Виталий Семенов
Айфон

Айфон

«Смотрите, не презирайте ни одного из малых сих;

ибо говорю вам, что Ангелы их на небесах всегда видят

лице Отца Моего Небесного»

(Евангелие от Матфея 18.10)

В департаменте… но лучше не называть в каком департаменте. Ничего нет суровее всяких министерств, департаментов и контор, в общем разных там государственных учреждений. Ведь в наши дни, просто излагая свои мысли или честно описывая произошедшее, можно ненароком обидеть и задеть изнеженные чувства любого не привыкшего думать человека, а там и до самой дискредитации недалеко. Вот совсем же недавно в Nске произошел широко известный случай, когда некий государственный деятель, присвоив себе половину годового бюджета вверенного ему района, обвинил всех жителей этого самого района, наивно полагавших, что бюджетные деньги предназначены для всеобщего блага, в оскорблении своих чувств, а значит, дискредитации устоев и даже скреп государства. В общем, во избежание… назовем описываемый нами департамент – одним высокоуважаемым департаментом.

В одном высокоуважаемом департаменте работал некий чиновник, нельзя сказать, конечно, что прямо объект для подражания и эталон красоты – сгорбленно-невысокий, болезненно-щуплый, седовато-морщинистый, плешивый и близорукий с землистым цветом лица. Куда деваться, видимо из-за улучшителей вкуса-цвета-консистенции в избытке добавленных в самые       дешёвые продукты питания, которыми он только и мог питаться всю жизнь. Что касается его карьерных успехов, то они, как это теперь принято говорить, были в состоянии стабильно нулевого роста. Безвестный клерк первичного звена могучей государственной пирамиды. Над такими ничтожными песчинками общего здания социума насмехались даже классики родной литературы еще почти двести лет назад. Фамилия того чиновника была Пылиночкин. Очевидно, предки его некогда улицы мели или паркет в господских домах натирали. Хотя точная родословная и была неведома, но доподлинно известно, что и отец, и дед, и прадед его были людьми без государственных чинов и заметных для общества достижений. Звали нашего уже знакомца Филимон Филимонович. Вроде бы странное и нынче безнадёжно устаревшее имя его выискалось не специально, а вполне себе закономерно. Ведь когда родился сей ребёнок 29 февраля, в том году високосном, по стране Перестройка ярким всевыжигающим фейерверком сверкала. И мама его, милая женщина, тоже госслужащая, долго выбирала имя своему ребёночку. А все десять женщин рожениц в её переполненной палате роддома называли деток-мальчиков, в инновационном, а как иначе, духе – только Славиками в разных ипостасях. Ангелослав, Борислав, Вячеслав, Годослав, Доброслав, Езислав, Женослав (прости господи), Землеслав, Изяслав, Кинослав, ну и далее по алфавиту. Казалось бы, чего проще, выбирай любое из столь обильного, изысканного, модернового, а главное, разнообразного списка. И однопалатницы, и врачи с медсёстрами, и даже санитарки подсказывали на выбор несколько вариантов, как назвать и сразу ославить новорожденного. Но женщина сия всё отвергла и назвала своего сыночка так же как звали и его отца – Филимон. «Пусть уж скромно Филей зовут, не надо ему никакой славы», – решила она. Вот так и получилось имя Филимон Филимонович, что конечно странно для нынешних современно-прогрессивных имён, но в нашем случае, вполне закономерно.

Когда и коим образом Филимон Филимонович появился в высокоуважаемом департаменте никто уже и припомнить не мог, словно изначально появился там вместе с тем зданием, в котором работал и теми столом и стулом, где сидел. Менялось всё: главы, завотделами и работники высокоуважаемого департамента, менялась краска на стенах, почти вся мебель и оборудование кабинетов здания, статьи кодексов, нормативы и положения всего высокоуважаемого ведомства, менялись традиции, ценности и даже устои государства, происходили землетрясения, тектонические сдвиги и глобальные изменения миропорядка на планете Земля. И лишь Филимон Филимонович, в своём донельзя заношенном детском сером пиджачке, с неухоженной причёской на лысеющей и седеющей голове, всегда, словно сросшийся со своим рабочим местом, неизменно сидел на старом, скрипящем от любого прикосновения стуле за облезлым, от почти шестидесяти лет непрерывной эксплуатации столом. И относились к нему в высокоуважаемом департаменте ровно так же как к старой затёртой мебели. Даже вахтёры никогда не отвечали на его приветствие и прощание, когда он проходил мимо них, словно и не человек это вовсе прошёл, а насекомое какое или пылинка пролетела. Руководство и тем паче с ним не считалось, а любой, даже самый мелкий чинуша-бездельник считал себя вправе молча совать Пылиночкину на стол кипы бумаг или флешек для оформления, хотя мог бы и сам потрудиться над этим. А тот безропотно принимал любой объём своего, а ещё больше чужого материала, и всегда безошибочно и точно в срок сдавал выполненную работу. В кабинете он находился с коллегами женщинами, которые совсем не замечали, что тут всё же есть мужчина. И неприлично громко делились своими зачастую интимными женскими секретами, и могли беззастенчиво поправить стеснивший пышные телеса лифчик, и снять гамаши или поменять колготки, и бесконечно долго пить чай с принесённой из дома или буфета выпечкой, но ни разу не предложив их ради приличия Филимону Филимоновичу, будто и вовсе не было такового рядом. Даже принтер в этом кабинете был заметнее, ведь он урчал, просил бумаги и замены картриджа, бывало, даже просто капризничал, жевал листы и клинил. Впрочем, иногда всё же Пылиночкина замечали, но лишь с целью подтрунить над ним, поупражняться, в меру своей безнравственности, в остроумии, а то и откровенно поиздеваться над беззлобным тихоней, который заведомо не способен ответить тем же. Грубили, обзывали, швыряли на его стол всякий канцелярский мусор, а тот всё это молча, будто и вовсе не замечая, сносил и продолжал, не выпуская мышки из рук, невозмутимо смотреть на экран монитора и заполнять бесконечные и однообразные эксель – таблицы на полученный для оформления материал со всего высокоуважаемого департамента. И лишь когда какой-нибудь из другого отдела сотрудник-мужчина заходя к ним в кабинет посплетничать или половеласничать с женщинами иногда начинал от скуки его специально толкать в плечо, дёргать за уши или там за очки, только это вынуждало Филимона Филимоновича жалобно произнести: «Неужели, обижая меня, вы испытываете радость»? Столько горечи и сожаления, буквально скорби звучало в этих словах, что любой зарвавшийся было агрессивный бездельник всё же на время оставлял свою безропотную жертву в покое. А однажды некий стажирующийся в высокоуважаемом департаменте практикант-забияка тоже было решил самоутвердиться над невзрачным тихоней. Но слова эти: «Неужели, обижая меня, вы испытываете радость?», произнесённые столь жалобно, тихо и беззащитно, так проникли в душу молодого парня, что будто обожгли. Услышал он и прочувствовал в самом сердце как бы иную фразу: «Ведь все люди братья». Словно перевернула фраза эта всю предыдущую его младую жизнь, все взгляды и жизненные цели, сняли пелену с глаз. И прозрел он, и увидел, и ужаснулся. Своим выходкам и поведению окружающих его людей и всего общества. Общества, где считается нормой уважать лишь какую-либо силу: чина, денег, кулаков, наглости, власти, силу превосходства в чём-то. Общества, которое, как в дикой природе, стремится задавить слабейшего. И спустя даже десятилетия вспоминал сей, уже заматеревший, мужчина тот беспомощный всхлип Филимона Филимоновича и всегда стремился в мыслях и поступках своих быть человеком, а не зверем диким, ведь все люди братья.

Говорят, чтобы быть счастливым, надо за своё хобби получать деньги. Заполнение таблиц было для Пылиночкина не просто хобби, а единственной и настоящей любовью, осью его жизни. Уходя в эксель, он уходил из нашего жесткого и печально-несправедливого мира, взлетал всем существом своим к таблицам, быстро и даже иногда озорно и игриво перемещался с помощью стрелки мышки по монитору, создавая свой новый и дивный мир, где всё понятно и знакомо. Где завораживающе красиво, а потому приятно. Оттого иногда у Филимона Филимоновича во время работы появлялась загадочно-блаженная улыбка на лице. Все коллеги считали его повышенную работоспособность и гиперусидчивость проявлением раболепия и услужливости перед начальством и прочили за такие трудовые подвиги «почетный орден Сутулова и нечетную медаль Слепцова для лохов и бакланов». Им, ограниченным, совсем неведомо было чувство соития со своим настоящим, горячо любимым рабочим местом, жаль их. Однажды некий глава высокоуважаемого департамента, человек, непривычно для руководящего сословия добрый и даже в меру великодушный, заметил Пылиночкина, его похвальную исполнительность и попытался несколько повысить статус столь замечательного обработчика таблиц, а потому добавил задание провести минимальную аналитику данных в уже оформленных таблицах. Там и дел-то было, что только сопоставить цифры с двух столбцов, вывести и обозначить экономию затраченных бюджетных средств. Филимон Филимонович жалобно вздыхал, потел, кряхтел и постанывал, но за два часа так и не смог ничего сделать и лишь причитал: «Зачем же меня отрывают от таблиц?». Больше не отрывали, да и главу того милосердного вскоре сняли с поста за человечность, то бишь профнепригодность. А Пылиночкин так и продолжил заполнять эксель таблицы. И ничего в мире больше не существовало для него. Извечный, невозможно старый и затёртый пиджачок его, невзрачные и столь же затёртые рубашонки под ним, архаичного образца обувь, доставшаяся ему в наследство от покойного отца, зимнее пальтишко ещё из советских времён драпа детской расцветки. Вся бедность и непрезентабельность одеяния этого чиновника усугублялась его крайней неряшливостью, помноженной на невнимательность к окружающему его миру. Словно вовсе ничего больше не существовало вокруг, кроме эксель программы. Ведь только там Филимон Филимонович жил, только там он был силён, умён, самостоятелен, независим, интересен, элегантен, опрятен, красив и даже соблазнителен, просто непревзойдённо превосходен. Там, там, в этом увлекательном, безупречно правильном, безукоризненно совершенном, практически идеальном мире программы эксель и проходила его настоящая жизнь, в мир же наш неуютный и грубый, в обычный мир он лишь вынужденно возвращался на положенное для исполнения первичных физиологических нужд время. Необходимо было что-то есть, пить, изредка мыться, бриться, где-то ночевать, чем-то укрываться, оплачивать продукты питания и коммунальные счета, заниматься такой невозможно скучной рутиной, всё для того лишь, чтобы иметь возможность опять вернуться в мир настоящий – программу эксель.

Человека этого ничто не волновало и не тревожило из происходящего в мире. Ни глобальные экономические кризисы, ни угроза искусственного интеллекта, ни страдающие уже семьдесят лет паразитизмом, и оттого, безудержно размножающиеся газапалестинцы, ни вконец охамевшая американская военщина, ни загнивающая от изобилия евросоюзовщина, ни всенагнетаемая дружба с китайскими товарищами, ни жуткие сказки про какие-то там всемирные изменения климата, никакие катаклизмы, катастрофы и угрозы не могли поколебать душевного равновесия Пылиночкина. Столь же неинтересны и незаметны для него были события, происходящие в родной стране, городе, где он жил, доме, где он ночевал. В самом деле, разве это всё меняет хоть что-то в программе эксель?

Кто-то всецело поглощён заботами о семье, кто-то занят карьерой и наживой, кто-то увлекается рыбалкой или цветочками, кто-то автомобилями или путешествиями, кто-то однолюб, а кто-то секс-спортсмен, иногда встречаются нарциссы-эгоцентрики и их антиподы общественники-подвижники, есть лудоманы и алкоголики, есть живущие ради побед в танчиках или «Доте», есть ведомые лишь музой поэты по жизни и занудные до тошноты душнилы-перфекционисты. Да кого только нет в этом мире?! Видимо для поддержания равновесия общего миропорядка существовал и такой микроскопический, практически незаметный для всех сегмент общего бытия – Филимон Филимонович. Живущий совсем рядом, среди нас, но обособленно, за рамками общепринятых интересов и целей, не замечающий ни нас, ни себя, ничего, кроме программы эксель. Только там он и жил по-настоящему, этот невзрачный мужичок около сорока лет, ничтожный чинуша, извечно получающий лишь голый одинарный мрот. Так бы и жил, может, ещё около сорока лет и, ничем не прославившись, безвестно умер на той же должности, водя рукой компьютерную мышку, за своим ещё более облезлым рабочим столом, если бы не превратности судьбы, уготованные для любого обитателя мироздания.

Есть в нашей богообучаемой стране одна, всем известная напасть, от которой уж сколько веков не могут избавиться – держать население оной страны в напряжении. Ну, чтоб не загнивали, наверное, люди от спокойной, размеренной жизни, обязательно власти регулярно движуху какую-нибудь устраивают. И тут всем достаётся, независимо какого ранга и звания, заслуг и достижений человек. Никто не останется в стороне, даже такой, уж куда обособленней и незаметней гражданин, как Пылиночкин. И хотя к этим многовековым традициям люди, за десятки сменившихся поколений, уже привыкли, как к почти непредсказуемой изменчивости погоды, ну что тут можешь изменить?, ну зонт возьми или шарф намотай, а может наоборот майку-шорты только натяни, однако, опять не скучно – очередная напасть сверху пришла. Как всегда, благая, для повышения уровня счастья дорогих соотечественников, идея софтнезависимости родной державы, ввергла Филимона Филимоновича в пучину тоски и отчаяния. В один, казалось бы, ничем неприметный день было объявлено по всему высокоуважаемому департаменту, что отныне работникам следует срочно установить на свои компьютеры и телефоны программу «Rex», аналогов не имеющую, свежеизобретённую в недрах родного кибертерема, революционно-прорывную, оригинально, но отчего-то по-латински названную и обозначаемую, и абсолютно, без вариантов, необходимую. Отныне только через отечественный «Rex» будет проходить жизнь всего населения: финансы, обучение, документы ЗАГСА, судов и кадастра, налоговой и транспортной служб, любое общение с кем бы то ни было – всё в «Rex» и только в «Rex». Кто не в «Rex», тот подозрительно не наш! Всё бы ничего, бывало погода, то есть власть и пожёстче метелила – ну потеплее все оденутся, то есть перейдут патриотично, куда деваться, в «Rex», раз так и только так кому-то надо. Но вот же одна мизерная загвоздка – замечательный во всех местах «Rex» был весьма «тяжёлой» программой, требовавшей значительного объёма памяти любого киберустройства. И Пылиночкин при всём желании не мог скачать это приложение на свой допотопный хилый телефончик, а значит, находясь вне рабочего места, получать задания и отправлять выполненные работы тоже. А вот это уже реальная катастрофа, ведь по сути это означало крушение мира! Такого уютного, привычного, правильного, верного и можно сказать родного. Ведь приходя со службы к себе домой, в комнатку коммунальной квартиры, Филимон Филимонович продолжал работать. Наскоро приготовив себе из самых дешёвых рожков и фарша макароны по-флотски и, поев, не глядя в тарелку, он приступал к священнодействию. Ибо теперь можно было полностью, не отвлекаясь ни на что и ни на кого, всецело отдаться настоящей жизни, жизни в эксель. Включить давно отживший своё, просто позорно маломощный, списанный на утилизацию в высокоуважаемом департаменте ещё пятнадцать лет назад, безинтернетный нетбук, через телефон скачать на него пришедшие из области или Москвы документы и наслаждаться заполнением эксель таблиц скачанным материалом. Ближе к полуночи, блаженно улыбаясь, перекинуть выполненные работы на казённую флешку, чтобы с утра, уже на рабочем месте в стенах высокоуважаемого департамента, сдать весь в эксель обработанный объём документов назначенным адресатам. Пылиночкин привык к такому распорядку действий, ведь за долгие годы, уже десятилетия, практически, в масштабах человеческой жизни, вечность не менялось ничего. Так было и так будет всегда, казалось. Но не в этот раз! Отныне только обладание программой «Rex», через которую можно будет скачивать новые документы, позволяло продолжать привычное состояние распорядка, а значит, и самой жизни Филимона Филимоновича. Вопрос стоял предельно ясно и сурово: или доступ к «Rex» или медленная, но неотвратимая смерть от удушающей тоски в стенах своей комнатки коммунальной квартиры.