Владимир Илюша
Третий

"Лучший отдых для мозга, это когда мышление происходит вне тела и выше головы или в пространстве, или же на других уровнях, но именно вне тела. Во всяком случае, так было у меня; ибо как только это происходило, тут же наступало чрезвычайное успокоение; с тех пор я чувствую напряжение тела, но мозговую усталость – никогда"

Шри Ауробиндо.

«Нет ничего тайного, что не сделалось бы явным; и ничего не бывает потаённого, что не вышло бы наружу»

Евангелие от Марка, 4-22.

Утро. Спешу на работу.

С надеждой на удачный день распахиваю входную дверь подъезда. Завожу машину. Пока греется двигатель, счищаю свежий, нападавший за ночь снег с крыши и стекол. Всю ночь вьюжило, и местами намело полуметровые сугробы. Да и сейчас ещё вьюга не до конца угомонилась – снежные завихрения вальсируют там и здесь во дворе, временами нападая и пытаясь непременно засыпать мелкого и колючего снега за воротник и в лицо.

Трогаюсь. По радио передают прогноз погоды, предупреждают о плохой видимости на дорогах. «Надо включить противотуманки» – думаю я про себя, и, словно отмахиваясь от назойливой мухи, переключаю магнитолу c радио на CD.

Спокойно проезжаю город. Основные дороги уже почищены, поэтому никакого волнения от непогоды и проблем с ездой не испытываю. Тихо урчит печка, переключаю тумблер, и теперь тепло идет также и к ногам.

Приятно играет музыка. Поворот на отворотку за город. Здесь дороги уже не так хорошо чищены, местами заметены. Да и вьюга здесь, не сдерживаемая домами, словно щитами обороняющихся воинов, разгулялась не на шутку.

Наконец, долгожданный перекрёсток, в котором только три дороги и одна из них, которая направо, ведёт прямиком до работы. Всего то 7 километров, без этих бесконечных лежачих полицейских, пешеходных переходов, железнодорожных переездов и прочей водительской радости, после которой обычная поездка из пункта А в пункт Б превращается в целый подвиг. Хотя, нет. Подвиг на дороге – это когда удалось спокойно добраться до нужного места и не взорваться с раздражением и матами на очередного горе водителя или пешехода, пересекающего дорогу где попало, да ещё и какими-то хаотичными зигзагообразными передвижениями.

Поэтому, обычно езжу по объездной. На два километра больше, зато нервы целее, да и машина тоже.

И вот ждешь этот перекресток обычно, потому что когда его проезжаешь, появляется такое приятное, ни с чем не сравнимое ощущения спокойствия, что, вот, город позади, а теперь уже прямая дорога с минимумом напрягающих факторов и дивной, просыпающейся природой. Поворачиваю. На душе хорошо. На лице – улыбка.

Вдруг появляется ни с чем не сравнимое чувство тяжести и холода в центре груди. Сам перекрёсток находится в ложбине и после поворота нужно примерно метров 300 забираться в гору. И как раз на этом подъеме вьюга вальсирует с бешенным ритмом и напором. Дорога с одной стороны была сильно занесена, нанесло с северной стороны. Видимость отвратительная, ничего не видно. Пытаюсь понять природу неприятного чувства в груди, а по первым ощущениям оно было похоже на обычный страх, и сбрасываю газ, чтобы проехать опасный участок подъема помедленнее.

Вдруг в глаза резко ударил свет фар, и я хотел вывернуть в сторону, но сильный удар, от которого сработали подушки безопасности, не дал мне среагировать и вообще что-либо сделать. Всё произошло за считанные секунды.

Рагнорек явился предо мной в образе старого огромного ЗИЛа, у которого был лишь слегка помят бампер. Зато у моей машины был разворочен весь перед, точнее, он был смят в гармошку, фары разбиты, а из-под днища струйкой вытекала жидкость.

Из ЗИЛа вывалился пацан. Целый, гад, ни царапины, и пьянющий, видно сразу, к гадалке не ходи. Он шатающейся походкой подошел ко мне:

– Эй, чувак, ты чё там?

И тут только я заметил, что за всей этой картиной я наблюдаю сверху и чуть сбоку, словно паря в нескольких метрах от места аварии. Вижу, как рядом останавливаются другие машины. Водители из них оказались более вменяемыми, начали тормошить меня, то есть того, кто был сейчас в моей машине, кто-то уже по телефону вызывал скорую и гаишников. А меня это всё так удивляло, как это так, я тут и там. Только там, в разбитой машине я какой-то весь в крови и неподвижный, а здесь, наверху, я как живой, и чувствую себя прекрасно. Вот только вопросов в голове рой, и только я подумал, что это со мной, не умер ли я, и как вообще всё это объяснить, как кто-то потрогал меня за правое плечо, и я обернулся.

Прямо за мной стоял я. Это уже третий по счёту.

«Нормально,– говорю себе.– Я клонировался»

«Я думал, что в момент смерти приходит ангел, а пришёл сам к себе».

Я даже сразу и не понял, сказал ли это вслух или подумал, но этот «Третий», как я его потом про себя называл, незамедлительно ответил на моё замечание:

– А кто тебе сказал, что ты умер?

– Тогда почему я здесь, а не там, в машине? И для чего ты мне явился? Ты будешь меня провожать по туннелю?

Третий я раскатисто рассмеялся.

– Ты думаешь так, потому что твой жизненный опыт, знания, за которые ты даже сейчас, в этой ситуации,– он кивнул головой вниз, на разбитую машину,– цепляешься, подсказывают тебе только такой вариант происшедшего. Даже если я тебе сейчас объясню, почему я так выгляжу, ты всё равно не поверишь. Ты даже сейчас цепляешься за догмы, верования, то, что ты считаешь единственно правильным объяснением увиденного. Но это не так. И не потому, что твои знания ошибочны. Не только. Меня бы очень устроило, если бы ты сейчас не донимал меня своими расспросами. Я здесь лишь для того, чтобы показать тебе кое-что и ещё сказать тебе одну важную вещь. Хочешь ты этого или нет, но тебе придется выслушать меня, а на них,– он указал на беготню и крики вокруг столкнувшихся машин,– не обращай никакого внимания.

Внезапно в руках у него появилась большая шкатулка, золотистого цвета, с изумрудного цвета пластиной на крышке. На этой пластине необычным шрифтом были выгравированы мои фамилия, имя, отчество. Такой необычный шрифт я видел впервые.

Третий открыл передо мной эту шкатулку, и на внутренней стороне крышки, словно на экране летнего кинотеатра, я увидел мелькающие кадры какого-то фильма, который лучом вырывался из шкатулки и проецировался на откинутую крышку с большой скоростью. Присмотревшись к быстро мелькающим кадрам, я понял, что фильм этот про мою жизнь.

Вот я совсем маленький, затем старше, садик, школа, работа, институт, разные события в жизни. Сначала эти кадры меня забавляли. И даже то, с какой скоростью всё мелькало на экране, ничуть меня не напрягало. В тот момент эта быстрая скорость, с которой всё мелькало на крышке шкатулки, казалась мне вполне нормальной. Но постепенно фильм стал менять скорость, вдруг останавливаться на разных эпизодах моей жизни. Причем, не самых выдающихся.

Кадры замедляются, и я вижу себя в моменты, когда меня переполняло чувство вины и стыда за содеянное. Мне словно показывают разные мои поступки.

Вот я вижу себя, не находящего себе места. Мелькают моменты моей жизни, которые впоследствии привели к возникновению у меня страхов. Вот, в фильме, я грызу ногти с испуганным лицом. Меня прямо гложет страх.

Мне неловко, что такие, не самые лучшие моменты моей жизни видит кто-то другой. Я поднимаю глаза на Третьего, думая, что может быть, он деликатно отвернётся в сторону, чтобы не смущать меня. Но он по-прежнему крепко держит шкатулку-проектор в руках, в упор смотрит на меня.

Тут я замечаю, насколько добрые у него глаза. Добрые глаза, которые совсем не осуждают. Ни укора, ни намека на порицание, а только необъяснимая доброта, словно мягкий свет льётся из этих глаз, и мне становится чуть легче.

Я каким-то образом понимаю, что он здесь не для того, чтобы судить меня по моим поступкам. Он показывает этот фильм по другой причине, пока мне не ясной. Словно телепатически говорит мне:

– Это у тебя было вот так – потому то, а здесь ты поступил так, а мог бы поступить по-другому? Видишь, что можно было поступить по-другому? Видишь?

Экран показывает моменты, когда я осуждал людей. При этом я чувствую всю глубину эмоций на показываемой картинке. Я критикую людей, мне стыдно это всё видеть, но Третий, словно и бровью не ведёт, и выражение его лица по-прежнему безмятежное.

Вот я затаил злобу на друга, другая ситуация, третья, десятая… Бог ты мой, сколько же раз я злился на людей?

А вот я не смог простить за предательство. И, словно маленький шрамик остался на сердце, а взгляд стал жестче, и улыбки всё реже.

Бесконечная вереница обид. Рассматривая некоторые, в голову приходила одна и та же мысль: «Как глупо было так поступать, как глупо!».

Вот я вспыхиваю и раздражаюсь по разным причинам. По сути, половина причин и яйца выеденного не стоит, чтобы так раздражаться. Но я делаю это с завидным упорством. Почему?

Я поднимаю глаза на Третьего, но он молчит. И его добрые глаза молчат. «Сам смотри», – вот и всё, что я читаю в них.

А вот картинки, на которых мне жалко самого себя.

«Как же глупо! Как я так мог себя вести? Откуда такие глупые рассуждения о справедливости?»

На картинках, где я жалею сам себя, я похож на маленького мальчика, который надул губки, спрятался от чужих глаз и обижен на весь свет.

Вот моменты, когда недоверие и претензии к разным людям, испортили мне отношения с этими людьми. Я вижу, как я судил о людях ошибочно: выдумывал невесть с чего – что это за человек, почему он так себя ведет и как он на самом деле себя должен вести, подозревал что человек думает обо мне так и вот этак, что он относится ко мне особым образом, только мне одному известному, что он мог говорить обо мне за спиной и много чего такого, непонятно откуда взятого, но на самом деле и близко не являющегося истинным состоянием этих людей.

«Что давало мне повод так судить о людях?»

Мелькают моменты, когда я душу совесть за горло. Вот я внутри раскаиваюсь, вижу свои душевные терзания, но спустя какое-то время снова поступаю вопреки голосу совести. Мне не понятно, почему после угрызений, после этих терзаний от того, что не прислушался к зову души, я вновь поступал плохо.

«Почему я не сделал выводы тогда раз и навсегда?»

Моменты жизни, в которых я завидую. Десятки их. Причем, мне, словно показывают различные варианты зависти – я вижу, как зависть многогранна. Моменты, когда вроде бы и не хотел осознанно завидовать, но дальнейшие поступки красноречиво подтверждают, что червячок уже поселился и точит тело, попутно заражая душу другими болезненными симптомами.

Вот я ненавижу. Ненавижу себя, других, всё вокруг. На кадрах фильма моё лицо перекошено от злобы, я кричу что-то, сильно возбужден. Столько агрессии. Я просто не узнаю себя.

«Зачем я так поступал?»

Моменты жизни, когда я выставляю себя в лучшем свете.

«Гордыня»,– отмечаю я про себя.

Притом, видно, что в различных ситуациях всё было с точностью наоборот, а не так как я полагал.

Вот я высказываю своё мнение, что сделаю это лучше чем коллега. В другом сюжете я отказываюсь от помощи, якобы уверенный, что справлюсь и сам. Потом сижу, мучаюсь, увязший в проблеме, которую на пару с тем человеком, кто предлагал помощь, я решил бы на раз.

Другие примеры. И причина у всех та же.

От всех этих сюжетов мне невыносимо стыдно. Я хочу, чтобы этот фильм поскорее закончился, мне плохо. Мелькает мысль:

«Может быть это и есть чистилище. И если – нет, тогда зачем он, Третий, мучает меня?»

И Третий вновь, после долгого молчания, незамедлительно реагирует:

– Ты можешь всё исправить.

– Что?– после просмотра я не могу даже сразу понять, что он говорит. – Что ты сказал?

– Ты можешь всё исправить.

«Но как?» – я хочу сказать это вслух, но не могу.

Мне плохо, ужасно плохо, слёзы начинают ручьём течь из моих глаз. Я больше не могу сдерживать себя и рыдаю, дав волю чувствам.

– Но как? – я киваю вниз на разбитую машину и меня, висящего безжизненно на руле.

Он смотрит на меня этими, по-неземному добрыми глазами, и говорит всё одну и туже фразу:

– Ты можешь всё исправить.

Я киваю головой и смотрю вниз, мне кажется, что сейчас приедет скорая, я оживу, как в это часто показывают по телевизору, и больше никогда не буду поступать так, как я поступал в фильме о моей короткой жизни, который показал мне Третий.

Не сразу замечаю, что Третий, до этого стоящий (тут уместно будет лучше сказать – парящий) прямо напротив меня, исчезает из видимости вместе со шкатулкой. И когда меня вновь трогают за правое плечо, я улыбаюсь, меня переполняют радость и спокойствие. Я оборачиваюсь, чтобы сказать что я…

– Серёж, Серёжа, ты чего? С тобой всё в порядке? Я оборачиваюсь, и вижу, как меня за правое плечо трясёт жена. Вижу, что нахожусь в кровати, весь в поту, волосы мокрые, а жены – перепуганный насмерть вид.

– Ты меня напугал, Серёж. Тебе что-то плохое приснилось? Ты стонал, плакал, говорил что-то непонятное. Я боялась, что ты Кнопика разбудишь.

Я вскакиваю с кровати, начинаю лихорадочно ходить по комнате. Состояние не передать. Это – и шок, и ужас, словно после приснившегося кошмара, и огромное облегчение, что это всего лишь был сон.

Я успокаиваю жену, говорю ей, что расскажу всё, что приснилось, утром. Слава Богу, своим шумом не разбудил сына. Он мирно посапывает в своей кроватке, приставленной встык к нашей.

Понемногу ужас переходит в приятное удивление и твердое намерение выполнить данные Третьему и самому себе обещания. Проваливаюсь…

Снова утро.

Весь под впечатлением ночного сна, собираюсь на работу. Вспоминаю, что во сне, когда спускался по лестнице, не читал Мою Личную Молитву.

Когда-то давно, я где-то вычитал, что со временем, некоторые верующие начинают составлять свои собственные молитвы. И существует даже некоторый мистический момент в составлении собственных молитв. А именно: со временем человек, составляющий собственные молитвы, находит фразы или куски своих молитв во вновь открытых для себя, ещё не встречавшихся раньше канонических текстах молитв.

Так это или нет, я не знаю, но давным-давно, в один прекрасный день, легко и не затрудняясь, я составил одну из таких молитв. Обычно я читал её по утрам с момента, когда закрывал за собой дверь в квартиру и до того, как открывал дверь подъезда. Бывало, читал и в продолжение дня, но, как правило, обязательно читал её по утрам, спускаясь по лестнице в новый день.

И, словно желая огородиться от ужасов прошлого сна, я повторяю, спускаясь по ступенькам слова моей молитвы, и уверенность снова приходит ко мне.

«И нечего бояться, это всего лишь был сон»,– отговариваю я себя, но всё ещё так свежи и грузовик, врезающийся в меня и кадры фильма, что показывал мне Третий.

– Аминь, – заканчиваю я. И замираю перед закрытой дверью. Я стою и продолжаю молиться, прошу Бога защитить меня и уберечь, много говорю, и в конце обращаюсь к своему Ангелу-хранителю, чтобы он не оставлял меня не на миг, и поддержал, когда мне будет плохо.

Наконец открываю дверь подъезда. Подхожу к машине.

Машину я паркую во дворе, под окном. Тыкаюсь обычно в свою, с боями завоеванную ячейку, между уазкой и пятнадцатой, и так получается, что выехать обратно на дорогу можно только задом. Поэтому, когда я увидел большущего черного пса, лежащего под багажником моей машины, радости мне эта картина совсем не принесла.

Хочу прогнать пса. В голове картинки из увиденного во сне, всё еще очень свежо.

«Ты можешь всё исправить. Как можно это всё исправить? Сколько времени на это потребуется?», – силюсь сходу дать ответы на крутящиеся в голове вопросы, но ответы не складываются, зато новых вопросов становится всё больше.

«Надо, чтобы пёс ушёл, но чтобы и пса не обидеть, так сказать».

– Давай, уходи отсюда,– говорю ему. Машу рукой в сторону, словно показывая ему направление, куда ему нужно уйти. – Мне уезжать надо на работу. Давай, пошёл, пошёл отсюда.

– Надо ли?

Я сразу даже и не понял, что это пёс говорит.

– Пошёл отсюда? Интересный вы народ, лю-ю-ю-ди.

Он так и произнес, растягивая – «лю-ю-ю-ди».

– Когда вам страшно, в трудную минуту, когда вы в беде, вы хотите чтобы мы, ваши хранители, были рядом и защищали вас. А стоит только жизни порадовать вас малость – никто вам и не нужен, не мы, да и никто и выше.

А меня так возмущение берёт, что пёс не уходит. Вопрос этот прямо раздирает – как я выезжать на работу буду, что я и не замечаю, что эта дворняга – говорящая.

– Не надо тебе сейчас ехать никуда,– говорит.

– Как это – не надо? Мне на работу надо,– отвечаю.

– Да, да, помню, работа…– он трясёт мордой, затем опускает её вниз. – Послушать Задорнова, так работа, это для вас, людей, что-то священное.

– Ра-бота,– он произнес это слово с разрывом, нараспев. -Наверняка тут глубокие египетские корни в этом слове. Святое это для вас, одним словом.

– Это тебе легко так рассуждать, Петросян ты четвероногий – тебе бабульки сердобольные косточек накидают, по помойкам пошаришься – вот уже и сыт и никаких проблем. Нам, лю-ю-ю–дям,– передразниваю его,– на еду надо зарабатывать, да на шкуры, которые в отличие от ваших, быстро изнашиваются.

– Если б только на еду и шкуры, а посмотреть на вас получше,– кивает мордой на мою машину,– вы готовы выше задницы прыгнуть, лишь бы обойти знакомых и родню, лишь бы купить в кредит чудо-машину, съездить в Египет или Турцию, жильё поменять на хоромы и потом на фоне всего этого фотографироваться и всем показывать – вот, полюбуйтесь, какие мы успешные. Ничего, что весь этот успех в кредит приобретен, да живете от зарплаты до зарплаты, постоянно перезанимая, да экономя на еде и отдыхе. Зато мы с виду успешные, пусть все обзавидуются.

– А что плохого в том, чтобы жить хорошо, в достатке и здоровым, ты мне скажи?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.