Иван Вершинин
Свеча, что плакала воском

Притча о том, как горят свечи

В большом Восковом Городе, где воздух всегда пахнет тонкими нотами мёда, ладана и парафина, жили Миллиарды свечей. Город был вылеплен из самых разных оттенков воска: стены домов отсвечивали матовым янтарём, мостовые были вылиты из тёмной, испытанной временем карамели, а в небе плыли лёгкие, перламутровые облака дыма. Жизнь здесь была размеренной… Но скучной… С детства каждую свечу учили: «Гори ровно, береги свой огонь, и ты проживёшь долгую и достойную жизнь. Главное – найти свой подсвечник».

Подсвечники были основой общества. Серебряные, ажурные и холодные, олицетворяли изысканный вкус и древнюю родословную. Массивные, кованые из позолоченной бронзы, говорили о несгибаемой надёжности и статусе. Стеклянные колпаки-плафоны берегли от малейшего дуновения, а скромные деревянные держатели ценили за честную простоту. Выбрав подсвечник, свеча обретала не просто место – она обретала судьбу, круг общения и защиту от непогоды… Свечи здесь ходили с достоинством, гордились ровной, экономной гривой пламени, а длинный, элегантный фитиль-хвост считался признаком аристократизма. Они обменивались восковыми новостями, вели учёт часов горения и с трепетом получали свой восковой паспорт, где фиксировалась вся их история. Венцом же карьеры было попасть в почётную Канделябровую Роту или осветить фамильный Рушник Памяти.

В одном из надёжных, слегка потемневших от времени серебряных подсвечников, на спокойной улице, где окна-ниши всегда были покрыты лаком, жила свечка по имени Свеча. Она была правильной во всём. Её пламя – ровный, почти неподвижный язычок аккуратного голубца в обрамлении золота. Её мысли – осторожные, выверенные, как годичные кольца на срезе воска. Её жизнь – предсказуемый ритуал: утреннее плавление росы на лепестке, вечернее созерцание теней на стене. Она знала, что её позолоченный подсвечник – это предел мечтаний для многих, и ценила свой уютный, но такой тухлый мирок.

Пока однажды мимо её окна не пронёсся Светоч.Это было похоже на то, как если бы кусок падающей звезды вырвался на мостовую. От него не просто шёл свет – от него исходило сияние, яростное и щедрое. Его пламя било вверх беспорядочными, дикими кудрями ослепительного белого золота, обрамлёнными ореолом танцующих алых всполохов. За ним тянулся не шлейф дыма, а волна треска, ликующих, жарких аплодисментов огня. Воздух вокруг него колыхался и плавился, наполняясь пряным ароматом жжёной смолы и свободы. Он промчался, как вихрь, и скрылся за поворотом, ведущим к неблагополучным, полузаброшенным Районам Горелок.

Свеча застыла. Её ровное пламя вдруг дрогнуло, качнулось всем телом в его сторону, вытянувшись в несвойственную ему остроконечную каплю. Где-то глубоко внутри, у самого сердцевины фитиля, что-то ёкнуло и заныло тёплой, тревожной и невыносимо прекрасной болью. В её упорядоченном мире, где главной доблестью было не растрачиваться, только что промчалось чистое, воплощённое расточительство. И против всех правил, против всей мудрости предков – это выглядело ослепительно.