Том Нортон
Сокрушить Эддисон

От автора

ВАЖНОЕ ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ

Это история о очень реальной тьме. На её страницах вы столкнётесь с отголосками настоящей боли: домашним насилием, зависимостью, жестокостью и травмами. Если эти темы могут задеть ваши раны – пожалуйста, берегите себя. Эта книга написана для людей, не боящихся смотреть в лицо сложным истинам.

С любовью,

Том Нортон :’)

СОКРУШИТЬ ЭДДИСОН

Эта книга посвящается моим старым друзьям.

Тем, с кем когда-то было по-настоящему хорошо,

и чьи голоса до сих пор звучат у меня в голове.

Вы стали частью этой истории – Декланом,

Эддисон, Лив, Кайлом, Ройси,

Маркусом, Лахланом и Шарлоттой.

Спасибо за время, которое мы прожили вместе.

Я сохраню его здесь.

:’)

Пролог

Деклан

Я всегда знал, как контролировать пространство вокруг себя. На поле, в университете, в этом огромном, пустом доме родителей – я был капитаном. Но сейчас, замирая на пороге собственной спальни, я чувствовал, как привычный контроль рассыпается в пыль.

Эддисон сидела на краю моей кровати.

В полумраке её тонкий белый топ казался почти призрачным, а распущенные светлые волосы рассыпались по плечам, ловя редкие блики света. Она выглядела здесь такой хрупкой и одновременно такой… настоящей. Непрошеный гость, который за несколько дней умудрился перевернуть всё, во что я верил.

– Прости, – она вскочила, и в её голосе я услышал смесь гордости и страха, которую так отчаянно хотел приручить. – Я просто… зашла не подумав. Я ухожу.

Она рванулась к двери, но моё тело сработало быстрее разума. Я просто протянул руку. Мои пальцы сомкнулись на её талии – мягко, но так, чтобы она не смогла сделать ни шагу.

Чёрт.

Прикосновение обожгло меня сквозь тонкую ткань её одежды. По пальцам прошёл разряд, от которого сердце, привыкшее к размеренному ритму тренировок, пропустило удар, а потом пустилось вскачь. Она замерла. Я чувствовал, как она перестала дышать под моей ладонью.

– Стой, – мой голос прозвучал низко и хрипло, выдавая всё то напряжение, которое я копил внутри. – Не уходи.

В её глазах, ставших в темноте почти чёрными, отражалась целая вселенная – её израненная жизнь, её сила, её Мэйси и всё то, от чего я клялся её защитить. В этот момент я понял: сокрушить Эддисон – значит сокрушить самого себя.

Я медленно отпустил её талию, давая ей выбор, которого у меня самого уже не осталось.

– Хочешь… посмотреть фильм?

Я знал, что это плохая идея. Сидеть с ней на одной кровати, в тишине ночи, чувствуя запах её шампуня с нотками малины и лаванды. Но в ту секунду мне было плевать на правила.

Потому что она была здесь. И она была моим единственным спасением от самого себя.

Глава 1. Дождь в Гиллмоссе

Август 2021 года

Эддисон

Дождь в Ливерпуле – это не погода, а состояние. Он сеется мелкой, колючей пылью, которая за минуту пропитывает всё насквозь. Я шла по Сагарбрук-драйв, уткнувшись взглядом в трещины на асфальте, под свинцовым небом. В ушах гремела какая-то агрессивная гитарная музыка, которую я включила на максимум, чтобы не слышать скрип своих же мыслей. Наушники уже не спасали – один хрипел, пропуская влагу и реальность.

Дом номер 22 не выделялся ничем, кроме особой, знакомой до тошноты унылости. Крошечный кирпичный ящик, втиснутый между такими же. Краска на двери облупилась, будто дом линял от сырости. Я толкнула дверь плечом – она всегда заедала.

Планировка была такой, что, стоя в прихожей, ты видел всё. Прямо – гостиная, она же столовая, она же всё. Справа – лестница-кладовая, ведущая наверх к двум спальням и вечно протекающему потолку в ванной. Слева – кухонный уголок, отделенный узкой стойкой. Всё было тесным, приземистым, будто давило сверху. Воздух был пропитан старым чаем, сыростью и чем-то кислым.

И вот в этой серой коробке сияло солнце.

Мэйси сидела, поджав ноги, на продавленном диване цвета горчицы. Луч позднего, пробившегося сквозь тучи солнца падал прямо на неё, превращая её каштановые волосы в медный ореол. Она что-то увлеченно рисовала на обороте старого счета, кончик языка от усердия выглядывал из уголка рта. Увидев меня, она подняла голову, и её лицо расплылось в такой широкой улыбке, что у меня на секунду перехватило дыхание. Вот она – моя живая, хрупкая, невероятно важная.

– Эдди!

Я подняла палец к губам: «Тихо». Кивнула на потолок. «Мама спит?» – спросила я беззвучно.

Мэйси поняла, кивнула, и её улыбка чуть померкла. Я сняла промокшие насквозь кеды, и тут же споткнулась о пустую стеклянную бутылку из-под дешевого вина, которая с глухим перекатом ушла под диван. За ней виднелась вторая. И третья. Они стояли у ножки стола, немые свидетельства вечера, который мама провела в попытке утопить свои тихие демоны. Обычный вторник.

В горле встал ком усталой привычки. Снова. Я собрала бутылки, стараясь не греметь, и отнесла в мусорное ведро на кухне. Руки сами знали, что делать.

– Что рисуешь? – спросила я уже вслух, подходя к дивану.

– Наш дом, – Мэйси гордо показала листок. На нем был нарисовано нечто похожее на пряничный домик, с трубой, из которой вился дым, и огромным, похожим на подсолнух, солнцем. Рядом с домом две палочки-человечка держались за руки. Подпись корявым детским почерком: «Я и Эдди».

Щемящее тепло расползлось по груди, тут же смешавшись с горечью. Ей нужен был этот дым из трубы. Нормальность.

– Красиво, – выдавила я, гладя ее по волосам. – Знаешь, что? У меня идея. Давай сделаем этот дом еще уютнее. Испечем пирог.

Ее глаза округлились, будто я предложила полететь на луну.

– Правда?

– Правда. Пойдем, посмотрим, что у нас есть.

На кухне началась наша бедная магия. Холодильник гудел, как умирающий шмель. Внутри – полпачки самого дешевого маргарина, три яйца, пакет муки и банка абрикосового джема с ценником «Специальное предложение». Значит, скоро истечет срок.

– Это будет пирог «Ух-ты!», – объявила я, ставя на стойку старую миску. – Потому что «Ух-ты, как мы это сделали!».

Мы действовали как слаженная, тихая команда. Я растирала маргарин с горсткой сахара (экономили), Мэйси, стоя на табуретке, с серьезностью разбивала яйца, стараясь не уронить скорлупу в тесто. Муку мы просеивали через дуршлаг – настоящее сито потерялось еще при переезде. Наш венчик был вилкой. Бедность – это постоянный мысленный расчет, это превращение «почти ничего» в «кое-как».

Тесто получилось комковатым, но Мэйси уже смазывала последние капли джема на дно единственной тортовой формы, сколоченной из тонкого алюминия и погнутой по краям.

– Теперь самое важное, – прошептала я. – Нужно добавить секретный ингредиент.

– Какой? – ее глаза блестели.

Я обняла ее за тонкие плечи и легонько тряхнула.

– Радость. Её не жалеть. Давай вместе.

Мы стали прыгать вокруг стола, топать ногами и смеяться беззвучно, как сумасшедшие, чтобы не разбудить маму наверху. Наше маленькое колдовство против серости, против пустых бутылок, против мира, который был слишком велик и холоден для нас двоих.

Когда пирог отправился в духовку, мы сели на пол у ее дверцы, подстелив себе старые свитера. Сквозь замутненное стекло было видно, как тесто медленно поднимается. Запах сладкой выпечки начал вытеснять запах сырости и тоски.

Мэйси прижалась ко мне головой.

– Эдди, а он будет вкусным?

– Самый вкусный на свете, – ответила я, глядя на отражение нашего с ней силуэта в черном стекле духовки. Две фигурки в маленькой, нагревающейся коробке, посреди большой, холодной коробки.

Пирог съели за просмотром старого мультфильма на ноутбуке с треснувшим экраном. Он был суховат по краям и слишком сладок посередине, но для Мэйси это был шедевр. Теперь она лежала на животе на коврике, подложив под подбородок старую подушку, и шепотом читала вслух книжку из школьной библиотеки. Я собирала крошки, смывала с формы засохшие капли джема, вытирала липкую столешницу. Каждая минута тишины была подарком, и я боялась пошевелиться, чтобы ее не спугнуть.

Но тишину спугнула она.

Скрип ступеней был медленным, тяжелым. Сначала в дверном проеме показалась рука, опершаяся о косяк, а потом и она вся.

Мама.

Её длинные каштановые волосы, такие же, как у Мэйси, висели спутанным занавесом. Лицо было странным, веки набухшими, будто она плакала во сне или просто не могла до конца проснуться. Кожа на скулах выглядела полупрозрачной и тонкой, как бумага. Она стояла в своих выцветших флисовых штанах и растянутой кофте, обнимая себя за плечи, и смотрела на нас пустыми, карими глазами. В них была только глубокая, тонущая усталость. Она казалась не на свои сорок с небольшим, а на все шестьдесят. Разбитый сосуд, из которого давно вылилось всё живое.

«Гость» еще не приходил. Но ее вид, эта тихая, отечная обреченность, были предвестником. Знаком, что где-то в ее теле или в ее сжатой в комок душе снова нарастала боль, бессилие, отчаяние. И скоро ей потребуется проверенный, дешевый способ их заткнуть. А за способом придет и тот, кто его приносит.

Ненависть поднялась во мне горячей, едкой волной. Ненависть к ее слабости, к этому вечному ожиданию удара, к тому, что мне в четырнадцать лет пришлось быть взрослее собственной матери. Но под ней, на самом дне, шевелилось что-то крошечное и щемящее – обрывок памяти, где эти руки были теплыми, а этот голос пел колыбельную. Та любовь, которая должна быть. И от этого противоречия становилось только больнее.

– Ты чего встала? – мой голос прозвучал резко.

Она вздрогнула, медленно перевела взгляд на меня.

– Воды попить.

– На кухне бардак, – соврала я, потому что уже почти всё убрала. Просто не хотела, чтобы она здесь была. Не хотела, чтобы Мэйси видела ее такой. – Иди ложись.

– Эддисон… – она начала, и в ее голосе зазвенела знакомая нота – начало оправданий, жалоб.

– Всё, мам. Иди спать. Тебе надо.

Я отвернулась к раковине, демонстративно гремя посудой. Давя на нее молчаливой агрессией, стеной из шипов. Это был единственный язык, который она, казалось, понимала в такие моменты.

Я чувствовала, как она еще мгновение постояла, беззвучно открывая и закрывая рот, а потом, пошаркав тапочками, поплелась обратно наверх. Ее капитуляция была горькой победой.

– Мэй, спать, – сказала я, не оборачиваясь.

– Я дочитаю главу…

– Сейчас же.

Она послушно захлопнула книгу. Я выключила свет на кухне, взяла ее за руку и повела по скрипучей лестнице в нашу общую комнату. Это было крошечное помещение под самой крышей, где с одной стороны стояла моя узкая кровать, а с другой – ее, застеленная детским постельным бельем с пони. Между ними – один общий комод, на котором жили наши вещи.

Мэйси полезла в пижаму, а потом подошла к двери. На обратной стороне висел отрывной календарь с видами Лейк-Дистрикта – подарок из благотворительной лавки прошлого Рождества. Она посмотрела на циферблат моих будильников-ракушек.

– Ого, – тихо сказала она. – Уже полночь!

Она потянулась и оторвала верхний листок. Бумага отшелестела, упав в пакет для мусора.

Теперь на календаре открывалась новая дата.

26 августа. Понедельник.

Последняя неделя августа. Скоро университет, новые-старые проблемы, холод. И этот дом, который мог взорваться в любой момент.

– Значит, сегодня окончательно стартует последняя неделя августа, – пробормотала я себе под нос, гася свет.

– Что, Эдди?

– Ничего, солнышко. Спи.

Я легла и уставилась в потолок, слушая, как её дыхание становится ровным и глубоким. За стеной было тихо. На этот раз. Но часики тикали. И я не знала, сколько времени у нас осталось.

Глава 2. Бордовые туфли

Эддисон

Шесть дней, они прошли, как одно долгое, напряженное дыхание. Шесть дней ожидания, тихих вопросов Мэйси о школе и моих собственных, грызущих изнутри. Шесть дней я металась между диким, невероятным восторгом и леденящим живот страхом.

Сейчас, в вечерней тишине воскресенья, я стояла посреди гостиной перед диваном и гладила школьную форму для Мэйси. Маленькая серая юбка, голубые гольфы, белая блузка. Утюг шипел, выпуская облачка пара, которые растворялись в прохладном воздухе. Мысленно я уже была там.

Завтра. Понедельник. Ливерпульский университет. Элитный, с историей, с высокими воротами и людьми, у которых жизнь всегда была «с вариантами». Людьми, чьи родины не пахли плесенью и отчаянием. Я представляла их: уверенных, с прямыми спинами, с легким смехом, который звучит как денежная купюра, шелестящая в кармане. Мне будет страшно. Страшно до тошноты. Страшно открыть рот и выдать свой акцент с севера, страшно сделать не тот шаг, надеть не ту вещь, выдать своим видом, что я здесь – непрошенный гость, пробравшийся по контрабандной тропе гранта.

Но.

Это было огромное, жирное «НО».

Я поступила. На полный грант. Направление «Искусство и медиа». Мне не нужно было выбирать между учебой и работой в супермаркете, чтобы платить за обучение. Этот шанс выпал раз в жизни, и я его поймала. Это была моя лодка, мой единственный билет из этого болота.

Я положила утюг, закончив с гольфами, и потянулась к своему собственному, уже отглаженному комплекту, висевшему на спинке стула. Белая, чуть жёсткая блузка. Бордовая плиссированная юбка до колена. И туфли. Туфли на небольшом, устойчивом каблуке, того же тёмно-бордового оттенка. Цена этого скромного набора была отвратительна.

Всплыло воспоминание, резкое и неспроста. Несколько недель назад. Один из «гостей» мамы. Под кайфом, глаза стеклянные, движения рваные. Он нюхал что-то с журнального столика, а мы с Мэйси, замершие на лестнице, смотрели на него широко раскрытыми глазами. Он вдруг поднял голову, поймал наш взгляд. И в его глазах мелькнул панический, животный страх. Страх свидетелей. Страх перед этими двумя девочками, которые могли всё рассказать.

«Эй, эй, девочки, – забормотал он, суетливо пряча пакетик. – Не надо ничего… Я… Куплю вам что хотите, окей? Всё что хотите! Мороженого! Игрушек!»

Мама в этот момент была в отключке наверху. Мир сузился до его перекошенного лица и Мэйси, которая тихо плакала от страха.

«Форму, – выдавила я тогда, глядя ему прямо в глаза. – Мне нужна новая форма для университета. И продукты. Чтобы на неделю хватило».

Он, ошеломленный, просто кивнул. На следующий день привез пакеты. Форма была чуть великовата, «на вырост», но это была новая форма. И в пакетах были макароны, тушёнка, печенье, молоко. Неделя сытости. Больше он здесь не появлялся. Наверное, наша молчаливая сделка и наш испуганный вид оказались для него слишком жуткими.

Эти туфли, эта юбка – были напоминанием о том, что даже в самом унизительном положении можно выторговать кусочек будущего. Пусть и такой ценой.

– Эдди?

Я вздрогнула. Мэйси стояла в дверях, в своей пижамке. Она смотрела на мою висящую форму.

– Ты завтра уходишь рано?

– Да. Очень рано.

– Ты… красиво будешь выглядеть, – сказала она застенчиво.

Я подошла, обняла её.

– А ты – самая умная девчонка в своей школе. Не забывай.

– Обещаешь, что вечером всё расскажешь? Про университет?

– Обещаю. Каждую деталь.

На кухне скрипнула ступенька. Мама. Она вошла в гостиную, опираясь о дверной косяк. Выглядела немного собраннее, чем неделю назад, но в глазах всё та же глубокая усталость. Она молча посмотрела на меня, на форму, и в её взгляде мелькнуло что-то сложное. Как будто она увидела незнакомца в своём доме.

– Завтра, значит, – тихо сказала она.

– Завтра, – кивнула я, не в силах добавить что-то ещё.

Между нами повисло всё невысказанное, вся обида и вся та капля любви, что должна была быть.

Она постояла ещё мгновение, потом, без слов, повернулась и пошла наверх. К своему вечному сну или бодрствованию в кошмаре.

Я забрала свою форму, аккуратно сложила её на стуле в нашей с Мэйси комнате. Завтра я надену её и стану кем-то другим. Ненадолго. Студенткой. Мечтательницей. Девушкой, у которой есть шанс.

Дождь барабанил по крыше, не переставая. Я сидела на кровати, поджав ноги, и вцепилась в карандаш.

Передо мной лежала тетрадь цвета лаванды. На обложке, выведенным серебристой гелевой ручкой, было слово: “ghostin”. Внутри – обрывки стихов, строчки, которые приходили в голову ночью, смутные образы. А сейчас – чистая страница, которую должна была заполнить новая песня. «Get Yourself Back Up». Название висело во мне уже месяцами, как мантра, как приказ самой себе. Но слова не шли. Они разбивались о внутреннюю стену, возведенную страхом и усталостью. Мелодии не было и в помине – только смутный гул в груди, похожий на этот дождь. Я зажмурилась.

Надеюсь, в универе есть нормальная студия. С микрофоном, который не хрипит. С тишиной.

Мысль об альбоме, настоящем, записанном, была настолько огромной и несбыточной мечтой, что от нее буквально перехватывало дух. Я представляла себя в наушниках перед стеклом, за которым сидит звукорежиссер…

СКРЕЕЕЕЖ!

Резкий, пронзительный звук врезался в грохот дождя – скрежет шин по мокрому асфальту, слишком близко. Потом – громкие, грубые мужские выкрики. Не разобрать слов. Адреналин ударил в виски. Сердце застучало о ребра. Я замерла, слушая.

Машина, сорвавшись с места, с воем умчалась. На секунду воцарился только шум ливня. А потом – смех. Он быстро стих, растворившись в отдалении.

И следом, прорезая ночь, донесся крик. Крик чистой, животной боли, захлебывающийся и короткий.

– Как, сука, больно!

Я вздрогнула, карандаш выпал из пальцев. Мгновенная мысль: алкаш. Подрались. Не моё дело. Я подползла к окну, протирая ладонью запотевшее стекло. Сквозь водяные потоки почти ничего не было видно, только размытые желтые пятна фонарей и темную массу, лежащую на тротуаре прямо напротив нашего дома. Не шевелится.

Ладно. Наверняка какой-то алкаш. С ним разберутся. Или не разберутся.

Я отползла обратно к кровати, схватила тетрадь. Попыталась снова вглядеться в чистый лист. «Get yourself back up…» Ничего. Только образ темного силуэта на мокром асфальте. Капли дождя, падающие на неподвижное лицо.

Прошла минута. Две. Мозг, предательский и приученный постоянной тревогой, начал рисовать картины: А если не алкаш? А если сбили? А если он там лежит с переломом, и теряет сознание? От переохлаждения можно умереть. Твою ж мать.

Проклятая совесть, эта обуза, которую я таскала на себе вместо брони, оказалась сильнее страха и усталости. Со стоном я швырнула тетрадь на кровать, натянула старые кеды на босу ногу, накинула дешевый тонкий дождевик, который промокал за пять минут, и выскочила из дома.

Дождь обрушился на меня сразу, хлестко и холодно. Я подбежала к тому месту. Он лежал на спине, раскинув руки, глаза закрыты. Дождь хлестал ему прямо в лицо, стекал с ресниц, заливал полуоткрытый рот.

И он был… красивый. Четкие, темные брови, высокие скулы, губы с чувственным изгибом, даже сейчас, в гримасе. Темно-русые, почти каштановые волосы, намокнув, завились мелкими кольцами на лбу. И тело… Даже в таком состоянии видно, что он не просто высокий (мой рост ему, наверное, до груди), а мощный. Широкие плечи, растянутые мокрой белой футболкой, на которой было написано вызывающее «suck it. lick it.», и крепкие ноги в коротких спортивных шортах.

– С тобой все хорошо? – прокричала я сквозь шум дождя, присаживаясь на корточки.

Он медленно повернул голову. Его глаза открылись. Глубокие, темно-карие, почти черные в этом свете. Взгляд был мутным, не сфокусированным, но он уставился на меня, и уголок его рта дрогнул.

– Твою ж мать… – прохрипел он, и в голосе послышалось что-то вроде изумления. – Какая ты красивая. Ангел…

Он подавился потоком воды, хрипло закашлялся.

– Ангелок, – выдохнул он, когда кашель стих. – У тебя не будет стаканчика воды?

В голове пронеслись варианты со скоростью пули:

1. Пустить домой незнакомого, явно нетрезвого, да еще и сбитого с толку парня. Идиотизм чистой воды.

2. Развернуться, уйти, забыть этот бред как страшный сон.

3. …А он может умереть тут, под моим окном. И это будет на моей совести.

Я вздохнула, приняв глупейшее решение в своей жизни.

– Вставать можешь?

– Ща попробую…

Я просунула руку под его спину, пытаясь помочь ему сесть. Он оказался невероятно тяжелым, мускулистым грузом. С горем пополам, он встал на ноги, шатаясь, почти всей своей массой опираясь на меня. Я, коротышка, едва удержала равновесие под этой горой мокрого мяса и горячей кожи. Ну ни хрена ж себе.

Я почти втолкнула его в прихожую, оставляя за собой мокрый след. Усадила на стул на кухне. Он сидел, сгорбившись, дрожа крупной дрожью. Я налила стакан воды из-под крана, сунула ему в руку. Его пальцы дрожали так, что вода расплескивалась.

– С-спасибо, – он отпил большими глотками, поставил стакан. Потом поднял на меня мутный, но осознающий взгляд. – Извини. Так ворвался… Я сейчас, наверное, пойду.

Он попытался встать, но его снова затрясло.

– Не уходи, – сказала я резко. – Ты дрожишь, ты промок. Отогрейся хотя бы. Минут десять.

Он посмотрел на меня, и его лицо внезапно изменилось. Краска сбежала, оставив бледность. Глаза округлились.

– Ой, – только и успел он сказать.

И его вырвало. Фонтаном. Прямо на кухонный стол, который я только сегодня мыла.

ТВОЮ Ж МАТЬ!

Я отпрыгнула назад, как ошпаренная. Отвращение и ярость поднялись комом в горле.

– Ванная! Немедленно! – закричала я, хватая его за мокрый рукав и почти волоком таща через гостиную к маленькой комнатке с унитазом. – Там! Целься в дырку!

Я захлопнула дверь перед его бледным, несчастным лицом и, сжав кулаки, вернулась на кухню. Передо мной была лужа полупереваренной… чего-то. И пахло. Пахло ужасно.

Я отдраивала стол, пол и даже стены с таким упорством, будто хотела стереть саму память об этом вечере. От запаха першило в горле. Я открыла форточку нараспашку, и в кухню ворвался ледяной, мокрый ветер, но это было лучше, чем эта вонь.

Когда всё было закончено, а тряпки отправлены в ведро с хлоркой, дверь в ванную тихо скрипнула. Он вышел.

Парень, которого я втащила с улицы, выглядел совершенно иначе. Его лицо, теперь чистое, было залито густым румянцем смущения, доходящим до кончиков ушей. Он стоял, опустив голову, огромный и неловкий в моей крошечной прихожей. И я увидела главное изменение: его волосы, начав сохнуть, оказались светлыми. Почти белыми, пшеничными блондин, который в мокром виде темнел. Они вились мягкими, непослушными прядями. Это делало его лицо моложе и как-то беззащитнее, контрастируя с широкими плечами.

– Я… я не знаю, что сказать, – начал он, голос у него хриплый.

– Не говори ничего. Садись.

Я заполнила чайник водой.

– Чай будешь?

Он кивнул и осторожно опустился на стул, будто боялся сломать его.

Когда я поставила перед ним кружку с дешевым пакетированным чаем, он снова начал:

– Прости, правда, я не хотел… Это ужасно. Я…

– С кем не бывает, – отрезала я, садясь напротив со своей кружкой.

– Меня зовут Кайл, – наконец произнес он, глядя в свою кружку. – Мне 20 лет.

Что-то в его тоне – эта смесь вины и детской непосредственности – заставило меня хихикнуть.

– Меня зовут Эддисон. Мне 18.

Он поднял на меня взгляд, и в его карих глазах мелькнуло что-то вроде облегчения. Потом я окинула взглядом его мокрую, грязную футболку и шорты.

– Ладно. Снимай свою одежду.

Он замер, и смущение на его лице сменилось настороженностью. Он отодвинулся на стуле.

– Послушай, я не хочу тебя… Я не такой, – пробормотал он, и по его шее пополз новый румянец.

Я посмотрела на него с ледяным, уставшим презрением.

– Красавчик, расслабься. Я постираю твоё шмотье. Оно воняет рвотой и улицей. Домой поедешь утром, в чем-нибудь сухом.

Он понял, кивнул, покраснев еще сильнее. Неловко, отвернувшись к стене, он стянул мокрую футболку. Потом встал и снял шорты. Я отвела глаза, уставившись в раковину, но периферийное зрение уже зафиксировало мощный торс, рельеф пресса, сильные ноги. И красные боксеры, которые обтягивали его более, чем следовало бы, очерчивая внушительную выпуклость.

Задача номер один: не смотреть туда. Я впилась взглядом в трещину на кафеле.

– Вот, – он скомкал мокрую одежду в руках, протягивая мне, стараясь прикрыться другой рукой.

Я взяла её, не глядя на него, и швырнула в стиральную машину-малютку, которая стояла под стойкой.

– Сиди. Пей чай. Не двигайся.

Я чувствовала его взгляд на своей спине, ощущала нелепость и напряженность всей ситуации. В моем доме, в кромешной ночи, сидел полуголый незнакомый блондин с телом греческого бога и манерой запуганного щенка.

Глава 3. Незнакомец в красных боксерах

Эддисон

Будильник взорвался в тишине, пронзительным, металлическим визгом. 5:15. Я вырубила его, шлепнув ладонью, и несколько секунд лежала, глядя в потолок, пытаясь собрать в кучу обломки сознания. Первый день. Университет. Страх, острый и холодный, тут же впился в горло.

Потянувшись, я повернула голову на соседнюю кровать, к Мэйси, чтобы увидеть её сонное лицо – наш маленький утренний ритуал.

Кровать была пуста.

Одеяло сбито в комок. Подушка на полу.

Лёгкое недоумение сменилось ледяной волной паники за долю секунды. ГДЕ МЭЙСИ?

Я сорвалась с кровати, не чувствуя пола под ногами. Сердце колотилось где-то в ушах, перекрывая все звуки. «Мама. Что-то с мамой. Или она ушла. Или её…» Мозг, заточенный на катастрофы, выдавал самые чёрные сценарии. Я вылетела из комнаты и бросилась вниз по лестнице, не держась за перила.

Носок скользнул по краю ступеньки. Я полетела вперёд, больно ударившись коленом и локтем о деревянные края, и кубарем скатилась до самого низа, в прихожую. Боль пронзила руку, но я тут же вскочила, готовая кричать, бежать, биться.

И замерла.

В тусклом свете утренней серости, пробивавшейся сквозь занавески, на продавленном диване сидели две фигуры. Мэйси, в своей пижамке с пони, подобрав под себя ноги. И Кайл. Огромный, полуголый Кайл в красных боксерах, согнувшийся, чтобы быть с ней на одном уровне. Он что-то тихо и оживлённо рассказывал, размахивая руками.

– Какого чёрта!? – вырвалось у меня хриплым криком.

Они оба вздрогнули и повернулись. Мэйси сияла.

– Эдди! Проснулась! Познакомься, это Кайл. Он хороший! И он мне рассказывает про ругби!

– Не ругби, а регби, принцесса, – мягко поправил он, и уголки его глаз собрались в лучики смешинок.

– Да! – не смутившись, продолжила Мэйси. – Очень интересно слушать про ругби!

Мой взгляд переметнулся на Кайла. Он выглядел… отдохнувшим. Его светлые, теперь полностью высохшие волосы вились мальчишечьим ореолом вокруг головы. На лице – ни тени вчерашней боли или тошноты, только лёгкая, добродушная улыбка. Я вновь невольно отметила ширину его плеч, как они почти не помещались на спинке нашего жалкого дивана. Непонятно, как он вообще умудрился здесь спать.

Я тяжело перевела дух, пытаясь унять тремор в коленях от страха и падения.

– Мэйси, марш в ванну. Чистить зубы, умываться. Быстро.

Она надула губки, но послушно сползла с дивана и потопала наверх.

Я прошла на кухню, где его одежда, слава богу, уже высохла в машинке. Вынула её, ещё тёплую, и швырнула Кайлу.

– Одевайся. И проваливай.

Он поймал одежду, и улыбка на его лице сменилась на более серьёзное, даже виноватое выражение.

– Эддисон, слушай… я просто проснулся, а она тут ходила. Я не хотел пугать. Мы просто разговаривали.

– Одевайся, – повторила я, отвернувшись и начав наливать воду в чайник, чтобы сделать вид, что я очень занята.

Я слышала, как он копошится, надевая шорты и футболку. Потом его шаги приблизились.

– Спасибо. За всё. За то, что не оставила на улице, за чай, за… ну, за понимание.

Я кивнула, не оборачиваясь.

– И удачи тебе сегодня.

Тут я обернулась. Он стоял совсем близко, улыбался своей открытой, солнечной улыбкой. И прежде чем я успела отреагировать, он обнял меня. Крепко. Я застыла, погребённая под теплом его тела, запахом дешёвого стирального порошка и чего-то своего, чистого, спортивного. Потом он отпустил, сказал «Пока, Эдди!» и вышел, тихо прикрыв за собой дверь.

Я стояла на том же месте, прислушиваясь к затихающим на улице шагам. В груди образовалась странная, зияющая пустота. Как будто кто-то на минуту включил в доме яркий, тёплый свет, а потом снова выключил, и теперь привычный полумрак казался гуще и холоднее.

«Бред, – резко отрезала я сама себя. – Собирайся.»

Завтрак был безмолвным и быстрым: овсянка на воде для нас обеих, с горстью изюма для Мэйси «для мозгов». Пока она ела, я проверяла, всё ли лежит в рюкзаке: блокнот, ручки, паспорт, студенческий.

Потом были сборы. Я застегивала на Мэйси блузку, поправляла гольфы.

– Ты красивая, – сказала она, глядя на меня в моей бордовой юбке.

– Взаимно, – фыркнула я, но внутренне сжалась. Я чувствовала себя некрасивой. Чужаковой в этой форме.

Я заплела Мэйси тугую, аккуратную французскую косичку, чтобы волосы не лезли в лицо. Потом попыталась как-то уложить свои собственные, выгоревшие пряди. Бесполезно.

– Готовы? – спросила я, надевая туфли. Они немного натирали пятку.

– Готовы! – Мэйси взяла свой рюкзак.

Я бросила последний взгляд на тихий, спящий дом. На лестницу, о которую упала. На диван, где сидел незнакомец с добрыми глазами. Вдохнула полной грудью.

– Пошли. Встречаем новые будни.

Автобус высадил меня у пересечения Оксфорд-стрит и Браунлоу-Хилл. Я шла, кутаясь в свой поношенный дождевик, хотя дождь уже прекратился, оставив после себя влажный, пронизывающий ветер. И вот он показался.

Ливерпульский университет. Целый город из песчаника и стекла, раскинувшийся на холме. Готические башни Викторианского колледжа, от которых веяло историей и деньгами, соседствовали с современными корпусами из стали и стекла. Мой грант чувствовался в руках хрупкой бумажкой перед этой каменной громадой.

На площади перед главным входом кипела жизнь. Сотни людей. Студенты смеялись громко и свободно, обнимались, кричали через толпу знакомым лицам. Они были такими… лёгкими. В дорогих практичных пуховиках, с новенькими рюкзаками известных марок, с кофе в бумажных стаканчиках из кафе, где я ни разу не была. Я вжала голову в плечи, сжимая лямку своего рюкзака, и потянулась туда, где стояли стойки с табличками.

«Faculty of Humanities and Social Sciences». «School of the Arts».

Я подошла к своей, к «Искусство и медиа». Там уже толпилось человек двадцать. Тишина, царившая в этой группе, была иной, нежели на площади. Все молчали, поглядывали друг на друга оценивающе, исподлобья. Я увидела девушек с безупречным макияжем и хипстерскими очками, парней в намеренно небрежных, но дорогих свитерах. Я чувствовала себя серой мышью. Моя отутюженная форма, которая дома казалась такой нарядной, здесь выглядела бедно. Я встала с краю, уставившись в землю, желая, чтобы меня поглотил асфальт.

– Всем доброе утро! Меня зовут Элинор, я ваш куратор на первый год!

К нам подошла женщина лет тридцати с улыбкой. Она провела нас внутрь.

Экскурсия была оглушающей. Не столько информацией, сколько масштабом. Бесконечные коридоры, огромные лекционные залы с амфитеатрами, библиотека, от одного вида которой захватывало дух – несколько этажей, уставленных книгами до самого потолка, залитых тихим золотистым светом. Студенты сидели за компьютерами MacBook, которых я раньше видела только в витринах. Всё говорило о пространстве, свете, возможностях. О деньгах.

– У нас сильны спортивные традиции, – продолжала Элинор, ведя нас через кампус к открытым площадкам. – И это касается не только очевидных специальностей. Для творческих направлений, особенно для вокалистов, физическая выносливость, контроль дыхания и осанки – критически важны. Поэтому многие наши студенты-музыканты занимаются в спортзале или выбирают игровые виды спорта.

Мы вышли на огромное, ухоженное поле, ярко-зелёное. По его краям стояли мощные прожекторы, а на дальнем конце виднелись Н-образные ворота.

– Это одно из наших полей для регби, – с гордостью сказала куратор. – Команда университета – одна из сильнейших в регионе.

У меня внутри что-то ёкнуло и резко упало. Регби.

Перед глазами, против воли, встало изображение: полуголый гигант с пшеничными волосами, сидящий на нашем грязном диване и с увлечением объясняющий девятилетней девочке правила этой жёсткой игры. «Не ругби, а регби, принцесса». Тёплый голос. Добрые, смеющиеся глаза. Нелепые красные боксеры.

Я резко отвела взгляд, чувствуя, как по щекам разливается предательский жар. Что за бред? Он просто случайный попутчик в ночном кошмаре. Алкогольное недоразумение. При чём тут он?

Но дух захватывало. От этого внезапного, острого вторжения вчерашнего, такого дикого и живого, в сегодняшний день, выстроенный из строгого песчаника и правил. Здесь, в этом мире грантов и академий, вдруг пахнуло мокрым асфальтом, дешёвым чаем и неловкими объятиями. Это было невыносимо странно.

Я сжала кулаки в карманах дождевика, глотая ком в горле. Мне было страшно. Безумно страшно. Но теперь, глядя на это поле, этот страх приобрёл новый, странный оттенок. Как будто две вселенные, которые никогда не должны были соприкоснуться, сделали это. И я застряла где-то на стыке, не принадлежа до конца ни одной из них.

– Дальше я покажу вам нашу медиа-студию и музыкальные классы, – продолжила Элинор, и группа потянулась за ней.

Я бросила последний взгляд на изумрудный газон. Регби. Уголок губ дрогнул против моей воли. Потом я решительно развернулась и пошла за всеми. Впереди были звукозаписывающие студии. Моя настоящая цель. Всё остальное – просто шум. Совпадение. Его больше нет, и не будет.

Буфет— светлое пространство с запахом свежесваренного кофе, выпечки и чего-то здорового, вроде киноа. На витринах – салаты в прозрачных боксах, сэндвичи с авокадо и лососем, смузи всех цветов радуги. Цены на маленьких табличках заставили меня мысленно перевести сумму в пакеты макарон. Одна порция здесь стоила как наша еда на два дня. Я отвернулась, делая вид, что рассматриваю стену с графиком работы.

Раздевалки и туалеты – чистые, просторные, с мощными фенами, бесплатными тампонами и жидким мылом в диспенсерах, которое пахло настоящими травами. Я на мгновение зашла в кабинку, просто чтобы перевести дух в тишине, прикоснуться к холодной, идеально гладкой поверхности двери. Здесь даже в уборных чувствовался порядок и достаток.

Но настоящее головокружение настигло меня в коридорах, ведущих к музыкальным классам.

Стены здесь были увешаны стильными, минималистичными или, наоборот, яркими и бунтарскими плакатами. Это были приманки для душ. Каждый плакат представлял собой студенческий лейбл или продюсерский проект, созданный внутри университета. «Запиши свой трек». «Раскрой свой голос». «Первый сингл – твой первый шаг». Они кричали о возможностях, которые были так близко, что, казалось, стоит только протянуть руку.

Мои глаза зацепились за три из них, против воли заставив сердце биться чаще.

«Twilight Zone». Плакат в темно-синих и фиолетовых тонах, с силуэтом микрофона, утопающего в звёздной пыли. Слоган: «Где рождается звук будущего». Что-то в нём манило тайной, обещанием создать что-то загадочное, глубокое.

«Hampstead». Строгий шрифт на кремовом фоне, изображение старой, добротной студийной плёнки. «Наследие. Качество. Звук вне времени». Он дышал аристократизмом, надёжностью, тем, чего мне так не хватало в жизни – фундаментальностью.

«Warm». Самый простой плакат: оранжево-жёлтый градиент, похожий на закат, и силуэт человека у студийного монитора. «Мы верим в искренность. В голос, который согревает». Это слово – «согревает» – кольнуло меня прямо в грудь. Потому что в моём мире было так мало тепла.

Я мысленно, почти виновато, приклеила к этим названиям ярлык «нравятся». Маленький, личный выбор в огромном, чужом мире.

Экскурсия закончилась у дверей большой лекционной аудитории. «Ваше первое введение – ‘Основы теории музыки и психоакустики: как мозг слышит историю’».

Мы расселись. Я выбрала место у окна, но не в самом конце ряда – не хотела выделяться трусостью, – а где-то в середине. Достала тетрадь и новую, дешёвую шариковую ручку.

Лектор, пожилой мужчина с живыми глазами за очками, начал говорить. И мир вокруг меня сузился до его голоса и схем, которые он рисовал на проекторе. Он рассказывал о волнах. О том, как частота звука превращается в электрический импульс, как он бежит по нервным путям, как миндалевидное тело окрашивает его эмоцией, а гиппокамп пришивает к памяти. Он говорил о музыке как о самом прямом способе достучаться до человеческой сути, минуя логику, прямо к ядру.

Я писала, почти не отрываясь. Ручка летала по странице. Это была карта. Карта магии, которой я бессознательно пыталась овладеть, напевая в тишине. Здесь, в этих формулах и терминах, был ключ к пониманию, почему одна мелодия разбивает сердце, а другая заставляет лететь. Это была сила, и её можно было изучить, систематизировать, приручить.

На эти полтора часа страх отступил. Я не была бедной девочкой с Севера в чужой форме. Я была студенткой, поглощённой знанием. Моё внимание было полным, почти болезненным.

Когда прозвенел звонок, я вздрогнула, словно меня выдернули из тёплой ванны в холодную комнату. Реальность нахлынула обратно: нужно было найти автобус, успеть забрать Мэйси из продлёнки, зайти в магазин, проверить, в каком состоянии мама…

Но внутри, под грудой повседневных забот, теперь тлел маленький, четкий уголёк. Знание. Первый кирпичик в фундаменте моего бегства. Я аккуратно закрыла тетрадь, встала и вышла в коридор, уже не чувствуя себя полностью посторонней.

Глава 4. Капитан и его команда

Деклан

Я стоял в центре поля, мяч в руках, и чувствовал каждый микрон кожи на нём. Сегодняшняя тренировка была о точности. О том, чтобы воля становилась продолжением тела, а тело – безупречным инструментом.

– Кайл! С центра! – мой голос разрезал вечерний воздух.

Он подбежал, слегка запыхавшись после предыдущего упражнения. Его светлые, почти белые волосы были тёмными от пота и налипшей травы. Мы начали отрабатывать схватку (плотное силовое противостояние, где игроки, сцепившись, пытаются завладеть мячом ногами). Я занял позицию того, кто загоняет мяч ногой в образовавшийся «коридор».

– Раз, два, три – входи!

Мы сошлись в плотный, дышащий монолит. Мускулы напряглись, шипы впились в грунт. В этом пространстве, в гуще борьбы, царил мой любимый порядок: каждый знает свою роль, каждый – винтик механизма. Хаос схватки был иллюзией; внутри него царила высокая точность усилий.

После удачного розыгрыша мы распались. Я вытер лоб тыльной стороной ладони, оценивая Кайла взглядом. Он был хорош, мощный, как бык. Но в его глазах сегодня плавала какая-то расфокусированность. Мысли были где-то далеко. Это раздражало.

– Переходим к молу (продвижение вперёд с мячом в руках, когда игрока держат и толкают товарищи по команде), – сказал я, подбирая мяч. – Кайл, веди. Я атакую сбоку.

Мы двинулись, сцепившись. Он нёс мяч, я пристроился сбоку, создавая движущуюся массу. Его плечо было твёрдым, но в усилии не было привычной агрессии. Будто часть его оставалась в стороне.

– Соберись, – рявкнул я прямо ему в ухо. – Толкаешь, как сонная муха.

Он крякнул, добавил усилия, и мы продвинулись на несколько метров. Когда по моей команде мол «лёг» – то есть игра остановилась, – я отпустил его, шагнул назад.

И тут, глядя на него – на это знакомое, обычно открытое, а сейчас слегка отсутствующее лицо, – я вспомнил. Вечерний звонок, его обеспокоенный тон. Он тогда говорил с ней.

– Кстати, – спросил я, делая вид, что поправляю бинт на запястье. – Лив поправилась?

Лив. Его лучшая подруга с детства. Вечный источник его ненужных, на мой взгляд, переживаний.

Кайл, ловя на лету мяч, который я ему небрежно кинул, пожал плечами. Уголок его рта дёрнулся.

– Она жевала чипсы, когда я ей звонил. Хрустела прямо в трубку. Ни слова разобрать не мог. Так что, наверное, уже вполне здорова.

Я поймал мимолётную тень в его глазах. Он был здесь, на поле, но его мысли явно витали где-то ещё.

– Эй, капитан! Мы опоздали, у Маркуса шнурок развязался! – раздался голос, от которого в ушах словно зазвенело.

Это были братья. Ройси и Маркус. Два абсолютно идентичных творения: среднего, но коренастого роста, с головами, побритыми почти налысо, оставляющими лишь тёмную щетину. Их карие глаза постоянно искрились наглым весельем, а двигались они с какой-то синхронной, почти телепатической неуклюжестью. Различал я их только по едва заметному шраму над бровью у Ройси – наследию одной из их бесчисленных глупых авантюр.

– Шнурок, – фыркнул я, следя, как они, толкаясь, бегут к нам. – В следующий раз опоздание – десять кругов с гирей.

– Ой, Дек, да мы шутим! – засмеялся один (Ройси? Маркус?). – Мы с самого начала за воротами сидели, смотрели, как вы тут в обнимку топчетесь. Красиво!

– Очень романтично, – подхватил второй, подмигивая Кайлу. – Особенно когда ты ему на ушко шептал.

Они были талантливы, быстры и сильны как черти, но их неспособность к серьёзности действовала на нервы. Хаос в человеческом облике.

– Заткнитесь и встройтесь в мол, – приказал я, не повышая голоса. Холодный тон сработал лучше крика – братья мгновенно притихли и заняли позиции, хотя их глаза продолжали бешено перебегать друг на друга, обмениваясь немыми шуточками.

В этот момент к полю подбежал ещё один. Лахлан. Его невозможно было не заметить. Рыжие, как медь волосы были собраны в беспорядочный пучок на макушке, с которого выбивались десятки огненных прядей. Его лицо в веснушках и с насмешливыми зелёными глазами было тем, что девчонки из фанатского клуба команды в соцсетях называли «убийственным». За глаза его звали «От-тебя-у-меня-мокнут-трусы». Лахлан знал об этом, культивировал этот образ и страшно этим гордился.

– Привет, красавчики! – крикнул он, легко перепрыгивая через барьер. – Я опоздал, потому что спасал мир от скуки. А вы тут без меня уже начинаете самое интересное?

Он потянулся, демонстрируя гибкость и мышцы пресса, которых, надо отдать ему должное, было не отнять.

– Лахлан, ты на месте левого столба (позиция в первой линии схватки). Будь готов принимать давление.

– Для тебя, капитан, я готов на всё, – бросил он с нарочитым томным взглядом, от которого у Маркуса (или Ройси) вырвался сдавленный хриплый смешок.

Мы построились для отработки схватки. Я, Кайл, братья, Лахлан. Плотная группа. Моя задача – заставить этот разношёрстный, шумный организм работать как один слаженный механизм.

– Сосредоточиться! – мой голос прозвучал как удар хлыста. – Низко. Взгляд вперёд. Входим по счёту. Раз… Два…

Я видел, как братья перестали ухмыляться, их лица стали сосредоточенными. Лахлан игриво поднял бровь, но занял правильную стойку. Кайл, наконец, вернулся взглядом с небес на землю.

– ТРИ!

Мы сошлись в едином мощном движении. На секунду воцарился лишь звук тяжёлого дыхания, скрежета шипов и напряжения мышц. Мой порядок, навязанный их хаосу.

Но когда мы распались, Лахлан тут же выпрямился, отряхивая несуществующую пыль с плеча.

– Ну что, мальчики, после такой работы надо бы охладиться. Кто со мной в паб? Дек, ты, как всегда, отказываешься, лишая нас своего светлого общества?

– У меня планы, – сухо ответил я, подбирая мяч.

– Ну конечно, – Лахлан обнял за плечи сначала одного близнеца, потом другого. – Наш капитан – человек-загадка. А ты, Кайл? Ты сегодня какой-то тихий. Девчонка какая новая в голове крутится?

Кайл лишь покачал головой, но я заметил, как он на секунду замялся.

– Да нет, просто устал.

– Усталость лечится пинтой эля! Идём!

Они, шумной гурьбой, потянулись к раздевалкам, толкаясь и перебрасываясь дурацкими шутками. Я остался на поле, наблюдая, как их фигуры удаляются. Рыжий вихрь Лахлана, две лысые головы близнецов и Кайл, который шёл чуть в стороне, снова погружённый в свои мысли.

Глава 5. Букет подсолнухов

Эддисон

Я держала Мэйси за руку, а в другой руке тащила огромный, безобразно тяжёлый пакет. Внутри – самые необходимые и самые дешёвые вещи: паста, томатная паста, банка тунца, овсянка, яйца, пакет яблок. Каждый шаг от остановки до Сагарбрук-драйв был пыткой. Пакет резал пальцы, я спотыкалась о трещины в тротуаре и тихо кряхтела, перекладывая ношу из руки в руку.

– Эдди, давай я помогу! Я понесу хоть хлеб! – Мэйси тянулась к пакету.

Я сделала над собой усилие и растянула губы в улыбку.

– Да брось, я справлюсь. Ты лучше смотри под ноги, а то упадёшь.

Наконец, дом 22. Я с облегчением швырнула пакет в прихожей, с трудом разгибая онемевшие пальцы. Тишина.

– Раздевайся, мой руки, – автоматически сказала я Мэйси, сама скидывая туфли и бордовую юбку.

Я надела старые спортивные штаны и растянутую футболку, превратившись из студентки обратно в Эдди – домохозяйку, няню, повара, репетитора.

Включила свет, заставила себя не смотреть на пустые бутылки у мусорного ведра (значит, сегодня «тихий» день, слава богу). Начала готовку: паста, соус из томатной пасты, лука и единственной морковки для сладости. Тунец пойдёт завтра, его надо растянуть.

– Эдди, а можешь задание по математике посмотреть? – Мэйси уже сидела за кухонным столом, раскрыв тетрадь.

– Давай.

Я помешала соус, подошла к ней, облокотившись на стул. Объясняла сложение дробей, рисуя на обороте старого счета яблоки и дольки. Говорила терпеливо, спокойно, хотя мозг уже млел от усталости. Важно, чтобы она поняла. Важно, чтобы у неё были шансы.

– Вот видишь? Это как пирог. Если мы делим его на всех, нужно знать, сколько каждому достанется. Чтобы честно.

Пока она решала примеры, я вернулась к плите, снова помешала еду, а потом потянулась к своему рюкзаку. Достала блокнот и, зажав карандаш в руке открыла чистый лист. Вверху вывела: «К УНИВЕРУ».

И начала список, скрипя зубами от осознания сумм:

1. Ещё одна блузка (белая). Б/у?

2. Носки (тёмные). 3 пары.

3. Флешка (самая дешёвая). Без неё никак.

4. Наушники нормальные

5. Беруши

6. Имбирь? (преподаватель сказал для горла полезно)

– Эдди, я всё сделала!

– Молодец. Ставь на стол, будем ужинать.

Мы ели молча. Я наблюдала, как Мэйси аккуратно наматывает пасту на вилку, и чувствовала, как тяжёлая усталость оседает в костях. Но лицо держала нейтральным. Расслабляться нельзя. После ужина – мытьё посуды, проверка портфеля Мэйси на завтра, короткий душ, где можно на секунду закрыть глаза под шумом воды.

Я устала.

Но я справлялась. Потому что должна была.

Проверила у Мэйси уроки, уложила. Выключила свет. Потом долго стояла под душем, почти не чувствуя температуры воды, просто позволяя шуму заткнуть уши и хоть на пять минут смыть с себя всё. Чистка зубов перед зеркалом в ванной – ритуал, где я избегала встречаться с собственным отражением.

И тут – звонок.

Резкий, пронзительный, разрывающий вечернюю тишину. Сердце упало куда-то в желудок, а потом выпрыгнуло в горло. Твою мать. Не сейчас. Не сегодня. Не после такого дня.

Инстинкт кричал: не открывать. Притвориться, что спим. Но что, если это что-то срочное? Что, если… Логика, привыкшая к постоянной тревоге, проиграла животному страху. Я, не выплевывая пасту, выскочила из ванной. Взгляд метнулся по прихожей в поисках чего-то тяжелого. Ручка от швабры? Нет. Зонт.

Я схватила его, как копье, и, всё ещё со щеткой во рту, резко дернула дверь на цепочке, приоткрыв её на пару сантиметров.

И увидела… солнечное сияние посреди ночного Гиллмосса. Кайл. Он стоял на пороге, улыбаясь своей нелепо открытой, виновато-радостной улыбкой. В руках у него был небольшой, но яркий букет. Простые, но жизнерадостные подсолнухи, пара оранжевых гербер и белые ромашки, обёрнутые в грубую коричневую бумагу. Он выглядел… потрясающе. Просто, но со вкусом. Бордовое худи из мягкого хлопка идеально сидело на его широких плечах, темно-синие джинсы, и на ногах – чистые, белые кеды, которые в нашем районе за день стали бы серыми. Я машинально скользнула взглядом вниз.

– Привет, – выдохнул он, и его голос звучал как тёплое одеяло после ледяного душа.

Я вынула щетку изо рта, сглотнула мятную пасту, всё ещё сжимая зонт.

– Ты… что ты тут забыл? – голос прозвучал хрипло.

– Принёс вот. В знак благодарности. И извинений. – Он протянул букет.

Я, всё ещё в полуступоре, расстегнула цепочку и впустила его. Запах улицы, свежести и чего-то мужского ворвался в прихожую.

– Садись, – буркнула я, забирая цветы и суетливо ставя их в первую попавшуюся банку с водой. Мне было неловко до жути. Я в старых спортивных штанах, с мокрыми, взъерошенными волосами, без макияжа. А он сиял, как рождественская витрина.

Он сел за кухонный стол. Смотрел вокруг без осуждения, просто с любопытством.

– Зачем цветы? – спросила я, наконец найдя в себе силы посмотреть на него. – Я просто… не дала тебе сдохнуть под дождём. Это не подвиг.

– Для меня – подвиг, – он сказал это просто. – Меня могли ограбить, или ещё что. Ты впустила меня, напоила чаем, дала кровать. Вернее, диван. Хотя он, кажется, меньше меня. Я, наверное, похож был на тыкву в чашке.

Уголок его рта задёргался. Я не удержалась и фыркнула, представляя эту картину.

– Определенно.

– Вот именно. Поэтому цветы. Просто… спасибо, Эддисон.

– Ладно, не за что, – я потупила взгляд, внезапно смущённая. – Чай хочешь?

– Чай было бы отлично. Если не затруднит.

Я кивнула, встала, чтобы поставить чайник. Чувствовала его взгляд на своей спине.

– Ты сегодня в универ ходила? – спросил он.

– Ага.

– И как?

– Страшно. Большой. Чужой. Но… интересно.

– Похоже на мои первые тренировки в основной команде. Все огромные, злые, а ты думаешь: «Боже, я сейчас умру». А потом привыкаешь. И даже начинаешь получать кайф.

Я обернулась, с удивлением глядя на него. Он сказал это так, будто прочитал мои мысли.

– Надеюсь, – тихо сказала я.

– А чем ты в свободное время занимаешься? – спросил он, отхлебнув из кружки. – Кроме того, что спасаешь промокших идиотов с улицы, конечно.

Я покраснела, вертя в пальцах свою пустую чашку.

– Ну… я… пою.

Сказала это так тихо, что почти прошептала. Признаться в этом кому-то, кроме Мэйси, было странно и страшно. Как будто я вытащила наружу что-то хрупкое и незащищённое.

– Серьёзно? – его лицо озарилось искренним интересом. – Это же круто! А где? В хоре или…?

– Нет, – я покачала головой, глядя на стол. – Нигде. Просто… для себя. Иногда Мэйси слушает. Больше никому не показывала. Не знаю, что с этим делать и кому это вообще нужно.

Кайл наклонился вперёд, положив локти на стол. Его выражение стало сосредоточенным, деловым.

– Слушай, это же потрясающе! В наше время – золотой век для такого. Можно же создать страничку. В инсте (принадлежит "Meta" и запрещена на территории Российской Федерации) или тиктоке, неважно. Постить туда отрывки, тексты песен, может, даже просто фотки с мыслями о музыке. Это будет успех, уверен!

Его энтузиазм был таким заразительным и таким… чужим. Он говорил о вещах, которые казались мне из другой галактики. Страничка. Подписчики. Успех. Для меня успех – это накормить Мэйси и не сойти с ума.

– Я не знаю, – неуверенно пробормотала я. – Это же… очень публично.

– Можно начать с малого! Анонимно, если хочешь. Просто…

В этот момент у него в кармане зажужжал телефон. Кайл вздрогнул, как будто пойманный на чём-то, и нервно полез в карман джинсов, чтобы вытащить его. Движение было резким – из кармана вместе с телефоном выскользнула и упала на пол пластиковая карта и маленькая ламинированная карточка.

Я машинально наклонилась, чтобы поднять. Карта была кредитной. А на ламинированной карточке я увидела знакомый логотип и надпись: «The University of Liverpool», а ниже имя: Kyle Sinclair, студенческий номер и фотография, на которой он улыбался той же беззаботной улыбкой.

Лёд пробежал по спине. Я подняла на него глаза, всё ещё сжимая карточку в руке.

– Ты… учишься там?

Но он уже поднёс телефон к уху, его лицо мгновенно преобразилось, смягчившись. Он отвернулся к стене, прикрыв рот ладонью, но его голос, тихий и невероятно тёплый, был слышен.

– Привет. Да, всё в порядке… Просто зашёл к знакомому… Нет-нет, ничего серьёзного… Тебе лучше? А я как раз хотел спросить… Да, конечно, заеду. Обязательно. Держись там. Пока.

Он говорил ласково, с такой интонацией, которую я никогда не слышала, обращенной к себе. Он кивнул мне, извиняясь за прерванный разговор, и снова улыбнулся, но теперь эта улыбка казалась мне далёкой, словно он уже мысленно был не здесь.

Я молча протянула ему студенческий и кредитку. Он сунул их обратно в карман.

В голове у меня всё смешалось.

Радоваться? Он учится в том же университете. У нас есть что-то общее. Он сидит на моей кухне и говорит о моих песнях так, будто в них действительно может быть что-то стоящее.

Горевать? Он учится в том же университете. Он – часть того блестящего, пугающего мира, куда я вползла по гранту. Он регбист. И самое главное – он только что ласково говорил по телефону, явно с девушкой, находясь в доме у едва знакомой девушки, которая видела его в одних трусах.

Он не сделал ничего плохого. Но этот звонок, эта карточка – они опустили меня с небес обратно на землю.

– Извини, это… одна подруга, – сказал он, поймав мой взгляд. – Неприятности.

– Тебе, наверное, пора, – сказала я, уже вставая и отодвигая стул.

– Да, пожалуй, – Кайл тоже поднялся, его высокая фигура словно заполнила собой всё пространство крошечной кухни. – Спасибо ещё раз. За чай. И за терпение.

Мы прошли в прихожую. Я держалась на почтительном расстоянии, скрестив руки на груди, но он, улыбнувшись, сделал шаг вперёд и снова обнял меня. Но на этот раз я вся сжалась внутри. От этого тепла, от простоты жеста, от контраста с тем, что было минуту назад.

– Зачем? – вырвалось у меня, и голос прозвучал тише, грустнее, чем я хотела. – Зачем обнимаешь? И зачем вообще цветы принёс? Ты только что общался с тем, кто тебе явно небезразличен. Ты… идешь налево?

Кайл отпустил меня и отступил на шаг. Его улыбка потухла, а в карих глазах появилась тень печали, которая, казалось, не шла этому солнечному великану.

– Эддисон, – сказал он мягко. – Я просто любезен с тобой. Потому что ты была любезна со мной. Мне было бы приятно, если бы кто-то в моё время тоже протянул руку в этом огромном мире. Особенно в этом универе. – Он кивнул в сторону, будто университет был прямо за стеной. – Там в одиночку… сложно. А по телефону… это Лив. Моя лучшая подруга. Она не моя девушка. Она… она тот человек, который когда-то вытащил меня из серьёзного дерьма. Сейчас у неё проблемы, и она позвонила. Вот и всё.

Стыд накатил горячей волной. Я повела плечами, глядя в пол.

– Прости. Я не… Я не хотела…

– Всё в порядке, – он снова улыбнулся. – Ничего страшного. Значит, завтра увидимся, да? В огромном и страшном здании.

– Увидимся, – кивнула я.

Он подмигнул, развернулся и вышел, на ходу натягивая капюшон бордового худи. Дверь закрылась. Я прислонилась лбом к прохладному дереву, слушая, как его шаги затихают в ночи.

Потом вернулась на кухню, вымыла кружки, вытерла стол. Действала на автомате. В голове гудело. «Лучшая подруга». «Протянуть руку». «В одиночку не справиться».

Я заглянула в нашу с Мэйси комнату. Она спала, уткнувшись носом в подушку, одна рука закинута за голову. Её дыхание было ровным и безмятежным. Мир, в котором существовала только школа, Эдди и редкие гости вроде Кайла.

Я села на свою кровать, взяла тетрадь «ghostin». Перелистала страницы со стихами, которые никто не слышал. «Get Yourself Back Up».

«…Может, действительно стоит?»

Мысль была тихой, но настойчивой. Страничка. Анонимная. Просто выплеснуть это куда-то. Просто… чтобы это существовало не только в моей голове и в стенах этой комнаты. Чтобы кто-то, возможно, услышал. И, может быть, ему тоже стало чуть менее одиноко в своём «огромном мире».

Я открыла чистый лист и вверху, дрожащей от нервного возбуждения рукой, вывела: «План. Анонимный аккаунт».

Это было страшно. Но впервые за долгое время этот страх был смешан с чем-то, отдалённо напоминающим азарт. Острый, колющий, живой.

Завтра будет новый день. А ещё – первый, крошечный шаг к тому, чтобы мой голос, наконец, вырвался наружу.

Глава 6. Боль в плече

Деклан

Тишина в апартаментах на Силь-стрит была густой, почти осязаемой. Её нарушал только тихий шелест индукционной плиты и мерный стук ножа о разделочную доску. Разговор с тренером окончился пять минут назад. Слова висели в воздухе: «Скауты могут быть на матче с Лидсом. А могут и не быть. Но будь готов, как будто они уже в первом ряду». Если есть даже призрачный шанс – нужно работать в тысячу раз усерднее.

Я готовил куриную грудку с брокколи и киноа. Плечо ныло тупой, назойливой болью, но я проигнорировал её, сосредоточившись на ужине.

Ужинал, стоя у панорамного окна. Вид на ночной Ливерпуль, на огни Альберт-Дока, на тёмную Мерси. Только я, тишина и город у моих ног. Я наслаждался этим, как наслаждаются редкой победой.

Звонок в дверь.

Резкий, наглый звук, врезающийся в идиллию. Я вздрогнул, кусок курицы пошёл не в то горло. Я подавился, кашлянул.

– Твою мать…

Кашляя, сжав кулак, я подошёл к двери, бросив взгляд на видео-глазок.

На пороге стояло шесть с лишним футов чистой, неоспоримой красоты. Или, если называть вещи своими именами – мой старший брат. Себастьян Блейкмор.

Я открыл. Он стоял, засунув руки в карманы дорогого пальто цвета хаки, с лёгкой, знакомой усмешкой на губах. В двадцать семь он выглядел будто бы лучше, чем я. Те же черты, что и у меня, но смягчённые – более густые, тёмно-каштановые кудри, почти чёрные, как у отца, глаза, в которых читался ум и усталость. Широкий в плечах, он был таким же продуктом нашей генетики и спортивного прошлого, только его карьера регбиста закончилась раньше, чем началась по-настоящему. По «некоторым причинам», о которых мы не говорим.

– Дек, – кивнул он, проходя мимо меня без приглашения, снимая пальто и вешая его на стойку. – Пахнет… брокколи?

– А ты – дорогим парфюмом и навязчивостью, Себ.

– Ты как, живой ещё?

– Более чем. В отличие от твоего делового чутья, говорят.

– Ой, оставь, – махнул он рукой. – Ну что, герой? Плечо?

Я ничего не ответил, просто отодвинул тарелку. Он вздохнул, достал из внутреннего кармана пиджака небольшую чёрную сумку-тубус, знакомую до боли.

– Ладно. Давай по-быстрому, у меня через час встреча.

Я, стиснув зубы, встал и прошёл в спальню. Снял спортивные шорты, потом боксеры, лёг на живот на идеально заправленную кровать, уткнувшись лицом в покрывало. Унижение было острее любой физической боли. Слышал, как за спиной Себ открывает сумку. Характерный пшик – он брызгает на руки антисептик. Потенциальный шум наливаемой в шприц жидкости.

Я напрягся, ожидая. Но предугадать момент было невозможно.

РЕЗКИЙ, ЛЕДЕНЯЩИЙ УКОЛ В МЯГКИЕ ТКАНИ.

Я ахнул, тело дёрнулось против воли. Боль была жгучей.

– Себ! Ну больно же, чёрт возьми!

Над головой раздалась тихая усмешка.

– Если сам себе не сможешь поставить укол, тогда не ной, солдат. Расслабься, а то сломаю иглу.

Я впился пальцами в покрывало, пытаясь контролировать дыхание. В голове пронеслись цифры. Две недели. Уже две недели, как Себастьян приезжает через день, чтобы воткнуть мне в задницу эту порцию обезболивающего. Потому что правое плечо болит не просто так. Оно болит ночью. Оно болит, когда я поднимаю чашку. Оно ноет тупым, зловещим предупреждением, которое я отказывался признавать вслух.

«Растяжение», – сказал я тренеру.

«Перетрудил», – сказал я Кайлу.

«Ничего серьёзного», – сказал я самому себе.

Но факт, что я лёг на кровать, подставив голую задницу брату для укола, кричал громче любых слов.

Себ вынул иглу, похлопал меня по бедру.

– Готово. Держись до послезавтра.

– Спасибо, – пробормотал я в покрывало, не в силах повернуть голову.

– Не за что. И, Дек… – его голос стал низким и серьёзным. – Не геройствуй. Если нужно будет чаще – скажи. Лучше уколы, чем скальпель хирурга. Помнишь, к чему это приводит.

Я слышал, как он моет руки в моей ванной, как собирает сумку. Потом шаги к выходу.

– Удачи с задницей, – бросил он уже из прихожей.

Дверь закрылась.

Я лежал неподвижно, чувствуя, как жжение от укола медленно расходится, заглушая более глубокую боль в плече. Тишина снова заполнила апартаменты, но теперь она не была уютной.

Глава 7. Утренний побег

Эддисон

Тусклый рассвет пятнился сквозь занавески, окрашивая комнату в цвет мокрого асфальта. Мой будильник ещё не прозвенел, но я уже была на ногах – внутренние часы, заведённые тревогой, никогда не подводили. Мэйси копошилась под одеялом, неохотно открывая глаза.

– Вставай, солнышко. Будет суббота, можно будет поспать подольше, – прошептала я, помогая ей выбраться из кровати.

Мы побрели в ванную, я выдавила на её щётку пасту, потом на свою. Тишина в доме была тяжёлой – той тишиной, что бывает перед бурей. И тут мой нос уловил его.

Запах.

Сначала просто чужой, мужской – пот, дешёвый дезодорант, уличная пыль. А потом, сквозь него, пробилось другое. Сладковато-химическое, едкое, отвратное. Знакомое до тошноты. Запах наркоты и немытого тела.

Я застыла, щётка во рту, глаза встретились с отражением Мэйси в зеркале. Её лицо было ещё сонным, ничего не подозревающим. Внутри у меня всё сжалось в ледяной комок. Нет. Только не сегодня. Только не сейчас.

И тут… скрип. Долгий, пронзительный скрип пружин маминой кровати. Такой громкий в утренней тишине, будто крик. А следом – голоса. Приглушённый мужской хриплый смешок. И мамин стон.

– Ох, детка, да ты огонь… – донёсся мужской голос, грубый.

– Да… сильнее… – это был голос мамы.

Больше я не могла слушать. Я резко выплюнула пасту.

– Мэйси, быстро! Одеваемся! – мой шёпот был резким.

– Что? Почему? – испуганно прошептала она, но я уже тащила её в комнату, на ходу натягивая на неё первую попавшуюся кофту и штаны. Сама я надела что-то, не глядя. Главное – выбраться. Сейчас же.

Я взяла её на руки, хотя она уже не маленькая, прижала к себе, закупорив ей ухо своей ладонью, и на цыпочках, стремительно, понесла вниз по лестнице. Каждый скрип ступеньки казался выстрелом. Из-за двери маминой комнаты доносились причмокивания, похабный шёпот, и самый мерзкий скрип.

Я вылетела на улицу, захлопнув дверь, и вдохнула полной грудью холодный, промозглый воздух. Было пять утра. Улица была пуста и безмолвна, залита синим предрассветным светом. Спасибо, мама. Огромное спасибо.

Мэйси обхватила меня за шею, дрожала.

– Эдди… что случилось? Нам надо было убегать?

Я поставила её на землю, поправила на ней сбившуюся кофту. Моё сердце колотилось так, будто хотело вырваться наружу. Я должна была сказать что-то. Объяснить. Защитить её от правды, которая была грязнее и страшнее любого монстра под кроватью.

– Ты же помнишь нашу игру? – сказала я, заставляя свои губы растянуться в подобие улыбки. – Когда мне вдруг хочется петь так громко, что дома нельзя? Чтобы никому не мешать? Вот и сегодня так захотелось. Срочно. Прямо с утра. Поэтому мы вышли.

Она смотрела на меня своими большими, доверчивыми глазами. В них плескалось недоумение, остатки страха, но… она хотела верить. Ей так нужно было верить в эту простую, глупую сказку.

– Правда? – тихо спросила она.

– Конечно, правда, – я взяла её за холодную руку и повела по пустынной улице, прочь от дома. – Просто иногда песня приходит такая сильная, что нужно выбежать под небо, понимаешь? Иначе она разорвёт тебя изнутри.

Я говорила это, глядя вперёд, на пустынный перекрёсток, чувствуя, как ложь обжигает мне горло. Я обманывала её, чтобы спасти последний осколок детства, что в ней ещё оставался. Лгала, что вырываю её из дома из-за музыки, а не для того, чтобы она не слышала, как наша мать продаёт последние остатки себя и нашего достоинства за дозу и жалкие двадцать фунтов.

Мы шли, и я начала напевать первую пришедшую в голову мелодию. Тихим, срывающимся голосом. Мэйси постепенно расслабила хватку, её шаги стали легче. Она слушала.

А у меня внутри бушевала песня, которую нельзя было спеть вслух. Песня из ярости, стыда и бесконечной усталости. Она рвалась наружу, грозя разорвать меня, как я и сказала.

Мы сидели на старых, скрипучих качелях на пустынной площадке напротив дома. Я раскачивала Мэйси одной рукой, а взгляд мои был прикован к нашей рыжей двери. Я ждала. Ждала, когда он выйдет. Это была мерзкая, унизительная вахта, но я должна была знать, когда безопасно вернуться.

Наконец, дверь открылась. Вышел он. Тощий, в помятой куртке, с потухшей сигаретой в зубах. Быстро огляделся и зашаркал прочь, растворяясь в утренних сумерках. Я выждала ещё пять минут, следя, чтобы он не вернулся.

– Ладно, пошли, – сказала я Мэйси, останавливая качели.

Мы перешли дорогу и вошли в дом. Воздух внутри был спёртым и отравленным – смесью дешёвого парфюма и отчаяния. Я повела Мэйси в гостиную.

– Быстро-быстро, одевайся. Форма висит.

Мы начали собираться с молниеносной скоростью. Я запихивала учебники в рюкзак, проверяла, всё ли на месте. Глаза бегали по комнате, руки двигались автоматически.

– Мэйси, перекусишь? Быстро, хоть йогурт?

Она смотрела на меня своими огромными глазами, в которых читалось недетское понимание.

– Эдди, я не хочу, чтобы ты из-за меня опаздывала в университет.

Моё сердце сжалось. Она жертвовала завтраком, чтобы у меня был шанс успеть. Я кивнула, сглотнув ком в горле.

– Ладно. В автобусе дам тебе яблоко.

Я выскочила из гостиной, чтобы взять свои вещи, и тут же наткнулась на неё.

Мама стояла наверху, у самой лестницы. Она была бледной, как полотно, глаза заплаканы и опухли. Увидев меня, она сделала шаг вперёд, и на её лице вспыхнула жалкая, дрожащая надежда.

– Дочка… дочка, моя родная, иди сюда… – её голос был сиплым, разбитым. Она протянула ко мне руки, пальцы дрожали.

Всё во мне сжалось в тугой, раскалённый узел. Ярость, отвращение и эта проклятая капля жалости. Я не дала ей коснуться себя. Резко дёрнулась назад, вырвав руку из воздуха, где она уже должна была сомкнуться.

– Не трогай меня.

Я развернулась, заскочила в нашу комнату и с силой захлопнула дверь прямо перед её носом. Дерево затрещало. Я прислонилась к нему спиной, слушая, как с другой стороны раздаётся тихий, надрывный шёпот.

– У тебя… у тебя теперь есть деньги на обед. Я… положила на тумбочку. Возьми, пожалуйста. Пожалуйста, Эддисон…

Я зажмурилась. Деньги. Грязные, пахнущие этим утром и её стыдом деньги. Я открыла дверь. Она всё ещё стояла там, в полуметре, сжав в руках края своего старенького халата. На тумбочке у двери лежала смятая пятерка фунтов.

Я не взглянула на неё. Проходя мимо, я намеренно, с силой толкнула её плечом, чтобы отодвинуть с дороги. Она ахнула, но не сказала ни слова.

– Мэйси, пошли, – позвала я.

Я помогла сестре надеть куртку, взяла её за руку. Мы вышли, не оглядываясь. Я не взяла деньги. Никогда бы не взяла.

На остановке я молилась про себя, чтобы автобус приехал поскорее. Чтобы он унёс нас отсюда. В университете будет страшно, сложно, чуждо. Но там не будет этого дома. Дома, который перестал быть местом, где можно спокойно вздохнуть.

Стук каблуков отдавался в висках, сливаясь с бешеным стуком сердца. Я влетела в главные двери Ливерпульского университета. Воздух в просторном, светлом холле ударил в лицо – тёплый, пахнущий кофе, чистотой и дорогой печатной бумагой. Я остановилась, опершись ладонью о холодную стену, пытаясь отдышаться. Горло сжимали спазмы. Опоздала на занятие по вокалу! Мысль кружилась в голове, как оса, жаля снова и снова.

Перед глазами плыло. Я подняла голову, пытаясь найти указатель, навигационный стенд. Буквы и цифры на нем – «Rendall Building», «Lecture Theatre 3», «Studio 2.12» – прыгали, отказываясь складываться в смысл. Я судорожно порылась в рюкзаке, пытаясь найти клочок бумаги, где записала номер кабинета. Пальцы не слушались, дрожали. Вокруг бурлил поток студентов: кто-то смеялся, споря о чём-то, кто-то деловито шёл с планшетом под мышкой, кто-то просто стоял, потягивая кофе, – все они выглядели такими спокойными, такими на своём месте. А я была пятном, случайной вспышкой паники на этом отлаженном полотне.

«Эй, эй, малышка. Дыши».

Голос прозвучал сбоку, бархатный, спокойный, с лёгкой усмешкой. Я медленно повернула голову.

Девушка. Она стояла, чуть склонив голову набок, изучая меня как интересную задачу. Её красота была бесспорной. Густые волны темных, шоколадных волос, собранные в небрежный, но идеальный узел на затылке, с несколькими прядями, обрамлявшими лицо с безупречной овальной линией скул. Кожа – матовая, безупречная. И глаза. Ярко-зеленые, как молодой изумруд, пронзительные и в то же время насмешливые. На ней была простая темно-синяя водолазка и узкие черные брюки, но сидело это на ней так, будто это была самая дорогая униформа в мире. От неё исходила аура такой спокойной, врожденной уверенности, что моя собственная паника на её фоне казалась детским утренником.

– Ты… какой курс и куда тебе?

Мне потребовалось усилие, чтобы заставить голосовые связки работать.

– Первый… Искусство и медиа, – проговорила я. – Кабинет… вокала. 2.12. Я, кажется, опоздала.

– О, отлично! – её лицо озарилось улыбкой. Она сделала легкий, изящный жест рукой. – Я как раз туда направляюсь, у меня студия рядом. Я Шарлотта. Шарлотта Бэнкс. Второй курс, тоже искусство и медиа. Идём, я тебя провожу, не пропадёшь.

Её пальцы – ухоженные, с коротким маникюром натурального цвета – мягко, но уверенно обхватили меня выше локтя. Её прикосновение было тёплым и твердым, как спасательный круг. И она повела меня, легко лавируя в толпе, будто вода обтекает камни. Я шла рядом, чувствуя себя неловко. От неё пахло чем-то дорогим и сложным – сандалом, жасмином и еще чем-то неуловимым, что я могла обозначить только как «заграница» и «деньги».

Мы прошли через несколько коридоров, свернули, поднялись по лестнице. Я молчала, пытаясь унять дрожь в ногах.

– Вот, – Шарлотта остановилась у неприметной двери с табличкой 2.12. – Удачи там. Первые разы всегда страшные. Но мисс Элдер – золото, просто не давай ей себя съесть. Увидимся!

Она махнула рукой и растворилась в полутьме коридора, оставив после себя легкий шлейф аромата и ощущение, что всё только что приснилось.

Я замерла перед дверью, сделав еще один, уже более глубокий вдох. Не давай ей себя съесть. Легко сказать. Я толкнула дверь.

Кабинет-студия оказался небольшим. Стены, обитые звукопоглощающими панелями серого цвета, создавали ощущение кокона. В центре стояло черное пианино, рядом – стойка с микрофоном. Небольшая группа студентов, человек десять, сидела полукругом на стульях. Некоторые перешёптывались, кто-то смотрел в телефон. В центре внимания была она – мисс Элдер. Женщина лет пятидесяти, в строгой блузке и юбке-карандаш, с седыми волосами, собранными в тугой пучок. У неё было худое, выразительное лицо и глаза цвета стали, которые, казалось, видели не только ноты, но и душу. Она как раз что-то объясняла парню у микрофона, жестикулируя длинными пальцами.

Мой вход был замечен. Несколько пар глаз скользнули по мне. Мисс Элдер прервалась, кивнула мне коротко и четко, давая понять: «Садись, не мешай». Никакого выговора за опоздание, но и никакого снисхождения. Я, сгорбившись, прокралась к свободному стулу у дальней стены, прямо под большим окном, и старалась стать как можно меньше.

Занятие продолжилось. Мисс Элдер работала с каждым по очереди. Она была безжалостна в своей точности. «Дыхание! От диафрагмы! Ты дышишь как испуганная птица!» – говорила она хрупкой девушке с флейтой. «Это не то, это вибрато на нервной почве. Убери. Пой чисто», – отрезала она парню, пытавшемуся выжать эмоцию из баллады. Я слушала, завороженная и напуганная одновременно. Моё тело немело от страха в ожидании своей очереди.

Чтобы не сойти с ума, я перевела взгляд в окно. Оно выходило как раз на безупречное поле для регби. Отсюда, с высоты второго этажа, оно казалось изумрудным, обрамленным белыми линиями. Там шла тренировка. Мужские фигуры в ярких майках перемещались, сталкивались, расходились. И среди них… я узнала его. Даже с этого расстояния. Кайл. Он был в синей майке, и его светлая голова, яркое пятно. К нему подбежал рыжий парень с тренировки, и в следующую секунду он запрыгнул Кайлу на спину, обхватив его шею руками. Они выглядели… невесомыми. Частью какого-то братского, солнечного мира, где боль существовала только от падений на траву, а не от тихого разложения за тонкими стенами.

Рядом с ними, в сторонке, присев на корточки для удачного ракурса, фотографировала девушка. У неё были идеально прямые, черные, как крыло ворона, волосы. Она ловила момент с сосредоточенностью профессионального фотографа.

Обалдеть, – тупо подумала я. Они все казались частью одного целого, одного яркого, уверенного в себе племени.

– Локвуд! Ваша очередь.

Голос мисс Элдер прозвучал, как удар. Мир за окном мгновенно потерял краски. Всё сжалось до размеров этой комнаты, до микрофона, до меня. Кровь отхлынула от лица, оставив ощущение ледяной маски. Я поднялась. Ноги были чужими, тяжелыми. Каждый шаг к центру комнаты отдавался гулко в ушах.

– Что будем петь? – спросила мисс Элдер, усаживаясь за пианино.

– Я… я не знаю. У меня есть своё… но это…

– Своё – прекрасно, – перебила она, не дав развернуться оправданиям. – Давайте кусочек. Не думайте о них. Думайте о звуке. Он где-то внутри, и ему тесно.

Она взяла несколько аккордов, простых, разминочных, давая мне тональность. Я закрыла глаза. Просто чтобы не видеть лиц, не видеть окна. Чтобы увидеть потолок нашей комнаты в Гиллмоссе, трещину в форме молнии над кроватью Мэйси. Я открыла рот.

Ничего. Тишина. Горло сжалось в тисках. Сухой, жалкий звук, похожий на скрип двери, сорвался с губ. Я сглотнула, чувствуя, как горит всё лицо.

– Дышите. Глубже. Представьте, что воздух заполняет вас до самых пяток. И отпустите его вместе со звуком. Не выталкивайте. Разрешите ему выйти.

Я сделала ещё один вдох. Медленно. И снова открыла рот.

Первые ноты вышли тихими, робкими, чуть фальшивя на вибрации страха. Это были слова про холод, который «въелся в кости», про шаги, которые «отбивают ритм отступления». Голос дрожал, срывался. Но я не останавливалась. Я вцепилась в мелодию, как в спасательную веревку. Постепенно, по мере того как я слышала собственный голос, странный и чужой в тишине студии, что-то внутри сломалось, – дамба, что его сдерживала. Звук потек помимо моей воли. Он не стал красивее. Нет. Он был грубым, местами сиплым, необработанным алмазом с острыми гранями. Но он был настоящим. В нём была хрипотца недосыпа, горечь утреннего кофе, металлический привкус крови и упрямая, невыплаканная ярость, что копилась годами. Я пела для той девочки, что пряталась в ванной, чтобы попрактиковаться. Я пела в лицо тому дому, что остался за много миль отсюда.

Я оборвала себя на полуслове, на высокой ноте, которую не потянула, захлебнувшись. В студии повисла тишина. Я стояла, опустив голову, чувствуя, как по спине бегут мурашки от адреналина и стыда.

Потом мисс Элдер тихо, но четко хлопнула в ладоши один раз. Два.

– Спасибо, мисс Локвуд, – сказала она, делая пометку в своем блокноте. – Есть тембр. Есть… история в голосе. Зажатость дикая, дыхание поставлено из рук вон, интонация плавает. Но сырой материал… да, он есть. Работать будем. Следующая!

Я, не поднимая глаз, поплелась назад на свой стул. Колени подкашивались. Щёки пылали огнем. Это было мучительно. Унизительно в своей уязвимости. Но когда я опустилась на стул и рискнула поднять взгляд, мир за окном не показался таким уж ярким и недосягаемым. Кайл и его друзья уже исчезли с поля. Оно было пустым.

Мы покинули студию тихой, немного ошеломлённой группой. Я шла по коридору, прижимая к себе блокнот, как щит. В ушах ещё звенел собственный голос – странный, чуждый, но уже не полностью принадлежащий темноте. Я вышла на улицу, в пространство между корпусами, залитое теперь уже ярким осенним солнцем. Нужно было перейти в библиотечный корпус, найти материалы к следующей лекции.

Я сделала несколько шагов по асфальтированной дорожке, погружённая в свои мысли, когда сзади раздался лёгкий, мелодичный свист. Я замедлила шаг. Это мне?

Обернулась. За мной, ловя на лице солнечные зайчики, шла Шарлотта Бэнкс. Она улыбалась во всю ширину своих безупречных губ.

– Ну как, выжила? – спросила она, легко поравнявшись со мной.

– Вроде, – я пожала плечами, стараясь казаться спокойнее, чем была. – Спасибо ещё раз, что выручила.

– Пустяки.

– Меня, кстати, Эддисон зовут, – вдруг добавила я, поняв, что не представлялась.

Шарлотта хихикнула.

– Я знаю.

Я замерла на секунду. Откуда? Мысль промелькнула быстро и тревожно. Но спрашивать вслух не стала. Просто кивнула, и мы пошли дальше бок о бок.

Дорожка вела как раз мимо поля для регби. Тренировка, судя по всему, закончилась. На скамейках, под навесом, сидела и стояла группа парней. Они были уже в чистой, официальной игровой форме – тёмно-бордовые регбийки с эмблемой университета, короткие шорты. Они пили воду, что-то громко обсуждали, смеялись. Кайл сидел, откинувшись на спинку, его светлая голова была запрокинута к солнцу. Рядом – два очень похожих друг на друга парня и рыжий паренек, что висел на Кайле, он что-то оживлённо доказывал, размахивая руками. А чуть в стороне, почти в тени…

Шарлотта тут же оживилась.

– О, мне нужно поздороваться с друзьями! – объявила она и, не спрашивая, снова обхватила меня за локоть. – Пойдём, познакомлю!

Мои внутренние протесты утонули в её решительности. Она буквально притащила меня к этой группе. Несколько взглядов скользнуло по мне – любопытных, быстрых, оценивающих. Я почувствовала себя образцом в витрине дешёвого магазина.

Кайл первым заметил наше приближение. Его лицо, уставшее, но довольное после тренировки, расплылось в широкой, узнаваемой улыбке.

– Эдди! Привет! Не ожидал тебя здесь увидеть, – он поднялся, и я снова отметила про себя, как он огромен в этой плотно сидящей форме.

– Привет, Кайл, – я почувствовала, как напряглись плечи, но его открытое лицо немного успокоило. – Да, я… с занятий. А ты? Жестко было?

– О, ещё как, – он вытер лоб предплечьем. – Деклан сегодня гнал как на турнире. Чуть не вывернул мне легкие на разминке. А у тебя как? Вокальный… дебют?

Я невольно скривилась.

– Дебют… Это громко сказано. Скорее, публичная казнь. Я спела три строчки и чуть не сдохла от стыда.

– Эй, эй, – он сделал шаг ближе, понизив голос. – Главное – вышла и сделала. Всё остальное приложится. Я в первый раз на поле вышел – так меня с ногами занесли на табло, забыл, с какой стороны к своим воротам бежать. Все через это проходят.

Я немного расслабилась.

– Может быть… Спасибо. Я в порядке.

– Рад слышать, – его взгляд стал серьёзнее. – А ты? Всё… дома нормально?

– Бывает по-разному. Но справляемся.

– Слушай, – он наклонился чуть ближе, и я уловила запах свежего пота, травы и чего-то чистого, может, мыла. – Если что… ты знаешь, где я тренируюсь. Не геройствуй в одиночку, ладно?

Я подняла на него глаза. В его карих глазах была какая-то простая, твердая поддержка, как у стены, на которую можно опереться.

– Я… я привыкла сама, – пробормотала я.

– Иногда можно и не быть сильной. – Он улыбнулся, и в уголках его глаз собрались лучики смешинок.

– Так что, Эддисон, какие планы на остаток дня? Бежишь спасать мир или дашь себе час отдыха?

– Мир, наверное, подождет, – я с горькой иронией подумала о горах домашних дел. – Нужно в библиотеку, материалы найти.

– Звучит захватывающе, – он фальшиво вздохнул. – Ладно, не задерживаю. Но запомни: булочка с корицей в кафе в Рендалл-билдинг – лучший антидепрессант. На случай, если теория музыки добьёт окончательно.

– Запомню, – я не удержалась и слабо улыбнулась. – Пока, Кайл.

– Увидимся, Эдди. Держись.

Мой взгляд невольно скользнул по группе. А где та девушка? С прямыми черными волосами и камерой, что фотографировала их на поле. Её нигде не было видно.

И тут я услышала смех Шарлотты – низкий, интимный. Я повернула голову.

Шарлотта буквально висела на одном из парней, сидевшем в дальнем углу скамейки. Она обвила его шею руками, и он, наклонившись, страстно, без тени стеснения, целовал её.

Парень… он был огромен. Даже сидя, было видно, что его телосложение массивнее, чем у Кайла. Широкие плечи под плотной тканью регбийки, мощная шея. Слегка вьющиеся каштановые волосы, чуть длиннее, чем у остальных. Его лицо было скрыто – он наклонился к Шарлотте, одной рукой придерживая её за талию, другой упершись в скамейку. От него исходила аура такой концентрации, такого… интимного права, что смотреть было почти неприлично. Он полностью отдался моменту, забыв обо всём вокруг, включая нас. Шарлотта в его руках выглядела хрупкой и победоносной одновременно.

Я отвела глаза, чувствуя прилив неловкости и какого-то странного, холодного любопытства.

Глава 8. Свидетель

Деклан

Кайл что-то говорил с блондинкой, которая смотрела на нас как на экспонаты в музее. Шарлотта шептала мне что-то на ухо, но я почти не слушал. Её пальцы скользили по моей шее под воротником майки. Это был знакомый код. И сегодня, когда внутри всё кипело от раздражения, этот призыв был кстати. Нужно было выбросить лишнее из головы.

Я резко встал. Шарлотта поняла без слов. Её зелёные глаза блеснули. Я взял её за руку и потянул за собой. Библиотека была ближе всего.

Мы шли быстро, почти не разговаривая. Я шёл впереди, она почти бежала за мной, её каблуки отчётливо стучали по плитке. Я толкнул тяжелую дверь библиотеки. Прохладный, тихий воздух, пахнущий пылью и бумагой, обнял нас. Я знал планировку. Нужно было место, где редко бывают люди. Глубины гуманитарного корпуса, стеллажи со старыми периодическими изданиями.

Я вёл её между высокими рядами полок, заваленных толстыми томами в серых переплётах. Свет здесь был тусклым, датчики движения срабатывали неохотно. Наконец, в самом углу, за поворотом, образовалась маленькая глухая зона. Только ковёр и книги до потолка.

Я развернулся к ней. Она уже прижималась ко мне, ища мои губы. Я наклонился и грубо прижал её к холодной стене между стеллажами. Моя рука сама накрыла её рот, ладонью, так, чтобы приглушить любой звук. Она только глубже заглянула мне в глаза, в её взгляде читался азарт.

Я прижался губами к её шее, чуть ниже уха. Она вздрогнула, и тихий стон попытался прорваться сквозь мои пальцы. Я сильнее прижал ладонь. Нужно быть тихими. Другой рукой я скользнул между нами, по её тонким штанишкам, найдя нужное место. Сильно, почти без прелюдии, начал массировать его сквозь ткань. Она выгнулась, её тело напряглось, как тетива, и она попыталась прикусить мою ладонь, чтобы не кричать. Её дыхание стало частым и горячим у меня на пальцах.

Её руки вцепились мне в волосы, потом в плечи. Моё больное плечо взвыло от боли, но я проигнорировал его.

Моя рука, зажимавшая её рот, ослабела, скользнула ниже, к горлу, ощущая пульс, бешено стучащий под тонкой кожей. Она воспользовалась моментом, чтобы выдохнуть прерывисто:

– Дек…

Я смотрел на неё сверху вниз, чувствуя, как её тело изгибается, прижимаясь ко мне, пытаясь найти трение, облегчение. Её собственная рука скользнула между нами, её пальцы, ловкие и настойчивые, нашли ширинку моих джинсов. Щелчок застёжки прозвучал невероятно громко в этой тишине. Холодный воздух библиотеки коснулся кожи, а следом – её горячая ладонь. Она обхватила мой член, и я невольно замер, стиснув зубы. Прикосновение было уверенным, требовательным. Она знала, что делала.

Я наклонился ближе, так что наши лбы почти соприкоснулись. Дышал ей в лицо. В моих глазах, я знал, не было ничего, кроме тёмного, желания и ярости, которая клокотала во мне с утра.

– Ты так активно начала, – прошептал я, и мой голос был низким, хриплым от сдерживания. – Но на половине пути останавливаться нельзя.

Я отстранился на сантиметр, всё ещё прижимая её к стене, но дав ей немного пространства. Мой взгляд, тяжёлый и недвусмысленный, скользнул с её лица вниз, к её коленям, а потом снова встретился с её взором. Закончи, что начала.

Она задержала дыхание. На её щеках играл румянец. Она медленно, не отрывая от меня глаз, стала опускаться. Когда она оказалась на коленях на сером библиотечном ковре, между стеллажами она выглядела одновременно развратно и невинно. Её зелёные глаза смотрели снизу вверх, полные ожидания и вызова.

Пульсация в висках сливалась с пульсацией в другом месте. Боль в плече отошла на второй план, приглушённая волной адреналина.

Она поняла. Её пальцы снова обхватили мой член, а затем её губы, влажные и горячие, коснулись его. Я запрокинул голову назад, уставившись в потолок, заставленный пыльными трубами коммуникаций. Тихий звук, который она издавала, стараясь работать ртом так, чтобы не шуметь, был громче любого крика. Каждая мышца в моём теле была напряжена до предела. Я положил ладонь ей на затылок, толкая, чувствуя шёлк её тёмных волос.

Её темп стал быстрее, настойчивее. Она полностью контролировала ритм теперь, её губы и язык работали с умелой точностью. Я перестал сопротивляться. Ступни упёрлись в пол. Боль в плече исчезла, растворилась в волне нарастающего, невыносимого давления внизу живота.

Всё стало белым и острым. Я резко, почти судорожно, притянул её голову к себе в последний момент, и хриплый шёпот вырвался у меня из груди:

– Шарлотт… я… всё.

Волна накрыла с такой силой, что на секунду перехватило дыхание. Я сжал зубы, чтобы не издать ни звука, чувствуя, как всё внутри выплёскивается в теплоту её рта. Дрожь прошла по всему телу, от коленей до затылка.

Несколько секунд я просто стоял, опираясь о стеллаж, пытаясь отдышаться. Потом медленно отпустил её затылок. Она отстранилась, вытирая тыльной стороной ладони уголок рта. Её глаза блестели в полумраке. Я поправил джинсы, застегнул ширинку. Действал на автомате. Адреналин отступал, оставляя после себя пустоту и лёгкую тошноту.

Я сунул руку в карман, нащупал кошелёк. Достал оттуда сложенную пополам хрустящую купюру в сто фунтов. Сунул ей в руку.

– Всё как обычно, – сказал я глухо, не глядя ей в глаза.

Она взяла деньги, не глядя, быстрым движением спрятала их в карман. Потом потянулась, чмокнула меня в щеку, её губы были холодными.

– До завтра, капитан, – прошептала она игриво и, поправив одежду, обернулась, чтобы уйти.

И в этот момент из-за соседнего стеллажа, буквально в двух шагах от нас, раздался резкий, сдавленный звук.

«Чх-ч-ч!»

Чистый, громкий, человеческий чих.

Мы оба замерли, как вкопанные. Шарлотта застыла на полпути к повороту. Я медленно, очень медленно повернул голову в сторону звука. Всё внутри мгновенно сжалось в ледяной комок. Адреналин, только что утихший, ударил с новой, острой силой.

Кто, мать вашу, тут?..

Из-за угла высокого стеллажа с юридической литературой не доносилось больше ни звука. Только тишина. Кто-то был там. Кто-то слышал. Видел, может быть.

Шарлотта метнула на меня испуганный взгляд. Я резким движением головы показал ей на выход. Уходи. Она кивнула, и её каблуки, теперь уже почти бесшумно, заспешили прочь, растворившись между рядами книг.

Я остался один. Стоял неподвижно, слушая. В ушах стучала кровь. Через несколько секунд я сделал шаг, затем другой, обходя стеллаж.

Там никого не было. Только пустой узкий проход, пыльные книги да слабый свет от датчика, который вот-вот должен был погаснуть. На полу не было ни следов, ни оброненных вещей.

Но кто-то тут был. Кто-то чихнул.

Глава 9. Сто фунтов молчания

Эддисон

Ноги понесли меня сами. Я вырвалась из угла и просто побежала. Мимо полок, мимо столов, где студенты поднимали на меня удивлённые лица. Я спотыкалась о собственны штаны, не разбирая дороги, просто к выходу. В ушах стоял гул. Они не видели. Они не могли видеть. Но они слышали. Он точно слышал. Чистый, чёткий звук моего собственного предательского чиха, который вырвался, когда я, зажав рот ладонью, пыталась отползти подальше, услышав… всё.

Я влетела в светлый атриум главного входа библиотеки и тут же впечаталась во что-то твёрдое и тёплое. Руки автоматически схватились за чью-то куртку, чтобы не упасть.

– Эй, Эдди? Ты чего?

Я подняла голову. Передо мной был Кайл. Он держал меня за плечи, не давая упасть.

Я не могла вымолвить ни слова. Только часто-часто дышала, глотая воздух ртом.

– С тобой всё в порядке? – его голос стал жёстче. – Он тебя там обидел? Деклан?

– Нет! – вырвалось у меня, и я замотала головой, чувствуя, как горят щёки. – Нет… Он… он там… кажется, кого-то имел…

Слова вылетали обрывисто, бессвязно. Мой мозг лихорадочно пытался собрать куски. Я пришла в библиотеку искать материалы. Потом услышала шаги и голоса. Мужской, низкий и раздражённый, и женский, узнаваемо шикарный – Шарлотты. Я замерла, не желая показываться. А потом… потом я услышала слишком много. Шёпот, шуршание одежды, приглушённые стоны. Я сидела, прижавшись к полке, боясь пошевелиться. А потом… чихнула. От пыли.

Кайл смотрел на меня, и его лицо стало каменным. Он понимал. Он всё понимал без слов. Он сам перед тем как я пошла в библиотеку, получил звонок. Он тогда извинился передо мной: «Лив опять не в порядке, нужно срочно перезвонить». И попросил, если встречу его друга Деклана, спросить про паб сегодня. А я… я не просто встретила. Я случайно подслушала, как этот самый Деклан… вытворял нечто страшное и интимное с Шарлоттой в двух шагах от меня. И он меня услышал.

– Дыши, – тихо, но твёрдо сказал Кайл. – Вот так. Дыши, Эдди. Вдох. Выдох.

Воздух по-прежнему обжигал лёгкие. Вокруг уже начали собираться любопытные взгляды. Я стояла посреди атриума, дрожащая, с лицом, залитым краской стыда и ужаса.

– Всё, поехали, – решительно сказал Кайл. Он взял меня за локоть и повёл к выходу. – Я отвезу тебя домой. Сейчас же.

– Нет… мне нужно… Мэйси… – попыталась я возразить.

– Позвонишь из машины. Марш.

Я не стала сопротивляться. Во мне не осталось сил. Я позволила ему вести себя через кампус к парковке. Не помню, как мы шли. Помню только запах его куртки – свежий, как после дождя, и твёрдую хватку его руки.

Следующее, что я осознала – мы сидели в машине. Я смотрела в окно на мелькающие улицы Ливерпуля, не видя их. В голове снова и снова проигрывался тот чих. И тяжёлое, злое молчание, которое за ним последовало.

Машина Кайла остановилась у знакомого тротуара на Сагарбрук-драйв. Дом номер 22 выглядел тихим и, как никогда, желанным укрытием.

– Ну, вот ты и дома, – сказал Кайл, глуша двигатель. – Слушай, Эдди… если хочешь, я могу поговорить с Деком. Сказать, чтобы он… ну, извинился как-то. Он не злой, просто… он часто не думает.

Я ехидно фыркнула, поворачиваясь к нему. Вся истерика уже уступила место ярости.

– Прощения за что, Кайл? За то, что какая-то идиотка пошла в библиотеку за учебником, заблудилась в стеллажах и случайно стала свидетелем яростного секса капитана регбийной команды? Ты серьёзно? – мои слова звучали резко.

Кайл посмотрел на меня, и вдруг его лицо расплылось в широкой, открытой улыбке. Он тихо засмеялся.

– Ну вот. Раз ты злая и саркастичная – значит, ты уже почти в норме. Это хорошо.

Неожиданно для самой себя, я почувствовала, как мои собственные губы дрогнули в ответ. Смех Кайла был заразительным и… разряжающим обстановку.

Я хлопнула ладонями по коленям, решительным жестом собираясь выйти.

– Ладно, спасибо за… спасибо за подвоз.

Я уже взялась за ручку двери, как вдруг в салоне раздался громкий, продолжительный, совершенно животный звук.

Гррррруммбл-бум-бум-бум.

Это урчал живот Кайла. Так громко и так явно, что не обратить внимания было невозможно.

Воцарилась секундная пауза.

– Ой. Прости.

Я обернулась. Этот огромный парень, регбист, смущённо отводил глаза, будто пойманный на чём-то постыдном.

И это было так нелепо, так человечно после всего сегодняшнего, что моё напряжение окончательно лопнуло. На моём лице появилась настоящая, слабая, но искренняя улыбка.

– Господи, Кайл, – вздохнула я. – Ты что, целый день ничего не ел?

– Как-то… забыл, – пробормотал он.

Я посмотрела на свой дом. На тёмные окна. Мама, наверное, опять в забытье. Мэйси будет рада видеть Кайла. А мне… мне вдруг не хотелось, чтобы он уезжал. Чтобы этот странный, ужасный день закончился на одной только панике.

– Ладно, – сказала я, открывая дверь. – Раз уж довёз до порога… Зайдешь? Чайку? Хлеб с тунцом могу сделать. Чтобы у тебя внутри прекратилось землетрясение.

Он поднял на меня взгляд. Смущение в его глазах сменилось облегчением и той самой, знакомой добротой.

– Ты уверена? Не хочешь просто отдохнуть?

– После сегодняшнего? Чай с тобой – самое спокойное развлечение, – я вылезла из машины. – Идём. Пока не разродился ещё одним приступом голода.

Мы вошли в прихожую, и Кайл сразу стал как-то ещё больше, неловко сгорбившись, чтобы не задеть потолок. Он снял кеды, поставил их аккуратно рядом с нашими, и огляделся, стараясь не выглядеть слишком навязчиво.

В этот момент из гостиной вылетела маленькая ракета по имени Мэйси.

– Эдди! Я получила две пятерки! По математике и по чтению!

Я поймала её в объятия, и она повисла у меня на шее. Потом её взгляд упал за мою спину, и её лицо озарилось восторгом.

– Кайл! Сиклер, сиклер! – она захлопала в ладоши, прыгая от радости.

Я подняла бровь, глядя на Кайла.

– Сиклер?

Он рассмеялся, и его смущение немного растаяло.

– Она, кажется, решила, что моя фамилия – главное во мне. Синклер. Только выговорить сложновато.

Он наклонился, чтобы оказаться с Мэйси на одном уровне, и протянул руку для приветствия, совсем как взрослому.

– Привет, чемпионка. Две пятёрки – это серьёзно.

– Ага! – Мэйси важно потрясла его руку. – А потом мы будем смотреть мультики? И ты расскажешь ещё про ругби?

– Рэгби, – мягко поправил он, и его глаза потеплели. – И конечно расскажу. Только сначала твоя сестра меня накормит, а то я сейчас тут от голода рухну.

Я покачала головой, оставляя их болтать в гостиной, и прошла на кухню. Достала хлеб, банку тунца, майонез. Действия были автоматическими. Нарезала хлеб, открыла банку. И вдруг замерла. В доме было… слишком тихо. Я прислушалась. Никаких звуков сверху. Ни скрипа кровати, ни приглушённого голоса из радио.

Волна леденящей догадки пронзила меня. Я резко повернулась к дверному проёму.

– Мэй! – голос прозвучал резче, чем я планировала. – Мама дома?

Мэйси, сидевшая на диване рядом с Кайлом, покачала головой.

– Нет. Она утром ушла. Сказала, на работу.

Я уставилась на неё, не веря своим ушам. На работу. Эти слова прозвучали как на другом языке. Мама вышла на работу. Не в магазин за бутылкой, не к «подруге», а на свою настоящую, старую работу. Она была медсестрой. Вернее, была когда-то, до того как всё полетело в тартарары. Работала в одной из городских больниц, Ливерпульской университетской, кажется. Долгие смены, ночные дежурства, запах антисептика, который она приносила домой вместе с усталостью. Потом были скандалы, ошибки (или то, что она называла ошибками), больничный, депрессия, и вот… всё кончилось.

А сегодня она просто… ушла на работу.

Я стояла, сжимая в руке нож и пыталась осмыслить это. Облегчение? Да, конечно. Страх? Тоже. Потому что если она сорвётся там… или её отправят домой… Или это просто разовый выход? Миллион вопросов вертелся в голове.

– Эдди? – Кайл осторожно окликнул меня из гостиной. – Всё в порядке?

– Да, – выдавила я, возвращаясь к бутербродам. – Всё… неожиданно. Мама на работе. Вот это да.

– Это же хорошо, – тихо сказал он.

– Посмотрим, – буркнула я, но внутри что-то всё же дрогнуло. Может, крошечный, хрупкий росток надежды.

Я намазала бутерброды, поставила чайник. Звук его закипания, смешанный со смехом Мэйси и спокойным голосом Кайла, объясняющего что-то про овальный мяч, потихоньку начал вытеснять из головы образы тёмных библиотечных стеллажей.

Я позвала их к столу, на ходу собирая свои волосы в небрежный хвост и закрепляя его резинкой. Кайл сел рядом со мной, а Мэйси устроилась напротив, устроившись на коленях, потому что стул для неё был высоковат.

Кайл откусил первый бутерброд, и его глаза округлились от искреннего, почти детского восторга.

– Ого, Эдди, это невероятно! – он прожевал и сделал ещё один большой укус. – Я серьёзно. Лучший тунец в моей жизни. Ты волшебница.

Я фыркнула, но уголки губ предательски дёрнулись. Мэйси, с набитым ртом, радостно поддержала:

– Да! И как круто, что у Эдди появился друг! Первый друг!

Она произнесла это так естественно, что на секунду сама не поняла, что сказала. Потом её глаза стали огромными, она замолчала и резко закрыла рот ладошками.

– Ой… я… извини, Эдди, – пробормотала она, глядя на меня испуганно.

Воздух за столом натянулся, как струна. Кайл перестал жевать. Он медленно повернул голову и посмотрел на меня.

Мы доели бутерброды в тяжёлом молчании. Мэйси проглатывала последние крошки, украдкой поглядывая то на меня, то на Кайла. Потом она спрыгнула со стула.

– Супер Сиклер, мне нужно быстро сделать домашнее чтение, и я прибегу к тебе! Обещаю!

Она посмотрела на Кайла, ожидая ответа. Он кивнул, стараясь улыбнуться.

– Конечно, чемпионка. Я подожду.

Мэйси умчалась наверх, оставив нас вдвоём в тихой кухне. Звук её шагов затих. Кайл отодвинул тарелку и облокотился на стол, повернувшись ко мне.

– У тебя красивая причёска, – неожиданно сказал он. Его голос был мягким. – Красивый хвост, из которого выбиваются светлые прядки. Красивые карие глаза. И румяные щёчки.

Я потупила взгляд, чувствуя, как эти самые щёчки горят ещё сильнее.

И тут он, не меняя тона, спросил:

– То, что сказала Мэйси… Правда?

Я подняла на него глаза.

– Посмотри вокруг, Кайл, – я махнула рукой, указывая на нашу потрёпанную кухню, на тонкие занавески, на скрипучую мебель. – Я живу будто на помойке. Я идиотка, которая пытается запеть, но боится собственной тени. Я боюсь богатых людей в университете, боюсь громких звуков в своём же доме, боюсь… – я запнулась, – всего, наверное. Какой уж тут друг.

Я сказала это с горькой усмешкой, ожидая, что он наконец-то увидит ту пропасть, что лежала между нашими мирами, и отступит.

Но он не отступил. Он наклонился чуть ближе.

– Эдди, – сказал он тихо. – Ты не идиотка. Ты спасла меня, помнишь? Ты учишься в одном из лучших университетов страны по гранту. Ты поёшь так, что у мисс Элдер появится «интерес», это я гарантирую. А этот дом… – он огляделся, – он чистый. В нём пахнет хлебом и чаем. И в нём живёт девочка, которая получила две пятёрки и считает, что её сестра – герой. Разве это похоже на помойку?

Его слова обрушились на меня лавиной. Они были тяжёлыми и тёплыми, как одеяло в холодную ночь. И от них в горле встал ком. Я ничего не сказала. Просто смотрела на свои руки, сжатые на коленях.

– И насчёт друга… – он продолжил, – Мэйси, может, и поторопилась с выводами. Но… мне было бы очень лестно им быть. Если ты, конечно, не против.

Я подняла на него взгляд. В его карих глазах была открытость и что-то ещё… уважение, что ли. То, чего я так давно ни от кого не видела.

Я не знала, что сказать. Мир не перевернулся. Проблемы не исчезли. Но в этой тесной кухне, под тусклым светом лампочки, кто-то огромный и добрый назвал меня сильной и предложил свою дружбу. Просто так.

Я молча кивнула. Потом, боясь, что этого недостаточно, прошептала:

– Спасибо, Кайл.

– Не за что, – он улыбнулся, и его лицо снова озарилось согревающим всё вокруг светом. – Значит, друзья?

Я снова кивнула, и на этот раз мои губы тоже дрогнули в ответной, ещё неуверенной, но настоящей улыбке.

– Друзья.

Он потянулся через стол и осторожно, всего на секунду, положил свою большую, тёплую ладонь поверх моей сжатой руки. Это прикосновение было нежным и недолгим, но оно сказало больше любых слов.

Чтобы перевести тему с неловкой тишины, которая опять нависла, я спросила:

– А твоя подруга… Лив, кажется? Она в порядке?

Кайл прищурился, его веселое выражение слегка померкло.

– Почти что да… Спасибо, что спросила.

– А что случилось? – не удержалась я.

Он вздохнул, покрутил в руках пустую чашку.

– Не так давно она переборщила с…

В этот момент в кармане его куртки зазвенел телефон, резко и настойчиво. Кайл вздрогнул, достал его, взглянул на экран и его лицо стало каменным.

– Это Деклан, – тихо сказал он мне и принял вызов. – Алло?

То, что началось дальше, было совсем не похоже на обычное общение. Кайл почти сразу повысил голос.

– Что? Нет! Я не могу! Ты чего! Я от одного вида этой штуки в обморок падаю, Дек, ты же знаешь!

Он замолчал, слушая, и я могла разобрать только гневное, отрывистое бормотание в трубке. Кайл побледнел.

– Ну и что, что рядом? Это не моя специализация! Да ты с ума… – он снова слушал, и его пальцы сжали телефон так, что костяшки побелели. Он закрыл глаза, будто собираясь с мыслями, потом прикрыл трубку ладонью и посмотрел на меня. В его глазах читалась паника и мольба. – Эдди… ты умеешь оказывать первую помощь? Да?

Я, ошеломленная этим поворотом, кивнула. Мама когда-то учила меня основам, да и с Мэйси приходилось всякое.

– Умею. А что?

– Я сейчас привезу тебе врача, который тебе это сделает, – быстро выпалил он.

– Какого врача? Куда ты меня собрался везти? – я встала, стукнув ладонью по столу.

Кайл снова заговорил в трубку: «Две минуты!», отключился и уставился на меня.

– Слушай! Деклан не конченный, правда! Он даже извинится перед тобой, если, конечно, ты скажешь ему, что застала его… ну, в библиотеке. И плюс, он заплатит тебе за помощь! Там ничего сложного, я уверен!

Последнее слово заставило меня замереть. Заплатит.

В голове мгновенно пронеслось: новая зимняя куртка для Мэйси. Тёплая, не с чужого плеча. Шапка. Перчатки. Возможность не дрожать на остановке. Это был шанс.

– Заплатит? – переспросила я уже более спокойно.

– Да! Дек… у него всегда есть наличные. Он не скупится, – Кайл говорил быстро, видя мою заинтересованность.

Я взвесила всё за секунду. Ужас от мысли снова видеть Деклана. И – образ Мэйси в старой, короткой куртке.

– Окей, – резко сказала я. – Поехали. Но с условием: как только ты меня отвезешь ты сразу возвращаешься сюда и сидишь с Мэйси. До моего возвращения. Она тебе доверяет.

Лицо Кайла расплылось в облегчённой улыбке.

– С удовольствием. Договорились.

– Прямо сейчас?

– Прямо сейчас. Он живёт в центре. Едем.

Я на ходу накинула куртку, крикнула наверх Мэйси, что ненадолго отлучаюсь с Кайлом, и чтобы она ждала. Её доверчивое «Хорошо!» было последним, что я слышала, выскакивая за дверь.

Глава 10. Увидевший трещину

Деклан

Боль в плече была острой, ядовитой, как будто кто-то вогнал мне под лопатку раскалённую спицу и теперь ворочал её при каждом движении. Даже дыхание стало предательством. Каждый вдох растягивал мышцы, и «спица» впивалась глубже, посылая по всему телу короткие, яркие вспышки белого света перед глазами.

Я сидел на кухонном табурете, уперев лоб в холодную стеклянную поверхность столешницы. Сквозь зубы, сдавленно, пытался выполнять дыхательные упражнения: «Вдох… раз, два, три, четыре… Задержка…». Это не помогало. Это лишь заставляло сосредотачиваться на боли, делая её центром вселенной.

Где этот идиот?

Я обзвонил всех. Всех. Ройси и Маркус, эти два клоуна, срывающимся от смеха голосом объявили, что у них «внеплановая братская вылазка на природу, не могут». Лахлан, слащаво-сочувственно: «Ой, Дек, да я бы с радостью, но бедро… Чуть не порвал связки, еле хожу…» Враньё. Чистейшей воды враньё. Я это слышал по тому, как он старался не смеяться. Лив… Лив не брала трубку. Опять. Мир сузился до размеров моей квартиры и этой невыносимой, унизительной боли.

ДЗЗЗ-ДЗЗЗ!

Звонок в дверь прозвучал как спасение. Я заставил себя подняться. Каждое движение отдавалось в плече глухим ударом. Я шёл медленно, как старик, по безупречно чистому полу, ненавидя собственную беспомощность.

Распахнул дверь. На пороге, запыхавшийся, стоял Кайл.

– А врач где? – спросил я.

Кайл отшатнулся в сторону, жестом показывая: «Вот же». Из-за его спины, будто из тени, вышла… девушка. Невысокая, худая. Светлые, желтые, как пшеницы волосы. Большие, испуганные карие глаза, которые сейчас широко смотрели на меня. Она была… красивой. Не в том смысле, как Шарлотта. По-другому. Хрупкой.

– Мне нужно следить за ребёнком! – выпалил Кайл, проталкивая её вперед в прихожую. – Надеюсь, вы вдвоём управитесь!

Он бормоча «Удачи!», выскочил обратно в подъезд, захлопнув дверь.

Мы остались одни. Я, в одних шортах, весь в поту от боли, и эта незнакомка, которая казалась ещё меньше в просторной, пустой прихожей моей квартиры.

Я обвёл её взглядом, пытаясь понять. Она не выглядела как медработник. Совсем.

– А… э… вы же точно врач? – спросил я, и собственная неуверенность прозвучала в голосе, разозлив меня. – Сколько вам лет?

Она вздрогнула, будто я её ударил, но подняла подбородок. Её голос, когда она ответила, был тихим, но чётким:

– Спокойно. Мне восемнадцать. Умею всё, наверное. Вам точно первая помощь нужна? Вы стоите живой и здоровый.

В её тоне прозвучала такая сдержанная дерзость, что у меня на миг отступила даже боль. Она смотрела мне прямо в глаза, не отводя взгляда.

– Пойдём.

Я привёл её в комнату, кивнул на тумбочку, где лежали шприц, ампула с обезболивающим, спирт. Без лишних слов, движимый только животным желанием избавиться от боли, я снял шорты и приспустил боксеры, обнажив левую ягодицу. Рутинная, унизительная процедура.

Я обернул голову. Она стояла неподвижно, её лицо застыло в чистейшем, неподдельном шоке. Глаза были огромными, губы чуть приоткрыты.

– В чём дело? – процедил я, уже раздражённо.

– Может, дело в том, что вы молча сняли трусы и показываете мне свой зад? – выпалила она.

Глупая, внезапная волна жара хлынула мне в лицо. Твою мать. Себ всегда делал это. Я… я не подумал. Осознание своей бестактности, своей грубости, ударило с неожиданной силой. Я потянул боксеры обратно, но было поздно.

– На тумбочке лекарства, – пробормотал я, отводя взгляд к окну. – Мне нужен укол. В мышцу.

Я услышал, как она сделала глубокий, немного дрожащий вдох. Потом шаги. Шуршание пакета. Она спросила тихо:

– Где у вас туалет? Чтобы руки помыть.

Я объяснил. Пока она была там, я лежал, глядя в потолок, стиснув зубы. От стыда и от боли. От этой нелепой, унизительной ситуации.

Она вернулась. Деловито набрала лекарство в шприц, выпустила пузырёк воздуха. Открыла спиртовую салфетку. И тут её движения изменились. Они стали… мягкими. Аккуратными. Она подошла ближе, и я почувствовал лёгкое, прохладное прикосновение салфетки к коже. Она обеззараживала место укола медленными, бережными круговыми движениями. Её пальцы были холодными от воды, но самое прикосновение было неожиданно… заботливым. Не таким, как у Себастьяна, который делал всё быстро, резко, функционально. Это было иначе. От этого странным образом становилось… не так страшно.

Её рука остановилась. Я замер, внутренне сжавшись. Вот сейчас. Сейчас будет больно. Я приготовился к знакомому жгучему укусу, к тому, как мышца сведётся судорогой…

Но ничего не произошло.

– Вот и всё, – тихо сказала она, отступая и закрывая шприц колпачком.

Я медленно повернул голову, не понимая.

– В смысле – всё?

– Я сделала вам укол, – ответила она, уже убирая использованные материалы в пакет. – Вы не почувствовали?

Не почувствовал. Совсем. Только её бережное прикосновение. Волна облегчения – сначала физического, потому что адреналин от ожидания боли схлынул, а потом и другого, более глубокого – накатила на меня с такой силой, что я на мгновение закрыл глаза. Потом открыл их и посмотрел на неё. Она стояла, убирая со стола, её профиль был сосредоточенным и спокойным.

– Спасибо, – сказал я, и слово прозвучало непривычно искренне. – Правда. Спасибо. А как тебя зовут?

Она закончила убирать и повернулась ко мне. Теперь она смотрела на меня с каким-то странным, изучающим выражением. Как будто видела что-то, чего я сам не замечал.

– Эддисон, – чётко произнесла она. – Разве вы не понимаете?

В голове что-то щёлкнуло. Слово «понимаю» зависло в воздухе.

– Что не понимаю? – спросил я, чувствуя, как по спине пробегает холодок.

Она сделала маленький шаг навстречу.

– Мы сегодня виделись с вами. На поле для регби.

Картинки начали складываться в голове с пугающей, неумолимой ясностью. Светлые волосы. Карие глаза. Невысокий рост. Робкая, но упрямая осанка. Рассказ Кайла: «Она меня спасла, Дек! Забрала с улицы, отпоила чаем, постирала мои вонючие вещи!». Его восхищённые, почти нежные интонации. Его просьба «не пугать её, она классная».

И эта же девушка только что… видела меня в самом беспомощном и унизительном свете. Делала мне укол. Видела мой голый зад.

Кайл, чтоб его. Чтоб его трижды. Он привёл её сюда. Привёл её.

Я медленно поднялся с кровати, потягиваясь уже без прежней осторожности. Мышцы на месте укола лишь слабо ныли, призрачно, по сравнению с тем, что было. И в этот момент я увидел ее как будто заново. Она стояла у тумбочки, собирая пакет, и в свете настольной лампы я разглядел то, что упустил в прихожей от боли и раздражения.

Она была маленькой. Почти хрупкой. Ее плечи казались узкими под простой футболкой, ключицы резко вырисовывались. А лицо… Обалдеть. У нее было милое личико. Нежное. С мягкой линией скул, прямым носиком и этими большими, темными глазами, которые сейчас были опущены, скрывая выражение. В уголках губ застыла какая-то серьезная, сосредоточенная складка. От нее пахло мылом и, кажется, еще слабым, едва уловимым запахом малины. Это было… непривычно.

Она резко подняла на меня взгляд, поймав мое наблюдение.

– Не могли бы вы позвонить Кайлу? – сказала она четко. – Я оказала первую помощь. Мне нужно возвращаться домой.

Ее тон вывел меня из оцепенения.

– Без проблем, – ответил я, голос прозвучал ровно, хотя внутри что-то странно дрогнуло.

Я достал из кармана шорт телефон. Слава богам (или моему росту), с ее уровня она не могла разглядеть экран, даже если бы попыталась. Я нажал на боковую кнопу. Экран остался черным. Но я с естественным видом поднес аппарат к уху, сделав легкую, деловую гримасу.

– Кайл, – сказал я в мертвый микрофон, глядя куда-то в сторону окна, чтобы избежать ее взгляда. – Скоро вернешься?

Я сделал паузу, будто слушая, хотя в ушах стояла лишь тишина и собственное неровное дыхание.

– А, понятно, – кивнул я с якобы легким раздражением. – Ладно.

Я «отключился» и засунул телефон обратно в карман. Потом посмотрел на Эддисон. Она смотрела на меня ожидающе, ее брови были чуть приподняты.

– Не повезло, – развел я руками, в голосе прозвучала нарочитая, легкая беспомощность. – В ближайший час его точно не ждать. Просил извиниться.

Я произнес последнюю фразу, едва заметно улыбнувшись уголком губ.

– Присаживайся, – повторил я. – Не стесняйся.

Я сам сел на высокий табурет у кухонного острова. Через секунду она, не споря, медленно опустилась на соседний, оставив между нами дистанцию. Она сжимала ремешок своей дешёвой сумки так, что пальцы побелели. Она явно не хотела здесь быть. Но осталась. Потому что я сказал.

Она не спорит.

Мысль ударила, странная и резкая. Это завело. И бесило. Потому что в этом молчаливом подчинении не было ни капли покорности. Было решение – не усугублять. И это решение я за неё принял. Контроль. Но какой-то кислый, не приносящий удовлетворения.

– Чай? Вода? – спросил я сухо.

– Нет, спасибо, – она покачала головой, не глядя на меня.

Пауза повисла тяжёлая, неловкая, как влажная простыня. Были только мы двое и всё, что я о ней не знал, и всё, что она, вероятно, обо мне думала.

Она нарушила тишину первой. Её голос был тихим, но не дрогнул.

– Вы всегда… так с людьми разговариваете?

– Как? – я прищурился, готовый к колкости.

– Будто они вам что-то должны. Или мешают.

Я хотел отшутиться. Сказать что-то вроде «только когда они врываются ко мне домой». Но не смог. В её тоне была та же прямая, неудобная честность, что и у Кайла, только без его тепла.

– Когда больно, – сказал я срывающимся голосом, глядя мимо неё, на панорамное окно, за которым горел ночной город, – нет времени на вежливость.

Она кивнула, как будто это был разумный, хотя и неприятный, ответ.

– Тогда вам стоит почаще болеть, – сказала она спокойно. – Вы становитесь… тише.

Это прозвучало как пощёчина. Тихой, но меткой. Она видела того, кто только что корчился от боли на кровати. И её наблюдение было точнее любого скальпеля.

Я отвёл взгляд, чувствуя, как по щекам разливается жар. От стыда. Странного, непривычного стыда.

– Извини, – вырвалось у меня коротко, неуклюже. За всё сразу. За трусы. За тон. За то, что она здесь. – Я не привык, что за мной ухаживают незнакомые люди.

Она усмехнулась. Сухо.

– Я тоже.

И в этот момент я протянул к ней купюру, лежавшую на столе. Движение было автоматическим, отточенным. Так я расплачивался за услуги. За всё.

– Держи. За помощь.

Она замерла. Потом медленно подняла на меня глаза. В них было что-то холодное. Презрение? Нет. Разочарование. Такое ясное и спокойное, что стало страшно.

– Я не работаю у вас, – сказала она, и каждый звук был отточен, как лезвие. – Я помогла, потому что… помогла. Потому что Кайл попросил. Не продаюсь за сотню фунтов.

Она оттолкнула от себя купюру, не прикасаясь к ней, как к чему-то грязному.

Трещина. Её мир не имел цены в фунтах за простую человеческую помощь. Мой – не имел другой валюты. Власть денег, которая всегда работала безотказно, дала сбой. И это лишило почвы под ногами.

Я убрал купюру, сунув её обратно в карман. Молчание снова стало нашим единственным диалогом.

И тут, глядя на её сжатые губы, на эту смесь усталости, достоинства и страха, который она так мастерски прятала, я вдруг понял. Она не была просто студенткой. Не была «девочкой Кайла», спасшей его однажды ночью. Она была отдельной историей. Сложной, непонятной, сопротивляющейся любым моим попыткам её классифицировать или купить. И эта история сидела сейчас на моём кухонном табурете, отказываясь от чая и денег, и смотрела на меня так, будто видела насквозь.

И самое странное, самое неудобное, что пришло в голову в тот момент, пока мы молча измеряли взглядами эту пропасть между нами:

Я поймал себя на мысли, что не хочу, чтобы Кайл возвращался.

Я резко встал. Стул отодвинулся с резким скрежетом. Я сделал два шага через кухню, сокращая расстояние между нами. Она не отпрянула, но её тело стало ещё более собранным, будто готовая к удару пружина.

– На каком ты факультете? – спросил я, и мой голос прозвучал жестче, чем я планировал.

Она подняла на меня глаза. В её взгляде читалась усталость и капля презрения.

– Искусство и медиа, – коротко бросила она.

– Первый курс? – продолжал я, делая ещё шаг. Теперь между нами оставался метр, не больше.

– Да.

– Нравится?

– Пока что выживаю.

Она отвечала односложно, не давая ни одной зацепки. Это бесило. И заводило одновременно. Я привык, что люди либо тянутся ко мне, либо боятся. Она же просто… существовала рядом. Игнорируя мои попытки выстроить хоть какой-то диалог.

– Ты живешь далеко отсюда? – я перешел к следующему вопросу, пытаясь заглянуть за эту стену.

Она выдержала паузу, её взгляд скользнул по моей квартире – по виду на город, по дорогой технике, по безупречной чистоте – и вернулся ко мне. В её глазах было что-то вроде горького понимания.

– Достаточно далеко.

И тут она задала свой вопрос.

– Кайл скоро приедет?

В её голосе была лишь потребность поставить точку. Уйти. Избежать меня.

И как по заказу судьбы, которая, видимо, решила сегодня надо мной поиздеваться, раздался звонок в дверь.

Я замер, не сводя с неё взгляда. Она даже не дрогнула, только её пальцы ещё сильнее впились в ремешок сумки. Я медленно, не спеша, развернулся и пошёл открывать.

На пороге стоял Кайл. Запыхавшийся, с виноватым и встревоженным лицом.

Я не успел ничего сказать. Резкий шорох, быстрые шаги за моей спиной – и Эддисон, словно тень, проскользнула между мной и дверным косяком. Она даже не взглянула на меня, не сказала «пока». Просто вылетела в подъезд, и через секунду мы услышали, как захлопнулись двери лифта.

Кайл вошел, закрыл за собой дверь. Он посмотрел на меня, и его обычная добродушность куда-то испарилась.

– Ты что творишь, Дек? – спросил он тихо.

Я фыркнул, отводя взгляд в сторону кухни, где ещё витал её едва уловимый запах.

– Ничего не творю. Она… милая. Интересная.

– У тебя есть Шарлотта, – Кайл сказал это громким шёпотом, отчеканивая каждое слово, как будто я был идиотом, который забыл очевидное.

– Да мне всё равно на Шарлотту! – вырвалось у меня с внезапной, искренней злостью. Злостью на себя, на боль, на эту девчонку, которая за пять минут перевернула всё с ног на голову. – Эддисон… она кажется интереснее. Настоящей какой-то.

Кайл покачал головой, и в его глазах появилось что-то вроде предостережения.

– Эддисон не подпустит тебя близко, пока ты не извинишься. Серьёзно и по-человечески.

Я поднял бровь, презрительно усмехаясь.

– Не подпустит? Не извинюсь – и что? Она что, собирается меня игнорировать? – Мой тон был высокомерным, но внутри что-то ёкнуло.

Кайл вздохнул, как будто собирался с силами, чтобы сообщить что-то очень неприятное. Он подошёл ближе, понизив голос до почти неслышного шёпота.

– Дек. Она слышала. В библиотеке. Всё. Как ты и Шарлотта… – он не стал договаривать, но его взгляд говорил всё за него. – Она случайно оказалась за соседним стеллажом.

Лёд. Всё внутри мгновенно покрылось льдом. Высокомерие, раздражение, любопытство – всё разбилось вдребезги, оставив только один факт, жгучий и невыносимый.

Она не просто какая-то стеснительная студентка. Она была той самой свидетельницей. Она слышала мои приглушённые команды, стоны Шарлотты, всё. Она видела меня не капитаном, не студентом, а… животным. И сейчас она знала, что я знаю. И я знал, что она знает.

Я стоял, глядя в пустоту за спиной Кайла, чувствуя, как по лицу разливается мертвенная бледность. Всё встало на свои места. Её холодность. Её отказ от денег. Её фраза про «чаще болеть». Она видела самое грязное, самое низкое, и теперь смотрела на меня с той высоты, до которой мне было не достать.

– Вот чёрт, – наконец выдохнул я, и это было даже не ругательство, а констатация полного, абсолютного краха.

Глава 11. Меня зовут Эддисон

Эддисон

Я стояла на тротуаре, под тёмным небом, и задрав голову, смотрела вверх. Это была башня. Современная, из стекла и тёмного металла, она вздымалась в небо, отражая в своих бесчисленных окнах огни всего Ливерпуля. Внизу, под навесом, сверкал мрамор, стояли какие-то странные скульптуры, и даже дверь охранял человек в форме. Район тихий, чистый, пахнущий деньгами и спокойствием. Такое спокойствие, которое можно купить.

Я обернулась, глядя на подъезд, откуда только что вырвалась. Он оголил свой зад. Вы представляете? Мысль билась, как птица о стекло, не находя выхода. Я пришла туда, в этот нереальный мир, ради денег. Разинула рот на сотню фунтов, как дура. А вернулась оттуда пустая. Совсем пустая. Без денег. Без чувства выполненного долга. Только с этим странным, холодным осадком на душе, будто я заглянула в какую-то другую, чужую вселенную, где всё устроено по непонятным мне правилам. Где можно всё купить, всё контролировать, и при этом корчиться от боли в одиночестве на белой простыне.

Дверь машины Кайла распахнулась с резким скрипом. Он сел за руль, весь красный, от ушей до шеи. Его обычно доброе лицо было искажено какой-то смесью вины и злости.

– Садись, – буркнул он.

Я молча швырнула свою сумку на заднее сиденье и плюхнулась на пассажирское. Дверь захлопнулась с таким звуком, будто мы её оторвали. Кайл рванул с места, и машина помчалась по ночной улице. Тишина в салоне была густой и вязкой, как смола.

– Эддисон, спокойно! – первым не выдержал он, сжимая руль.

– Что спокойно?! – мой голос сорвался на крик, который я сама не ожидала. – Кайл? Что? Не начинай! Не говори мне «спокойно»! Я только что… я… – слова застряли в горле, перекрытые внезапно подступившим комом.

Слёзы. Горячие, злые, беспомощные. Они хлынули сами, без моего разрешения. Я уткнулась лицом в ладони, но было поздно, всё было видно.

– Эдди, что случилось? – его голос стал тише, испуганнее. – Он что, тебя…?

– Нет! – фыркнула я сквозь слёзы, вытирая лицо рукавом. – Всё гораздо глупее. Кайл, прошло всего несколько дней с той ночи, когда ты валялся под дождём. Всего несколько дней! А я уже… я уже встряла! Встряла по уши! В вашу богатую жизнь, в регби, в эти дворцы! Стоп!

Я резко выпрямилась, смотря на него сквозь мокрые ресницы. В голове, поверх хаоса, пронеслась чёткая, ясная мысль.

– Дай мне телефон. Или ручку с листком. Быстро.

Кайл, ошеломлённый, одной рукой стал шарить по карманам куртки, не отрывая глаз от дороги.

– Что? Зачем?

– Просто дай!

Он достал свой iPhone, разблокировал его и сунул мне в руки. Я уставилась на этот гладкий, холодный прямоугольник. У меня была только древняя «раскладушка». Я растерянно потыкала в экран.

– Что тебе надо? – спросил он, уже спокойнее.

– Там, где можно писать! Блокнот, заметки, что угодно!

Кайл наклонился, одним движением открыл приложение «Заметки» и вернул телефон.

– Вот. Пиши.

И я начала. Сначала медленно, одним пальцем, потом быстрее. Слова приходили обрывками, криками, вспышками. Всё, что кипело внутри – шок от богатства, унижение от его демонстративной беспомощности, холод его взгляда, моя собственная жадность, которая обернулась пустотой. Всё это сплелось в строчки. Я не задумывалась о рифме. Просто выливала.

Glass towers scrape a bleeding sky,

(Стеклянные башни скребут окровавленное небо,)

I sold my peace for a hundred "why?".

(Я продала свой покой за сто «почему?».)

A hollow king on a marble floor,

(Пустой король на мраморном полу,)

Can't buy the silence behind his door.

(Не может купить тишину за своей дверью.)

And I'm just a ghost in a borrowed light,

(А я всего лишь призрак в чужом свете,)

Who saw the fracture in the dead of night.

(Увидевший трещину в мёртвой тишине ночи.)

Я остановилась, переводя дух. Пальцы дрожали. На экране светились эти строки – сырые, неотшлифованные, но настоящие. В них была боль. И не только моя.

Я влетела в дом, захлопнув дверь так тихо, как только могла, и прислонилась к ней спиной. Тишина. Благословенная, глубокая тишина, нарушаемая только мерным тиканьем старых часов в гостиной. Я прислушалась. Ни звука сверху. Значит, мама либо спит, либо её нет. Скорее всего, нет.

На цыпочках я поднялась в нашу комнату. В свете уличного фонаря, пробивавшегося сквозь занавеску, было видно, как Мэйси спит, свернувшись калачиком. Её лицо было спокойным, ресницы отбрасывали тени на щёки. Бедняжка. Надеюсь, она хоть чем-то перекусила. Я накрыла её одеялом, которое сползло на пол, и задержалась на секунду, глядя на её ровное дыхание. Этот маленький мирок, эта тишина – вот что было настоящим. Всё остальное – стеклянный небоскрёб, холодные глаза Деклана, паника в библиотеке – казалось теперь далёким, почти нереальным кошмаром.

Я быстро приняла душ, смывая с себя запах чужой квартиры, дорогого парфюма и собственного страха. Почистила зубы, глядя в потускневшее зеркало на своё бледное, уставшее отражение. Потом, уже в пижаме, спустилась на кухню попить воды.

Включила свет. И увидела на столе листок бумаги, оторванный, судя по краям, от школьного блокнота Мэйси. На нём был крупный, размашистый, но аккуратный почерк.

Дорогая Эддисон Локвуд, или «Спасительница пьяных ублюдков»,

Я покормил твою сестрёнку бургером из Макдональдса. Она съела всё, даже солёный огурчик, и заснула, пока смотрела мультики.

P.S. В холодильнике лежит твой Биг Мак и кола ;’))

P.P.S. Мэйси сказала, что ты любишь без лука. Я убрал.

Я прочитала записку. Потом ещё раз. И почувствовала, как по губам, помимо моей воли, расползается улыбка. Слабая, усталая, но самая настоящая за весь этот бесконечный день. Этот болван. Этот огромный, неловкий, добрый болван.

Я открыла холодильник. На полке, рядом с полупустым пакетом молока, лежал аккуратный бумажный пакет из «Макдональдса». Я достала его. Рядом стояла большой пластиковый стакан с колой, в которую было воткнуто две соломинки – видимо, одна была для Мэйси.

Я села за кухонный стол, развернула бумагу. Запах жареной котлеты, сыра и соуса ударил в нос. Я откусила первый кусок. Это была словно забота, простая и без лишних слов, которой так не хватало в моей жизни.

Я сидела в тихой кухне, доедала свой холодный уже бургер, запивая сладкой колой, и думала о том, как странно устроен мир. В один день ты можешь увидеть голый зад самого высокомерного парня в университете, а закончить его – есть подаренный его другом «Биг Мак» в своём убогом доме, чувствуя себя при этом на удивление… защищённой. Потому что кто-то покормил твою сестру. Кто-то помнил, что ты не любишь лук.

Утро после было серым и тяжёлым, как свинцовая скатерть. Я шла по промозглой тропинке к университету, чувствуя, как каждая кость ноет от усталости, которая копилась годами. В голове гудели обрывки вчерашних стихов и тень от того высокого окна в небоскрёбе. Я машинально потянула капюшон пониже, стараясь стать невидимкой.

Войдя в главный корпус, я сразу же её увидела. Шарлотта. Она стояла в другом конце длинного, светлого коридора, оживлённо разговаривая с какой-то ослепительно красивой блондинкой. Шарлотта выглядела так, будто сошла со страницы журнала – идеальный тренч, идеальные волны, идеальная, беззаботная улыбка. Её взгляд скользнул по мне, и она, не прерывая разговора, легко, как перышком, помахала мне рукой. Жест был таким же непринуждённым и уверенным, как и всё в ней. Я, застигнутая врасполох, лишь коротко кивнула в ответ и поспешила свернуть в боковой коридор, к своей аудитории. Мысленно я уже видела, как она поворачивается к подруге и говорит: «О, это та самая… маленькая мышка, что Кайл нашёл».

Аудитория была почти пуста. На столах стояли современные ноутбуки, подключённые к университетской сети. До начала пары оставалось минут десять. Сердце, привыкшее к тревоге, всё равно бешено колотилось. Я села за один из компьютеров в дальнем углу, включила его. Палец сам потянулся к значку браузера. А потом – к вкладке «Инстаграм». Я обернулась, быстро окинув взглядом комнату. Никто не смотрел. Все уткнулись в свои телефоны.

На экране всплыла сине-розовая иконка. И надпись: «Создать новый аккаунт». Она манила, как дверь в параллельную вселенную. Туда, где я могла бы быть не Эддисон Локвуд с Сагарбрук-драйв, а кем-то другим. Кем-то, чей голос можно услышать.

Я быстрыми, почти воровскими движениями заполнила поля. Имя пользователя… что придумать? Мозг, пустой от страха и полный вчерашних строчек, выдал первое, что пришло в голову. Addison Ray. Рэй – луч. Смешно. Глупо.

Я только что нажала «Зарегистрироваться», когда на соседний стул с грохотом плюхнулся парень из моей группы. От него пахло дешёвыми сигаретами и чем-то кислым. Он был тощим, с колючим взглядом и усмешкой на губах. Он посмотрел на меня, кивнул в сторону и сказал борзо, не понижая голоса:

– Тебя ждут после этой пары. На парковке за западным корпусом. У чёрного внедорожника. Опоздаешь – тебе хана. Поняла?

Он не стал ждать ответа, развернулся и ушёл к своим приятелям, громко что-то обсуждая.

Всё внутри мгновенно превратилось в лёд. Кто? Зачем? Деклан? Он что, выследил меня? Или это из-за вчерашнего? Может, Шарлотта? Или это вообще какие-то другие люди, связанные с мамиными «гостями»? Мысли метались, как загнанные мыши, не находя выхода. Я вжалась в стул, чувствуя, как холодеют кончики пальцев. Только что созданный аккаунт «Addison Ray» казался теперь опасной, смертельной глупостью.

Лекция прошла в тумане. Преподаватель что-то говорил о звуковом дизайне, на доске мелькали схемы. Я смотрела в окно, но видела только чёрный внедорожник на пустой парковке.

Нужно бежать. Сейчас же. Домой, к Мэйси, запереть дверь и никогда не выходить.

Но когда прозвенел звонок, мои ноги, будто сделанные из чугуна, сами понесли меня в противоположную от выхода сторону. Страх парализовал волю, оставив только животное подчинение угрозе.

Я шла по территории кампуса, обходя корпуса. Каждый шорох, каждый смех за спиной заставлял меня вздрагивать. «Опоздаешь – тебе хана». Эти слова бились в висках. Я почти дошла до поворота, за которым начиналась парковка. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться. Я замерла, прижавшись спиной к холодной кирпичной стене.

Зачем я здесь? Нужно бежать! СЕЙЧАС!

Но ноги не слушались. Они сделали последний, роковой шаг из-за угла.

Я стояла посреди пустой парковки, чувствуя, как холодный бетон просачивается сквозь тонкую подошву моих кед. В ушах звенела тишина, прерываемая только отдалённым гулом города и бешеным стуком собственного сердца. Пусто. Совершенно пусто. Ни чёрного внедорожника, ни подозрительных типов. Только я, несколько одиноких машин и нарастающая, тошнотворная волна паники. Они обманули? Это была шутка? Или они ждут где-то в тени, чтобы…

ВРРРОООМММ!

Рев, разрывающий тишину, заставил меня вздрогнуть и почти подпрыгнуть на месте. С визгом шин на парковку влетел мотоцикл. Чёрный, блестящий зверь, ревущий мощным двигателем. Он резко затормозил в метре от меня, подняв лёгкое облачко пыли.

На нём сидела девушка. В облегающих бордовых штанах и такой же бордовой кожанке поверх простой чёрной футболки. Она одним плавным движением сняла шлем.

И тогда упали волосы. Длинные, идеально прямые, чёрные как смоль, они волной хлынули ей на плечи и спину, переливаясь на скудном осеннем солнце. Она встряхнула головой, и я увидела её лицо. Белесая кожа, чёрные, бездонные глаза с хитрой искоркой и… добрая, широкая улыбка, которая почему-то совсем не сочеталась с её грозным видом.

Она легко спрыгнула с мотоцикла, поставив его на подножку. Да, она была выше меня, но не на много, может, на полголовы. Её взгляд скользнул по мне с ног до головы, и на секунду в её глазах промелькнуло что-то оценивающее, почти сердитое. Я замерла, готовясь ко всему.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.