд стеклянный, зрачки не фокусируются; мышцы лица зависли. Статус импланта на браслете дал пустоту. «Сломанного» вывели, ввели смену.

Синтетик лежал спокойно; зелёный зрачок на долю тика расширился и вернулся к норме. Рен дописал: «Направленная угроза – отказ импланта. Учится отвечать на угрозы». От «развлекательного модуля» не осталось тени: система на лету строила контуры поведения вокруг понятия опасности.

Он открыл канал:

– Давиэн Ро, вы нужны в медотсеке. Сохраните в облако текущую персонализацию импланта. Полный слепок.

– Вы меня с программером путаете?

– Нет. Я страхуюсь. И нам нужен не переводчик протоколов, а тот, кто услышит структуру намерений.

Давиэн пришёл быстро, настороженный:

– Напоминаю: я – языки, истории, меметика контакта. Железки – не моя область.

– Тем лучше. Говорите так, как говорят живые, – отрезал Рен.

Серию начали просто. Обычная речь на имперском не дала реакции. Письменные формулы на табло – тоже. Давиэн прошёлся по базовым звуковым паттернам известных рас: клик-консонанты, свистовые «лестницы», инфражужжание сухотуров, «хор» рифовиков – синтетик не изменил даже частоту дыхания.

По жесту Рена помощники дипломата притащили чемоданчик с феромонорегулятором; Давиэн выставил нейтральный профиль, потом осторожно подкрутил «доброжелательность». В ответ воздух наполнился такой химической вонью, что охрана синхронно поморщилась. Регулятор мигнул, вырубился и выпустил из корпуса сизый дым, на который отозвались все датчики пожарки.

– Всем из бокса. Полная очистка, – коротко приказал старший медик.

Кокон с синтетиком выкатила бригада в коридор, под аварийные фильтры; охрана рассыпалась по «шахматной» линии, а техника вентиляции ревела, прожигая запах до безопасного фона. Давиэн, кашляя, снял маску:

– Феромоны – нет. Похоже, у неё нет «социального носа». Придётся искать другой вход.

– В бокс больше не заносить ничего, что напоминает феромонорегуляторы, – зафиксировал Рен.

После очистки всех вернули на места. Рен только кивнул и отметил в журнале: «Контакт через речь/визуал/паттерны/феромоны – отрицательный. Отклик – ноль. Допущение: система не считывает эти каналы как значимые». Он ещё раз глянул на собственный профиль – низовая химия снова ползла вниз; у ближайших вояк – та же тенденция. «Через четверть СД начнут сюсюкать с объектом, как медики», – отметился у него сухой смешок.

Он передал смене минимальный регламент, запрет на активные приборы – и ушёл в соседний бокс. Поставил будильник на две с половиной, запустил сбор сводок с камер и пассивных датчиков в единый пакет и лёг, глядя в серую панель потолка. Корабль гудел ровно, но в этой ровности теперь слышалось едва заметное смещение – будто кто-то менял частоту дыхания всего дредноута. Рен закрыл глаза и позволил себе короткий, строгий сон.

Глава 7. Опасный радиус или управляемое блаженство

Рен проснулся. История по медблоку выглядела неправдоподобно ровной: тревог – ноль, процедур – ноль, комментариев – ноль. Он открыл локальный канал и увидел простую вещь: все медики «ушли в сон» прямо на местах, без записи вмешательств. Внутри оставался один охранник; его имплант показывал унылую ровную линию и проседание эндогенных ингибиторов.

Рен вошёл в бокс и остановился. Охранник сидел у ложемента, с блаженным лицом и полностью раскрытыми створками звёздчатого зрачка, нежно гладил ладонь синтетика. Кокон был разорван по шву. Медики разлеглись на соседних кушетках, дышали ровно, улыбались одинаковыми, бессмысленными улыбками.

Он попытался вызвать охранника по имени – без реакции. Подошёл ближе, избегая прямого взгляда синтетика, и всунул между ладонями свою, размыкая контакт. Охранник безвольно «перетёк» в сторону, пальцы попытались вернуть прежнее положение, но замерли, когда Рен отступил.

Синтетик открыл глаза; зелёная радужка с неровной золотой каймой едва дрогнула. В эфире снова было глухо. Имплант Рена отметил «норму», но внизу графиков поползло знакомое: эндогенная химия подавления падала, как песок из прорехи. Он выключил браслетный интерфейс, чтобы не смотреть на эту ложь, и проверил медиков по телеметрии их имплантов: пульс ровный, давление безопасное, в крови – профиль, похожий на лёгкий опиоидный коктейль, без источника в журнале.

Ситуация пахла не санитарией, а управляемым блаженством.

– Смена охраны. Манипулятор в бокс. Вентиляция на максимум, – сказал он в общий.

Из коридора вошла бригада, механическая стрела подцепила охранника за разгрузку и бережно увела к дверям. Фильтры загудели громче, приток подняли на ступень.

Рен зафиксировал в журнале сухо: «Физический контакт провоцирует поведенческое «успокоение» вплоть до отключения задач. Кокон нарушен. Медики спят. Угроза – меметико-биофизическая, класс не ниже А.» Он поймал взгляд синтетика ещё раз – ровный, пустой – и впервые за всё время позволил себе короткое слово вслух:

– Пугает.

Он взялся за отчёт для адмирала, но пальцы дрожали так, что курсор плясал по строке, честно занёс это в личный журнал и списал на нестабильность нового импланта.

В бокс зашла свежая бригада; Рен переслал химпрофили предыдущей смены и логи «провалов» подавляющих цепочек. Старший лишь кивнул, запустил синтезатор и раздал пробирки с бледно-жёлтым раствором.

– Это хотя бы замедлит, – сказал он, проследив, чтобы выпили все, включая охрану.

Параллельно Рен прогнал быстрый аудит имплантов караула и увидел простую закономерность: у тех, кто держал пост дальше десяти шагов от синтетика, показатели оставались в норме. Те, кто заходил ближе, демонстрировали тот же рисунок, что и медики, с задержкой в считаные тики. Он отметил в отчёте: «Эффект локален, радиус меньше десяти шагов. Вероятность аэрозольной природы низкая; влияние не масштабируется с обменом воздуха». В коридоре охрана перестроилась, оставляя пустые кольца вокруг бокса.

Вернулся Давиэн Ро с помощником, на ходу открывая на браслете свои метки.

– Логи изучил. Слова не сработают. Нужен контакт, – сказал он.

Рен преградил путь, медики поддержали:

– Физический контакт выводит тетраидов из режима. Радиус – десять шагов.

Синтетик повернула голову к новоприбывшим, задержала взгляд и едва заметно приподняла бровь. Лёгкий интерес и ничего больше.

– Компромисс, – выдохнул Давиэн. – Без касаний.

Он кивнул помощнику. Тот шагнул в «безопасный круг» и начал странный танец: пружинящие шаги, резкие остановки, вытянутые ладони под углами, короткие «вибрации» пальцев. Синтетик следила внимательно, а затем рассмеялась ясным, живым звуком и хлопнула в ладони один раз, коротко и звонко.

Реакция в боксе была мгновенной: двое вояк одновременно напрягли хват, один дернулся к дубинке. В имперском протоколе хлопок – явный знак угрозы «я тебя убью».

– Стоп, – Давиэн поднял руки. – У разных видов разные паттерны. Это, вероятно, радость, не угроза.

Он медленно, утрированно показал «нулевую» позу – ладони открыты, плечи опущены, длинный выдох – и повторил для синтетика без единого резкого движения. Та улыбнулась глазами, ладони сложила на груди и… ничего больше не сделала. Воздух в боксе постепенно «остыл», охрана опустила плечи, а Рен отметил в журнале новую строку: «На невербальный ритуал объект отзывается. Касание по-прежнему табу. Продолжить поиск общих жестов без входа в ближнюю зону».

Сообщение от главного системного программиста пришло без приветствий: россыпь мутных трёхсекундных клипов и стоп-кадры, каждый с фамилией того самого охранника и точной меткой времени.

– Поясни, – бросил Рен.

– Сравни таймкоды. Я не буду делать твою работу. Вброс визуальных образов в момент касания. Проверил трижды.

Рен свёл потоки: камера бокса, браслет охранника, журнал вентиляции, «чёрная» запись импланта. Совпало до тика. На клипах – дёрганые панорамы: живой рост видманштеттеновых полос, серебристый иней, что плавится изнутри, алые пряди в зелёном свете, красный блик на гладком металле – и темнота. Звука не было. В черновике появилась строка: «Контакт ладонь–кожа сопровождается инъекцией визуальных загрузок в сенсорный тракт. Канал, вероятно, тканевой. Повторяемость по таймкодам – полная».

Рен смотрел на таймкоды с чужих «видений» и прикидывал риски. Разрешить касание помощнику – значит сознательно сжечь ещё один имплант и получить очередной блаженный манекен у ложемента. Запретить – упереться в стену слабых откликов. Он поставил в черновике две строки: «контакт даст материал ценой тетраида» и «без контакта остаёмся без информации», но подписи под ними не было.

Тем временем Давиэн и его помощник обсуждали стратегию, полушёпотом, как режиссёры у сцены. Помощник время от времени выходил в «безопасный круг» и строил простые структуры: складывал ладони в геометрические фигуры, чертил в воздухе медленные спирали, имитировал дыхательные волны, пару раз прошёлся «кошачьей» походкой, один раз – нелепо подпрыгнул и замер в позе, будто держит невидимую нить. Синтетик реагировала: едва заметный наклон головы, лёгкая смена фокуса зрачка, один раз – короткая улыбка глазами. Реакция была, но слабая; графики на пассивных датчиках едва шевелились – дразнили поверхность, не задевая глубины. Рен отметил каждую микрокривую, но разрешения на касание всё ещё не давал.

Помощник подошёл ближе поднял руку над головой, зажав четыре пальца и вытянув большой вверх. Синтетик посмотрела, повторила тот же жест, но удержала ладонь на уровне груди, и коротко кивнула. Помощник опустил ладонь к груди и тоже кивнул. Она взяла трубочку, втянула коктейль пару глотков, затем снова показала оба жеста по порядку и улыбнулась – тихо, почти детски; круглый зрачок слегка расширился и вернулся к норме.

Рен отметил последовательность как «эхо с нормировкой по уровню»: высоту жеста синтетик «заземлила» до нейтрального положения, кивок подтвердил синхронизацию, глоток стал явной паузой питания, после которой следует подтверждение контакта.

Он занёс в черновик мини-протокол: 1) жест палец-вверх – приветствие/готовность; 2) зеркалирование на уровне груди – «без угрозы/на равных»; 3) кивок – подтверждение; 4) глоток – пауза, затем продолжение. Контакт без касания зафиксирован.

Давиэн, забыв осторожность, буквально просиял – эмо-блокираторы отметили всплеск и покорно «пропустили» живую радость. Рен сухо напомнил держаться за пределами опасной зоны, дал команду оформить жесты в рабочий лексикон и включить непрерывную запись. Физический контакт по-прежнему под запретом. Теперь у них была первая строчка словаря, и она складывалась без слов.

Четверо помощников вплыли в бокс цепочкой, и стало тесно: охрана сдвинулась к стенам, медики уступили место. Новички работали по сетке: зеркалирование поз, углы ладоней, темп дыхания, повороты головы, «окна» паузы. Синтетик отвечала выборочно, но устойчиво.

Давиэн, не удержавшись, вернулся к хлопкам. Начал с одиночного – реакция позитивная. Перешёл к парам и тройкам с разными интервалами – охрана осталась спокойной, их протоколы уже «обучили» на новый смысл. Объект смотрел внимательно, потом сама предложила последовательность: хлопок – ладони вперёд – хлопок. Сделала её чётко, без резких движений, и слегка улыбнулась глазами.

Рен отметил паттерн как потенциальный «маркер безопасного адресного контакта»: центральный хлопок-«сигнал», «ладони вперёд» как сообщение «без угрозы/остановка импульса», финальный хлопок как подтверждение приёма. «Жестовая грамматика начала складываться», – записал он и дал команду формализовать новый элемент лексикона: фиксировать, повторять с разной длительностью пауз.

Глава 8. Предикат угрозы

В бокс вошёл Адмирал. Охрана выпрямилась, Давиэн с группой отступили на шаг.

– Отчёт.

Рен передал черновик. Варрон пролистал метки: «Сурима», криокамера, зона порядка десятка шагов, отказы приборов, узоры «за один тик». Дипломат вежливо запросил продолжение работы; разрешение последовало без паузы. Адмирал остался у входа, наблюдая «танцы» помощников и отклики объекта.

– Зачем вы возитесь с потенциально опасным организмом? – не отрываясь от строки про отказ импланта спросил он.

– У объекта стабильная дистанционная защита в пределах десятка шагов, – ответил Рен. – Ломается всё, что сложнее ножа: анализаторы, оружие, регуляторы, импланты. Вероятно, при первом контакте со скирхами эта реакция «выключила» их лодку: синхронная перестройка сплавов по всему корпусу и одновременное обесточивание записывающих узлов. Здесь, без касаний, мы начали получать ответные паттерны – единственный канал, что не рушится при приближении.

Варрон вернул планшет:

– Продолжайте по вашему протоколу. Любые активные устройства – запрет. Любая эскалация – немедленно доклад.

Он задержал палец на строке про «десяток шагов», открыл отчёт по лодке скирхов и коротко распорядился:

– В коридор. Объект – на одном конце. На другом, за семью секционными метками, – стрелок. Проверим дистанцию.

Кокон выкатили в пустой технический тоннель, лампы гудели сухо. Рен с Давиэном пытались остановить эксперимент; Варрон не изменил решения:

– Если дальше этого предела объект «глух», он бесполезен как союзник и опасен на борту. Нужен факт.

На дальнем рубеже охранник поднял плазменный пистолет. Ещё до выхода ствола на линию прицеливания рука застыла, зрачки «остекленели». Корпус оружия пошёл тонкой трещинной сеткой, из щели вырвался белёсый дым. В канале на тик провалилась давящая тишина.

Помощник Давиэна, не входя в «зону», показал палец вверх – их «привет/готов». Синтетик на другом конце повторила версию на уровне груди и коротко, светло рассмеялась.

Варрон посмотрел на дымящийся обломок и вернул планшет Рену:

– Записывайте. Угроза читается по намерению и наведению, а не по дальности. Продолжаем без активных устройств. Ищите язык.

Синтетик уснула. Давиэн увёл группу «разбирать грамматику».

В медотсек, не постучав, вошёл главный программер – тучный, с ухмылкой, от которой хотелось закрыть дверь. Рен знал о его привычках: перенастроенный эмо-пакет, вечный перекус в кармане, субординацию он путал с личным обаянием, которое ему будто бы всё прощало.

– Какого хрена вы ребёнка тут держите? – шутка не долетела. – Ладно. Принёс отчёты по имплантам и мёртвым анализаторам. Думал, сложились разом. Сам перепроверил.

На стол легли гермокейсы с пломбами и стеклянные кристаллы офлайн-выгрузок. Не по сети – принёс руками. Браслет у него в «глухом» режиме, радиомодуль изолирован, проводной хвост намотан на запястье.

– Отказы разной природы, – буркнул он, щёлкнув экраном. – А таймкод один и тот же, до тика. Четыре разных сценария поломки, одна метка. Гонял на трёх эталонах – совпадает. И да, пришёл сам, потому что не хочу гнать это по шинам. Вдруг у неё «слух» шире наших предосторожностей.

Рен открыл сводку: коррозия «за сотню тиков», плавление «по объёму», микротрещины «по сетке», перегоревший каскад – разные механизмы, одна метка тика, совпадающая с касаниями и наведениями.

– Это не поле и не метр, – неожиданно серьёзно сказал программер. – Это предикат: вмешательство/угроза. Сработало – а как именно рушится, уже детали. Если она и ребёнок, то ребёнок уравнений. Не хотел, чтобы «она» ломала меня дистанционно, поэтому – офлайн.

Он подошёл к кокону, без разрешения разжал клапаны, обнажил ладонь синтетика и спокойно приложил свою. Ничего не щёлкнуло. Он глянул на браслет: графики ровные, эндогенная химия – как до входа.

– Ничего, – повторил уже в протокол. – Похоже, пока носителя «не обожгло» химически, образов не будет.

– Бур посмотрю, – бросил он на ходу и исчез в дверях.

Рен вернул изоляцию кокона, занёс нарушение в журнал и закрепил план испытаний: «док С-3, лодка скирхов, астро-бур A-219, прямая наводка, запись только пассивами».

Он поймал простую мысль: объекту тоже нужен сон. Для «синтетика» звучит старомодно, но дыхание, микро-ритмы, утомляемость отклика – всё складывалось в живую физиологию. Он отметил «покой» в журнале и ушёл в соседний медбокс. На чистом терминале оформил заявку на испытание в доке.

Дальше началась привычная чехарда. Служба безопасности завернула форму «по ведомственной несоответствующей», док-мастерская отправила к энергетикам, энергетики – к юридическому, юридический – к безопасности по второму кругу. Рен переписывал разделы, менял коды допусков, подкладывал выдержки из протоколов, пока в верхнем углу не вспыхнул чужой приоритет: прямой приказ адмирала.

«Испытание санкционировано. Дальность увеличить до максимально возможной для дока С-3. Использовать НОВЫЙ лазерный астробур модели L-47. Содействие всех служб – немедленно».

Формы пришлось переписать с нуля, но теперь строки «ответственный» и «согласовано» закрывались без споров.

Поток расчистился. Док-мастерская подтвердила готовность пролетов и створок, транспорт запланировал перекат лодки на позицию, энергетики выделили контур для L-47, охрана согласовала периметр. Рен добавил геометрию: базовая дистанция – двадцать семь секционных меток, резерв – тридцать одна; углы визирования, точки эвакуации; главный запрет – никаких активных сенсоров возле объекта, только дальняя «строка» бурового луча и пассивная запись с бортов. На экране мелькнули последние визы; впервые за сутки никто не отправил его «в другой отдел».

Для испытания Рен запросил двоих совершенно новых вояк: профили чистые, допуски подтверждены, устойчивость имплантов на верхних процентах, в симуляторе лодки скирхов – зелёные отметки. Оба прошли инструктаж, подписали отказ от касаний и получили посты в коридоре дока С-3 до начала перекатки.

Каждый час Рен фиксировал камеру медблока: объект спал; коктейль подавали каплями; охрана менялась по расписанию. Так прошло четверть СД, пока на очередной выборке он не увидел нарушение: один из новых сидел вплотную к ложементу, коленом почти касаясь кокона,

На записи синтетик, не открывая кокон, поднимала ладонь под прозрачным слоем и мягко постукивала в заданном ритме по внутренней поверхности. Охранник отвечал зеркально, ладонью по внешней стороне, чередуя «ладонь в ладонь» через тонкую плёнку. Ритм менялся, возникали пары и тройки, паузы «вдохов» и «выдохов»; ни слова, ни жестов из протокола Давиэна, только странная игра, происхождение которой Рен не распознал.

Он отдал команду отвести вояку за предел «тишинного» кольца, зафиксировал нарушение и пометил последовательности как «неопознанный паттерн контакта через барьер».

Глава 9. Игры

В бокс влетел Давиэн с группой:

– Дайте доступ к телу для одного помощника. Если потребуется, я сам сожгу ему имплант!

Рен проглотил злость. По лицу было понятно, кто слил ему историю с «прикосновением без последствий» – вероятнее всего, сам главпрограммер прислал намёк.

– Один. Без активных устройств, без оружия, с полной телеметрией. Ответственность – письменно.

– Принято, – уже подписывая, кивнул Давиэн.

Помощники встали у кокона и синхронно подняли ладони с большим пальцем вверх. Синтетик открыла глаза, провела взглядом по лицам и повторила жест один раз – напротив конкретного парня. Остальные отступили. Рен проверил профиль выбранного: смена новая, чистые кривые, подавляющий пакет в норме.

– Допуск подтверждён. Кокон откроем после обнуления ингибиторов, – сказал он.

Выбранный помощник сел у ложемента в пределах зоны, показал жест «палец вверх» на уровне груди; синтетик зеркально ответила и прикрыла глаза.

Графики его импланта начали сползать вниз предсказуемой ступенью: эндогенные ингибиторы гасли, как у предыдущих контактов. Рен поставил маркер порога, повесил триггер открытия, оставил голосовую команду остановки для медиков и для охраны. Всё остальное в боксе должно было происходить медленно и одинаково.

Помощника звали Киан Тэлл. Молодой, сухой, «бардовый» фенотип без артистизма: волосы держались в тёплой меди с зелёным отливом по вискам; кожа светлая, сосудистый рисунок почти не читался. Звёздчатый зрачок раскрыт шире нормы, но взгляд оставался собранным. Манжеты – с рельефной тактильной сеткой, пальцы длинные, точные. Сидел у ложемента со счастливым лицом; эмо-модуль полз к «тёплой» зоне, но держался; дышал медленно, сценическим темпом.

Синтетик задала ритм – короткий, длинный, пауза. Киан подхватил мгновенно: удар в удар, пауза в паузу, затем осторожная вариация – «ладонь-ладонь», скольжение по плёнке, возврат к базовой фигуре. Она ответила зеркалом и добавила новый такт; он – снова эхо. «Дипломатные» веером записывали пассивом: немой осциллограф, бумажная сетка, углы кисти и темп дыхания.

Рен внёс в журнал сухо: «Киан Тэлл, ассистент Давиэна. Контакт через барьер стабилен. Ритм – совместный. Эмо-фон – тёплый, управляемый». И только после метки он поймал себя на слове, которое редко писал в отчётах: «игра». Здесь иначе было не назвать.

Ингибиторы Киана падали быстрее, чем у прежних смен. Когда триггер щёлкнул, и линия ушла в ноль, Рен дал разрешение. Медики раскрыли кокон по шву.

Ладонь синтетика легла на его ладонь без барьера, ритм продолжился – мягче, свободнее.

Игра пошла легче, будто руки давно знали рисунок. Приборы держались, имплант Киана оставался на связи, хотя блоки подавления оставались нулевыми. Она щёлкнула его по носу – быстрым детским жестом «проиграл» – и предложила новый старт: хлопок, ладони вперёд, хлопок. Киан ответил сразу, не отводя взгляда. Рен пометил таймкод: «физический контакт установлен; отклик положительный; признаков эскалации не обнаружено».

Паттерн усложнялся: «хлопок-ладони-хлопок» распадался на дробные серии, появлялись молчаливые паузы-кивки, быстрые «перехваты» и тихие смешки. Киан ловил каждую вариацию, отвечал тем же и получал ответный щелчок с улыбкой. Ритм разрастался, но оставался согласованным – общий счёт они будто делили пополам.

Рен внёс в журнал: «эмо-модуль Киана стабилен, блок подавления – ноль; признаки сексуализированной активации выражены». Вид было не перепутаешь: штаны явно выдали состояние. В норме так закипали штурмовики при вырубленной химии; Киан штурмовиком не был. Медики обменялись взглядами, отметили без комментариев. При этом ни один модуль не умирал, поля оставались «тихими», а объект играл, опираясь не на физиологию, а на сам рисунок участия.

Рен не прервал контакт и добавил гипотезу – «подкрепление участия через игру». Сухо дописал: «Сексуализированная реакция у небоевого специалиста при обнулённом подавлении – вероятна, противоречий не вызывает. Эскалации нет. Контакт держать в игровом режиме».

Синтетик внезапно прекратила игру, сложила правую руку в кулак и начала водить ею над левой ладонью, а затем стала чертить в воздухе, как будто «рисуя» невидимые линии. С третьей попытки поняли: через Киана передали блокнот и ручку.

Она быстро разлиновала лист, вывела квадрат три на три, ткнула пальцем в клетки и наглядно показала Киану, как ставить метки. Он со второго раза уловил правила: круги и кресты, по очереди. Они сыграли пару коротких партий, смеясь глазами, когда кто-то промахивался с тактикой.

Давиэн, стоя вне опасной зоны, на своем планшете набросал «арифметику крестиков»: один крест – единица, два – двойка, три – тройка; плюс – два столбца крестов вместе; равенство. Эту схему переписали от руки и передали через Киана. Синтетик, быстро сверившись с листком, вывела рядом три детских примера в своей записи: на умножение, деление и вычитание. Напротив, Давиэн аккуратно проставил наши обозначения.

Рен посмотрел на два столбца знаков и отметил в черновике: «канал открыт. Общая семантика установлена: игра → счёт → базовые операции. Контакт устойчив. Продолжать расширение алфавита на бумаге».

Синтетик будто прорвала внутреннюю плотину. Сверяясь с листком «крестиковой» арифметики и сразу переходя на наши цифры и знаки, она усложняла запись: сначала степени, потом деление с остатком, затем дроби и пропорции. Давиэн держался, расширяя «алфавит» пояснениями на полях, но в какой-то момент и Рен присоединился к столу: появились рекуррентные ряды с пометкой «следующее = сумма двух предыдущих» и быстрые тождества с перестановкой множителей.

Удивление началось, когда она ввела то, чего они не успели дать: ноль. Затем аккуратно перечеркнула попытку деления на ноль, нарисовала стрелку и рядом вывела «подход к нулю» через дроби. Следом – бесконечные суммы: коротко обозначенный ряд, где чередуются плюсы и минусы, и схематичным кружком. Рен понял намёк и на полях вписал окружную постоянную, указав соответствие; она кивнула и тут же записала эквивалент через «наш» символ. Там же всплыли странные обозначения: маленькая спиралька, горизонтальные капли, звёздочка между скобками. Эти знаки Давиэн переносил в «обратный алфавит».

Киан, сияя и не теряя ритма, вежливо выпрашивал у неё «устаревшие» листы: новые страницы она тянула из блокнота, а старые отдавала охотно. Давиэн складывал их в две колонны: «наш алфавит» и «её алфавит», строчка к строчке. На стене выросла живая таблица соответствий. Рен поймал себя на спокойной мысли: контакт перешёл из уровня игр в уровень формализмов. Они наконец начали говорить на общем языке, в котором и смех, и «крестики-нолики», и пределы сходятся в одну линию.

Ряд на доске оборвался на «спинах» и волновых свёртках. Она, до того легко подхватывавшая их нотацию, уткнулась в собственные глифы, перечеркнула пару формул и несколько раз подчёркнула знак равенства с вопросом. На попытку Давиэна объяснить спиновую алгебру на пальцах она ответила аккуратным «нет»: вычеркнула схему, вернулась к целым и к пределам, словно сама логика «волны» ей не нравилась как аксиома. Этого хватило. Рен закрыл блокнот, зафиксировал «порог непонимания» в журнале и распустил группу: дипломаты – писать отчёты и спать, медики – пассивный мониторинг, охрана – держать безопасную зону.

Киана выгнать не получилось. Он остался, тихо и упрямо, рядом с ложементом, нежно сжимая её ладонь своей. Пассивные датчики рисовали спокойствие: дыхание обоих синхронизировалось, химия оставалась пустой. Синтетик лежала с закрытыми глазами; уголки губ едва заметно подрагивали, как у того, кто раз за разом перебирает в голове знакомую мелодию. Рен отметил «контакт без аномалий, физический» и перевёл отсек в ночной режим: свет мягче, фильтры тише, запись непрерывная.

На выходе он ещё раз посмотрел на стенд соответствий. «Игры → числа → формализмы», – подумал он спокойно и прикрыл дверь.

Глава 10. Клип

После сна Рен вернулся в бокс и спросил у Киана тихо, почти шёпотом, видел ли он что-нибудь. Тот кивнул, не выпуская её ладонь.

– Необыкновенно синее… белые облака как на старых картинках. Сине-зелёное море, жёлтый берег. Свет звезды бил по глазам, прямо больно, но это было… правильно.

Он замолчал, улыбнулся так, как улыбаются, когда не находят слова, и выдохнул:

– Красиво, до слёз.

Рен проверил имплант Киана: связь жива, подавляющие цепочки по-прежнему обнулены; сенсорный журнал отметился всплеском в слоте «внешний визуальный». Он вызвал главпрограммера:

– Нужна выгрузка нестандартного формата из сенсорного тракта. Слоты помечены.

Тот пришёл с переносным декодером, подключился проводом, прогнал через фильтры и сбросил на офлайн-носитель короткий клип – несколько тиков. Картинка совпала с описанием: густое небо, «холмы» облаков, полосы прибрежной воды и жёлтый берег. Звука не было; цвета смещены, каналы явно не наши; края кадров расплывались, словно снято через тёплую воду.

Рен отметил в отчёте: «Инъекция визуальной загрузки при длительном контакте; содержание – пейзаж, вероятно, память/эталон объекта. Клип несколько тиков, немой, чужое цветовое пространство, сильная постеризация по краям. Совпадает с вербальным описанием Киана». Сохранил файл в изолятор.

Проблема обозначилась просто: Киан добровольно уходить не хотел. При словах «перерыв» он бледнел, хватал её за руку крепче и шептал, что может спать тут же, на полу. Рен отметил в журнале «поведенческая фиксация на объекте», вспомнил отчёты о «мидден-зависимости» у скирхов и увидел то же самое, только без жира и барабанов. На команду охране отвести Киана в соседний бокс тот отреагировал резко: встал, заслонил ложемент плечом и выдал нелепое, шипящее обвинение в жадности – других слов не нашлось.

Эскалацию не растягивали. Медик подошёл с готовой инъекцией, Киан попытался оттолкнуть его, охранник мягко зафиксировал локоть, инъектор щёлкнул. Спустя пару тиков выражение лица разморозилось, дыхание стало глубоким, цепкая ладонь разжалась. Его аккуратно оттащили к дверям, уложили на каталку и увезли в соседний бокс. Рен зафиксировал «инъекционная седатация, перенос без осложнений. Контакт ограничивать по времени. Ротация обязательна. Риски поведенческой аддикции – высокие».

Синтетик проснулась спокойно, протокол пошёл по линейке. Её вывели из кокона, жестами предупредили не прикасаться ни к кому и перевезли в док С-3. В лодке скирхов усадили в кресло второго пилота: штатные фиксаторы падальщиков оказались бесполезны, перетянули мягкими стяжками. Лодка выскользнула в пустой пролёт и вышла в «чистый» космос докового рукава; синтетик недовольно глянула на застёжки, ничего не сломала.

Первый импульс L-47 прошёл по касательной, едва чиркнув обшивку. Она вздрогнула; зрачок расширился, плечи напряглись. Второй лег точнее – и на лице появилась та самая сосредоточенность стрелка: взгляд «схватил» источник, мышцы отпустило. Третьего не последовало. Астробур умер сразу, без прелюдий: питание цело, трассировка ноль, излучающий каскад превратился в «стекло» по всему объёму – и ровно в тот тик, который пассивы отметили, как момент «наведения». Никаких всплесков ЭМ, никаких ударов по сети. Просто событие, после которого физика послушно легла в саван.

Лодку вернули в док. Энергетики и материаловеды утащили L-47 на стол, главпрограммер забрал офлайн-логи в изолятор, синтетик «зелёным коридором» ушла обратно в медотсек. Рен записал: «Дальность – дальний пролёт дока С-3. Реакция на угрозу – положительная. Бур мёртв, механизм отказа синхронен известным паттернам. Объект не эскалировал вне момента наведения. Поведение после – ровное». Потом закрыл терминал и отметил неприятное: с каждым испытанием она училась быстрее.

Она попросила блокнот побольше; когда принесли альбомный формат, сразу заняла разворот. Круг – «учебный» шар масс. Вокруг – гравитационное ложе с ровной седловиной, далее веер линий поля почти по школьным схемам. Рена задело «почти»: в ложбинке сидела едва заметная асимметрия, будто шар имел слабый снос. Он тонко подрисовал несколько направлений: лёгкий касательный сдвиг, две линии вывел за пределы ложа, намекнув на прецессию.

Синтетик кивнула, забрала лист и повела за границей потенциала одну-единственную кривую – спираль, что не убегала и не падала, а последовательно «сшивала» все лучи, проходя через каждый, словно через шторку, и замыкала их в общий ритм.

Рен не понял. Чиркнул таймкод, сфотографировал разворот и отправил изображение главпрограммеру и двум теоретикам с припиской «интерпретации». Для себя отметил: это не траектория падения и не учебная геодезическая. Ближе к внешнему управляющему контуру, который «перевязывает» поле, не входя в него. От прогера прилетело короткое: «Получил, смотрю офлайн», от теоретиков – сухое: «Похоже на потоковую спираль с холономией. Проверим на моделях». Синтетик уже переворачивала страницу, будто первая спираль была не ответом, а ключом.

Новый рисунок упёрся в упрямую инженерию: звезда в центре, рядом крошечный спутник, вокруг – девять огромных колец, каждое под своим наклоном, трёхмерная клетка. Это были не орбиты: кольца с толщиной, штриховкой и метками по периметрам – явные секции/эмиттеры. Синтетик провела пальцем по листу влево, затем вверх, повернула запястье, спрашивая направленность.

Рен подхватил темп: набросал оси, показал локальную звезду и плоскость эклиптики, развернул простую голограмму, попытался совместить её сетку с девятиринговой клеткой. Синтетик отвергла предположение. Потом постучала по каждой «звезде» на схеме.

Он не понял – и, уже злой на собственное неумение, разослал снимок по трём адресам: главпрограммеру, навигации, теоретикам. «Ищем систему с малым компаньоном и аномалией типа “девятиринговая решётка”; если в каталогах пусто – моделируйте искусственную конструкцию. Спираль – вероятно, маршрут/синхронизация». Навигация ответила: «В реестрах такого нет». Теоретики – аккуратно: «Похоже на резонансную решётку: девять плоскостей для фазовой настройки, спираль – контур обхода без входа в поле». Синтетик в это время снова показала «палец вверх» на уровне груди, затем на лист: «Продолжим».

Конечно. Девять гигантских колец вокруг звезды – мелочь. Дальше – больше.

Адмирал вошёл в медотсек быстро, без стука, застав синтетика за новым чертежом. У неё от усердия даже язык высунулся.

– Дистанцию увеличим. Тест веду лично. Жаль, мой имплант так просто не сменить – сам бы погрозил гостье.

Фраза не успела дойти до края комнаты: тревога полоснула воздух, стены вспыхнули красным. Нуль-флот. Адмирал выругался, плюнул на протоколы и, не спрашивая, потащил синтетика в рубку. На главном экране шли «пчёлы» и «иглы», один клин уже крошил наш щит на носу.

Рен успел только:

– Похоже, она не читает угрозу до наведения. Ей нужен источник, который «смотрит» именно в неё.

– Понял, – коротко бросил Адмирал. – Сажаем в штурмовик. Дадим противнику шанс. Нужен чистый факт.

Стандартный вояка подхватил её на руки, как ребёнка, и побежал. Рен рванул следом, но в шлюзе его завернули: допуск «только экипаж». Пришлось смотреть через камеры: штурмовик «С-27» докатывается по рельсе, замок «щелк», створки дока уходят.

Пока «С-27» шёл в просвет, дредноуту почти снесло основные движки: борт тряхнуло, свет на секунду погас, аварийка схватила палубы. Зато и врагам не досталось света: два клина перегрызлись, третий сгорел на дальнем перехвате. Остался один, маленький кораблик, маневренный и злой. По общему каналу прошла команда Адмирала: «Не трогать.» Батареи молча подняли стволы и остались на «холоде».

Штурмовик вывел прямую. Малый синтетик нуль-флота развернулся клинком, ударил в нос «С-27» – и в этот же тик выключился. Никаких брызг полей, никаких красивых хвостов – мёртвый тёмный силуэт по инерции врезался в обшивку дредноута, проскрипел всем телом, оставил на броне длинный серебристый шрам и отлетел, вращаясь. В кабине «С-27» синтетик сидела пристёгнутая, глаза круглые, ни один датчик в её кресле не поднял тревогу.

– Факт получен, – Адмирал говорил ровно, ледяно. – Возвращайтесь.

На внутреннем экране маленькое чёрное тело врага уходило в пустоту. Рен записал для себя, уже без метафор: объект не «чувствует» угрозу – объект замыкает событие.

– Дальность какая? – спросил Адмирал, по интеркому.

– За внешним периметром доковых створок, дальний рубеж прямой видимости, – ответил Рен. И вслух, для протокола: – Нужны наведение и осознанная «связка» цели с объектом. Пока цель «смотрит» – событие замыкается. Без наведения – тишина.

Синтетика вернули в медотсек. Пассивные считыватели нарисовали знакомую картину «усталости»: дыхание редкое, энергопрофиль просел, терморегуляция забилась в экономичный режим. Она уснула почти сразу, ни один прибор при этом не умер, что уже считалось маленьким чудом. По общему каналу прошла неприятная сводка: дредноут на грани – основные движки не поднять на месте, повреждённые каскады не чинятся «в поле». Вызван имперский дредноут; время прибытия – по U-часам. Палубы вздохнули синхронно и слишком тихо.

Рен закрыл все черновики и открыл один документ – сводный. Император не упустит шанс взглянуть на оружие, которое выключает противника взглядом на дальнем рубеже. Значит, будет инспекция. Значит, каждая цифра должна лечь несущей: временные метки, отказы «в один тик», спираль и девять колец, клипы из чужих глаз. Он проставил оглавление, добавил раздел «Этика контакта» – пусть хотя бы строка – и начал приводить хаос в порядок.

Корабль гудел ровно, с тяжёлой ноткой, и Рен уже понимал: к моменту прибытия имперского флагмана их гостья станет либо главным аргументом, либо главной проблемой. Обе позиции придётся объяснять цифрами.

Глава 11. Дочь адмирала

Императорский дредноут шёл на форсаже, и Варас Кель читал сводку, не меняя позы. «Восток-К»: основные движки в ноль, доки в ожогах, связи местами ручные. Последняя метка – «малый синтетик» не добит, огня по нему не было, и он внезапно исчез с экранов. Не характерно. Эти твари обычно умирают громко и долго или добивают нас так же. Здесь – тишина и пустая ячейка на графике. Варас чуть наклонил голову. Нуль-флот обычно не исчезает.

Дальше начиналась вкусная грязь. В разделе «средства и участники» зияли странные пробелы. Не техническая цензура, а театральная: строки «объект» без спецификации, номера блоков без описаний, трижды вырезанные подполя «тип», «масса», «морфология». Красиво и одинаково. Варас улыбнулся уголком губ. Главпрогер «Востока-К»: знал его слишком хорошо, чтобы не понимать: такие пустоты читаются громче текста. Каждый из спецов такого ранга был предан лично императору или утоплен в крови «ночи 112». Значит, на борту «что-то», и он хочет, чтобы Император спросил именно об этом. Прекрасно. Варас спросит, а потом отрежет половину языков в коридоре – не из жестокости, из профилактики.

Он пролистал к бою. Штурмовик «С-27», стандартный, без экзотики. Дальше шла ровная череда тиков и очень короткое событие: наведение малого синтетика на «С-27» → мгновенный крах его излучающего каскада → инерционный удар корпуса о борт «Востока-К». Варас провёл пальцем по графику, проверяя линии на слипание. Линии были честными. Он закрыл сводку и усмехнулся почти беззвучно. Новый «вид оружия» у стандартного штурмовика назывался очень просто: прямая угроза в прямой видимости.

Он открыл канал с офицером сводок:

– Оперативная легенда для внешних журналов: наведение противника и его ошибка манёвра, столкновение с обшивкой. Без героизма, без имён. Внутренний отчёт – в изолятор, доступ по списку. На «Восток-К» прибытие флагмана через протокол помощи: буксир, прикрытие, ремонтные коридоры. Научный куратор Рен Аверн – ко мне с сырыми логами, без переписываний. Главного программиста – тоже. Пусть лично объяснит, почему спецификации «случайно» выпали трижды.

Голос у него был мягкий; те, кто знали, понимали, что мягкость у Вараса хуже крика.

Маршрут помощи загорелся на тактическом. «Что за новое оружие у стандартного штурмовика?» – спросил он пустой кабинет и спрятал иронию.

Когда имперский дредноут выровнялся с «Востоком-К», ремонтные бригады уже ползли по стыкам, а церемониальные фразы с обеих сторон стёрлись в протокольную пыль. На личный браслет Вараса пришёл закрытый пакет. Отправитель – главный программист «Востока-К». Текст короткий: «Советую отключить эмо-блокираторы. Прогуляйтесь в медотсек». Шифр приличный, метки маршрута – «чёрный коридор».

Усмехнулся Варас едва заметно. Даже его мать не знала, что «эмо-блокираторы» у Императора никогда не включались. Спокойствие было не химией, а привычкой. Варас открыл системный канал и в два касания поставил на свои импланты красивую фикцию: «режим подавления отключён». Пусть логи покажут уступку совету. Вторым касанием он сузил эскорт до тени: два вояки без активных узлов, один медик и связист. Охране мостика передал обычным голосом: «Гуляю по техкоридору. Доступ – по моему шлейфу. Записи – в изолятор». Голос был вежливый.

Коридор пах металлом и холодной смолой. Он шёл легко, мельком отмечая в стенах швы свежих латок, слушал, как в корпусе гудят новые подпитки. На полпути остановился, перевёл взгляд на связиста:

– Если прогер начнёт спектакль – уронишь канал, – бросил он связисту.

Медотсек встретил непривычной тишиной. В центре на ложе лежала «девочка», рядом – экзальтированный помощник дипломата. Варас остановился в двух шагах, ничего не говоря. Вид «ребёнка» не складывался: дыхание слишком экономное, кожа слишком равномерная. Он сузил одну створку своей звёздчатой диафрагмы, потом другую, меняя углы поляризации, и добрал детали: под эпидермисом – ровная сетка тончайших волокон.

«Не ребёнок, – отметил про себя. – Синтетик.» И – аккуратнее – не наш.

Он скользнул взглядом по телеметрии импланта помощника: фиксированное «счастье», подавление обнулено, но имплант в связке. Логи дырявить действительно было за что. Главпрогер подставляться личным присутствием не стал: прислал наживку и отошёл.

Варас склонил голову, разглядывая «подарок» в центре бокса, и позволил себе ровно одну иглу иронии:

– Это что, сюрприз к прибытию? Секс-кукла?

Пауза.

– Или ты решил, Касс Варрон, что я люблю загадки с дырками в отчётах больше, чем рабочие движки?

Он сделал еще шаг к кукле и почувствовал, как фон в боксе меняется на тёплый и липкий, и спокойно «накрыл» его привычкой.

Дверь отъехала со свистом, ввалился Рен. Увидев Императора, он сбился на вдохе, но слова не потерял. Врать не стал.

– Объект – синтетическая особь неизвестного происхождения. Внешне – женский морфотип. Радиус поведенческого влияния на наши импланты и приборы – порядка десяти шагов, выражается в «успокоении», падении эндогенных ингибиторов и отказах сложной техники при наведённой угрозе. Б Без наведения – спокойный режим.

Рен проглотил воздух и продолжил, уже ровнее:

– При прямой видимости и явном прицеливании реагирует на дальнем рубеже: чужой узел вооружения «умирает», носитель теряет боеспособность. Это воспроизведено в доке и в бою. Контакт установлен невербально: жесты, игра, затем арифметика. Отвергает часть наших аксиом по волновой механике, зато рисует работающие схемы навигации. При длительном касании получатель видит зрительные пакеты – фиксировали клипы из сенсорного тракта.

Варас слушал и не спешил с моралью. «Кукла» выключала врага взглядом. Подарочек так себе, но нож – острый. Он кивнул без одобрения: продолжайте.

– Всех и всё, причастное, – на Имперский, – сказал Император. – Специалистов, оборудование, сырые логи. Потери – заменить на моих.

Голоса в каналах послушно сменили оттенок на имперский серый. Он сам подошёл к ложу, посмотрел на «куклу» без тени нежности и кивнул медикам. Помощник дипломата дёрнулся, но быстро погас: два медтеха шагом вбок сделали короткий укол, тело послушно сложилось. Выглядело отработанным.

Варас взял синтетика на руки. Лёгкая, почти ничего не весит; не тетраид. «Никогда не играл с куклами, – отметил он без улыбки. – Может, зря».

Варас шёл по коридорам без спешки: охрана – тенями. Он снова поймал на себе тёплую волну фонового «счастья», как в медбоксе.

В доке их уже ждали. Погрузочный мостик замер на полхода, и на трап ступил Касс Варрон – сухой, собранный, с вечной складкой у рта.

– Всех – согласен, – сказал он ровно. – Экипажи, логи, железки, даже моих прогеров забирай, Император. Но не её.

Он позволил себе маленькую, предвкушающую ухмылку:

– По протоколу ты не можешь забрать мою дочь.

Император остановился на одну долю тика. Сузил одну створку зрачка, проверил фокус.

– Ты меня моим же кодексом, – произнёс он так вежливо, что коридор похолодел. – Смело.

Касс не моргнул:

– Регистровая запись оформлена. Опека корабля, статус «дочь адмирала». Подписи есть. Всё по закону.

Где-то внизу у погрузки щёлкнули замки, бригады замерли. Варас перевёл вес «девочки» на одну руку, словно менял хват ножа, и без суеты оглядел периметр. В его доме любили играть протоколами.

Он выдержал паузу, короткую и воспитанную, и улыбнулся Кассу так, как улыбаются перед тем, как предложить оппоненту самую вежливую из ловушек.

Глава 12. Жена Императора

Император считал до трёх, глядя на ухмылку Варрона, и видел не «отцовские чувства», а торг за регалии. В прямой стычке Касс проиграл бы, но устраивать показную мясорубку при свидетелях – лучший способ завтра получить стаю голодных адмиралов. Нуль-флот ждать не будет.

– Хорошо, – сказал Император ровно. – Протокол есть протокол. Раз ты записал её дочерью корабля, я заберу её по закону. В жёны.

Он не повысил голоса.

– Невеста отправляется со мной на Имперский.

– Не сейчас, – сладко ответил Варрон. – Свадьба без двора – нарушение всех этикетов.

Он тянул время и статус. Прекрасно.

– Тогда так, – подвёл черту Император. – Обручение объявляем сейчас. Церемония – через два СД на моём дредноуте. Список дворов – по моему вызову. До того объект остаётся здесь под моей охраной. Любая «игра» – измена.

Касс понял границы и кивнул. Улыбка вышла тише.

Император вернул «невесту», расставил своих на входах и стыках, доступ – по его шлейфу. Медики Варрона быстро осознали новый порядок. Император вежливо пожелал хозяину долгих часов ремонтной рутины и ушёл. С этого момента это была не «дочь корабля», а инструмент Империи. И двор услышит об этом из его уст.

К дате в узел втянулись ещё два дредноута. Один шёл со знакомой «ступенью» ускорения – Витрони. Пульт этикета распух от заявок на причалы и коридоры.

Два СД до церемонии Варас провёл в сырых логах. Он выслушал экипажи и получил одну и ту же честную фразу: рядом с объектом ничего не работало, если смотреть на неё как на цель. Из его команды на борту «Востока-К» остался главный прогер, «на хозяйстве».

Витрони прибыл без фанфар. На трапе кивнул Императору едва заметно – жест равного.

– Говорят, у Варрона новые штурмовики, – заметил он, оглядывая док.

– Интересно, кто это говорит, – ответил Варас.

Витрони промолчал, и этого хватило.

К вечеру Император отправил главпрогеру Варрона вежливую бумагу: «На Имперский. Лично. С чем есть». Эскорт – серый. Логи его терминалов Варас затребовал отдельной строкой через техкоридоры, мимо двора. Сюрпризы должны закончиться до «праздника».

«Невеста» спала. Киана держали в соседнем боксе; фарма делала своё дело. Варас наблюдал через камеры.

Церемония прошла без театра. Центральный зал – белый свет и стол договора. «Невесту» вывели только на подпись; вокруг – пустой круг в десять шагов. Император поставил знак; тонкий палец «куклы» оставил метку рядом. Этим и кончилось.

Вела ритуал Лисса Редрин – Мать Императора. Лицо держалось на злости до самой подписи: сын играет опасными вещами. Увидев круглый зрачок, ровную кожу и экономное дыхание, она перевела злость в презрение. «Синтетик», – отметила про себя. Значит, не династия. Значит, её власти это не касается. Ритуал довела без единой фальшивой ноты.

Публике «жену» не показали. Синтетика сразу увели под охрану в отдельную каюту: два шлюза и техкоридор. Каюта стояла вне парадной палубы и вне жилых линий; так спокойнее для всех, включая сталь.

После – приём. За столом – Витрони, Касс Варрон и каменный Алд Редрин, три «жены» кораблей и Имперская Мать. Барды играли ровно. Варас слушал тосты как доклады о ремфондах и в паузах мягко задавал по вопросу каждому. Касс изображал довольного родственника и ловил глазами зависть, которой не было.

Лисса пару раз посмотрела на Варрона тем взглядом, которым снимают лак, и занялась хозяйством двора: квоты бардов, расписания, протокол. Шёпот шёл поверх гулкого дыхания корабля; круглый зрачок «невесты» и молчаливые медики при входе уже ответили на лишние вопросы.

Император улыбался экономно. Пусть мир решит, что у него странные игрушки. Под такой маской удобно работать. Он поднял бокал:

– За порядок скорости.

Стол кивнул в такт.

Лисса, уже навеселе, решила сделать сыну «тетраидский» подарок: гардероб и игрушки для его «жены». Через третьи руки выдернула параметры объекта – ростовые ряды, обхваты, оттенок кожи «под дневной», допустимые ткани. Заказы ушли тремя потоками: вечерние платья, придворные комплекты и «смешные вещи» из интимного каталога. Для широты замысла – традиционные наряды союзных рас: перламутровые маски рифовиков, ламелляр сухотуров, паутинные накидки со спицами. «То, что наши не осилят, привезёт дипломат торговцев», – распорядилась она. Завхоз двора получил смету, потерял дар речи, потом аккуратно переписал статьи расходов под «культурные фонды» и «поддержку бардов. У двери «невесты» выросли башни коробок.

Варас увидел новые заявки в бюджете, промотал до «культурных фондов» и не задержался. Пусть мать играет в театр. Он «удвоил» специалистов для «куклы» по-имперски: к каждому приставил пару рук и пару глаз. Теоретик вцепился в её спирали и девять колец, потребовал вычислительные квоты; получил песочницу с жёстким лимитом и аудитом. Ему хватило – носил распечатки, переведённые на «её» алфавит, и сиял, когда она правила.

«Восток-К» подняли: тяговые каскады в строю, швы закрыты, гордость Варрона притихла. Имперский дредноут ушёл своим курсом. Нуль-флот молчал. Синтетик восстанавливалась; медики честно писали: параметры почти вернулись. «Апартаменты жены Императора» превратили в приличный карантинный медблок с занавесочками. Барды шептались про новую моду – «невесты под капельницей».

Варас ловил себя на том, что слишком часто открывает внутренние камеры. Наблюдать за войной – работа, за «куклой» – плохая привычка. Но картинка липла к глазам: девочка с круглым зрачком меняет наряды, играет с дипломатами в техничные головоломки, смеётся задорно. Помощники Давиэна кружат вокруг, их «химию» уже никто не пытается поддерживать: лишнее.

Каждый вечер ему предоставляли одинаковый урожай: странные немые клипы с имплантов помощников. Цвета сломаны, края расплывчаты, мотивы стабильны: небо, вода, жёлтый берег; иногда – кольца в пустоте; иногда – синий лес с зеркалами луж. Варас складывал это в папку «память». Для двора – недоступно.

Тишина Нуль-флота тревожила. Либо учатся, либо ждут. Варас раскладывал на стол три вещи: сводку по «играм» (жесты, арифметика, девять колец), карту вычислительных квот и список тех, чьи клипы пополнили «память». «Детский сад с режимом “война”, – отметил он без улыбки. – Пусть продолжают. Главное, чтобы в нужный момент она снова не любила, когда на неё наводят».

Глава 13. Эмоциональный ресурс

Рен выбил через Бюро Адаптации «поле» из списанных самонаводящихся лазерных мин: складские номера подняли, аккумуляторы сменили, блоки управления зажали в тупое наведение без сетевых апдейтов. Поле собирали на орбите станции: решётка-каркас, узлы крепления, разметка секторов – чтобы потом не спорить, где «веер», а где «конус».

Под испытание готовили и «мишень»: стандартный штурмовик оброс болтовой объёмной бронёй, стал похож на короткий бочонок. Смысл простой: дать по чему попасть, не задевая нутро. В матрице сценариев у Рена стояли три блока: «многократность» (сколько целей гасит за один захват), «геометрия» (углы и мёртвые зоны) и «перекрёст» – два гребня угроз с разных курсов, чтобы проверить очередность.

Коммуникация с синтетиком упёрлась в базовый набор. Жесты и арифметика работали, дальше стояла стена. Любые «наши» звуки она игнорировала. И хуже: любой звук, который издавала она, за считанные тики срывал у слушающих внутренние тормоза. Эндогенные ингибиторы падали, профиль послушания расплывался. По рисунку это напоминало действие адмиральских гиперпроводниковых узлов, только здесь не было ни железа, ни сети: одна близость и голос. Поэтому в протокол вшили отказ от аудио, глухие фильтры и бумажные планшеты. В кабине, куда её посадят, поставили прозрачную стену между пилотом и «куклой».

Имперский дредноут вышел к станции тихо; старая станция выглядела крошечной по сравнению с флагманом. Старая опорная – узел реестров и сборочный сектор решёток – висела плоской «звёздой»: круговые стапели с буквами A–I, тёмные оптические купола, длинные трубы коронографов. Когда-то здесь калибровали маршруты и паяли кольца для фазовых сеток; теперь осталась пыль, немые шины и сторожевой контур. Поле мин держали «под ключ».

К шлюзу вывели куклу в платье-колонне матового пепельного оттенка. Линия плеча – ровная планка; вдоль корпуса – тонкие графитовые строчки-лонжероны; в подоле пряталась магнитная кромка, прибивавшая шаг к настилу. Брошь корабля на ключице вспыхнула на тик и погасла. Охрана расступилась. Варас отметил: нож у него не только режет, его ещё и полируют двором. Он позволил себе редкую роскошь – пол-улыбку глазами. Ему понравилось то, что он видел.

Её посадили в «С-27» за прозрачную стену. Запись вывели на соседний борт, внутри – ни одного активного узла. Пилот – на ручном, С/П держал ровно.

Первую засечку дал крайний сектор. Лазерная мина повела луч и ударила по бронебочонку штурмовика. Вторая – следом, с другого гребня. Облицовку поджало, тепло ушло в слой. Кукла не отозвалась: выставила ладони вперёд – «стоп».

Император стоял у тактического, пальцы на кромке пульта побелели.

– Игрушка красивая, – сказал он ровно. – Но нож, который не режет по команде, – безделушка.

Стоящий рядом Рен дернулся, но взгляд императора его остановил.

– Вперёд, – скомандовал Император в эфир. – Ввести в поле. Даже если сгорит.

Кукла на экране взяла блокнот, быстро вывела башню-столб с заливкой на одну десятую, ткнула в себя; рядом – вторую, с заливкой на четыре десятых, и указала в решётку мин. Сложила руки крест-накрест на груди, закрыла глаза.

Пилот кивнул и повёл нос в «веер». Сектора ожили, три узла сразу дали выстрел. «С-27» погас одним тиком: щиты – в ноль, трассировка – тишина, маневровые не ответили. Все режимы упрощения конструкции не сработали. Нет движков – нет управления. Корпус по инерции прошёл вперёд ещё два корпуса длины; следующий залп сорвал кусок болтовой брони и отбросил штурмовик бортом назад.

Император дернул щекой. Посмотрел на Рена.

– Зачем мне строптивая безделушка?

– Это не строптивость, это их протокол расхода, – Рен говорил нервно. – У нас «квоты» и «пакеты». Рисунки с башнями – это её шкала запаса: левая – она (≈1/10), правая – поле (≈4/10). Сон её пополняет, нагрузка – опустошает.

Император смерил его взглядом.

– И сколько мне ждать, пока «башня» растёт? У меня война, а не детский сад. Вы научите её показывать башню до старта, иначе я отправлю вас удобрять кислородный сад, своим телом.

Император стоял молча, возвращая на место собственный пульс.

На экране «С-27» висел, как рыба на нити, мины дрожали дальними метками, синтетик в кабине сидела закрыв глаза. Штурмовик пришлось ловить магнитами: буксирные кошки взяли на шпангоуты, перетянули к стыку, поле перевели в холод.

Задача Рена за один день выросла из «наладить контакт» в «попытаться не сдохнуть». Он поднял архивы по всем циклам с момента эвакуации, загнал свои эмо-блокираторы в предельный режим и заперся в каюте. Время на медлогах плохо стыковалось с пассивными спектрами – старые методики давали сдвиг, – но сводная матрица всё же сложилась.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.