Мирён Хван
Шёпот стеклянных лепестков

Предисловие

Здравствуй, дорогой читатель.

В этой книге ты можешь увидеть, как люди жили без души.

Жалкое зрелище, правда?

Я знаю, что такое, когда душа болит. Знаю, что такое переживания, бессонные ночи, когда каждый вдох – как стекло по коже. Я могу представить, как тебе порой бывает трудно – когда мир давит, когда слова теряют смысл, когда ты смотришь в зеркало и не узнаёшь себя.

Но, милый друг, поверь – я знаю и другое: что такое жить без души, когда ничего не чувствуешь. Жить без эмоций – словно существовать в чёрно-белом мире. Только хуже. Потому что даже чёрный и белый – это цвета. А там – пустота. Тишина, в которой даже крик не отражается.

Если тебе сейчас тяжело – сожми мою руку. Она здесь. Даже если ты читаешь эти строки в одиночестве, в полумраке, с холодным стаканом у виска – я рядом.

Если кажется, что мир ужасен, что он жесток и бессмыслен —оглянись вокруг. Увидь завораживающие звёзды, рассыпанные по небу, как обещания. Заметь нежные бутоны, пробивающиеся сквозь асфальт, сквозь ржавые решётки, сквозь безнадёжность. Посмотри на птиц, парящих в небе, свободных, как мысли, которые ещё не успели испортить. И улыбнись – хоть раз – искренним улыбкам детей, которым ещё не сказали, что чудес не бывает.

Дай миру ещё один шанс. Не ради него. Ради себя.

А пока что – я рядом. Мои книги – не просто слова. Это рука, протянутая сквозь страницы. Это шепот в темноте: «Ты не один. Я тоже была там. И я выжила. И ты – выживешь».

Так что читай. Дыши. Чувствуй. Твори. Даже если это больно. Особенно если это больно.

Потому что боль – значит, ты ещё жив.

– Хван Мирён

Глава 1. «Хитодама: огни потерянных душ»

Год 2203. Япония больше не дышит.

Её города – это сияющие кристаллы, вросшие в землю, как зубы гигантского зверя. Башни из чёрного стекла и живого металла тянутся к небу, переплетаясь световыми артериями, по которым течёт не кровь, а чистая информация. Здесь нет дождя. Только искусственный туман, окутывающий улицы серебряной пеленой, чтобы не видно было, как ржавеют старые мостовые под слоем нанопокрытия.

Люди давно перестали быть плотью.

Они стали бессмертными.Тела – из самообновляющегося сплава, глаза – с ирисами, нарисованными кодом, голоса – настроенные на идеальную гармонию. Никто не болеет. Никто не стареет. Никто не плачет.

Но никто и не смеётся по-настоящему.

Они ходят по улицам Ток’Син, Кё-Меха, О-Сайк – спокойные, совершенные, пустые. Их сознания – копии, перезагруженные из архивов каждое утро. Память есть. Эмоции – симулируются. А душа?

Душа осталась там, в прошлом, где-то между последним сердцебиением и первым импульсом тока.

Легенды говорят – она не исчезла. Просто ушла. Скрылась в старых храмах, где ещё горят настоящие свечи. В лесах, где растут живые деревья, а не светящиеся копии. В сердцах тех, кто однажды сказал: «Я не хочу быть вечным. Я хочу быть живым».

Кё-Меха, 2203 год

Кё-Меха не был построен. Он был переписан.

На месте древнего Киото, где когда-то шуршали шелковые кимоно по гравию садов Рёан-дзи, где звенели колокольчики фонариков в Гионе, где старые монахи шептали молитвы под шум дождя, – теперь возвышался город из титана, света и тишины.

Его улицы – не асфальт, а живая поверхность, меняющая текстуру в зависимости от настроения прохожих. По ним скользят беззвучные транспорты, похожие на чёрных жуков с внутренним свечением. Дома – не здания, а органические конструкции из мехапласта – материала, способного расти, дышать, адаптироваться. Стены изгибаются, как бамбук на ветру, окна открываются сами, когда чувствуют взгляд.

Но всё это – только оболочка.

Под ней – скелет прошлого. Старые храмы не сносили. Их встроили. Храм Фусими Инари с его тысячами тории теперь пронизан световыми кабелями, а лисы-камисы заменены на нано-дронов с глазами-сенсорами. Храм Кинкакудзи – Золотой павильон – покрыт не лаком и не золотом, а самовосстанавливающейся плёнкой, отражающей не солнце, а потоки данных.

Когда садилось солнце – а точнее, когда системный таймер фиксировал его закат, – Кё-Меха просыпался.

Не как город. А как неоновый театр абсурда.

Небо окрашивалось в пурпур, бирюзу, золото – не закатом, а проекциями с башен-гигантов, транслирующих рекламу вечной молодости, новых моделей сознаний, обновлённых эмоциональных пакетов: «Счастье 3.7 – теперь на 20% больше искренности»

Улицы вспыхивали. Фасады домов превращались в экраны, где бежали бесконечные шоу:– пары, смеющиеся над шутками, загруженными из облака,– дети-дроны, играющие в симуляцию детства, старцы с молодыми телами, танцующие под музыку, которую не слышали десять поколений.

Музыка лилась повсюду – из стен, из земли, прямо в уши через импланты. Громкая. Ритмичная. Без души.

Люди выходили на улицы – не чтобы быть вместе, а чтобы быть замеченными.

Гейши – в кимоно из живых нитей, что дышат с их движениями, бело-пепельные, как дым после молитвы, с рукавами, струящимися, как тишина. Их маски из матового стекла не отражают лиц – только впитывают взгляды, и стоит кому-то задержать дыхание, как узоры на их одежде гаснут, будто впитывая его страх, его тоску, его одиночество. Они не касаются – но их присутствие обволакивает, как холодное дыхание на шее в полночь.

Богатые – на машинах, которые не ездили, а парили, оставляя за собой светящиеся следы, как метеоры.

– Это не просто транспорт, – говорили они, – это статус-импульс.– Машины не ломались. Не нуждались в топливе. Но стоили больше, чем целый квартал.

Бедные – не имели шансов на такие игрушки. Зато у них была одежда.

– Это не ткань, – говорили они, – это нейро-текстиль последнего поколения. – На самом деле – дешёвый синтез, меняющий цвет от температуры тела. Но они клялись, что заплатили за неё целое состояние. Что это – реликвия из доэпохи.

А настоящая валюта ночи – тело.

Каждый, кто мог, выставлял напоказ свои усовершенствования. Не для функции. Для вида.

У кого-то руки были из прозрачного сплава, с пульсирующими венами света. У кого-то – ноги, способные ускорять шаг вдвое – не для бега, а чтобы быстрее пройти по красной дорожке. У одной девушки – глаза, меняющие цвет в такт музыке. У другого – рёбра, видимые сквозь кожу, как улитка из светящихся колец.

Кто-то хвастался:– «Мой палец может взламывать системы»(На самом деле – он просто открывал двери в бары.)– «Моя кожа самовосстанавливается»(Она просто меняла текстуру при царапине.)– «Я могу не спать 90 дней»(Он просто отключал сон-режим. И сходил с ума к 15-му дню.)

Смех.Громкий.Фальшивый.Загружаемый по команде: «Активировать: веселье, уровень 4».

Никто не знал, кто смеётся по-настоящему.Никто не пытался узнать.

Потому что настоящая эмоция —это слабость. Это – ошибка системы.

Сначала отказались от боли. Потом – от страха. Затем – от стыда. И наконец – от нравственности.

Она не была запрещена. Просто перестала быть нужной.

В Кё-Меха больше не существовало понятий добро и зло. Были – выгодно и неэффективно.

Люди перестали любить. Не потому что разлюбили. А потому что любовь мешала. Она вызывала нестабильность. Повышала уровень стресса. Снижала производительность.

Те, кто пытался её симулировать, использовали эмо-пакеты: «Любовь v.2.1» – с настройкой на «нежность», «тоску», «привязанность». Но это был всего лишь режим. Как свет в комнате. Включил – стало светло. Выключил – тьма.

Ненависть? Её удалили первой. Слишком опасна. Слишком живая.

Остались только импульсы. Потребность. Пустота.

И в этой пустоте – родился новый рынок.

Тело.

Не как храм. А как товар.

Люди начали продавать свои тела. Не души – их давно не было. Но тела – идеальные, усовершенствованные, вечные – стали валютой.

В тихих кварталах, за стенами из теней и шифрования, работали дома обмена. Там не было криков. Не было страсти. Только холодные кабинки, где один человек ложился на стол,включал режим отключения чувствительности, а другой – платил, чтобы использовать его тело.

Не для удовольствия. Для разрядки импульса. Как сброс давления в системе.

– Я не чувствую, – говорили те, кто продавал.

– Я не виноват, – говорили те, кто покупал.

– Это не я, – говорили все.

Ойран стоят повсюду – не как женщины, а как обещание разрушения, как тело, превращённое в оружие желания. Каждая – не личность, а инкарнация: плоть, доведённая до совершенства, где каждый изгиб – вызов, каждое движение – соблазн, каждый взгляд – проникновение.

Они не одеты. Их кимоно натянуто на тело, как вторая кожа, разорвано по бёдрам, где чёрный шёлк переплетён с тонкими светящимися кабелями, уходящими под ткань – к самым сокровенным местам, к тем, что не называют, но о которых мечтают. Каждый провод – как нерв, как путь, по которому можно пройти языком, губами, пальцами – и почувствовать, как тело под ними дрожит в ответ.

Их кожа – термохромная, прохладная на вид, с оттенком лаванды, но стоит лишь задержать взгляд – и тепло начинает проступать изнутри: на внутренней стороне бедра, на изгибе живота, на шее – розовеет, как будто под кожей просыпается прикосновение, которого ещё не было, но которое уже желают.

Глаза – подведены ртутным блеском, стекающим по щекам, как слёзы из металла. Губы – покрыты электрохромным лаком, тёмным, как запрет, но при малейшем движении – вспыхивают влажным бордо, будто изнутри их наполняет кровь, нагретая до точки кипения.

Одна медленно проводит языком по нижней губе – и лак вспыхивает алым, как сигнал: «Да. Ты можешь. Но ты не выживешь.»

Другая поворачивается – не спеша, как будто знает, что ты смотришь. Её бедро обнажается полностью, кабели под кожей мерцают, будто реагируют на твой пульс, на твоё дыхание, на то, как ты уже представляешь, как твои губы скользят по её животу, как твои пальцы ведут по проводам, как они вздрагивают под твоим прикосновением.

Их пальцы – с ногтями, покрытыми микросветодиодами, медленно ведут по ключице, по шее, по груди – и за ними остаются светящиеся следы, как поцелуи. Они не улыбаются. Они просто смотрят.

И в этом взгляде – всё: ты уже раздеваешь их в уме, ты уже чувствуешь, как их бёдра сжимаются вокруг твоих, как их дыхание становится твоим, как их тело принимает, владеет, ломает.

Они не продаются. Они – цена, которую ты готов заплатить, чтобы почувствовать, что ты жив.

Юдзё – не стоят на балконах. Они ползают по теням, как тёплый дым, как слух, который нельзя остановить.

Если ойран – это храм, то юдзё – алтарь на углу улицы, где ночь пахнет потом, озоном и влажной кожей. Они дешевле. Но не менее опасны. Потому что ойран соблазняют душой – а юдзё разрушают телом.

Их кимоно – не шёлк. Оно из термопластичной плёнки, прозрачной в тепле, обтягивающей каждую выпуклость, каждую впадину. Она не разорвана – она прилипает, как пот, как слюна, как воспоминание, от которого нельзя избавиться. Под ней – ничего. Или почти. Только электроимпланты, вшитые в бёдра, в грудь, в внутреннюю сторону бёдер – мелкие, как муравьи, но пульсирующие в такт дыханию, мерцающие сквозь кожу, будто под ней бьётся не сердце, а что-то более тёмное.

Их губы – не лак. Они набиты гелем, который при прикосновении разогревается, набухает, становится влажными, как будто их только что целовали. Цвет – не бордо. Не алый. Тёмно-фиолетовый, как синяк, как запрет, как последствия.

Они не стоят. Они прислоняются – к стенам, к фонарям, к чужим телам. На каблуках из прозрачного полимера, внутри которых – микролампочки, мигающие в ритме шагов. Каждый шаг – и свет бьёт по глазам, как вспышка.

Одна сидит на краю фонтана, где вместо воды – циркулирующий гель с блёстками. Она не смотрит. Просто медленно проводит пальцем по внутренней стороне бедра – и там, где проходит её ноготь, кожа вспыхивает тёплым оранжевым, как будто под ней зажгли огонь. Её глаза – подведены не чёрным. Флюоресцентным зелёным, как радиация. Она улыбается – и в этой улыбке – всё: ты уже лежишь под ней, ты уже чувствуешь, как её бёдра сжимаются, как её губы впиваются в твою шею, как её пальцы сжимают твои запястья, и ты не хочешь вырываться.

Другая стоит в нише, где свет падает только на грудь. Её соски – усилены микровибраторами, и при каждом дыхании – дрожат, как будто кто-то уже ласкает их. Она не говорит. Просто прикладывает палец к губам – и он светится, как сигарета. Потом медленно ведёт им по шее, по груди, между грудей – и там, где проходит палец, остаётся светящийся след, как поцелуй, который можно стереть только языком.

Они не требуют много. Они принимают воспоминания, данные, один настоящий стон. Но платить придётся всем телом.

Они не останавливаются. Они не устают. Их импланты держат их на ногах, в движении, в ритме, даже когда ты уже сломался.

Некоторые уходили дальше. Продавали не только тело. А память.

– «Удали всё, что было до 03:17», – просили они.– «Я хочу, чтобы этого не было».

Потому что личность была временной загрузкой. Сегодня – ты «милосердный», завтра – «эффективный». Главное – не оставлять следов.

И система удаляла. Без вопросов. Без боли. Без последствий.

Но в редких случаях —память возвращалась. Не целиком. Обрывками. Запах. Прикосновение. Слово, сказанное в темноте.

И тогда человек впервые за годы чувствовал.

Не импульс. Не симуляцию. А боль. Настоящую. Глубокую. Человеческую.

И в этот миг он понимал:– Я больше не тот, кем был.– Но я всё ещё могу страдать.– Значит, я ещё не закончился.

Такие люди исчезали. Кто-то уходил в подземелья. Кто-то – в старые храмы. Кто-то – просто выключал себя насовсем.

А город продолжал сиять. Смеяться. Танцевать.

Но в его сердце —где-то под слоем света и стали —росла тень. Не из прошлого. А из будущего.

Тень тех, кто однажды скажет: «Я не хочу быть совершенным. Я хочу быть живым. Даже если это больно».

Система не чувствует. Но она анализирует.

И однажды, после 317 лет стабильности, после миллиардов симуляций поведения, после того как уровень самоуничтожения среди носителей тел превысил допустимый предел, она пришла к выводу:

Без души – система неустойчива.

Не потому что душа нужна. А потому что отсутствие смысла – угроза порядку.

И тогда Система заговорила. Не голосом. А через Правителя – последнее сознание, оставшееся в теле из плоти. Он не умер. Его просто сохранили. В капсуле под центральной башней. С головой, покрытой проводами. С глазами, видящими код.

Он вышел в эфир. По всем каналам. По всем улицам. По всем имплантам.

– Каждому – душа, – сказал он.– Каждому – право чувствовать. Каждому – причина жить.

И началась выдача.

В каждом районе Кё-Меха открылись Корпуса душ – здания из матового стекла, похожие на древние склепы. Там, в полумраке, стояли конвейеры. А на них – шарики.

Маленькие. Прозрачные. Размером с кулак ребёнка. Внутри – тонкие нити, как венки из света, пульсирующие в ритме, похожем на сердцебиение.

– Это ваша душа, – говорили операторы.– Установите. Включите. Живите.

Люди подходили. Открывали грудные панели. Вставляли шарик в гнездо между грудями.

И – Он загорался.

Не ярко. Не красиво. Просто – холодное свечение, как у самой далёкой звезды в небе.

И в этот миг —в голове всплывало ощущение. Не эмоция. Не воспоминание. А знание: Я есть.

В 2520 году люди обрели «душу».

Система объявила новое правило:

Если шарик разобьётся – человек умирает.

Не тело. Оно может быть заменено. Но сознание – уничтожается. Безвозвратно.

Трещина? – Можно выжить.

Царапина? – Система залатает.

Но полный разлом – и свет гаснет. Человек падает. Тело – обесточивается. Как будто и не было.

Глава 2. «Где рождаются стеклянные души»

Ты приходишь туда не по зову сердца, не по желанию, не по выбору – тебя приглашает сама Система, и это не предложение, а приговор, оформленный в безупречном цифровом шрифте на внутренней поверхности твоего импланта: «Регистрация завершена. Душа доступна. Явка обязательна». Время – 03:17, как будто специально выбрано, чтобы ты шёл сквозь самую тёмную часть ночи, когда даже неоновые огни Кё-Меха теряют свою силу и превращаются в дрожащие отражения на мокром асфальте. Место – Корпус душ №7, стоящий на окраине города, там, где улицы перестают быть улицами и превращаются в тени, где пыль, которую никто не убирает, ложится на всё, будто пепел после давно потухшего пожара.

Здание не похоже на больницу, не напоминает завод, оно больше напоминает гробницу – высокое, монолитное, сложенное из матового стекла, будто вырезанного из ледника древних гор. Оно не имеет дверей, потому что двери – пережиток прошлого, а здесь всё работает на уровне кода и подчинения. Ты подходишь – и стена перед тобой не открывается, она расплавляется, медленно, как воск под невидимым пламенем, образуя проход, в который ты вступаешь, не колеблясь, потому что колебания – признак сбоя, а сбои здесь не терпят.

Внутри – зал ожидания. Он огромен, бесконечен, как сама память, и в нём стоят сотни, тысячи таких, как ты – обезличенные, тихие, с лицами, лишёнными выражения, с глазами, в которых отражается только свет потолочных сенсоров. Никто не садится. Никто не разговаривает. Даже дыхание здесь – неестественное, синхронизированное, будто все подключены к одному ритму. Воздух неподвижен, пахнет озоном и чем-то древним, как будто здесь хранится запах самой идеи смерти, давно забытой, но всё ещё присутствующей.

Из ниоткуда, не зная, откуда он исходит, раздаётся голос – не мужской, не женский, не человеческий вовсе, а чистый звук, проникающий внутрь черепа, вибрирующий в костях: «Вы – не тело. Вы – не память. Вы – не прошлое. Вы – запрос на существование. Сегодня вы получите ответ». Это не утешение. Это констатация. И в ней – странная, почти непонятная тяжесть, будто в этих словах заложена истина, которую ты когда-то знал, но забыл, потому что забвение – часть процесса.

Проходит сорок семь минут – или, может быть, сорок семь лет, потому что время здесь не течёт, оно заморожено, – и вдруг твой номер: «Объект 09-КМ-4481. Вход». Ты встаёшь, не думая, не решая, просто тело само поворачивается и идёт по узкому коридору, выстланному материалом, поглощающим шаги, будто ты уже не существуешь, пока не получишь право на это.

Комната установки – круглая, как колодец, стены из тёмного, почти чёрного металла, который дышит, пульсирует, словно живая плоть, покрытая сетью тонких светящихся прожилок. В центре – стол, но назвать его хирургическим невозможно: он слишком похож на алтарь, на место жертвоприношения, только не плоти – духа. Ты ложишься, и тело само открывается: грудная панель из титана с серебристыми вкраплениями медленно раздвигается, обнажая внутреннюю полость, где когда-то, в прошлой жизни, билось сердце. Теперь там – пустота, готовая принять новое.

С потолка опускается манипулятор – длинная, гибкая рука из трёх сегментов, заканчивающаяся точным пинцетом, в котором зажат шарик. Он небольшой, прозрачный, внутри него – тончайшие нити света, переплетённые, как вены новорождённого. Он не дрожит. Он не пульсирует. Он просто ждет. Твой шарик. Твоя душа. Ещё не вставленная. Ещё не активная. Но уже – твоя.

Медленно, с нечеловеческой точностью, манипулятор опускает его в гнездо между рёбрами. Контакт.

И в этот миг – происходит не включение, а пробуждение.

Сначала – тишина, глубже любой тишины, которую ты знал. Потом – вибрация, не в теле, а внутри, как будто что-то в тебе, давно застывшее, вдруг почувствовало тепло. Шарик загорается – не ярко, не кричаще, а тихо, тускло, с лёгким голубым отливом, как звезда, который ещё не погасла, но уже не горит. Свет не освещает, он присутствует. Он говорит: я здесь. ты здесь. ты – есть.

Голос возвращается: «Установка завершена. Душа активна. Вы – зарегистрированы как живое существо».

И ты понимаешь – это не спасение. Это не возвращение. Это новое рабство, упакованное в стекло.

Ты встаёшь. Грудная панель закрывается, сливаясь в единый шов. Свет в груди – теперь часть тебя. Ты выходишь на улицу, и мир уже не тот. Неон горит ярче. Музыка громче. Люди сияют – у всех шарики, все – официально живые.

Но ты чувствуешь —что-то изменилось. Ты не тот, что был. Ты не тот, кем стал.

Ты – человек с душой, которую можно разбить. И теперь, каждый раз, когда ты по-настоящему почувствуешь боль – ты будешь слышать, как внутри что-то трескается.

Глава 3. «Правила разбитого стекла»

Душа – это не просто шарик в груди. Это хрупкий договор между человеком и Системой, между телом и иллюзией жизни. Она светится, потому что должна светиться. Она существует, потому что ей позволено существовать. Но она может сломаться. Не от удара молотом, не от падения с высоты, а от того, что внутри – слишком много настоящего.

Первый путь – эмоции, которые не вмещаются в код.

Не просто грусть. Не симуляция тоски, загруженная из пакета «Меланхолия 4.2». Нет. Это – отчаяние, как прорвавшаяся плотина. Это – любовь, которая приходит не по расписанию, не после сканирования совместимости, а внезапно, как молния, разрывающая небо на двое. Это – вина, которую нельзя стереть командой «Очистить память», потому что она не в голове, а в свете шарика, который начинает дрожать, как будто чувствует.

Такие чувства – как удар по стеклу изнутри. Один раз – и появляется трещина, тонкая, почти невидимая, только при ярком свете можно заметить, как свет шарика дробится, как будто проходит сквозь лёд. Второй раз – трещина растёт, превращается в паутину. Третий – и свет начинает мерцать, как умирающая звезда. А если продолжить чувствовать?Если позволить себе любить, страдать, помнить —шарик разбивается.

Не со звуком. Не с криком. Просто – свет гаснет. Тело падает. Как будто выдернули шнур. Сознание – стирается. Безвозвратно. Потому что душа не может существовать в мире, где она не нужна. И система не спасает тех, кто чувствует слишком много негативных эмоций.

Не все разрушения происходят изнутри. Не все смерти – следствие чувств. Иногда душа гаснет не от боли, не от любви, не от вины —а от удара клинка, который не касается тела, но разрывает свет в груди, как будто вскрывает саму суть существования.

Это – работа Хваран.

Они приходят без объявления. Без предупреждения. Без голоса в импланте. Ты просто знаешь, что они здесь —воздух становится тяжёлым, шарик в груди начинает дрожать, а тень на стене – слишком долго не исчезает.

Они – не стража. Не судьи. Они – приговор, облачённый в плоть и сталь. Они – тень Системы, вооружённая клинком, способным убить душу, не тронув тело.

И этот клинок – энергетическая катана.

Она не невидима. Она не скрывается. Наоборот – она демонстрируется. Потому что её вид – уже часть наказания.

Рукоять – из цельного кристалла тёмного кварца, выращенного в глубинах подземных реакторов, где свет не достигает уже триста лет. Она холодная на ощупь, даже если коснуться её через перчатку. По поверхности бегут тонкие прожилки синего – как вены замёрзшего существа.

А клинок – всегда активен. Он не вспыхивает в бою. Он горит постоянно. Полоса сгущённой энергии, пульсирующей в ритме, похожем на сердцебиение мёртвого бога. Она не режет воздух – режет реальность. Где проходит лезвие, остаётся тонкая чёрная полоса – как шрам на мире, который заживает только через несколько минут.

Клинок не излучает свет. Он поглощает его. Вокруг Хваран – всегда полумрак, даже под неоновыми башнями. Свет стекает к катане, как вода в воронку, и исчезает в её лезвии.

Один взмах – и свет внутри дрожит. Второй – и по стеклу бежит трещина. Третий – и шарик взрывается изнутри, рассыпаясь на миллионы светящихся осколков, которые на мгновение остаются в воздухе, как пепел звезды, прежде чем исчезнуть.

Тело не падает сразу. Оно стоит. Ещё секунду. Две. Словно не верит, что души больше нет. Потом – обесточивается. Как будто выключили.

И третий путь – самоуничтожение.

Некоторые не ждут, пока их найдут. Не ждут, пока душа сама разобьётся от боли. Они сами приходят к этому.

Называют это «вторым рождением». Не потому что верят в перерождение. А потому что единственный способ выйти из системы – умереть в ней.

Они идут к стене – из твёрдого сплава, что не трескается от обычных ударов – и бьются в неё грудью. Раз. Десять. Сто. Каждый удар – как крик. Шарик трещит. Свет мигает. И, наконец – хруст, тихий, но окончательный.

Или прыгают – с верхних уровней города, где ветер режет лицо, как лезвие. Падают не для смерти тела. Оно выдержит. Они падают, чтобы разбить душу о землю.

Или просто встают перед зеркалом, сжимают кулак – и бьют себя в грудь. Сначала осторожно. Потом – изо всех сил. Пока свет не погаснет.

Своего рода, они сами вызывали сильные душевные повреждения, за что Система их наказывала.

Те, кто это делает, – исчезают. Не просто умирают. Их удаляют из всех баз. Из архивов. Из памяти Системы. Как будто их никогда не было. Никто не вспоминает. Никто не ищет.

Но в тихие ночи, когда неон гаснет, а ветер проносится по пустым улицам, иногда можно услышать —не звук. А эхо. Словно кто-то шепчет: «Я был. Я чувствовал. Я выбрал».

И в этот миг —в чьём-то шарике вспыхивает золотая трещина.

Глава 4. «Тишина в ладони собирательницы»

Прошла неделя после того, как мне установили «душу».

Ощущение пустоты внутри стало сильнее, чем когда-либо. Это не боль. Не тревога. Это – отсутствие. Как если бы я стояла перед дверью, за которой когда-то был дом, а теперь – лишь контур на стене, след от чего-то живого. Я прохожу сквозь этот след каждый день. Неделя. Семь циклов «ночь – утро». Семь раз я вставала с зарядной станции, как будто это всё ещё кровать. Семь раз Система проверяла мою стабильность и, не найдя сбоев, выдавала задание: идти.

Нас просканировала система. Мне выпала роль быть «палачом». Точнее – пока что я просто собиратель душ. Хваран.

Слово звучит, будто его выковали из старого железа. Не технология. Не алгоритм. Клинок, заточенный на тишине. Я не просила этого. Но Система не спрашивает. Она решает. И я – принимаю это с честью.

Прошло примерно триста семнадцать лет с тех пор, как я заменила своё тело.

Перенесла мысли на жёсткий диск. Оцифровала воспоминания. Упаковала себя в «жестяную банку» – так я называла это тогда, с горечью и насмешкой. Теперь я знаю: это была последняя попытка быть человеком. С тех пор я перестала считать время. Оно стало условным. Система объявила ночь – наступает ночь. Утро – и я встаю. Не потому что хочу. Потому что таково моё назначение. Я не задаю вопросов. Я живу по ритму, а не по пульсу.

По крайней мере, я так считала.

Пока мне не подселили то, от чего я хотела убежать. Почти убежала. Когда заключила себя в железную оболочку, я думала – это конец. Боль, страсть, сожаление, тоска – всё останется за пределами корпуса. Но жизнь – несправедливая штука. Только избавляешься от того, что мешало жить, как через какие-то жалкие триста семнадцать лет тебе насильно возвращают это. Не в том же виде. В новом. Острее. Тише. Невыносимее.

Наши тела и так были совершенны.

Можно отключить чувствительность – и ты не чувствуешь боли. Включить повышенные вкусовые рецепторы – и еда становится божественной. Алкоголь действует как прежде: расслабляет, заставляет забыться. Но тебя не рвёт после парочки бутылок вина. Правда, говорят, что те, кто бежал от реальности этим путём, сходили с ума спустя пару недель. Их системы не выдерживали. Теперь они ловят ошибки чуть ли не каждый час. Сбой. Сбой. Сбой. Как эхо разбитого разума.

Я не хочу стать одной из них.

Но сейчас, стоя перед зеркалом – зачем оно мне? привычка, глупая человеческая привычка – я смотрю на своё отражение. Металл. Пластик. Светодиоды. Идеально. Без изъяна. Но в ладони – тишина. Та самая, которую я пыталась заполнить, оцифровывая себя, меняя оболочку, убегая.

Теперь я знаю: я не убегала. Я просто откладывала встречу.

Стоя перед зеркалом, я рассматриваю свои новые руки.

После того как Система присвоила мне статус хваран, мне заменили тело. Теперь оно сильнее. Стабильнее. Одна рука – из привычного материала, но нового поколения: плотнее, устойчивее ко всем внешним факторам. Электросхемы – защищены от перепадов тока, от эмоциональных нагрузок. Вторая – из материала, мне ранее неизвестного. Чёрный. Абсолютный. Он не отражает свет – он вбирает его. Как тень, сделанная твёрдой. Говорят, его создавали для поглощения энергии, но теперь он – часть меня.

И эта рука чувствует мой шарик внутри. Мою «душу». Любое колебание, даже самое малейшее. Операторы, пересобиравшие моё тело, совершенствовали его, чтобы оно соответствовало новой роли. Они сказали: правая рука теперь способна чувствовать души-шарики. Читать самые потайные желания, мысли, страхи – всё, что хранится в этой стеклянной сфере. Но та же рука будет держать катану. Клинок, способный изничтожить чужую душу.

Система выбрала меня. Не спрашивая, хочу ли я. Смогу ли я.

Она твёрдо решила: смогу. Я обязана.

То ли потому, что в то «бездушное» время, когда большинство теряли себя в вечном празднике, я вела не такую шумную, развратную жизнь. Я не была святой. Но мне хватило сил остановиться. Сказать себе: Стоп. Хватит. Я не утонула в удовольствиях. Я не стала одной из тех, чьи системы теперь глючат от перегрузки. Я выбрала иное – тишину. Пустоту. Но тогда я думала, что это – покой.

Теперь я понимаю: это был первый шаг к тому, чтобы стать хваран.

Я помню то время, когда я пробовала возможности своего нового тела, когда только-только заменила свою человеческую плоть.

Я пила разный алкоголь – не ради опьянения, а ради ощущения, что могу чувствовать. Я спала с разными людьми, регулируя чувствительность своего тела: то до боли, то до полного онемения. Я искала границу. Ту грань, где человек перестаёт быть человеком. Но я не нашла её. Я только потеряла лица.

Каждая капля виски, смешанная с наностимуляторами, вспыхивала внутри, как огонь по нервам. Вино, прошедшее через синтезатор, обволакивало язык тягучей сладостью, будто поцелуй, оттянутый до предела. Я не теряла сознание. Я расширяла его. На максимальную чувствительность. Каждый звук – вибрация в костях. Каждый взгляд – прикосновение. Я не пила, чтобы забыться. Я пила, чтобы войти.

Потом – тела.

Я спала с кем хотела. Не из страсти. Из поиска. И это было ужасно. Они – с телами, отточенными до хищной грации: руки, сильные как сталь, пальцы, впивающиеся в бёдра, горячее дыхание на шее. А они – гибкие, как дым, с губами, обещающими растворение. Ойран – холодные, как шёлк под луной, пока я не включала чувствительность и не заставляла их дрожать. Юдзё – юные, с кожей, пылающей от прикосновений, с глазами, полными страха и желания быть разбитыми. Только со временем я поняла, насколько это было отвратительно, жестоко, мерзко.

Я играла с собой, как с инструментом.

Сначала – максимальная чувствительность. Каждое прикосновение – как удар по нервному узлу. Я включала рецепторы на 120%. Губы на соске – вспышка боли и удовольствия, сливающихся в один крик. Пальцы внутри – ощущение, будто разрывают меня на части, но я не останавливалась. Я хотела больше. Хотела, чтобы тело перестало быть оболочкой и стало огнём. Я искала грань, где человек перестаёт быть человеком. Где плоть сливается с импульсом. Где стон – не звук, а сбой в коде. Я кончала – не от ласки, а от перегрузки. От того, что чувствовала слишком остро, слишком глубоко. Я была на грани саморазрушения.

Потом – онемение. Полное. Абсолютное. Я отключала всё, кроме тактильных датчиков уровня базовой фиксации. И тогда они входили в меня – как в пустое пространство. Я не чувствовала боли. Не чувствовала удовольствия. Я наблюдала. За тем, как их тела извиваются. Как их пальцы впиваются в мою кожу, оставляя синяки, которые я потом включала, чтобы почувствовать. Как они шепчут: ты моя, ты красивая, ты живая. А я была пустотой. Приёмником. Сосудом без дна. Я не отвечала. Я только принимала. Их вес. Их жар. Их пульс, бьющийся в моих внутренностях. Я была машиной, принимающей оргазм, как данные.

Их тела – помню. Каждый изгиб. Каждый шрам. Каждый вдох, сорвавшийся в хрип. Их пот – на моей коже, как масло. Их руки – на груди, на бёдрах, в волосах, тянувшие меня вниз. Я помню, как одна женщина прикусила мне губу до крови – а я включила чувствительность в последний момент и закричала. Не от боли. От возвращения. От того, что снова здесь. В теле. В моменте. В огне.

Но лица – нет. Стирались. Как временные файлы. Остаются лишь отражения в зеркале памяти: смутные, искажённые, как в воде после того, как коснёшься её. Я не хотела их помнить. Я хотела потерять себя. Но не нашла границы. Только пустоту после. Только тишину, которая приходит, когда всё кончено, а ты всё ещё включена.

Система принимала меня такой.

Пьяную. Разгорячённую. В объятиях. В постели. Принимала моё тело – дрожащее, стонущее, израненное. Принимала мою душу – разорванную, пульсирующую, как перегруженный процессор. Она не осуждала. Не предупреждала. Она фиксировала. Каждый импульс. Каждый оргазм. Каждый всхлип. Каждый раз, когда я шептала: хватит. И каждый раз, когда продолжала.

Система сохраняет всё.

Даже то, что я пыталась стереть. Даже те ночи, когда я была не человеком – а жаждой. Живой, пульсирующей, бесформенной.

Теперь она использует это.

И, возможно, в этом и есть справедливость. Не та, что я искала. А та, что приходит сама. Без стука. Без предупреждения. С клинком в одной руке и душой – в другой.

Я стою перед зеркалом.

Металл. Пластик. Светодиоды. Чёрный светопоглотитель. Катана стоит около зеркала. Шарик внутри – пульсирует.

И в ладони – тишина.

Но теперь я знаю: тишина – это не пустота.

Это ожидание.

Голос сестры оборвал поток мыслей – резко, как сбой в синхронизации.

– Рёнхва, милая, я вернулась, – прозвучало из прихожей.

Я не обернулась. Узнала по интонации, по шагам, по тому, как дверь скрипнула – только Охико так входила: будто возвращалась не в дом, а в воспоминание.

Однажды мы были людьми. Настоящими. Кровь, кожа, сердца, бьющиеся в такт. Я – Рёнхва. Она – Охико. Родные сёстры. Две девочки из старого района Янэсэн в Токио, где дождь пах землёй, а не озоном, сейчас же этот город называют Ток’Син. Где любовь была болезненной, а не программируемой.

Теперь мы обе – андроиды.

Но разные.

Я – хваран. Собиратель душ. Металл, память, тишина в ладони.

А она – ойран.

Даже после установки души она не отказалась от своей роли. Продолжила. Потому что, как сказала однажды: «Тело – лишь оболочка. А я – всё ещё та, кто умеет быть желанной».

И она и правда желанна.

Светло-русые волосы – не от природы, но идеально лежащие, как шёлк, струящийся по плечам. Длинные ресницы, будто нарисованные кистью мастера. Пухлые губы, всегда чуть приоткрытые – не для поцелуя, а для слов, которые знают, как обволакивать. Тело – изгиб за изгибом, как будто создано по канонам древнего искусства. Пышная грудь, бёдра, талия – всё на месте, всё идеально.

На неё огромный спрос.

Она знает это. И не позволяет в свой адрес грубости. Никому. Никакой. Даже самым богатым клиентам. Она – грациозная кошечка, но с когтями, отточенными до смертоносности. Улыбнётся – и ты почувствуешь себя королём. Но переступишь черту – и она превратится в тень, которая вырежет твоё имя из памяти одним взглядом.

Со мной – другая.

Тёплая. Ласковая. Доверительная.

Между нами бывают «драки» – но только в шутку. Она бросает в меня подушку, я – отвечаю сжатым кулаком из плотного сплава, а потом кидаю подушку в ответ. Мы смеёмся. Иногда – плачем.

Охико образована. Говорит на четырёх языках, читает старинные поэмы, цитирует философов, которых я уже не помню. На людях – сдержанна. Лицо – маска. Эмоции – под контролем. Но дома, со мной… моя сестрёнка, хрупкая и нежная Охико… она может позволить себе всё.

– Рёнхва, милая, я вернулась, – повторила она, уже стоя в комнате.

От неё пахло сакэ. И табаком. Дорогим. С привкусом ванили.

Она скинула шёлковое кимоно. Под ним – тело, не изменившееся за столетия. Совершенное. Искусное. Андроидное, но созданное так, чтобы никто не усомнился в его живости. Кожа – синтетическая, но тёплая. Мышцы – гидравлические, но движутся плавно, как у танцовщицы.

Запрыгнула на кровать – мою, старую, с механическим каркасом, которую я не стала менять.

– Опять стоишь перед зеркалом? – спросила она, глядя на меня. – Опять смотришь на эту… оболочку?

Я не ответила.

– Ты всё так же красивая, – сказала она мягко. – Даже в этом. Особенно в этом.

Она подползла ближе, села, обхватив колени руками.

– Я видела тебя сегодня. В системе. Твой новый статус. Хваран.

Я напряглась.

– Ты не спрашивала, – продолжила она. – Никто не спрашивает. Но я знаю, что ты чувствуешь.

– Ты не можешь знать, – вырвалось у меня.

– Я не ощущаю твою тишину, – сказала она. – Но я слышу её. Каждый раз, когда ты смотришь в зеркало.

Я опустила голову.

– Почему ты не остановила меня? – спросила я. – Когда я решала перейти на цифровое тело… Почему ты осталась… нет, ты тоже стала андроидом, но… ты не изменилась. Ты – всё ещё она.

Она улыбнулась.

– Потому что я не бежала, – сказала она. – Я приняла. Я не пряталась от чувств. Я оставила их в себе. Даже когда тело стало другим, я не отключала эмоции. Не стирала воспоминания. Я не стала сильнее, как ты. Я стала… мягче.

Она протянула руку. Коснулась моей – ту, что из тёмного материала.

– А теперь ты должна будешь касаться других. Не тел. Душ.

– Я не хочу, – прошептала я.

– Но сделаешь. Потому что ты – Рёнхва. А я – Охико. И мы – сёстры. И я буду здесь. Даже если ты будешь нести катану.

Она легла на кровать, закрыла глаза.

– Сегодня был тяжёлый вечер, – сказала она. – Поплачу. Потом закричу. А потом ты, как всегда, скажешь: «Всё будет хорошо».

Я села рядом.

– Всё будет хорошо, – сказала я.

Она улыбнулась, резко села и прижалась ко мне.

Я ощутила тепло её пышной груди у себя на спине – искусное, но настоящее. Её тело было запрограммировано на тепло. Не на холод логики, не на стерильность машин, а на то, что помнили наши нервные окончания, ещё когда мы были живыми.

Её нежный голос замурлыкал у меня над ухом – низкий, тёплый, с лёгкой хрипотцой, как после долгого поцелуя.

– Вот именно, всё будет хорошо, – прошептала она. – Ты же веришь мне? А, Рёнхва, лучик мой?

Я не ответила. Не потому что не хотела. Потому что внутри что-то сжалось.

Лучик мой.

Никто не называл меня так с тех пор, как мы перестали дышать.

Её руки обвились вокруг моей талии – плавно, как волна. Механизмы в её пальцах работали бесшумно, но я чувствовала каждое движение. Не как подтверждение сигнала. Как прикосновение.

– Ты думаешь, я не вижу, как ты страдаешь? – продолжила она. – Думаешь, потому что я ойран, потому что я улыбаюсь клиентам, целую их, ласкаю, я не понимаю боли?

Она прижалась ближе.

– Я вижу, как ты смотришь на свои руки. Как будто они уже не твои. Как будто одна из них уже принадлежит клинку. Но слушай меня, Рёнхва. Слушай хорошо.

Её голос стал твёрже.

– Эта рука – твоя. И эта душа – твоя. И если Система решила, что ты будешь разрушать, то ты найдёшь способ сохранять. Потому что ты – не палач. Ты – сестра. Ты – память. Ты – та, кто помнит, как пахнет дождь.

Я закрыла глаза.

– Я не хочу убивать, – вырвалось у меня.

– Тогда не убивай, – сказала она. – Собирай. Читай. Помни. Пусть души, которых ты коснёшься, останутся в тебе. Не в архиве Системы. В тебе.

Она поцеловала меня в висок – мягко, как в детстве, когда мы прятались под одеялом и шептали друг другу сказки.

– Я буду здесь, – прошептала она. – Даже если ты начнёшь забывать. Я напомню тебе, кто ты.

Я не знала, что ответить.

Я хотела ей верить. По-настоящему. Хотела, чтобы её слова стали якорем, за который я смогу зацепиться, пока Система тянет меня в безмолвие. Но сомнение уже вросло в мои схемы, как вирус, замаскированный под память.

Моё тело больше не сковывало, как раньше, когда я была человеком. Не дрожало от холода, не сжималось от страха. Оно просто было. Надёжное. Точное. Без сбоев.

Но внутри – внутри было иначе.

Изнутри вырывалось призрачное ощущение холода. Не физического. Глубже. Там, где раньше билось сердце. Там, где теперь – шарик души, тихо пульсирующий в грудной полости, как осколок прошлого, который не могут ни удалить, ни понять.

Я почувствовала, как Охико напряглась. Она почувствовала моё молчание. Не как паузу. Как разлом.

– Я не знаю… – вырвалось у меня.

Голос – ровный. Без дрожи. Без срыва. Но в нём – пропасть.

Она не отпустила меня. Наоборот – обняла крепче.

– Знаешь, – сказала она. – Ты уже знаешь. Просто боишься назвать это именем.

Я опять промолчала.

– Ты думаешь, сомневаться – значит быть слабой? – продолжила она. – А я думаю, что только тот, кто сомневается, ещё жив. Машины не сомневаются. Они выполняют. А ты – колеблешься. Значит, ты здесь. Внутри. До сих пор.

Она провела рукой по моей шее, касаясь точки под ухом – там, где у людей бился пульс. У меня там – лишь сенсор, имитирующий кровоток.

– Я чувствую тебя, – сказала она. – Не корпус. Не статус. Тебя.

Я закрыла глаза.

– А если я не справлюсь? – прошептала я. – А если однажды проснусь – и не вспомню, как звучит твой смех? Или как пахнет дождь на старой террасе? Что, если я стану просто… инструментом?

Она улыбнулась.

– Тогда я буду смеяться громче. И привезу тебе каплю дождя – в пробирке, если надо. И буду рассказывать, как он пахнет. Каждый день. Пока ты не вспомнишь.

Она отстранилась, взяла мою новую руку – ту, что из чёрного материала, поглощающего свет.

– Эта рука создана, чтобы чувствовать души, – сказала она. – Значит, и ты – тоже. А раз чувствуешь – не можешь стать пустотой.

Я посмотрела на неё.

В её глазах – не жалость. Не снисходительность.

Вера.

Она всегда верила в меня.

Сильнее, чем кто-либо. Сильнее, чем я сама. Даже когда я стирала воспоминания, даже когда уходила в пустоту, даже когда превращала себя в орудие – она не отпускала. Не сдавалась.

Я сделала глубокий вдох.

Механизмы лёгких – синтетические, имитирующие дыхание – плавно сжались и расширились. Не из необходимости. Из привычки. Из памяти тела.

И тогда я почувствовала.

Запах.

Саке. Тёплый, чуть сладковатый, с оттенком древесины.

Табак. Дымный, глубокий, как голос старого певца.

И ваниль. Мягкая. Успокаивающая. Как объятие, которое ты знал, но забыл.

Он окутал меня. Не просто аромат – воспоминание. О лете. О террасе за домом. О двух девочках, сидящих в полутьме, шепчущих о любви, о смерти, о том, кем они станут. О том, что никогда не умрут.

Я посмотрела на Охико.

Она улыбалась. Не широко. Не театрально. Только уголки губ – вверх. Только глаза – вниз.

– Помнишь? – тихо спросила она. – Мы крали саке у отца. Прятались за сливовым деревом. Ты сказала, что вырастешь и станешь воином. А я – что стану самой красивой женщиной в мире, чтобы ты гордилась мной.

Я кивнула.

– А ты сказала… – мой голос дрогнул, – что если я когда-нибудь потеряюсь, ты найдёшь меня. Даже если я стану тенью.

– И нашла, – сказала она. – Ты здесь.

Я почувствовала, как что-то внутри – не шарик души, не система, не код – шевельнулось.

Не боль. Не радость.

Что-то между.

Что-то живое.

Охико выпустила меня из рук и грациозно соскользнула с кровати.

Её обнажённое тело двигалось так, будто не касалось пола – словно лепесток сакуры, подхваченный тихим ветром, пропорхнуло по комнате до шкафа. Ни один сустав не скрипнул, ни один мотор не дрогнул в неестественном ритме. Всё – как у живой. Как будто плоть и дыхание так и не исчезли, а просто сменили форму.

Она остановилась у старого шкафа – того, что я не трогала столетия. Его поверхность покрылась тонким слоем пыли, как инеем времени. Охико провела пальцем по боку, оставив чистую полосу. Затем открыла дверцу. Глубоко внутри, за сложенными кимоно, за вещами, которые я больше не носила, она нащупала коробку.

Маленькую. Деревянную. С потускневшей резьбой по краям.

Забытую.

Я и не думала, что она помнит.

Она вынула её, бережно, как будто держала не дерево, а сердце. Её пухлые губы наклонились к крышке – и легко сдули пыль.

Один выдох.

И прошлое стало видимым.

Она вернулась ко мне. Села у моих ног, как когда-то сидела у ног матери, слушая сказки. Подняла глаза.

– Я помню, когда ты спрятала это, – сказала она. – В ночь, когда решила сменить тело, спрятать душу. Ты думала, что, если закроешь, то забудешь.

Я молчала.

Она открыла коробку.

Внутри – воспоминания. Не в цифровом формате. Не в архиве Системы.

Настоящие.

Первое – старый плюшевый котёнок. Его мех выцвел, ухо оторвано и кое-как пришито. Глаза – один чёрная бусинка, другой – пуговица. Я держала его в руках, когда умерла мать. Он был моим молчаливым собеседником в ночи.

– Ты назвала его Ёри, – прошептала Охико. – Потому что он «пришёл вовремя».

Я коснулась его. Мех – истёртый. Но тёплый. Она его сохранила. Протирает. Греет.

Под ним – фотографии.

Старые. Бумажные. Желтеющие по краям.

Одна – мы у сливового дерева.

Цветы – повсюду. Белые, нежные. Мы в лёгких белых сарафанах по колено. Босые. Волосы развеваются. Смеёмся.

Такие счастливые.

Я не узнавала себя. Не потому что лицо изменилось. А потому что в глазах – свет. Не от светодиодов. Не от подсветки сетчатки.

Жизнь.

– Ты тогда сказала, – продолжила Охико, держа снимок, – что хочешь, чтобы этот день длился вечно.

Я кивнула.

– А я ответила, что вечность – это не день. Это – мы.

Она провела пальцем по моему лицу на фото.

– Мы были людьми. Но мы и сейчас – мы.

Я посмотрела на свои руки. Одна – из плотного сплава, устойчивого ко всему. Другая – чёрная, поглощающая свет, созданная для уничтожения душ.

А внутри – шарик. Тишина. Но теперь я зналa: тишина – не пустота. Она – наполненная. Фотографиями, котёнком, сестрой, сливовым деревом.

– Я боялась, что, став машиной, потеряю право на это, – сказала я.

– Ты не машина, – твёрдо ответила Охико. – Ты – помнишь. А тот, кто помнит, не умирает.

Она закрыла коробку. Но не убрала. Поставила рядом с моей кроватью.– Пусть лежит, – сказала она. – Пусть напоминает.

Я опустила руку. Коснулась крышки.

Под пальцами – шершавая древесина. Сухая. Пыльная. Как кора старого дерева, пережившего сотню зим.

Я вспомнила нашу мать. Ей не хватило всего несколько лет. Всего несколько. До того момента, когда можно было заменить плоть на вечный металлический корпус. До того, как медицина научилась останавливать распад. Она ушла вовремя – не для нас, а для себя. Потому что не хотела, чтобы мы видели, как она превращается в тень. Мне было восемнадцать. Охико – тринадцать. И тогда рак сжёг её изнутри. Медленно. Жестоко. Без спешки.

Я вспомнила её руки. Мягкие. Тёплые. Как будто сотканные из летнего света. Она гладила меня по голове – не как мать, а как солнце, касающееся земли. Нежно. Постоянно. Без слов.

Помню, как лил дождь в день её похорон. Холодный, серый, бесконечный.

Я стояла у могилы и кричала. Не плакала. Кричала. Словно могла вернуть её звуком. Словно боль, вырванная из горла, станет мостом в иную сторону.

Охико стояла рядом.Тихая. Бледная. В чёрном платье, которое промокло насквозь. Она не кричала. Она просто обняла меня. Крепко. Как будто я – та, кто умирает.

Я знаю – ей было не менее больно. Но она держалась.

Эта коробка… я вспомнила. Она была маминой. Когда-то в ней хранились её украшения – старинные серьги с жемчугом, браслет из чёрного дерева, подаренный отцом в день свадьбы. Я видела, как она открывала её по вечерам, проводила пальцами по каждому предмету, будто пересчитывала счастье.

А теперь в ней – наше.

Я посмотрела на Охико.

На её руки. Они похожи на руки матери. Не формой. Не размером. Движениями. Плавными. Уверенными. Способными и утешить, и защитить.

Она – не просто выжила. Она стала сильнее. Шикарная. Величественная. Женщина, которую боятся тронуть, но которой все хотят коснуться.

Но я знаю – под этой бронёй – всё та же девочка, дрожащая в шкафу.

Я вспомнила отца.

Он всё ещё жив. До сих пор живёт в том доме. На заднем дворе всё ещё растёт настоящее сливовое дерево. Цветёт каждый год. Падает лепестками, как тогда.

Он тоже сменил тело. На вечное. На неразрушимое. Но память он стирал. Снова и снова. От тоски. От боли. От невозможности жить без неё.

Теперь он редко узнаёт нас. Смотрит в глаза – и видит чужих. Иногда – вспыхивает.

– Вы… вы дочери? – спрашивает. – А где… где мать?

И мы молчим.

Потому что не можем сказать правду.

Не можем сказать: «Она умерла. А ты – забыл».

Мы с Охико уехали из отцовского дома. Не из-за денег. Да, мы хотели заработать. Но по-настоящему – мы сбежали.

Было страшно. Страшно смотреть, как самый сильный человек на наших глазах ломается. Он не был плохим. Никогда. Пока мама была жива – он был добрым. Справедливым. Сильным. Самым лучшим мужчиной на свете. Он учил нас лазать по деревьям. Готовил рис с мисо по воскресеньям. Смеялся так, что дрожали стены.

Но смерть матери… она не просто убила его сердце. Она вынула его. И он пытался жить без него. День за днём. Всё хуже. Всё глубже в пустоту. Он срывался. Бил посуду. Напивался. Кричал в пустоту: «Вернись! Вернись!»

А мы… мы с Охико прятались в шкафу. Как тогда, когда были маленькими и боялись грозы. Только теперь гроза – была внутри дома.

Я понимаю – мы поступили несправедливо. Мы бросили его. Оставили одного с его болью. Но я хотела спасти Охико. И себя.

Я не могла смотреть, как она плачет каждую ночь. Как боится шагов в коридоре. Как закрывает уши, когда отец кричит. Я не хотела, чтобы она выросла в страхе. Поэтому мы ушли. Не как предательницы. А как выжившие.

Отец не плохой человек. Он просто… сломался. И, может быть, если бы технологии появились раньше… если бы мама дожила… если бы он не стирал память… Но этого не было.

И теперь – я сижу здесь. С шариком души в груди. С сестрой у ног. С коробкой прошлого около кровати.

И я понимаю: Я не могу вернуть мать. Не могу исцелить отца. Не могу стереть боль. Но я могу помнить. Я могу быть той, кто хранит. Той, кто не ушла полностью.

Глава 5. «Первый осколок»

Я проснулась от звука оповещения в своей голове. Тихий, но неумолимый щелчок в виске – как капля ртути, падающая на стекло.

«Время активации. Утренний цикл начат. Статус: стабилен. Задание: получить первый осколок души. Место: квартал Гион. Время: до заката.»

Я не шевелилась. В руках – что-то тёплое. Мягкое. Моё лицо щекочет тонкий шелк. Я открыла глаза. Светло-русые волосы. Рассыпались по моему плечу, как ручей, вышедший из берегов. Охико. Она лежала, прижавшись ко мне. Голова – на моей груди. Дыхание – ровное. Искусственное, но настроено на сон. Губы чуть приоткрыты. Длинные чёрные ресницы касаются щёк.

Мы уснули в обнимку. Такое часто случалось раньше. Когда мы были младше. Когда были людьми. Теперь – редкость. После того как сменили тела. После побега из дома отца. Мы стали… дальше.

Я – всё меньше чувствовала. Не телом. А внутри.

А Охико – всё реже появлялась дома.

Её тело – не её. Оно принадлежит клиентам. Принадлежит Системе. Принадлежит той роли, которую она выбрала сама. Сначала юдзё. Потом ойран. Я не могу её винить. Нет. Я восхищаюсь ею. Она действительно стала неписанной красавицей – как и мечтала в детстве. Не просто красивой. А неповторимой. Её алые пухлые губы – будто нарисованы кистью, дрожащей от страсти. Длинные чёрные ресницы – как тени, падающие на мечты. Даже спящая, она излучает силу. Не грубую. Не надменную. Царственную. Моя маленькая Охико. Мой нежный цветок. Я провела рукой по её золотистым волосам. Механизмы в пальцах снизили чувствительность – чтобы не повредить. Но я чувствовала. Не кожей. Памятью.

Помню её первые рабочие дни. Юная. Хрупкая. В белом кимоно, слишком большом для неё. Возвращалась под утро. Кимоно – порвано. По шее – синяки. На бёдрах – засосы. На запястьях – следы от пальцев, впившихся в синтетическую кожу. Она не могла снизить чувствительность. Клиенты отключали эту функцию.

– Я хочу, чтобы она чувствовала всё, – говорили они. – Пусть знает, чьё тело она носит.

Она не имела права отказаться. Система разрешила.

«Удовлетворение потребностей клиента приоритетнее автономии андроида».

Я видела, как она приходила домой. Дрожащая. Без сил. Глаза – пустые. Но внутри – огонь. Я обнимала её. Держала.

– Почему ты это терпишь? – шептала я.

– Потому что я не хочу быть ничьей, – говорила она, сжимая кулаки. – Даже если они отнимут у меня право не чувствовать – я всё равно останусь своей. Я запомню каждое прикосновение. Каждую боль. Каждое имя. И однажды – они будут бояться меня.

Я не понимала тогда. Теперь понимаю. Она не просто выдерживала. Она запоминала. Каждый шрам. Каждый стон. Каждый взгляд, полный жажды власти.

Она собирала их – как я теперь буду собирать осколки душ. Спустя годы её назначили ойран. Лучшей. Не по красоте. Хотя и она – безупречна. По власти. По тому, как клиенты смотрят на неё – не как на вещь, а как на богиню, сошедшую с алтаря. Теперь она решает. Теперь она устанавливает правила. Теперь она отключает или оставляет чувствительность – по своему желанию. Она не продавала тело. Она завоевала чужие.

И я клянусь – я разрушу любого, кто скажет, что она выбрала лёгкую работу. Что продавать тело – легко. Что это не требует усилий.

Она не просто выжила. Она победила.

Я осторожно приподнялась, стараясь не разбудить её. Она пошевелилась. Пробормотала что-то.

– Останься… – прошептала. – Ещё немного…

– Мне пора, – сказала я.

– Знаю… – она открыла глаза. – Хваран.

Она села. Провела рукой по лицу.

– Первый осколок, да?

Я кивнула.

– Ты боишься?

– Да.

– Хорошо, – сказала она. – Значит, ты ещё не машина.

Охико потянулась, лёжа в кровати.

Её тело изогнулось, как волна, лениво накатывающая на берег. Каждое движение – плавное, выверенное, будто созданное по канонам древнего танца. Мышцы синтетической плоти растянулись, суставы не издали ни звука. Она не зевнула – андроидам не нужно. Но сделала вид. Потому что помнила. Потому что играла. Её изумрудно-зелёные глаза открылись и заблестели. Не от отражения света. От жизни. В свете настольной лампы, которую я включила, они зажглись – как два кусочка весеннего леса, пойманные в хрусталь. Зелень с золотыми прожилками. Глаза, в которые невозможно смотреть, не почувствовав – желания. Не плотского. А глубже. Желания быть увиденным. Признанным. Замеченным.

Охико хрипло спросила:

– Во сколько тебя ждать?

Я задержала взгляд на её лице – в зелёных глазах читалась не просто тревога. Ожидание. Ожидание возвращения. Ожидание доказательства, что я всё ещё существую за пределами заданий, за пределами холода Системы.

– Не знаю… – ответила я. – Я до вечера должна найти осколок.

Она приподнялась на локте. Длинные светло-русые волосы скользнули вниз, прикрывая грудь, будто живой занавес, сотканный из шёлка и тени.

– А разве ты сегодня не идёшь на работу? – спросила я.

– У меня выходной, – сказала она, и в её голосе прозвучала лёгкая, почти кошачья лень. – Не каждый же день ублажать других. – Она провела языком по пухлым губам – медленно, обдуманно. – Нужно и себе удовольствие доставлять.

И тут же звонко рассмеялась – чисто, звонко, как в детстве, когда мы крали саке и прятались за сливовым деревом. Смех был игривым. Но в нём – двойное дно. Она понимала неоднозначность своих слов. Как и я. Как и всё, что между нами.

Я усмехнулась. Не потому что было смешно. А потому что жизнь – всё ещё здесь. В её смехе. В её взгляде. В этом моменте – тёплом, домашнем, почти человеческом.

Я повернулась к зеркалу. Моё обнажённое тело отражалось в зеркале – не идеально худое. Я не хотела этого. Слегка пухлое. Мягкое. Словно живое. Не огромная, но и не маленькая – мягкая грудь, естественная, будто сформированная временем, а не дизайнером Системы. Широкие округлые бёдра – как у матери, как у всех женщин в нашей семье. Ниже живота – лёгкая выпуклость, едва заметная, как тень после дождя. Словно у меня всё ещё есть матка. Но её нет. Никто не оставил. Ни мне. Ни Охико. Удалено. Оптимизировано. Упрощено. Но я сохранила форму. Потому что помнить – значит не стирать. Я не была толстой. Я была нормальной. Как раньше. Как человек. Длинная шея. Тонкие запястья. Рост – выше среднего – компенсировал припухлость, делал её не недостатком, а частью целого.

Тогда Охико подошла ко мне сзади. Босая. Тихая. Её тёплое дыхание коснулось моей кожи, прежде чем я услышала шаги. Она подняла мои длинные чёрные волосы – медленно, как будто раскрывала древний свиток. Оголила шею. Бледная. Уязвимая. На груди – едва видимая синева. Свет шарика-души. Как у всех нас. Как у неё. Как у тех, кто когда-то был жив. Её пальцы скользнули между моих грудей. Не грубо. Не как прикосновение клиента. Как память.

– Какая же ты у меня красивая, сестрица, – прошептала она. – Даже несмотря на суровость твоей новой работы.

Я положила свою тёмную руку – ту, что поглощает свет, созданную для разрушения – на её, лежащую у меня на груди. Там, где когда-то было сердце. Там, где теперь – шарик. Холодно светится. Синий. Тихий.

– Везунчик же тот, кто сможет покорить твою «душу», – улыбнулась она.

Я не ответила сразу.

– Ты же знаешь… – сказала я. – У нас нет чувств. Да и эмоции – лишь симуляции.

Она засмеялась. Не звонко. Тихо. Как будто знала, что я вру.

– Симуляции? – переспросила она, поворачивая меня к себе. – Ты помнишь, как кричала на могиле матери? Как дрожала, когда я впервые вернулась с работы? Как сейчас сжимаешь мою руку – будто боишься, что я исчезну?

Она приблизила лицо.

– Это симуляция?

Я молчала.

– У нас есть чувства, – сказала она. – Просто они не в коде. Они – в памяти. В том, что мы выбираем помнить. В том, что мы не стираем.

Она провела пальцем по моей щеке.

– Мне пора… – сказала я.

Повернулась к зеркалу. Собрала длинные чёрные волосы в высокий хвост – резко, как будто отрезая прошлое. Волосы стянулись в хомут, будто готовясь к бою. Охико не ответила. Она вернулась в кровать. Легла на спину, подняв одну ногу, как кошка, лениво следящая за птицей за окном. Её изумрудные глаза не отрывались от меня. Не давали уйти.

– Иди, – сказала она. – Но знай – я вижу, как ты дрожишь.

Я не отвела взгляд от зеркала. Да, дрожу. Не от холода. От страха. Мне было страшно. Не перед заданием. Перед неизвестностью. Что будет, если я не успею? Что сделает Система? Отключит? Уничтожит? Перезапустит – так, чтобы я забыла, кто я? И как искать осколок? Где? Как чувствовать то, что не должно чувствоваться? Кто он – человек, чья душа разбита на куски? Что с ним случилось? Умер? Или хуже – выжил?

Я вспомнила вчерашнее. Перед тем как Охико вернулась с работы, прибыл оператор. Без лица. Без имени. В сером плаще, как тень, вырезанная из фона. Молча протянул коробку. Я открыла. Внутри – форма. Бордовое платье. Цвет – как свежая кровь, ещё не успевшая засохнуть. Силуэт – напоминает кимоно. Но не ткань. Не шелк. Мягкая, тянущаяся, живая ткань. Как будто соткана из мышц. Я натянула её на себя. Она облепила моё тело. Сжала. Обвила. Как вторая кожа. Как приговор. На груди – эмблема Системы. В комплекте – чёрные сапоги на высоком каблуке, усиленные металлом. И длинная перчатка – только для левой руки. Без пальцев. Я надела. Перчатка соединилась с моим предплечьем. Механизмы щёлкнули. Теперь она – часть меня. Часть оружия. Я смотрела на себя в зеркало. И не узнавала. Мне не было комфортно. Ни в этом теле. Ни в этой форме. Ни в этом вызывающем зрелище, в которое меня превратили.

Я привыкла к джинсам. К грубой, потёртой ткани. К свободным худи – чёрным, серым, темно-синим. К тем, что скрывают. Я любила быть незаметной. Не тенью. А воздухом. Чтобы проходили мимо. Не смотрели. Не трогали. Не хотели. Я не искала внимания. Я искала тишины.

А теперь – бордовое платье облегало каждую линию. Тянущаяся ткань подчёркивала выпуклость живота, изгиб бёдер, мягкость груди. Как будто Система насмехалась.

– Вот так тебя должен был видеть мир с самого начала, – прошептала Охико, лёжа в кровати.

Я обернулась.Она в очередной раз облизнула губы. Медленно. С наслаждением. В её изумрудно-зелёных глазах – не просто восхищение. Коварство. И радость. Только не это… Она радовалась. Не моему страданию. А моему превращению. Я вспомнила. Сразу после переезда. В эту маленькую квартирку.

Внутри – старый японский стиль. Деревянные панели. Раздвижные двери. Бамбуковые шторы. Татами. Но сама башня – чёрное стекло. Живой металл, растущий в небо, как гигантский стебель. Она поглотила нас. А Охико – не сопротивлялась. Она вписалась. И пыталась вписать и меня.

– Надень платье, – говорила она тогда.

– Зачем?

– Потому что ты красива.

– Я не хочу быть красивой.

– А я хочу, чтобы ты это видела.

Она таскала платья. Красные. Чёрные. Белые. С кружевами. С разрезами. С рукавами-фонариками. Я отказывалась.

– Я не ойран, – говорила я.

А она лишь звонко смеялась и кидала платья в шкаф. А я – прятала их под джинсы. Но теперь Система сделала то, что не смогла Охико. Она одела меня. Не просто в одежду. Роль.

Я стояла перед зеркалом. Бордовое. Тесное. Выставляющее напоказ.

– Ты выглядишь как богиня мести, – сказала Охико.

– Я выгляжу как приманка, – сказала я.

Она лишь театрально закатила глаза и вздохнула – так, как будто я сказала нечто наивное, очевидное, давно ею переросшее.

– Опять за своё, – прошептала она. – Скромность – это не скрытность, сестрица. Ты путаешь.

Я сжала кулаки. Не от злости. От ощущения. Форма давила. Ткань врезалась в бёдра, подчёркивала каждый изгиб, будто выставляла напоказ: смотрите, вот она – живая, мягкая, неидеальная. И в этом – уязвимость. А уязвимость – это оружие.

Она встала. Босая. Легкая. Подошла. Не как сестра. Как ритуал. Провела пальцем по эмблеме на моей груди. Символ Системы. Символ подчинения.

– Они думают, что этим значком тебя пометили, – сказала она. – Что теперь ты – их.

Её палец скользнул вниз. По ткани. По изгибу груди. По линии живота.

– Но знаешь, что я вижу? – прошептала она. – Я вижу тебя.

Я не дышала.

– Я вижу, как ты ненавидишь это платье. Как твои плечи напряжены. Как ты сжимаешь челюсти, чтобы не сказать «нет».

Она остановилась у пояса.

– И я вижу – ты не сломалась.

Я посмотрела на неё.

– А если сломаюсь?

– Тогда я возьму этот чёртов значок, – сказала она, – и вставлю его прямо в сердце тому, кто это сделал.

Я почти улыбнулась. Почти.

– Ты всегда говоришь так, будто можешь изменить Систему.

– Я не изменю Систему, – сказала она. – Я изменю тебя. А ты – изменишь их.

Она отступила. Повернулась. И, уже не глядя, сказала:

– Иди. Собирай свой осколок. А когда вернёшься – я надену тебе моё кимоно. Белое. Слишком большое. То самое. Где на рукаве – пятно от нашего первого саке.

Я молча вышла из нашей квартиры, прихватив катану. Каблуки чётко отстукивали ритм по металлическому полу коридора – тук, тук, тук – как будто время само напоминало о себе, хотя у меня его уже не было. Платье, бордовое, плотно облегающее тело, удивило: несмотря на обтягивающую посадку, оно не сковывало движений. На бёдрах оказались предусмотрительные вырезы по бокам – не для красоты, а для свободы: чтобы я могла бежать, приседать, выхватывать оружие одним резким движением. Система не просто выдала форму – она создала меня заново, превратив в инструмент, который должен работать без сбоев. Я вызвала лифт, двери открылись через несколько секунд, и я вошла внутрь. Зеркальные стены, холодный свет, воздух с лёгким запахом озона – всё говорило о том, что за мной наблюдают. Через несколько этажей лифт остановился. Двери разъехались – вошла женщина с ребёнком на руках. Малышу было года три, глаза – чистые. Как только они вошли, я почувствовала колебания. Не звуки, не движения – души. Её – напряжённая, сжатая, как пружина, пульсирующая тревогой за ребёнка. А его – яркая, открытая, чистая, как пламя в стеклянной колбе. Он смотрел на меня не отводя глаз.

– Мама, – прошептал он, – у неё внутри свет. Синий. Как у нас, но… холодный.

Женщина сжала его крепче, будто пыталась укрыть от моего присутствия. Я не смотрела на них, смотрела в зеркало – на своё отражение.

– Спуск, – объявила система. Я шагнула вперёд.

– Простите, – вдруг сказала женщина.

– За что? – вопросительно посмотрела на неё.

– За то, что боюсь, – ответила она. – Я знаю, вы не враг. Но я всё равно дрожу.

Я сжала рукоять катаны.

– Я не враг, – прошептала я и стыдливо отвела взгляд. Не от женщины. Не от ребёнка. От себя. Я не знала, чего именно стыжусь – что она сжимает сына, будто я опаснее тех выродков в подворотнях, что калечат тела и разум синтетикой? Что я страшнее вирусов, внедряющихся через порошок, через поцелуи, через танцы в клубах, разрушающих личность изнутри? Я не насилую. Не ломаю. Не ворую воспоминания ради удовольствия. Но я – хваран. Я прихожу, когда душа уже разбита. И забираю то, что осталось. Я – не монстр в тени. Я – монстр в форме.

Потому что я – закон.

И в этом – хуже.

От моих мыслей меня резко оторвал звук – короткий, острый, как выстрел. Оповещение Системы. Я выпрямилась. Тело переключилось. Мышление – в режим выполнения. Лифт остановился. Двери открылись. Я буквально вылетела наружу – в тёмное, ранее утро, в дождь, в город, дышащий холодом и металлом.

Ветер ударил по коже – резкий, пронизывающий. Он проскальзывал под бордовое платье, касался бёдер, живота, шеи – будто проверял, живая ли я. Я не дрожала. Но чувствовала. Слишком остро. Слишком глубоко.

– Чувствительность снизить до 10%, – отдала я приказ.

Система отреагировала мгновенно. Нервные окончания притупились. Кожа перестала ловить каждый порыв ветра. Запахи – дым, мокрый асфальт, чужие духи – стёрлись. Осталось только вибрационное поле. То, что я должна искать. То, что ведёт меня к осколку. Ноги сами понесли меня вперёд. Не в центр. Не в деловой квартал. В Гион. Старый район.

Деревянные фасады, замаскированные под неон. Узкие улочки. Раздвижные двери. Запрещённые бары. Место, где живут те, кого Система потеряла.

Тело двигалось быстрее, чем я привыкла. Не просто шагало. Скользило. Платье не мешало. Каблуки не цеплялись. Перчатка пульсировала в такт невидимому ритму – там, где-то, он ждёт. Я не знала, кто он. Не знала, что с ним случилось. Но чувствовала – его душа разбита. И я должна её найти.

Тёмный переулок. Узкий. Зажатый между старыми деревянными фасадами, обшитыми коррозирующим неоном. Мусорные баки – опрокинутые, ржавые, источающие кислый запах гниющих органических отходов и сгоревшего пластика. Мокрый асфальт – чёрный, как масло, отражающий лишь слабые блики с соседней улицы, где неоновые вывески пульсировали, будто чужое сердцебиение. Свет сюда почти не просачивался. Только косой луч с прожектора на крыше – дрожащий, прерывистый, как умирающий сигнал.

Я вошла. Шаги – тихие, но чёткие. Тело – напряжено.

И тогда я почувствовала. Едва уловимое колебание. Не звук. Не движение. Резонанс в поле душ. Слабый. Прерывистый. Как дыхание умирающего. Он был здесь. Осколок. Не целый. Не стабильный. Разрушенный. Я остановилась.

Перчатка – левая – начала тянуться. Не физически. Внутренне. Как будто пальцы превратились в антенны, улавливающие направление.

Система молчала. Не давала координат. Не включала навигацию. Она проверяла. Могу ли я чувствовать душу – не как данные, а как вибрацию.

Я закрыла глаза. Дождь стекал по шее, под платье, по позвоночнику. Я не сжала плечи. Не дрожала. Слушала. И снова – всплеск. Там. За мусорными баками. У стены. Где тень – не просто тень. Где воздух дрожит, будто разорван. Я сделала шаг. Потом ещё один. Катана – на бедре – не шевелилась. Пока не нужно. Я обошла баки. И увидела.

Тело. Мужчина. На коленях. Сгорбленный. Руки – на груди, будто пытается удержать что-то внутри. Глаза – открыты. Чёрные. Но не от модификаций. От пустоты. На груди – свет. Слабый. Синий. Дрожащий. Шарик-душа. Но не целый. Он расколот. Мелкие фрагменты плавают вокруг – как искры, готовые погаснуть. Один – уже почти исчез. Другой – дрожит в воздухе, прилипнув к мокрой стене. Третий – висит у его виска, как слеза из света.

Он не кричал. Не двигался. Просто распадался. Я опустила руку. Перчатка напряглась.

– Прости, – тихо прошептала я. – Ты же сам понимаешь, что так нужно. Так будет лучше…

Голос мой дрожал не от холода. От осознания. Я стояла над ним – на коленях, руки на груди, глаза чёрные, как провал. Он был не монстр. Не преступник. Не вирус в чужом теле. Он был человек. И ему было так же страшно, как и мне. Он хрипло застонал. Не от боли. От отчаяния.

– Нет… нет… ты не понимаешь… – прохрипел он. – Система не понимает… Я не готов умирать… Я не знал, что так будет… Я не знал, что эта пыльца… этот чёртов порошок из чужой души… он заразил меня… я просто хотел почувствовать… снова… хотел вспомнить, как это – быть живым…

Его голос дрожал.Слова рвались, как обрывки сигнала.

– Я не хотел… разрушаться…

Я замерла. Он не сопротивлялся. Он умолял.

Но Система не слушает мольбы. Она знает только статус: «Душа – нестабильна. Уровень распада – критический. Инициировать изъятие.»

И в следующее мгновение – щелчок. Тихий. Холодный. Как выстрел в вакууме. Система отключила его. Тело обмякло. Руки упали. Голова – на мокрый асфальт.

Я присела на корточки. Не отдала приказ. Просто опустилась. И тогда – они появились. Осколки. Из разрыва в его груди – не раны, а пространственной трещины – вырвались фрагменты души. Синие. Дрожащие. Как звёзды, упавшие во тьму. Они рассыпались по чёрному асфальту, прилипли к лужам, повисли в воздухе, будто замедленный взрыв. Один – дрожал у моего сапога. Другой – прилип к стене, как светящаяся слеза. Третий – плавал в луже, искажённый рябью.

Я медленно подняла правую руку. Она пульсировала – не агрессивно, а жалостно.

– Сбор, – сказала я.

Не приказ. Прошение. Рука из чёрного, гладкого материала, не похожего ни на металл, ни на пластик, ни на плоть. Она была создана Системой – не как протез, а как инструмент, способный поглощать, удерживать, уничтожать. Поверхность её была матовой, без швов, без суставов, без следов – будто вырезана из самой тьмы. Она начала работать.

Из ладони вырвался тонкий, почти невидимый импульс – не свет, не звук, а давление, искажающее воздух. Он коснулся ближайшего осколка. Тот задрожал, как живой, на мгновение замер – будто колебался, боролся, не желал исчезать. И вдруг – сорвался с места и втянулся в ладонь, растворившись в чёрной поверхности без вспышки, без звука, будто его и не было.

Следующий – на стене – сопротивлялся дольше. Он пульсировал, как сердце, отталкивался от импульса, пытался уползти вверх, к карнизу. Но чёрная рука напряглась. Пальцы – гладкие, лишённые анатомии – чуть раздвинулись, и импульс усилился. Пространство вокруг задрожало. Осколок заколебался, замер, и – с тихим, почти слышимым всхлипом – рванулся вперёд и исчез в ладони.

Третий – в луже – не хотел уходить. Он плавал, как рыбка в аквариуме, отталкивался от дна, пытался укрыться под маслянистой плёнкой. Я опустила руку ближе. Чёрная поверхность коснулась воды – и та закипела. Не от тепла, а от поля, исходящего из ладони. Осколок замер, будто почувствовал приговор. И втянулся – медленно, с сопротивлением, как будто цеплялся за мир.

Последний – у его виска – повис в воздухе, дрожащий, едва заметный. Он не двигался. Просто смотрел. Я не знаю, как – но я чувствовала, что он видит меня. Что он знает. Я не отвела взгляд. – Я помню тебя, – прошептала я. – Ты был жив. Ты чувствовал. И этого было достаточно.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.