А. Тор
Сборник Элизабет

Линия первая

МОГ-0034 «Жандармы» были рядовой опергруппой, имевшей однако забавную славу тех, кто занимается нестандартными делами. Получила она её в ходе операции по уничтожении опасной лаборатории сектантов, когда пришлось вступить в рукопашную с боевиками за жизни самих лаборантов. У боевиков был приказ – убить учёных в случае угрозы их захвата оперативниками Компании. Сами лаборанты тоже оказали агрессивное сопротивление – сначала офицерам, а когда до них дошло, что их хотят убить свои же – боевикам. В итоге «рыцари» Сударака оказались расщеплены экспериментальным генератором, от действия которого пришлось спасаться как оперативникам, так и лаборантам – едва успели «сдрапать» на ЛУТе, причём пилот жестоко их обругал, ибо «вы бы видели мои штаны сзади, сволочи!».

Командиром группы был бывший ротмистр из Нижегородского Управления Отдельного Корпуса Жандармов Российской Империи, Игнатий Вячеславович Громов, парамир с прошло-аномалией. Его карьера в Компании началась с того, что он принял сектантов за анархистов и попытался разогнать их ритуальное жертвоприношение в ночном парке. Казус состоял в том, что в этот же момент в парке высадились с малого ЛУТа оперативники Компании. Заметив в свете фонарей чёрно-жёлто-белые шевроны, жандармы приняли офицеров за какое-то элитное подразделение Корпуса, и вместе с ними задавили секторов. Так как стоял июнь семнадцатого года и Нижегородское Управление фиансирования не получало, и вовсе со дня на день угрожало закрыться, оперативники предложили семи жандармам с семьями и всем скарбом отправиться с ними. Для этого был вызван большой ЛУТ (его пилот тоже был далеко не в восторге), куда имущество и его обладателей погрузили.

Семеро офицеров жандармерии стали костяком группы; пройдя курс подготовки в Третьем Учебном Городке Компании, они набрали ещё людей и вступили в работу. Втянулись. Ротмистр Громов оказался крайне способным командиром, который мог в экстренных ситуациях, когда заранее заготовленные планы рушатся, найти единственно правильный выход из положения. Как бывший жандарм (хотя сам он говорил, что бывших жандармов не бывает), он прекрасно понимал психологию людей, умело использовал их слабости и свои тоже. Основной его слабостью была абсолютно серая внешность – пройдёшь и внимания не обратишь. Ему даже не нужен был лживый проектор для маскировки.

За галантное обращение с дамами (даже среди лаборанток) МОГ-0034 «Жандармы» получила и шутливую известность в Уголке. В Офицерском собрании перемигивались и смеялись:

– Сударак своих «рыцарей Света» придумал, наделил околовсяческими любезностями и кривым прекраснодушием, а наши жандармы хоть и поносятся сволочью, но рыцари настоящие.

Громов лишь пожимал плечами и отвечал:

– Рыцари, если они и были такими, как их описывают, вымерли давным давно, как мамонты. Я и мои люди – офицеры Компании.

Холодным июльским вечером (за окном ревела вьюга, о которой молились под Новый Год; видимо курьер задержался, и доставил снег только теперь) начфак капитан Никитин приказал Громову явиться в свой кабинет. Лицо его имело выражение, которое обычно предвещало или гениальную операцию, которая поднимет Компанию на небывалую высоту, или полный идиотизм. Зачастую выходило нечто среднее.

– Игнатий Вячеславович, садитесь, – кивнул на стул напротив себя Никитин и бросил на стол тонкую папку. – Почитайте, это ваше задание на ближайшие сорок восемь часов. Возражения не принимаются.

Ротмистр открыл папку. Проморгался. Внутри значилось:

«Справка

Элизабет Карловна Сударак (Беккер)

Дочь Приоритета (далее возможно – Дочь)

Элизабет Карловна Беккер, 2005-го года рождения, стволовой мир. Является биологической дочерью Приоритета от его первой жены, Розы Майбах (погибла при невыясненных обстоятельствах в 2006-м году, подозревается убийство Приоритетом). Планируется брак между ней и лидером секты «Чёрные Братья» Хельгом Ульрихсоном.

Рекомендации – Иван Андреевич, лучше ударить во время торжества. Чтоб всех одним шлепком.

С. В. Вержбицкий»

Громов поднял глаза на Никитина. Тот с абсолютно невинным видом, закинув ноги в высоких – до колена – ботинках на стол, глядел в потолок и пускал туда круги дыма.

– Задача? – Спросил ротмистр. – Уничтожить во время свадьбы?

– Вам это не удастся, Игнатий Вячеславович.

– Почему? Укрепления, заклятья, охрана?

– Нет. Просто никакой свадьбы и не будет, – загадочно произнёс капитан.

Громов, по опыту зная, что Никитин сам скажет нужную информацию, замолчал и стал смотреть в окно, на яростный полёт снежинок.

– Измором берёте? – Хмыкнул Никитин и размазал сигарету в пепельнице. – Ладно, скажу – свадьбы не будет из-за вас, mon cher ami.

– Я не собираюсь под венец, я женатый человек, – серьёзно ответил ротмистр. Капитан широко улыбнулся.

– Вы крайне благочестивы, это замечательно. Не волнуйтесь, ваша задача – выкрасть невесту, – просто сказал Никитин, пробежав по столу пальцами. Громов удивлённо следил за этим жестом. – Вы же знаете обычаи горских племён Кавказа? Что невест там крали? Древний красивый обычай. Вот вам приказ – красавицу – фьють – и украсть.

– Зачем? – Спросил Громов, подозревая у Никитина умопомрачение.

– Всё чертовски просто, – хлопнул в ладоши Никитин, очевидно наслаждаясь непонимаем офицера. – Как думаете, какая дура согласится выйти замуж за Ульрихсона?

Ульрихсон, молодой лидер «Чёрных братьев», был известен как оголтелый фанатик, который не только жену, но и себя спалит ради своих больных фантазий.

– Во-от, – кивнул Никитин, – а эта барышня – не дура, я вам скажу. Сегодня утром пришло донесение нашего агента среди окружения Ульрихсона. Доченька унаследовала ум папаши, но не его дикие амбиции. Она выяснила, что агент этот наш, и передала через него просьбу – мольбой я это не назову – вытащить её оттуда.

– Ловушка, – без колебаний ответил Громов. Никитин щёлкнул пальцами и встал.

– Именно. Я тоже так считаю. И Сигизмунд Вроцлавыч. Однако если – только если – это не ловушка, то её обещания – а барышня обещала нам в благодарность поведать очень многое о папеньке – будут выполнены.

– Обещать можно что угодно.

– Поэтому на задание идёте вы, – пожал плечами Никитин. – Если это ловушка – вы заберёте её и сровняете всё что рядом с землёй. Если нет – просто украдёте невесту.

– А где же логово Ульрихсона?

– Координаты дала она же, – капитан закурил новую сигарету и бросил спичку в пепельницу. – По данным разведки – мёртвый парамир со следами промышленной катастрофы. Короче, местные дикари тотально всё засрали, а «братья» там укрылись, на одной из платформ. Мы раньше думали, что это просто крупный центр их, поставили его в очередь на уничтожение. А там ящик Пандоры.

– В принципе ясно, – после паузы сказал Громов. – Ловушка – спалить всё и доставить цель сюда. Не ловушка – просто доставить цель сюда.

– Угу, – кивнул Никитин. – Когда вы доставите её мы ещё для надёжности пройдёмся там ковровой бомбардировкой. Чтоб уж наверняка ни одного шафера не осталось. И не пол-слова Демидову. Он не знает об этой операции. Мы ему просто доложим об успешном исходе предприятия.

Громов уже развернулся, чтоб уйти.

– Ротмистр, постойте… ещё момент – для справки, – Никитин сложил руки так, чтоб не было видно нижней части лица, где у него сейчас играла самая искренняя улыбка, на которую он был способен. – На вас надеюсь не один я. Как вы знаете, я тащусь с «Жандармов»…

Ротмистр насторожённо повернулся к начальнику.

– Вы у нас главный спасатель дам, – продолжил Никитин, и лёгкое подрагивание выдавало его беззвучный смех. – И за это качество юнкера Петрограда сделали вас своим идолом. Это уже не говоря о вашей популярности среди женской части народонаселения Замка. Что ж поделать, – он пожал плечами, – мальчишки и барышни отобрали у меня кумира для подражания. Придётся искать другого. А вам – искать и выцарапывать у фанатиков двадцатилетнюю девчушку, когда рядом будет виться дракон-папаша.

– Это всё? – Громов уже начинал побаиваться следующей реплики капитана. Шуток он не особо понимал.

– Всё, – кивнул Никитин и убрал руки от лица – там оказалось его фирменное сухое выражение. – Идите, работайте Громов. И… – уголок его губ чуть дёрнулся, – юнкеров не подведите.

***

Парамир 47-РБ-38 действительно был мёртвым. Когда ЛУТ с «Жандармами» вышел из «коридора» и оперативники выглянули в иллюминаторы, их охватило нечто вроде уныния вперемешку с «ну и зачем?». Тем более что логово Ульрихсона распологалось на дряхлой нефтедобывающей платформе, стоящей четырьмя опорами на дне высохшего моря.

– Высадим вас во-от туточки, – с явным удовольствием от чувства власти над оперативниками сказал пилот, тыкая в карту. – Там есть труба, канализационная, большущая. Вы через неё ножками дотопаете до внутренностей платформы. Канализация была построена после того, как море высохло.

– То есть хочешь сказать, что в логове самой опасной секты системы канализации не просматриваются? – Уточнил Громов. Пилот покачал головой.

– Это заброшенная труба. Они уже давным-давно другой пользуются. Вонять правда будет порядком, но у вас есть замечательные ШО-5, – пилот постучал пальцем по шлему Громова.

– Ты хочешь, чтобы мы взбирались вверх по вертикальной трубе?

– Вам что, впервой что ли? – Хмыкнул пилот. – Заодно опыт скалолазанья будет.

– Ладно. А точка эвакуации?

– Вот тут, – палец пилота опустился на небольшую посадочную площадку на краю платформы. – Мы выйдем из «коридора» прям на ней, обстреляем из турелей позиции секторов. Вы выбегаете, мы вас забираем, пуляем напоследок – и домой.

«Жандармов» высадили. Оперативники огляделись – вокруг лишь ржавая поверхность бывшего дна – и юркнули в пасть большой трубы. Идти предстояло долго…

Внутри было темно. Включили нашлемные фонари. Под ногами шелестела труха, и даже сквозь фильтры шлемов доносился мерзко-кислый запах Бог знает от чего.

– Господин ротмистр, – подал голос корнет Родион Ефимов, позывной «Руссо». Паренёк был вторым в колонне после ротмистра и его заместителем, служил когда-то в лейб-кирасирах, – А вы верите этим данным? Ну что она хочет уйти от Сударака?

– Родя, запомни, – через минуту ответил Громов, водя фонарём по трубе. Луч холодного белого света исчезал где-то далеко… – Наше дело – гулять смело. По вражеским тылам. И приносить им неудобства и дискомфорт. Попутно выполнять приказ. В данном случае – при любом раскладе вытащить одну барышню отсюда. Вера в чьи-то слова или обещания – это не наших умов дело. Да и если уж Иван Андреевич Никитин в это верит, то не оперативникам сомневаться.

Впереди показался изгиб трубы. Дальше она шла вертикально вверх, и конец её терялся во тьме. Оперативники достали альпинистское снаряжение и принялись цепью по одному взбираться вверх, вбивая в металл трубы крюки и цепляясь за них, вбивая и хватаясь, хватаясь и вбивая…

Наконец Громов, взглянув наверх, упёрся лучом фонаря в люк. Он был донельзя старый и ржавый, однако и дураку ясно – тяжёлый. И прикис к краям трубы.

– Родь, пилку дай, – Ефимов подал ротмистру «пилку» – небольшой обоюдоострый ножик, предназначенный для вскрытия всего что потребуется. Громов вонзил острие ножа между краем трубы и люком – люк немедленно загудел и стал исходить фиолетовыми волнами. Однако ножик упорно продолжал движение по окружности. – Они замагичили люк. Замковое, наверно.

– Против гения исследотдела у заклятий нет шансов, – сказали откуда-то снизу.

Наконец люк отвалился. Нож вернулся в ножны Ефимову, а люк поймал Громов. Выкарабкался наверх, огляделся.

Небольшое помещение, напоминает пустую кладовку. Покрытые голубой краской стены испещрены похабщиной вперемешку с сектантскими знаками и наговорами, светившимися блекло-фиолетовым и красным.

Один за другим оперативники вышли из люка. Закрыли его за собой. Достали схемы платформы, разделились. Часть пошла занимать позиции у посадочной площадки – чтобы ЛУТ при эвакуации не попал под огонь секторов. Вторая часть вместе с Громовым окунулась в старательно выкрашенные больничными цветами коридоры. Из глубин здания доносился гул – «братья» в этот момент служили мессу Судараку, которого почитали за бога.

– Ежели мы их лидера, который с божьей дочуркой собрался жениттся, объегорим… – мечтательно сказал есаул Кайгородов, – вот вою будет, вони сколько…

– А ты представь их картину мира, – сказал другой жандарм, проверяя боковой коридор. – Сударак – бог, который желает всем добра. Вроде Второго Пришествия, это же оно и есть. А мы все у них – бесы, прислужники дьявола. Ну и дочка Сударакова – символ чистоты, вся такая Афина. Подумай, чего им в головы взбредёт, когда мы её выкрадем и они об этом пронюхают.

– Ну она же сама нас попросила, – пожал плечами Кайгородов.

– Ну так они об этом не узнают, – парировал жандарм. – Думаешь тот же Ульрихсон скажет «ну, ребята, я настолько психованный, что даже дочь того кому мы тут поклоняемся от меня сбежала?» Да он скорее повесится, чем такое выдаст. Им скажут, что мы тут святыню осквернить пришли, ну и подобные сказочки.

– А нам не привыкать, – ответил Кайгородов. – Все про нас сказки делают. Кто-то страшнее, а кто-то тупее.

– Разговоры, – оборвал их диспут Громов. – Есаул, тащи стетоскоп.

Кайгородов вмиг посерьёзнел и достал из подсумка на бронежилете небольшой стетоскоп. Громов указал на большие двустворчатые металлические двери с пугающим узором, изображающим не то лианы, не то шупальца, которые душили барахтающихся фигурок. Кружок прибора прислонился к двери… и был мгновенно расплющен одним из щупалец. Кайгородов присвистнул.

– Автоматика колдовская… ошалеть.

– Нет времени ошалевать, – сказал Громов, доставая из-за пояса компактный резак. – Родя, боевое охранение. Если увидите секторов – бесшумно работать, ножами.

Ефимов козырнул и выставил жандармов дежурить в коридорах. Гул богослужения нарастал. Ротмистр включил резак, и узкое жало концентрированного пламени коснулось дверей. Одно из металлических щупалец попыталось было схватить пламя, но начало плавиться и резко отдёрнулось. Другие заизвивались, запаниковали будто, но Громов педантично и не обращая внимания продолжал резать металл двери.

Вырезать проход удалось через четыре минуты. Большой прямоугольный кусок двери вывалился внутрь помещения, и Громов с тремя оперативниками мигом проскочили внутрь, держа ШВАли наизготовку и осматривая комнату.

Она поражала своей… пацифичностью. Не было обычных для «Чёрных братьев» черепов на столах и полках, стилизованных портретов Сударака, каких-нибудь колб с запертыми внутри человеческими душами – наоборот, всё выглядело весьма и даже очень цивильно. Цвет обоев – не кроваво-вишнёвый, а приятно-голубой, мебель – белая, изящная, в будуаре за лёгкой занавеской видна огромная кровать. Стена слева уставлена книжными шкафами, кожаные тома с золотым тиснением гордо стоят на полках. Единственные кто не гармонировал с обстановкой, были картины на противоположной от входа стене. Так, прям напротив Громова, был пейзаж, изображающий извержение Везувия – причём ближним планом.

Посередине, за столом, сидела та, ради которой МОГ сюда и явилась. Дочь Сударака.

На вид ей было около двадцати – как и говорил Никитин. Высокая, в простом сером с красными оборками платье, со строгим пучком светлых волос, она несколько напоминала Снежную Королеву – даже оперативники почуяли ледяной холод, которым веяло от неё.

Она захлопнула книгу, которую читала, посмотрела на оперативников. Вгляделась в шлем каждого, потом встала и спросила на чистом русском:

– Господа офицеры? Я готова.

Громов кивнул одному жандарму на небольшой саквояж возле ножек стола. Оперативник подбежал к нему, достал ручной сканер, провёл им по саквояжу, затем взял его – не обнаружил ничего опасного. Элизабет наблюдала за этим с отстранённым интересом.

– У нас есть около получаса, – нейтральным тоном объявила она. – Ульрихсон со своими подонками служит благодарственную мессу моему отцу. А так как мой несостоявшийся жених имеет пунктик на поклонении, то можете быть уверенными – он ещё и сверхурочно помолится.

– Не сомневаемся, – бросил Громов, пропуская её в вырезанную дверь. – Что было за заклятье на двери?

– Работа одного из придворных. Замок Благочестия называется. Но я вижу, что он не предвидел банальную силу техники. Отец убьёт его.

– Какая жалость, – съязвил Ефимов, который теперь шёл в колонне рядом с ней. Громов кинул на него взгляд, но за забралом шлема было не ясно – осуждает он такое поведение или нет.

– Да, вы правы, – ответила Элизабет. – Он способный маг. Мог бы послужить благу. Если б не был идиотом.

– … и Великий Сударак, да будет царствовать он во всех мирах… – послышалось из коридора восторженно-гнусавое пение. Вслед за ним показались и певцы – пятеро каких-то обкуренных послушников, видимо решивших кончить молиться со всеми раньше положенного. Увидев оперативников, сектанты на миг остановились. Но именно на миг – больше времени офицеры им не дали.

Жандармы охранения тут же бросились на них, вынимая на ходу кубанские кинжалы и ножи «Глухарь». Сектанты попытались было создать защитные чары, но не успели – пока они говорили заклятья, оперативники уже оказались на расстояние вытянутой руки.

Громов в этот момент кинул взгляд на стоящую прямо Элизабет. Даже он, бывалый офицер, удивился её абсолютно спокойному… и даже скучающему виду. Казалось, гибель тех кто её обожествлял, не огорчила её ни на йоту.

– Господин ротмистр, – Ефимов приложил палец к своему шлему. – Вы слышите?

Громов прислушался. Вокруг была тишина. Никаких подозрительных звуков…

– Mein Gott, – услышал он выдох Элизабет, стоящей рядом. Впервые за короткое время знакомства с ней он уловил от неё эмоцию – страх. – Месса… кончилась.

Перед Громовым встали два извечных вопроса русской жизни – что делать и кто виноват. Второй был неактуален – на данный момент. Ответом на вопрос «что делать» стала команда:

– Срочно дать сигнал «стрекозе», эвакуация раньше срока на семь минут. Требуется огневое прикрытие. Группа, за мной, к посадочной площадке.

Жандармы ринулись вперёд. По пути им стали встречаться сектанты – даже два «рыцаря», у которых отвисли челюсти от наглости оперативников – впрочем долго им удивлятсья офицеры не дали…

На платформе поднялась тревога. По коридорам бегали «рыцари», пытаясь найти МОГ; эхом отдавался яростный нечленораздельный вопль Ульрихсона, который переводчики внутри шлемов переводили как:

– ВЕРНУТЬ! УНИЧТОЖЬТЕ ЕРЕТИКОВ! УБЬЮ!

Впереди показался выход на площадку. Его преграждал суетящийся «рыцарь», в пластинчатой броне с шипами и шлемом с тяжёлым забралом; чёрный литой посох в его руке неистово искрился, ощущая возбуждение хозяина. Первыми его заметили оперативники, что и предрешило судьбу сектанта. Путь стал чист.

На площадке материализовался ЛУТ – длинная металлическая «сигара» выплыла из «коридора» и обе передние турели – верхняя и нижняя – одновременно застрочили каждая из двух стволов по постройкам платформы. Один из снарядов автоматических пушек улетел в бетонную опору, и всё строение накренилось. Жандармы едва удержались на ногах. Ефимов же и вовсе упал и только реакция помогла ему всадить лезвие ножа в металл площадки, и тем самым не упасть с высоты в полсотни метров.

Спешно погрузились внутрь «стрекозы» – через кормовой откидной люк. Кайгородов запрыгнул последним, и в тот же миг в проёме двери, ведущей обратно в чрево платформы, показался Ульрихсон. Высокий длинноволосый блондин с узким бледным лицом, в чёрной броне и плаще, с кровавым черепом на грудной пластине – знаком «Чёрных братьев». У него был двуручный длинный жезл, конец которого он направил на ЛУТ.

– Фанатос евх…

Заклятье не успело кончиться – снаряд от кормовой турели взорвался прям под ногами Ульрихсона, отбросив его далеко назад. Выбежавшие вслед лидеру «рыцари» застали исчезновение транспорта Компании.

– Идиот! – Рявкнул второй пилот смутившемуся штурману-стрелку, который выбрался из фонаря кормовой турели. – Идеальный шанс замочить эту паскуду, и ты его упустил!

– У меня руки дрожали, – признался штурман и вытянул руки вперёд – действительно, тремор был нешуточный. – Я ещё ни разу так близко секторов не видел.

– Какой неженка, – бросил Кайгородов, садясь на скамью вдоль борта. – Я вот уже десяток лет вижу их поганые рожи вот как вижу тебя сейчас, а порой ещё ближе, когда настаёт время рукопашки…

– Есаул, заткнитесь, – приказал Громов, следя как Элизабет грациозно садится на седушку. – При барышне можете язык и прикусить. А что касается, ваших упрёков штурману, – повернулся Громов ко второму пилоту, – то видимо сама судьба сказала Ульрихсону жить в этот день.

– Не произносить это имя на борту! – Крикнул второй пилот, но тут из кабины показалось стекло шлема командира корабля.

– Паш, не бесись. Быстро дуй на место, – второй пилот, буркнув что-то «любезное», угрюмо потащился в кабину.

– Благодарю, господа офицеры, – наконец безжизненно-вежливым тоном сказала дочь Сударака. – Вы проявили лучшие мужские качества.

Жандармы переглянулись. Страная была похвала. Впрочем, дал её человек тоже весьма странный. Ефимов задумался, а Кайгородов хмыкнул и стал чистить свою ШВАль. Громов, как и другие оперативники, снял шлем, и стоял у металлического обруча перегородки, и смотрел на итог своей выполненной задачи с непонятным выражением лица. Такую похвалу он ещё не слышал. Хотя нет, была похожая – однажды когда он заламывал руки одному бомбисту-анархисту, тот сплюнул на пол и прохрипел нечто вроде:

– Лучшие качества царского сатрапа и душегуба проявил, скотина…

Анархиста того, по условиям военного времени, вздёрнули на виселице, как и положено в культурных странах во время мировой бойни. Но сейчас Громов считал, что его людей действительно признали. Пусть даже и таким манером.

***

– Ну-с, Игнатий Вячеславович, – Никитин потёр руки, – браво. Я тащусь с МОГ-0034 Жандармы. Просто тащусь. Виват ОКЖ! Слава Жандармерии! – Капитан поднял потёртую эмалевую кружку с крепким чаем. Опустил. Улыбнулся. – Юнкера Петрограда могут спать спокойно, их кумир не подвёл. Отдыхать, Игнатий Вячеславович – вам и вашим людям.

– Есть отдыхать, Иван Андреевич, – ротмистр козырнул, щёлкнул каблуками, развернулся и вышел из кабинета. Никитин перевёл взгляд на добычу жандарма.

Элизабет сидела с прямой спиной на стуле у стены, разглядывала кабинет начальника фактории с лёгким интересом; остановила взгляд на автопортрете Зинаиды Серебряковой, удивлённо подняла тонкие брови.

– Моя мать была с ней знакома, – объяснил Никитин, поймав её взгляд. – Это подарок.

– Как он к вам попал? Насколько мне известно, вас наняли, когда у вас был один саквояж с вещами…

Лицо капитана не выразило никакого удивления. Он лишь хмыкнул, взял лист бумаги и стал строчить обычной шариковой ручкой.

– Во-первых, госпожа Сударак… или Беккер, как к вам обращаться?

– Можно Беккер, господин капитан.

– Хорошо, вот значит, госпожа Беккер – во-первых в саквояжи девяностых годов девятнадцатого века можно было уложить довольно много, в том числе – свёрнутые в трубочку автопортрет Серебряковой и наш семейный портрет с одной профессорской семьёй. Во-вторых – мне льстит, что о моей персоне знают люди из самого ближнего окружения того, с которым веду войну. – Никитин поставил подпись на бумаге и взмахнул кистью руки – лист исчез. – Я только что подписал приказ о бомбардировке той платформы, откуда вас вывезли два часа назад. Как думаете, тем кто там остался понравится такой подарочек?

– Ульрихсон фанатик, но не дурак, – спокойно ответила Элизабет. – Он наверняка уже на другом своём объекте, а на платформе оставил послушников и двух-трёх рыцарей для упаковки имущества.

– Тоже неплохая мишень, – пожал плечами Никитин. – Компании на сегодня хватит и одной громкой победы. Ульрихсоном займёмся, когда подвернётся случай, – капитан откинулся на спинку кресла. – А он подвернётся, можете не сомневаться. Армата умеет ждать.

Вторая линия

– Равняйсь! – Полсотни юнкеров строевой роты Военного Училища Междумирья разом повернули головы влево. – Смирно! – Головы вперёд. Команды командира роты, подполковника Щенкова, эхом отдавались на предрассветном промозглом плацу внутреннего двора Уголка, где проходили строевые занятия. И проверки. – Значит, орлята! Сегодня вас проинспектирует начальник фактории, Иван Андреевич. Все мы его знаем, он порядок любит, чтоб всё как при Царе было. Поэтому – подтянулись! И с Богом.

Щенков недолюбливан начфака Никитина. Во-первых, Щенков был подполковником, а Никитин только капитаном – но всё равно ему подчинялся. Во-вторых, подполковник был в два раза старше начфака, и считал себя опытней, да и метил на саму должность начальника фактории. Никитин же, с его педантичностью в следовании КЧРО и безудержном «вдалбливании» его в головы подчинённых, Щенкову казался наивным младенцем-идеалистом. Да и придраться Никитин к нему любил – подполковник тоже был участником Гражданской войны, но сидел в тылу, заседал в «комиссии по вопросам снабжения артиллерии при штабе Главнокомандующего генерала Деникина». И именно ему начфак обожал припоминать, что батарея где он служил ни разу не видела поставок от интендантства.

– Здрасьте, Анатолий Модестович, – раздался сухой голос капитана, вышедшего из Уголка и идущего прямо на Щенкова. – Я гляжу, вы уже муштруйте строевиков. – Он посмотрел на свои наручные часы. – И не стыдно вам – четыре утра всего? Или это вы по старой привычке, в вашей комиссии тоже так рано вставали, вопросы решать?

– Никак нет, Иван Андреевич, – кончики усов Щенкова раздражённно поползли вверх. – Зная вашу любовь встать ещё до восхода, решил что вам понравится начать проверку не с побудки личного состава, а с проверки строя.

– Вы ошиблись, – отметил Никитин, – мне больше нравится смотреть на бодрых, а не сонных юнкеров. – Он глянул на строй мальчишек от пятнадцати до шестнадцати лет, которые через год выпустятся офицерами Русской Магической Компании. – А вам что нравится, а?

– Ну, поспать бы часик ещё, – ответил за всех вице-фельдфебель Ханжин. – Но нам не привыкать, господин капитан.

– А-а, узнаю тебя, – начфак улыбнулся и подошёл к строю. – Ну, это разве не ты, поганец, стибрил статую старика Бонифация и приклеил на его место Джоли, ныне покойного?

– Так точно я, господин капитан, – отчеканил Ханжин.

– И не ты ли, негодяй, засунул эту статую в дробилку и потом этой крошкой посыпал дорожки здесь?

– Я ли, господин капитан.

– И это ты, паршивец, предложил мне поглода назад быть Дедом Морозом? – Невиданное дело – улыбка Никитина доползла до ушей. Ханжин уже тоже улыбался, юнкера – тоже. Один лишь Щенков не понимал, что за подвиги перечисляет Никитин.

– Разумеется, господин капитан.

– Не наказывайте его, Иван Андреевич! – Донёсся девичий голосок с другого конца строя, откуда лицо начфака видно не было. Там стояли старшие женские курсы в количестве двадцати человек. – Ну пожалуйста!

– А это кто? – Никитин семимильными шагами (роста он был среднего, но ноги достались длинные) прошёл вдоль юнкеров и оказался перед женскими курсами. – Кто говорил?

– Я, – шаг вперёд сделала ученица последнего курса, с длинной русой косой. Она дрожала – то ли от холода, то ли ожидая разноса. – Он хороший… и добрый, просто пошутить любит…

– Как вас звать, портупей-юнкер? – Прервал её Никитин.

– Ангелина Викторовна Мажарова…

– Вот что, Ангелина Викторовна, – после секундной паузы сказал Никитин. – Ваш подзащитный, с позволения сказать, ведёт себя ещё очень цивильно и прилично. В моё время, в Петрограде, мы занимались таким, что весь город на уши ставили. В основном, правда, получали от нас студенты, – лицо капитана на миг подёрнула дымка приятных воспоминаний. Впрочем, она тут же развеялась. – Так что наказывать я никого не собираюсь. – Он уже повернулся было к Щенкову, но остановился. – А это не вы часом, Ангелина Викторовна, спорили с вице-фельдфебелем о том, что я не приду Дедом Морозом на Новый Год и проиграли ему поцелуй?

Мажарова зарделась и вернулась в строй. Никитин хмыкнул и махнул рукой.

– Учтите, дамы и господа – недаром мои инициалы это И. А. Иногда. Адекватен. Новый Год в это «иногда» не входит…

В этот момент произошло то, о чём после капитан вспоминал с унылой миной.

Стоило ему отойти от рядов юнкеров, как в затылок ему что-то ударило. Он раскинул руки, пытаясь удержать равновесие, но упал лицом в землю. В наступившей полной тишине жилистая фигура Никитина в сером мундире, медленно поднимавшаяся с гравийной дорожки, в предрассветных сумерках, была если не пугающей, то очень грозной.

– Иван Андреевич, вы как?.. – Подбежавший Щенков подал Никитину платок – лицо капитана была посечено острыми камнями с дорожки. Никитин принял платок и молча прижал его к лицу.

– Бывало и хуже, Анатолий Модестович, – голос его через такнь звучал приглушённо, и он тяжёлым взглядом оглядывал строй. – Дамы и господа, кто и что это было?

– Да ладно, кого я вижу! – Раздался с одной из башен надменно растягивающий слова голос. Все подняли головы. Из окна башни «серой зоны», ни Совета ни Компании, выглядывало узкое лошадиное лицо Нойза, постпреда Англосаксонской Магической Директории. Даже с такого расстояния было видно, что он улыбался. – Что случилось, капитан, что же с вашим светлым ликом?

– Сэр Нойз, я бы задал вопрос иначе, – сухо ответил Никитин. – Почему я наблюдаю ваш светлый лик в такой час и далеко от зала заседаний?

– Утренний променад, – безмятежно пояснил Нойз. – И кажется я успел на самое интересное…

Нойз не договорил – из строя вылетел небольшой бело-голубой сгусток, который за долю секунды впечатался постпреду ровно в центр физиономии. Нойз пискнул и исчез из окна.

– А это чья работа? – Спросил Никитин.

Из переднего ряда вышел долговязый тощий юнкер, крайне смущённый и смотрящий в землю. Серый мундир, серая внешность – Ординарность во плоти.

– Это я, господин капитан… мы с Егоркой уговорились.

Никитин поднял одну бровь.

– Ну… Егорка Ханжин. Если появится Нойз, я должен буду послать ему с-ног-сшибающий-привет.

– И мне вы этот привет тоже послали? Я по-вашему на Нойза похож?

– Никак нет, господин капитан… так вышло, когда вы отошли, я увидел его в окне башни. Он же явно шпионил за нами. Послать заклятье незаметно, не целясь, сложно… вот и получилось. Зато второй раз я попал в десяточку, – с воодушевлением закончил юнкер.

– Да и в первый раз вы не промахнулись, – сохраняя недовольное выражение видимой части лица сказал Никитин. – Как звать?

– Евпатий Иванович Ливен, господин капитан.

– Ну, Евпатий Иванович, – Никитин отнял платок от лица – крови было не очень много. – в принципе вы сделали всё правильно… но когда посылаете заклятье, убедитесь в чистоте линии огня. Советую дополнительно позаниматься в тире. А вам, Ханжин, – вице-фельдфебель вытянулся в струнку, – смотрите, храните военную тайну. И менее опасные пари заключайте.

– Так точно, господин капитан! – Браво отчеканил Ханжин.

– Анатолий Модестович, – Никитин кивнул Щенкову на вход в Уголок, – дальше инспекция пройдёт внутри Замка. Ведите своих орлят в классы.

Однако начальник фактории запомнил долговязую ординарность. Когда через пару дней была доставлена в Уголок Элизабет, дочка Сударака, и встал вопрос о том, следует ли дать ей охрану из компанейцев (она содержалась в Уголке на правах служащего Компании – то есть имела свободу передвижений, не касающуюся однако секретных отделов и фабрик с Архивами; впрочем рядовые офицеры тоже туда не допускались), капитан предложил Новицкому приставить к ней юнкера Ливена.

– А что такого? – Развёл Никитин руками в ответ на вопросительный взгляд коменданта. – Молодые люди. Между ними будет романтика – и уж не нам с вами, Александр Сергеевич, отрицать готовность мальчишек биться насмерть за своих барышень. Мы с вами офицеры Его Императорского Величества, и воспитаны одинаково.

– А я и не протестую, – сказал Новицкий, щёлкнув пальцами по своим шпорам. Они издали приятный любому кавалеристу «малиновый звон». – Только ваш выбор, Иван Андреевич, кажется мне забавным. Это часом не тот юнкер-строевик, дружок Ханжина, который участвует во всех его подвигах и на днях разукрасил в весёлых тонах вашу инспекцию?

– Поражаюсь вашей осведомлённости, – ответил Никитин, спрятав лицо с улыбкой за папкой, содержимое которой дескать просматривал.

– Рано поражаетесь, – отметил Новицкий. – Ещё мне известно, что Нойз пролежал под тем окном пять часов. Ливенский «привет» оказался очень искренним. Достопочтенного сэра отскребали от пола трое не последних по силе магогвардейцев.

– И сколько они отскребали его?

– Минут пятнадцать-двадцать.

– Ну вот видите, Александр Сергеевич, – уже серьёзней сказал Никитин. – Кого как не этого человечка давать в охрану нашей дамочке?

– Один пунктик, – Новицкий испытывающе посмотрел на капитана. – Разница в возрасте. Ливену шестнадцать через пару месяцев. А вашему трофею – полгода назад исполнилось двадцать. Вы уверены, что хотите подвергать их такому?

– Не будьте моралистом, – поморщился Никитин. – Через год Ливен выпустится подпрапорщиком – судя по его успеваемости. Он почти взрослый. В Компании очень быстро взрослеют.

– Военные вообще этим от гражданских и отличаются, – флегматично заметил комендант.

– Истинные военные, – поправил его начальник фактории. – А то есть такие, на чьих плечах погоны – пустышка. Хорошо, что Компания таких не плодит.

– Теперь не плодит. Благодаря вам.

– Новицкий! – Никитин вскочил из-за стола. – Прекратить льстить начальству!

– Как угодно, – комендант хмыкнул в усы и закурил самокрутку. – Только официально их сводить нельзя.

– Без вас знаю, – огрызнулся Никитин.

Ни одной из заинтересованных сторон ничего не сообщили. Просто однажды, когда Элизабет сидела в библиотеке, туда же отправили Ливена.

– Вы отстаёте по теории магии, – бурчал офицер-воспитатель, выдавая строевику внушительный список обязательной к прочтению литературы. – На сегодня вы свободны от занятий – будете постигать науку. Марш в библиотеку номер двадцать четыре!

Евпатия такое внимание к чисто теоритеческому предмету удивило. Обычно старшие курсы уделяли ему гораздо меньше внимания, концентрируясь на прикладных занятиях – тир, боевая магия, полевая медицина, управление транспортом, рукопашный бой. Теория была для «соплежуйных», младших рот. Однако приказ есть приказ; ничего тут не попишешь.

Библиотека номер двадцать четыре располагалась в пресловутой «серой зоне», где представители Совета и Компании хоть и стебались друг над другом, но до прямых конфронтаций доходило редко. Это тоже дало юнкеру пищу для размышлений – ведь в Уголке была очень большая библиотека, да ещё с такими книгами, за которыми порой гонялись даже постпреды. Зачем идти в ничейную полосу? Ещё бы в библиотеку Генеральной Школы Магогвардии отправили.

Длинный зал, уходящий в перспективу, с рёбрами книжных шкафов из тёмного дуба, до потолка высотой. Тысячи томов, манускриптов, свитков, и даже флэшек с жёсткими дисками – «ересь» с точки зрения Совета Магии, однако даже эти твердолобые ретрограды не смогли не признать ценность высокообъёмных носителей информации. В Компании же подход был чисто прагматическим и утилитарным. Единственной шкалой меры было – полезно ли? Если да – пускаем в ход, даже пусть на арматовцев будут смотреть особо косо. Если нет – то какими бы легендами не было оно окружено, его выбросят без сожалений.

Евпатий стал прохаживаться вдоль шкафов, выискивая названия книг по списку. «Общая теория космической магии» Андрея Бобчинского – толстый зелёный том. Берём. «Связь магии с физикой стволового мира» Кирилла Тихомирова – в двух частях, плюс справочник величин и констант. «Учебник физики» из стволового мира, авторов – штук пять академиков. И ещё много подобного.

Набрав внушительную стопку книг, Евпатий, кренясь то влево то вправо и усердно стараясь удержать равновесие, направился к столику. Таковые стояли в ряд, вдоль стены с высокими стрельчатыми сводами и окнами между ними. Из окон было видно плац Генеральной Школы Магогвардии. Приземлив стопку книг на стол, Евпатий вгляделся в окно. Только что сияло яркое солнце, и курсанты были выдворены на улицу для строевых занятий. Инструктор в широких сиренивых «арабских» (или «ватиканских», тут уж кому как угодно) панталонах и красном узком мундире нещадно гонял добротных курсантов по брущатке. Но тут небо заволокли тучи и посыпался снег – явление нормальное в Междумирье. Инструктор, раскинув руки и нещадно деря глотку, стал загонять курсантов внутрь здания, над входом в которое красовалась работа Егора Ханжина – достопочтенный сэр Абето, директор Школы и генералиссимус Магической Гвардии, был изображён в крайне неприятной позе, пригнутый к земле весом медалей и орденов. Сэр этот умел ругать всех кого видел, но так как арт-объект был не первой свежести, то он уже не грозно матерился а тупо мычал, теперь абсолютно не отличаясь от оригинала.

Евпатий засел за горой учебников, раскрыл толстую тетрадь и стал прилежно составлять конспект по темам. В принципе сложного ничего не было, однако занятие утомительное и донельзя скучное. Юнкер Ливен даже заподозрил, что его «сослали» – за тот случай с начальником фактории Никитиным и неудачным «приветом». Что забавно, он был недалёк от истины. Причём в прямом смысле.

Истина сидела через стол от него, сама уткнувшись в книжку – зашарпанный том Гоголя, «Вечера на хуторе близ Диканьки». Элизабет впервые открыла для себя художественную литературу и жадно её впитывала – впрочем виду не подавала, оставаясь в Замке Междумирья столь же ледяной, как и на нефтяной платформе. Офицеры и юнкера Компании относились с ней почтением, но без подобострастия, что было приятно – поклонением она пресытилась. А вот магогвардейцы…

Трое курсантов ГенШколы появились в библиотеке. Они резонно считали её своей, ибо она была наиболее близкой к Школе. Разумеется, что пришли они туда не за знаниями, и вообще использовали её как курилку. Им, в отличие от юнкеров-строевиков, было запрещено курить.

Кинув взгляд на вошедших, Ливен хмыкнул и поставил жирную точку в тетради. Открыл Тихомирова, стал грызть ручку, пытаясь вчитаться. Но постоянно поглядывал на курсантов. Они тоже на него смотрели с недоумением и сдерживаемой яростью – «чужой» на «их территории» был явным нарушителем. В их глазах, конечно.

Переглядывания длились минут пять, пока заводила троицы, высокий упитанный рыжик, на котором красный мундир смотрелся особенно комично, не отошёл от шкафа с табличкой «Современная европейская литература стволового мира» и швырнул окурок в мусорную корзину. Евпатий сразу напрягся – значит, возможна потасовка.

Но к его удивлению, курсанты прошли не к нему а куда-то вперёд, к другому столику. Они окружили его и упёрли руки в боки.

– Ну, красоточка, объясни-ка нам, что ты тут делаешь? – Пробасил рыжий.

Пауза. Ливен прислушался.

– Советую вам, господин курсант, обратиться в МНТСД, – ответил холодно женский голос, и Евпатий с удовольствием отметил – курсанты явно не поняли куда их послали. Среди юнкеров Училища эта шутка была популярна. Значит, какая бы там барышня не сидела, она своя.

– Куда? – Спросил второй курсант, жиденький тощий блондин, на котором кивер сидел как ведро.

– Министерство Не Твоих Собачьих Дел, господин курсант, – не меняя тона ответила барышня. – Так понятней?

– Так ты ещё и хамка! – Взъерепенился третий, дрыщеватый брюнет с идеальным зачёсом покрытых лаком волос. – Нарываешься? Судараково отродье, ничего – сегодня мы разделаемся с тобой, а скоро и с твоим папенькой.

– Желаю вам удачи, – ответил голос и Ливен, прикрывшись книжкой, прыснул от смеха. И тут же осёкся. Сударакова дочка? Уж не та ли эта, которую «Жандармы» спасали с платформы? Впрочем что, есть другая? Вот тебе и «своя»…

– Ладно, может папашку твоего мы и не сможем укокошить, – неожиданно согласился заводила и резко вытянул руку вперёд.

– Что вы себе позволяете? – Шипя спросила Элизабет, и Евпатий, встав со своего места, увидел как курсант вцепился ей в косу. Дочь Сударака стояла прямо как обелиск, сверля магогвардейца взглядом. – Вас, подонков, учат инстинкт самосохранения отключать?

– Не только этому, – вступил в разговор Ливен, держа руку на эфесе шашки и подойдя к месту действия. – Их там ещё учат, госпожа Беккер, тем вещам, которые необходимы кретинам высшей пробы.

Тут он впервые увидел её вблизи. Даже в ледяном гневе она показалась ему невозможно прекрасной. И смелой – идти против трёх курсантов-строевиков, не обладая должной подготовкой – быть или идиотом, или безумно храбрым. Ливен искренне надеялся, что здесь он видит второй вариант.

– Слышь, террорист малохольный, – ощерился тощий блондин, – вали-ка отсюда.

– От террориста слышу, – парировал Евпатий. И как бы невзначай поправил саблю. – Не могли бы вы, милейший, отпустить барышню?

– А то что? – Задал типичный для всех бугаев вопрос рыжий. – Ножичек достанешь?

– Я вас знаю, – вдруг сказала Элизабет, смотря на Ливена. – Это вы наслали проклятье на представителя Англосаксонской Магической Директории. Я слышала об этом.

– Он?! – Округлил глаза брюнет. – Ну тогда держись… – он закатал рукава. Заводила отпустил Элизабет и сделал то же самое. Блондин, очевидно не будучи подкованным в расправах, отошёл в сторону, мерзко улыбаясь.

Евпатий моментально выхватил саблю из ножен и встал в стойку профессионального фехтовальщика. Ему было глубоко плевать, что он был вооружён, а его противники – нет. Если уж на то пошло, начали череду бесчестных поступков они – сначала применив насилие к барышне, а потом и пойдя вдвоём на одного. Против бесчестного противника надо применять соответствующие приёмы.

Передвигаясь «крабиком», Евпатий сумел встать между Элизабет и курсантами. Те, как оказалось, были вовсе не безоружны – и достали из небольших тубусов на поясах телескопические тренировочные пики. То что они были тренировочными, не значило что они были затуплены – они было просто прочнее обычных.

Как назло, в этой секции библиотеки было пусто. Однако было предельно ясно, что как только курсанты начнут проигрывать, они позовут на помощь и обвинят юнкера в нападении. Было два варианта – или зарубить троих прям там никого не стесняясь, или бить не насмерть, а чтоб убрать угрозу. Второй вариант был предпочтительней, хотя первый принёс бы больше удовлетворения.

Евпатий быстро отбил удар рыжего и отступил на шаг. Упражнения с шестами и бои на них юнкера проходили, и он примерно понимал манёвры курсантов, что позволяло ему отбивать удар за ударом и угрожать остриём сабли с флангов курсантов, заставляя их отступать и защищаться. Ради развлечения он даже умудрился разрезать ремень брюнета, и тот ретировался, «будучи в крайнем смущении от своей оплошности», как потом напишет в докладной Ливен. Рыжий, лишившись товарища, махнул блондину – но тот закачал головой, явно не желая также остаться лишь в невыразимых.

– Ну допустим, – сплюнул рыжий курсант и сложил пику. – Защитил ты дочку врага. Поздравляю, щенок.

Однако увидев, что Ливен наоборот не вложил саблю в ножны и имеет на лице какое-то хитрое выражение, курсант воздержался от дальнейших колкостей. Он вместе с третьим своим товарищем раздражённо ушёл. Вот теперь сабля вернулась на своё место.

– Спасибо, господин Ливен, – уже менее холодно сказала Элизабет, наблюдая как Евпатий собирает свои тетрадки. От её взгляда не укрылись и его оттопыренные пылающие уши.

– Сегодня здесь несколько жарко, не находите? – Спросил юнкер, пытаясь как-то это объяснить. Ручка упала на пол. Он полез за ней под стол.

– Да, душно, – милостиво согласилась Элизабет. Евпатий, решив что хватит дурака валять, поднялся и чуть не стукнулся хребтом об столешницу, благо курс подготовки офицера Компании предполагал увороты от всего – начиная законами и кончая столами.

– А вам… кхм, вам помочь какие-нибудь книги донести? – Спросил после паузы Евпатий. – Вы же взяли наверно что-то почитать.

– Взяла, – согласилась она. – Там нет ничего тяжёлого для меня. Но если вам доставляет удовольствие таскать тома для дочери того, чьи люди вас когда-нибудь убьют – можете помочь.

– А знаете, доставляет, – Евпатий под слегка удивлённым взором Элизабет взял её книги со стола. – Пойдёмте?

– Курсанты, значит, – Никитин выдохнул облачко дыма, уплывшее под потолок. Накурено в кабинете уже было порядком. – Забавно.

– Иван Андреевич, прекратите курить, немедленно, – сказала Линицкая и громко кашлянула. – Дышать абсолютно нечем. Газенваген какой-то устроили.

– А что это такое? – Флегматично поинтересовался капитан.

– Такие машины, в которых немцы людей газами душили, – пояснила Линицкая, открывая окно настеж.

– Сумрачный тевтонский гений, – изрёк Никитин и сломал недокуренную сигарету в пальцах. – Одни беды от таких умников. Воду мутят, людей губят. А знаете что, Вера Никифоровна?

Линицкая подняла брови и вопросительно гугукнула, обыскивая шкафы в поисках капитанской заначки с сигаретами.

– Мне как-то отец, когда я был юнцом, читал статью о гибели большого такого лайнера, «Титаник» назывался, – задумчиво сказал Никитин. – Я тогда, помню, в сильном недоумении был. Не понимал, как почти одномоментно могут полторы тысячи человек погибнуть. Теперь спустя годы могу сказать, что удивляться нечему – обычно из-за благих намерений дураков гибнет гораздо больше.

– И как это относится к настоящему? – Спросила Линицкая, с сожалением констатируя, что на этот раз заначки ей найти не удалось. Обернувшись, она увидела, как капитан уже набивает трубку табаком.

– А так, что я возможно тот самый дурак, из-за благих намерений которого может случится что-нибудь этакое.

– Это вы про того строевика и Сударакову дочку?

Никитин кивнул.

– Да. Все ингредиенты налицо. Дурак есть. Благих намерений много. Исполнители тоже в наличии. Осталось только ждать развития событий.

– Вы в плохом настроении, Иван Андреевич, – сказала Линицкая.

– Я в таком настроении нахожусь с февраля семнадцатого года, Вера Никифоровна. Pardon за нытьё.

Тупость, бестолковость и хамство наносят ответный удар

Девизом Магической Гвардии Всемирового Совета Магии (а именно так полностью звучало название этой структуры) была фраза, в которую её основатель, Бонифаций Великий Далматийский (который кстати и Совет основал), попытался вложить суть создаваемого им органа:

«Закон, Порядок, Сила»

Законность у магогвардейцев просто изо всех щелей лезла. Ни одно действие у них не обходилось без громкой и пышной процедуры, особенно когда этим можно было кольнуть арматовцев. Окромя того, каждый чин гвардии, от рядового до генералиссимуса, знал её Устав и все циркуляры Совета – причём последние пятьдесят циркуляров должны были знать дословно, у остальных можно было запомнить лишь суть. Впрочем, насчёт знаний генералиссимуса были сомнения – ибо на каждой проверке он зачем-то спрашивал об Уставе своих подчинённых.

Порядка в Магогвардии было – хоть топись в нём, лопатой греби. Ходили строем, чеканили шаг, размахивали руками с одной-единственной идеальной амплитудой, маршировали исключительно в ногу, идеально выполняли перестроения (это всё говорится о выпускниках ГенШколы; провинциальные роты магогвардии, выполнявшие полицейские и церемониальные функции, таким идеалом не отличались. Впрочем, и на люди их выводили редко, чтоб не позорились). Устав Гвардии был по объёму равен полному собранию сочинений пресловутого Льва Толстого вкупе с Британской Энциклопедией и всё это – в подарочном переплёте на глянцевой бумаге с подробными картинками.

Но чего-чего, а силы у магогвардейцев не было. Вернее, была – но сравнительная. С домушниками, карманниками, мошенниками, контрабандистами (мелкой руки) – они справлялись на раз-два. В общем, с тем кто был слабее или даже равным по силе. С теми, кто не был достаточно организован, обут-одет и вооружён. Против воришки, знающего два-три боевых заклятья и одно защитное, троим гвардейцам с пиками и скорострелами (винтовка с магазином на пять серебряных пуль) справиться было нетрудно. С «рыцарем» Сударака – невозможно. С арматовцем – вообще лучше не связываться. Он не только по стенке размажет, но потом и засмеёт.

Трое курсантов-строевиков ГенШколы Магогвардии в Замке Междумирья, а именно: рыжий Бенджамин (для друзей – просто Бени, аналог Ханжина, но менее хитрый и более чугунный), светленький Паркер (для друзей – просто Парк, кретин непроходимый но с развитым инстинктом самосохранения) и чернявый Джонатан (для друзей – Чернявый Джо. По наружности и складу ума напоминал мстительный прут) сидели в недоброй памяти двадцатьчетвёртой библиотеке, курили и злились.

Злились трое мужиков двадцати лет отроду каждый на без пяти минут шестнадцатилетнего юнкера-строевика Компании Евпатия Ливена. Правда, имени-фамилии они его не знали, и между собой называли «серый дрыщ» – серый из-за серого мундира, а дрыщ – ну, по понятным причинам.

– Сволочь, – сплюнул рыжий Бенджамин в медную плевательницу в углу. Промахнулся. С досады сплюнул ещё раз, уже себе под ноги. – Мальчишка, молоко на губах не обсохло. И против нас – нас, стражей закона попёрся.

– Подонок, – рыкнул Джонатан. Вместо разрезанного Ливеном кожаного ремня его сиреневые панталоны держала теперь бельевая бечёвка, стибринная им у какой-то нерадивой хозяйки. Старшина их курса уже заметил это нововведение в форме, и устроил курсанту жестокий разнос.

– Щенок сопливый, – вынес вердикт Паркер, горестно вздохнув. Ему унижений досталось меньше всех, в потасовку он благоразумно не полез, но считал нужным поддержать товарищей. Тем более, что в противном случае они могли устроить ему головомойку.

Помолчали печально.

– Нет, надо его проучить, – высказал общее мнение Бенджамин. – Устроить ему «тёмную».

– Поймать и отдубасить? – Блаженным голосом переспросил на понятном ему языке Джонатан. – Я в деле.

– Я воздержусь, – тут же попытался откреститься Паркер, чьё чувство спасения своей шкуры говорило ему, что дело пахнет керосином.

– Я вас не спрашивал, – рявкнул Бенджамин, уже придумывая план. – Нет ничего проще. Он с позавчера, как унизил нас, ходит за этой девкой как собачонка, то книжки ей помогает нести, то просто трепется. Он нам нагадил, ну и мы ему, – Бенджамин потёр ладони размером с атлас друг об друга. – Изобьём прям на глазах у этой девки, пусть потом играет с ней в рыцаря и даму.

– У него при себе оружие, – осторожно напомнил Паркер. – И мы уже выяснили, что пики против него не очень…

– Сам ты не очень, – оборвал его Бенджамин, – если бы ты не увильнул тогда, мы бы его втроём завалили. Кстати, Джо, скажи-ка Парку спасибо за то, что ходишь с бечёвкой вместо ремня.

– Уже, – угрюмо ответил Джонатан.

– Так вот, – продолжил рыжий верзила. – В узких коридорах, на Звездообразном перекрёстке, ему негде будет махать своей шашечкой. Тем более, что мы быстро выскочим, мешок ему на голову, ты, Парк, будешь держать девку так, чтоб она смотрела на нашу работу…

– А если она меня…

– А если откажешься, то я тебя, – огромный кулак вмиг оказался перед лицом Паркера. Паркер сглотнул. – Значит, держишь её, чтоб глядела на то, как мы с Джо будем наказывать серого дрыща. Ты, Джо, выскочишь первым – мешок значит на голову ему, и вали. Я вторым на него наброшусь, завалим. Ты сядешь на него и будешь по корпусу дубасить, я пинки отвешивать. Всё понятно?

Джонатан с собачьим энтузиазмом закивал головой. Паркер с миной висельника откинулся на спинку кресла и тут же закашлялся от дыма собственной сигареты.

Звездообразный перекрёсток, на котором трое курсантов магогвардии решили устроить «тёмную» Ливену, был действительно звездообразным. На мощённой камнем площадке, освещаемой факелами, сходились пять коридоров – четыре из серой зоны, и пятый – ведущий в Уголок. Этот перекрёсток был любимым местом сбора строевиков под предводительством Ханжина для «променадов» на территорию Совета и гвардии. Сюда редко заглядывали офицеры Дежурного отделения, чтоб потом не закрывать глаза на собирающихся к очередной вылазке юнкеров.

Бенджамин, Джонатан и Паркер притаились в одном из коридоров, ведущих в серую зону. Они встали так, чтоб брызги огня от факелов не освещали их фигуры, вжавшиеся в каменную кладку Замка. В руке Джонатан держал холщовый мешок из-под риса, украденный со склада ГенШколы. Этот рис там использовали для приготовления экзотических блюд, ведь в ГенШколе шла неделя индийской кухни. Большинство курсантов из-за этого проявления мультикультурализма сидели в ретирадниках с расстройствами ЖКТ. Правда, наших трёх балбесов эта участь почему-то не коснулась. Видимо судьба решила наказать их жёстче.

В другом коридоре послышались шаги. Бенджамин вытянул шею.

– Идут, голубчики. – Он хлопнул Джонатана по плечу. – Готовность – раз, Джо. Парк, ты?

Паркер не ответил.

– Готов, значит, – решил Бенджамин. – По моей команде…

– …вот, а Егор, ну Ханжин-то, – донёсся до них голос Ливена, – он решил статую старика Бонифация украсть. Знаете, да, Бонифация Далматийского?

– Да, основатель Совета и магогвардии, – ответила Элизабет.

В этот раз они шли без книг. Просто трепались.

– Да, он. Его статуя в три метра высотой стояла напротив лифта в зал заседаний Совета, причаренная к постаменту так, что не оторвёшь. Рядом ещё постоянно стоял караул из гвардейцев, двухметровые такие, из Британского полка. Мы ночью – Ханжин, я и ещё трое наших, из строевой роты – выбрались, на Звездообразном собрались – да мы его каждый вечер проходим, знаете.

– Да, скоро как раз будет.

– Вот, мы на нём собрались, изготовились, и Егор мне говорит…

– Давай! – Скомандовал Бенджамин, и Джонатан бросился на Ливена, надев ему на голову мешок. Паркер осторожно, как к неразорвавшемуся снаряду, стал подходить к Элизабет.

Всё сразу пошло как-то не совсем хорошо. Первый понял это Джонатан, когда оказавшийся в мешке Евпатий со всей силы треснул его лбом в лицо. Курсант взвыл, закрыв физиономию руками и отшатнулся.

Паркер, увидев что одна треть их сил выведена из строя, извиняющимся видом обратился к Элизабет. Та направила на него руку и сжала пальцы в кулак. Паркера сразу как-то скрутило и он бесформенной кучей обмяк на пол.

– Стер-рвы, – прорычал Бенджамин и повалил пытавшегося снять с себя мешок Ливена под ноги Элизабет. Юнкер, как шар для боулинга, сбил её и они оба оказались на полу. Бросив быстрый взгляд на едва поднявшегося Паркера, который скуля держался за обвисшую руку, и на воющего Джонатана, Бенджамин решил всё же не отступать.

– Быстро, господа благородные корнеты, шевелите ножками, – раздался из коридора, ведущего в Уголок, голос Егора Ханжина. – Чего копаетесь, нам ещё иллюстрировать подвигами магогвардии фасад их школы. Белый мрамор так и просится под холст! Да и сэра Абето пора обновить…

– Шухер! – Взвизгнул Паркер и метнулся в другой коридор.

– Мы ещё не закон… – начал было Бенджамин, медленно отходя.

Из Уголочного коридора высыпались юнкера-строевики в тёмных плащах и капюшонах, весело обсуждавшие новый «променад». Окинув картину маслом: оторопевших курсантов магогвардии, бьющегося в мешке однокорытника (компанейские сапоги, торчащие из мешка, точно говорили о том, что внутри был юнкер) и злобно глядевшую на курсантов Элизабет; Ханжин сразу понял, что происходит.

– Наших бьют! – Крикнул он, поднимая кулак в воздух. – Господа благородные корнеты, карай шутов в сиреневых кальсонах!

И ватага строевиков бросилась на Бенджамина и Джонатана. Рыжий детина свалил первого юнкера прямым ударом в лицо, но оказавшийся на его месте Ханжин вцепился ему в горло и повалил на пол. Джонатан решил, что бегство – лучший выход, и драпанул во всю прыть.

– Вали-ка, братец, – вице-фельдфебель рывком поднял Бенджамина и, прицелившись им в коридор, отвесил ему внушительного пенделя. Потом, даже не проследив за полётом курсанта, он повернулся к Элизабет и тому, что вылезло из мешка.

Ливен выглядел вполне сносно, за исключением вдрызг помятого мундира и измятой фуражки, которую он спешно достал из мешка. Однако было ясно, что без нескольких синяков там не обойдётся – быть шаром для боулинга несколько неприятно и чуть вредно для внешнего вида.

– Благородный корнет Ливен, объясните мне одну вещь…

Евпатий вытянулся в струнку.

– Считаете возможным преследование противника и его окончательный разгром?

– Никак нет, господин вице-фельдфебель. Считаю нужным окончательный погром, – отчеканил Ливен.

– Вот это по-нашему, – Ханжин повернулся к строевикам. Пострадавшего в ходе схватки (сломан нос, лицевая кость не задета) уже поставили в строй. – Ну, всадники-други – сегодня у нашего променада расширенная программа. За мной, в казармы ГенШколы, бегом-марш!

Строевики с гиком и боевыми кличами ещё индейцев времён доколумбовой Америки побежали вслед за своим предводителем.

На перекрёстке остались стоять Элизабет и Ливен.

– Проводите меня пожалуйста до моих комнат, – своим обычным тоном сказала она несколько смущённому своей гаффой (а пребывание в мешке иначе не назовёшь) Евпатию.

– Конечно, пройдёмте, – оттолкнув мешок подальше, в какой-то угол, Ливен пропустил Элизабет вперёд себя.

Через пару минут, встретив по пути прапорщика Павла Унгерна из Дежурного Отделения («Ханжин? А, пусть мальчики бегают, я и сам в их возрасте тоже бил кое-кого.»), они добрались до её покоев.

– Евпатий, вы поступили честно, – сказала Элизабет, закрывая за собой дверь. – Не ваша проблема, что этих негодяев было трое, а вы один. Доброй ночи.

– Доброй ночи, – ответил Ливен, и потом ещё долго глядел в закрытую дверь. Затем он резко развернулся и быстрым шагом прошёл по направлению к ГенШколе.

До казарм курсантов он не дошёл – где-то на половине ему встретилась строевая рота, радостно галдящая. Некоторые юнкера были порядком побиты, а Ханжин шествовал сзади процессии с рукой на примитивной перевязи. Другой он помахал Евпатию.

– Благородный корнет Ливен, почему вас не было на избиении младенцев?

– Сопровождал барышню до её покоев, господин вице-фельдфебель.

– Абсолютно правильное решение, благородный корнет Ливен, – согласился Ханжин. – Жаль только, вы пропустили самое веселье.

Возвращаясь в казармы строевой роты, Ханжин рассказал, в чём это веселье заключалось.

На плечах униженных курсантов юнкера ворвались в казармы старших курсов ГенШколы с криком «вечер в хату, гады!» – и стали их лупцевать чем под руки попало. Под руки попадала в основном мебель, также какие-то плашки, рулоны обоев (в казармах проводили ремонт), инструменты. Ханжин очень точно окрестил это «избиением младенцев» – хотя курсантам старших курсов было лет по двадцать – двадцать два, они были не готовы к такому нахальному полуночному визиту. Никто и никогда бы не подумал, что юнкера Компании способны на такую дерзость, ведь чтобы пробиться к казармам, им пришлось повязать и нескольких гвардейцев…

– А мы их даже плашмя шашками лупили, – поделился Ханжин. – В общем – красиво, очень и очень красиво вышло. Они долго это помнить будут. Коллективная ответственность, господа хорошие, как говорит Иван Андреевич – раз вы таких моральных уродов воспитали, то будете отвечать за них. Или сами искореняйте, или мы придём и разберёмся по-своему.

На утро официально половина роты получила лёгкие травмы в ходе ночной потасовки «между своими» и неразберихи в своих же казармах.

Но кто за них отвечал? Начфак Никитин, он же постпред Компании в Совете.

– Этой ночью произошёл возмутительный инцидент, коллеги, – сказал, вставая со своего места с миной уныния на лошадином лице Нойз. – Группа учащихся милитаристской группировки, именующей себя «Русской Магической Компанией» совершила наглый и принёсший увечья налёт на старших курсантов Генеральной Школы Магической Гвардии, что является недопустимым, и в первую очередь мне хочется отметить абсолютное и ничем не мотивированное варварство учащихся милитаристской группы по отношению к нашим курсантам…

Нойз ещё полчаса горевал и сетовал по этому поводу, говоря одним предложением.

– Думаю, следует дать слово постпреду Магических Компаний, капитану Никитину, – мягко, но железно сказала председатель Совета, постпред Сербии Мирослава. Она кивнула Никитину. Тот сидел, скрестив руки, и его брови слегка поднялись.

– Вы ждёте оправданий, дамы и господа? Сочувствую, не дождётесь, – сказал он, не вставая с места. – Не знаю, кто там проник в казармы ГенШколы, но юнкера Военного Училища Междумирья сегодня не выходили из своих помещений и не пересекали границ Уголка. Могу вас в этом уверить.

– К сожалению, господин Никитин, вы нас не уверили, ибо увечья курсантов, несчастных мальчишек, говорят о применении холодного оружия…

– У них что-то отрубили?

– Нет, но их били лезвиями плашмя…

– Так в чём проблема? Они же живы?

– Но достоинство…

– В чём вообще состоят ваши претензии к Русской Магической Компании? Вы можете внятно ответить?

– Мы считаем, что это ваши учащиеся устроили преступный погром курсантов Генеральной Школы…

– Их там не было.

– А как же…

– Юнкеров. Там. Не. Было. Ещё претензии?

– Но есть показания очевидцев…

– У нас серая простая форма, ничего не стоит её подделать и творить беспредел. Мы за таких не в ответе.

– Но они использовали ваши шашки…

– У нас обычные шашки, которые может сделать любой станичный кузнец.

– Но они называли себя юнкерами…

– Провокация.

– Но…

– Считаю вопрос закрытым, – капитан демонстративно откинулся на спинку стула и стал с живейшим интересом разглядывать потолок, расписанный чудными фресками.

Фраза Ханжина подтвердилась. Хозяевами Замка Междумирья были юнкера Компании. И ни у кого не было ни сил, ни желания оспаривать это после такой «показательной порки».

Люди любят бред

Именно так считал начальник фактории капитан Никитин. Когда ему говорили «люди любят правду, справедливость, свободу» он отвечал:

– Люди любят бред, который можно будет обсудить вечером на кухне. Люди любят грязные сплетни, люди любят похабщину, люди любят свинство, но сами в этом не признаются. Иначе они так же становятся объектом для сплетен.

Об Элизабет Сударак, или как её стали называть в Уголке, Елизавете Карловне, сразу поползли бредовые сплетни, домыслы и слухи. Особенно – в части, контролируемой Советом. Газета «Глас Истины», контролируемая Советом же, проявляла просто таки нездоровый интерес к ней, додумывая различные факты из её биографии, порой такие, что можно было смело отправлять весь коллектив газеты на эшафот.

Естественно, что Главкому Демидову, которого даже не посвятили в план эвакуации, а просто известили пост фактум, это не очень нравилось. Даже больше – он был в бешенстве от самоуправства Никитина, Вержбицкого и Бенкендорфа. Он считал, что раз они люди военные, то обязаны подчиняться его приказам и не сметь даже шагнуть без его одобрения. А тут – провернули под его носом одну из самых успешных по сути рекламных акций, а он как бы и не причём. Хорошо ещё, что личность Главкома – секретная информация, и поэтому большая часть и компанейцев, и весь прочий свет считали, что гений Главкома придумал операцию по эвакуации Элизабет и её вербовке.

Знавшие, что это не так – то есть начальники отделов, начфак и Громов – лишь тихо посмеивались и не разубеждали никого.

– Люди любят бред, – делал вывод Никитин. – Пока он у них есть, они довольны. Народ требует бреда и зрелищ.

Сама Элизабет не обращала на слухи никакого внимания – если рядом и заходила какая-то речь о ней, она становилась ледяной отстранённой статуей и никто не мог добиться от неё ни слова.

Кроме Ливена.

После случая на Звездообразном перекрёстке она, удивляясь самой себе, стала относиться к юнкеру как к младшему брату – юнкера в ответ полностью и безоговорочно приняли её в «клуб благородных лиц», состоявший из строевой роты («благородных корнетов»), слушательниц старших женских курсов («благородных барышень») и нескольких только что выпустившихся офицеров, по привычке захаживающих в «клуб».

Он располагался в небольшом помещении наподобие Офицерского собрания; официально это была курилка для чинов Охранного батальона. Давно уже прошли те времена, когда его четыре роты охраняли Уголок – теперь они были расквартированы по трём Учебным Городкам Компании, и – инвалидная команда – на охране объекта «Топоръ». Так что курилка была полностью свободна, и возражать а уж тем более преграждать доступ юнкеров к ней никто не мог.

Там строевики обсуждали цели и детали будущих «променадов», списывали друг у друга конспекты, собственно курящие покуривали, слушательницы просто трепались или так же списывали; обсуждали, играли в карты, в общем, отдыхали от занятий и «разгружались».

Признанным и единоличным председателем «клуба» был Ханжин. Больше никаких должностей юнкера не делали, считая увеличение волокиты признаком «клинического советизма головного мозга».

Как не отбивался Никитин в Совете, как не пыталась замять дело Мирослава, большинство постпредов вынесло решение «расследовать инцидент досконально». Начались стычки офицеров Дежурного отделения с магогвардейцами и чиновниками, а юнкера прекратили «променады» – в последний раз это кончилось хоть и организованным, но отступлением на территорию Уголка, что сильно било по самолюбию и требовало отмщения – но уже руками старших товарищей.

Было очевидно, что Совет давно искал повода надавить на Компанию, и «избиение младенцев» было лишь предлогом для постоянных попыток проникнуть в Уголок и провести «проверку», вызнать работу Компании, её численность и возможности. Были срочно призваны в Уголок вдобавок к наличным опергруппам «Арийцы» полковника Петерса, 0151 «Станичники» есаула Ухватова, 0174 «Е. И. В. кирасиры» штабс-ротмистра князя Голицына, 0311 «Суворовцы» легендарного майора Сучкова и 0244 «Слава Компании!» капитана Вишнякова – одна из самых жёстких и даже жестоких опергрупп, куда предпочитали ссылать всех несколько неадекватных офицеров, если они могли пригодиться и не было повода для ссылки в штрафбат.

Совет тоже решил «продемонстрировать силу» – были созваны в полном составе Британский, Генуэзский, Лиссабонский, Неаполитанский и Галлиполийский полки магогвардии, плюс несколько мелких команд спецназа и две роты особых операций Англосаксонской Магической Директории. Немалая в целом сила.

– Ну, дамы и господа, благородные корнеты и барышни, – начал, прислонившись жилистой спиной к холодной колонне в курилке Ханжин, – и наша гостья, – кивок Элизабет, на который она вежливо ответила. – Противник сбивает нас с положения хозяев Замка. Это недопустимо, немыслимо и уголовно наказуемо. Будем отвечать жесточайшими методами.

– Уголок по факту в осаде, – сказал один из юнкеров, сидящий на табурете у буфета, стащенного строевиками из ГенШколы. – Да и Совет позвал не парадные войска, а те, которые участвовали в полицейских операциях и подавляли мятежи.

– Ой да ладно, толпу бомжей с факелами мятежом назвать трудно, – возразил голос откуда-то сзади.

– Но они имеют опыт отлова и вооружены неплохо, – парировал юнкер у буфета. – С ними надо будет вступать в реальный бой. Не подумайте, я не считаю, что мы проиграем. Но это будет идеальным поводом для Совета объявить нас террористами и устроить тут очередную «операцию по восстановлению порядка».

– Да, они уже начали – на словах пока что, – другой юнкер бросил на стол в центр номер «Гласа Истины», где жирнющими буквами чернел заголовок – «Постпреды Совета Магии считают Магические Компании угрозой порядку и разрабатывают меры противодействия».

– Они уже давно так пишут, – отмахнулись юнкера. – Ещё пришьют сюда поддержку народа Директории и её войск, ещё что они полны решимости сохранить стабильность и готовы сами умереть за порядок…

– Гниды, – отрекомендовал постпредов Ханжин.

– Бесчестные, лживые, лицемерные твари, – взъярилась Ангелина Мажарова. – Кто если не мы будем защищать их от сектантов? Кто не даст их детей на опыты в лаборатории? КТО РЕАЛЬНО РАБОТАЕТ!? А они… порткотёры без совести и чести, без мозгов и, прости Господи, души.

Ханжин осторожно приобнял Ангелину за талию и та положила голову ему на плечо, всё ещё бормоча в адрес Совета самые нелестные приличные фразы.

– Егор, – Ливен наклонился к вице-фельдфебелю, – раз в лоб бить нельзя и вредно… может надо деморализовать их?

– Конкретнее.

– Ну… демонстративно жить так, будто их и не существует вовсе, мол, их запреты и вопли с визгами – это не к нам и не про нас.

– Дать им видимость того, что их действия – пыль, – сказала Элизабет. – Мой отец всегда так делает с теми, кто смеет противостоять ему на месте. Сначала подавляет, и потом заходит.

– Просто мудрая тактика, – согласился Ханжин. – И на самом деле – единственное, что мы можем сейчас сделать. Тем более, что по сути, мы продолжаем бомбить Совет даже своим существованием. Благородные корнеты и барышни, слушай мою команду! – Все подтянулись. – Приказываю «променады» прекратить впредь до следующего моего решения. Начать операцию «Страшное бесилово», цель – Совет Магии и его прихлебатели. Задача – наносить удары по их моральному духу так, чтоб они не могли ответить.

– Сложней чем сочинение эпитафий, – констатировал главный стихоплёт строевой роты юнкер Епифанов. – Но может быть эффективнее.

– Ты стихи писать не прекращай, – посоветовал ему Ливен. – Когда Ханжин скажет – мы все казармы магогвардии распишем за ночь.

***

Однако Совет одной лишь блокадой коридоров в Уголок не ограничился. Во-первых потому, что Компании это не нанесло ущерба – МОГи всё так же выходили на задания, госпиталь фактории №1 работал исправно, и в целом офицеры как служили, так и продолжали. Уголок имел полную автаркию, как и вся Компания в принципе.

Во-вторых, если уж Совет заварил кашу, то надо её доедать, иначе что же это получается? – усилили давление, объявили варварами, а потом вдруг прекратили? Это что, слабость? А другим так можно? Разброд и шатание.

В-третьих – победа была нужна конкретно Директории, то есть и её постпреду сэру Эдварду Нойзу, иначе это был бы мощный удар конкретно по его репутации как человека, чей авторитет может удавить неугодных. Соответственно, провал стал если бы не концом его карьеры и позором, но очень тяжёлым ударом, от которого пришлось бы Бог весть сколько оправляться. А за это время – где гарантии, что Директория не потеряет позиций в Совете? Где гарантия, что «коалиция адекватных» в лице этих негодяев – постпредов Ирландии, Франции, Греции и Южной Африки вкупе с сербкой – не возьмёт вверх? А если ещё и хитрец Демидов, постпред России, который то за Компанию то против, присоединится к коалиции, то Нойзу и его команде – постпредам Германии, Северной Европы, Центральной Африки и Азии – будет ещё хуже, ибо Демидов имел влияние на пару десятков постпредов поменьше, и они его резво слушались – то есть если бы Демидов перешёл в коалицию, эта малышня побежала бы вслед за ним.

Политика штука грязная, и в ней важны не столько реальные действия, сколько информация.

Нойзу была нужна информация хоть о какой-то победе над Компанией, и тогда можно будет «проявить милосердие» и приотпустить узду. Русские получат урок, все вокруг будут думать, что Совет победил – и уже никто не пойдёт против Директории, которая естественно выступит инициатором и лицом этого балагана.

Следуя далее по труднопроходимым тропам размышлений, постпред АМД пришёл к выводу, что для победы нужна провокация, потому как сама Компания на конфликт не пойдёт. Нужна какая-то её мелкая фактория, по которой можно ударить… хотя нет, тут же слетится куча этих их опергрупп, и, надо отдать им должное, они сомнут гвардию в боях в замкнутом пространстве. Не вариант.

Но провокация нужна до зарезу. Где её сделать? Перебирая варианты, Нойз пришёл к выводу, что удобнее всего устроить «перфоманс» в самом Замке, как говорится, не отходя от кассы. Здесь лучшие части гвардии, главное – провернуть всё быстро и сразу преподать произошедшее как полную и тотальную победу Совета (читай – Директории) над проявившими строптивость сепаратами.

***

– Ну-ка пшли вон, шуты гороховые, – привычно огрызались офицеры на опять подходивших к границам Уголка гвардейцев. – Это не ваша территория, нечего вам тут делать.

– Идиоты, – вернули любезность магогвардейцы. – Мы вашего поймали у себя, может, заберёте? Или прикажете нам его ещё и содержать?

Офицеры дежурившей на том участке МОГ «Е. И. В. кирасиры» с подозрением переглянулись. Учитывая нынюшнюю обстановку, даже если бы какой арматовец к чинам Совета и попался, они бы его демонстративно и на публику посадили под трибунал. Но ни в коем случае не вернули бы.

– Что там за крендель… – штабс-капитан, начальник караула, сделал пару шагов вперёд. Гвардейцы расступились. Среди них, опустив голову вниз, стоял в наручниках человек в серой форме Компании, помятый и с перебинтованным лицом. – А что с рожей-то?

– А нам почём знать? Может ошпарился, или урод какой.

– Так, хорош офицеров называть уродами, балбес, – сразу ощерился штабс-капитан. – Тебе вообще вечно в рядовых бегать, мозгов нет и не будет. – Он положил руку на плечо пленённому человеку. – Пойдём, дружок.

– Э, а наручники снять? – Ошалели гвардейцы.

– У нас есть опыт спиливания ваших браслетов, – с сарказмом ответил штабс-капитан и провёл пленённого за кордон. – Ну-ка, теперь рассказывай кто ты и как у этих поганцев оказался.

Пленённый замахал руками, что-то мыча. Штабс-капитан смотрел на него с недоумением.

– Ты что, онемел что ли?

Пленённый невнятно промычал, схватил со стойки для оружия ШВАль и бросился обратно в коридор. Штабс-капитан побежал за ним. То что произошло дальше, его ум не мог обработать нормально.

Мычавший человек снял ШВАль с предохранителя и от бедра спустил весь рожок в стоявших в коридоре гвардейцев. Двое упали убитывми, другие скрылись за углом, изрыгая проклятья.

– Стой, псих! – Штабс-капитан бросился на неадеквата, но тот ударил его прикладом по голове и был таков. Караул наконец пришёл в действие, офицера оттащили в госпиталь. Прибывшие гвардейцы тут же открыли по караулу огонь, оперативники засели за ящиками и углами, отвечая очередями на подавление.

Через пять минут перестрелка прекратилась. Гвардейцы отошли.

– Что за шутки? – Ледяным тоном спросил подошедший комендант Уголка, штабс-капитан Новицкий. Замещающий начальника карула поручик козырнул и рапортовал. – Вы с ума сошли? Какие пленённые офицеры? Какие психи? Повторить! – Повторили. – Чертовщина. Стойте здесь и никого не пропускайте. И больше пленных не принимайте, – Новицкий размеренным шагом пошёл к Никитину.

– Провокация, – сразу понял тот. – Переодели своего в нашу форму, забинтовали лицо, чтоб не узнали – и теперь будут всем на каждом углу рассказывать, какие мы паршивцы и дикари, как мы первые палим в несчастную гвардию.

– Но их агент действительно убил как минимум двух гвардейцев и ещё одного ранил.

– Издержки политики, Александр Сергеевич. Для Нойза – а я не сомневаюсь, что столь топорная акция его недоразвитого мозга выдумка – жизни магогвардии ничего не значат. Но если уж они пошли на такое… чёрт знает, что может быть дальше. Нужно провести эвакуацию кое-кого.

Новицкий приподнял бровь.

– Елизавету Карловну и юнкеров?

– Да, и подвезти ещё «Безсмертных» Аветова. Когда эти головорезы в Замке, даже мне не по себе – а уж постпреды и вовсе с ума сойдут. Пусть знают, что такое эскалация конфликта с теми, кто его не боится.

– Главкому, может?…

– Не докладывать. А то он потребует себе «время на манёвры». Он такой же политик, Александр Сергеевич, – Никитин набил трубку табаком. – И ему так же плевать на наши жизни, как Нойзу плевать на жизни магогвардейцев. Для него гибель юнкеров или слушательниц – статистика потерь и повод провести очередную кампанию по набору в Училища. А мы с вами застрелимся, если такое произойдёт. Поверьте моему опыту, – Никитин закурил, – его совесть грызть не будет и уж он-то никогда не пустит себе пулю в лоб из-за позора.

– Насчёт Елизаветы Карловны… – Новицкий кивнул в ту сторону, где располагались казармы юнкеров. – Ливена с ней оставить? А прочих отдельно?

– Юнкеров и слушательниц – сюда, – начфак встал и показал на карте на Екатеринбургское памяти Воронежского Пехотное Училище. – Самое защищённое и неприступное. А Ливена и нашу барышню, – Никитин достал одну из папок из шкафа и показал её Новицкому. – Объект «Топоръ».

***

В кабинете начфака находились пятеро людей, двое из которых были стратегами, двое – подопечными, и один – исполнителем, причём идеальным.

Никитин, как обычно было, когда ему предстояло или разносить нерадивых подчинённых или объяснять тонкие детали пикантной операции радивым, ходил по кабинету взад-вперёд, проходя его всего в три шага. Раз-два-три, поворот, раз-два-три, поворот, раз-два-три, поворот…

Штабс-капитан Новицкий стоял у окна, глядя в ночную метель Междумирья. Ветер яростно хлестал снежными рукавицами в стекло, стараясь выбить его и потушить огонь в камине. Новицкий хмыкнул и шутливо погрозил пальцем непогоде на улице.

Юнкер Ливен стоял по стойке «смирно», руки по швам, взгляд неотрывно следит за начальством, а в голове в экстренном порядке перебираются все шалости за последние недели две, и какие из них могли дойти до начфака. Хотя кое-какой отдел мозга, отвечающий за смертельную опасность, шептал, что дело тут вовсе не в проделках.

Элизабет единственная в кабинете сидела – на стуле с гнутыми ножками и красной обивкой. Она не выражала никакого интереса к происходящему, лишь иногда окидывая взглядом то стоящего сбоку Евпатия, то шагающего Никитина, то делающего вид «я-тут-не-причём» Новицкого.

Но гораздо чаще её взгляд останавливался на сухой и поджарой фигуре в тёмном углу, которая молчала и не двигалась. Заходя в кабинет Никитина, Элизабет даже сначала подумала, что это капитан себе какую-то статую поставил, для красоты, или хочет её скоро распаковать. Но чем чаще она наводила туда свои ярко-голубые глаза, тем всё больше убеждалась в том, что фигура принадлежит человеку. И от этого даже у неё пробегала дрожь по спине.

– Подъесаул Богаевский, немедленно представьтесь, нечего даму пугать, – резко бросил в угол Никитин, не сбавляя шага. Новицкий кашлянул. Или подавил смешок.

Из угла на свет Божий вышла действительно поджарая фигура человека в серой форме и лёгкой кирасе. Нижнюю половину лица скрывала тканевая повязка, а на глаза бросал тень козырёк кепки с чёрно-жёлто-белым шевроном и двумя буквами – ИУ.

– Так точно господин капитан, – глухо ответила фигура, держа руки за спиной. Он кивнул Элизабет. – Подъесаул Ефим Петрович Богаевский, Истребительное Управление.

– Елизавета Карловна, – кивнула Элизабет в ответ, оценивая офицера.

– Вернитесь обратно, – казак вновь слился с тенью. Никитин не прекращал свои упражнения в шагистике. – Вы знаете, что такое Истребительное Управление, Елизавета Карловна?

– Вынуждена ответить «нет».

– Хорошо. Значит даже такие информированные личности как вы в неведении. Ефим Петрович – один из немногих истребителей. Это наши лучшие офицеры, которых мы посылаем на задачи самые опасные и дерь… – Никитин осёкся и на миг остановился. Потом снова зашагал. – Короче вы поняли. Ещё у нас есть следопыты, но этих мы задействовать не будем. Не для них работёнка. Новицкий, вы чего узоры на стекле разглядываете? В первый раз лёд видите?

– Нет, просто тут так интересно. – абсолютно серьёзно ответил комендант, проводя пальцем по холодной поверхности, где мороз нарисовал листы папоротников эпохи мезозоя. – И да, я впервые вижу такую вариацию.

– Я вас что, сюда позвал чтоб вы мне узоры на окне рассматривали?

– Вы не посчитали нужным объяснить мне, зачем нужно будет моё присутствие, – тем же тоном сказал Новицкий, не отрываясь от чуда мороза.

Никитин остановился и долго смотрел на коменданта, сцепив руки за спиной так, что взвыли суставы. Штабс-капитан даже не повернулся, продолжая водить пальцем по стеклу.

– Сядьте, – процедил начфак, и Новицкий, удовлетворённо кивнув, удобно устроился в кресле у камина. Никитин вновь зашагал по кабинету. – Это между прочим ваш прокол, что этот чёртов провокатор смог сделать своё дело и уйти.

– Мой, – согласился Новицкий. – Каюсь, не могу везде присутствовать.

– Вы тоже сядьте, – бросил начфак Ливену, который всё ещё стоял. Юнкер резко козырнул и опустился на стул, чуть не промахнувшись. – У меня сложился план. Не назову его гениальным, я не такого высокого мнения о своей персоне. Но кретинов в Совете он одурачит наверняка. А если нет – придётся нам это сборище подразогнать. Тем более что от Главкома слышны какие-то очередные выдумки про какие артефакты… к которым Совету лучше не иметь отношения.

Новицкий чуть приподнял брови.

– Даже и не думайте, Александр Сергеевич. Лучше поразмышляйте о секторах огня в коридорах Уголка, может они скоро пригодятся. Разъясняю, – начфак повернулся к Ливену и Элизабет, – сегодня Совет предпринял попытку провокации – успешной, к сожалению. Погибли два гвардейца, ещё один и наш офицер ранены. Провокатор скрылся, но будьте покойны – мы его найдём и повесим на самой высокой башне Замка, чтоб все видели, что происходят с тварями. Однако мы не знаем, как Нойз и Ко поступят дальше. Если критическая масса тупости у них уже накопилась – они пойдут на самую прямую конфронтацию с нами. Если это просто единичный выверт ушами – то ещё ладно, мы просто устроим им на следующем заседании выволочку. Но пока ничего не ясно – следует подстраховаться. А именно – вывезти наиболее уязвимые активы из Уголка.

– Позвольте вопрос – ваш ИсследОтдел в этот список входит?

– Наши лобастые, слава Богу, умеют за себя постоять, – ушёл от прямого ответа Никитин. – Да и мы их не бросим. Юнкера и вы – приоритет. Мы – люди взрослые, как-нибудь управимся…

– Иван Андреевич, может надо чуть по-другому сказать? – Встрял Новицкий. Никитин раздражённо щёлкнул пальцами, и пламя взметнулось над одной из свечек.

– Не. Учите. Меня. Я как раз собирался. Всё дело в том, что вы, – капитан криво улыбнулся, – так сказать – под моей личной ответственностью. Это во-первых. Во-вторых – я хоть и имею большую власть в Уголке, но не Царь и Бог здесь. Есть Устав, и над отделами я не властен. В-третьих – коль вы под моей ответственностью, то как офицер, я обязан делать всё, чтоб вы были живы. Это и к юнкерам и слушательницам относится.

– Теперь наверно можно и про план рассказать… – зевнул Новицкий.

– Александр Сергеевич, – ледяным тоном сказал после паузы Никитин. – Вы до сих пор видимо не поняли, зачем я вас позвал. Объясняю – вовсе не для того, чтоб вы играли роль сценариста или режиссёра. Вы здесь больше для проформы и для совещания.

– Понял, – кивнул Новицкий. – Для профрмы и совещаний. Всё. Я вовсе не обижаюсь.

Начфак воздел глаза к потолку. Затем продолжил:

– Александр Сергеевич правильно сказал, что пора объяснить вам план. Вы оба переводитесь на объект «Топоръ», под охрану инвалидной команды и Лётной Школы Междумирья. Естественно, переводитесь неофициально и желательно тайно. Причём Елизавета Карловна – первой.

– Почему? – Спросила Элизабет, сложив руки на коленях.

– Потому что Совет давно на вас зарится, – ответил Никитин. – Раз они так осмелели, то могут и вас потребовать к себе «для допросных мероприятий». Они вам психику сломают, сделают из вас куклу, а потом вы «случайно» споткнётесь во время прогулки по Замку и упадёте с высоты десятого этажа. Совет – вернее те в нём, кто работают на вашего отца – устранят вас как опасного перебежчика и предателя. Вы для них не барышня, не товарищ и не друг – а только изменница.

– А для вас я кто?

– Уточните, – начфак вновь зашагал. – Кого вы подразумеваете под словом «вас».

– Для Компании.

– В первую очередь. – без запинки ответил Никитин, – вы для нас дама, и как вы могли заметить, отношение к вам у нас соответствующее. Во вторую очередь – ценный актив и кладезь информации, именно поэтому вас часто зовёт к себе Сигизмунд Вроцлавыч. В третью очередь – свидетельство того, что от вашего отца уходят даже самые близкие. Pardon за прямоту, но какой вопрос, такой последует и ответ.

– Нечего извиняться, – спокойным тоном ответила Элизабет.

– Есть чего, – буркнул Никитин и остановился. – Подъесаул Богаевский прикомандирован к вам обоим как надёжный офицер-конвоец. Он будет вас охранять.

– И это весь ваш план? – Спокойно спросила Элизабет.

– Как я уже говорил, – Никитин остановился и попытался улыбнуться – вышло устало, кисло и не очень, – я вовсе не гений, да и такой шутки для остолопов из Совета вполне хватит. Ефим Петрович, у вас есть мысли по поводу эвакуации этих лиц на объект «Топоръ»?

– Барышню первой надо, – отчеканила тень, не выходя из угла. – Она – личность известная, пропажу быстро заметят. Нужен подлог.

– Мне нравится ход его мыслей, – отметил Новицкий, закуривая сигару.

– Благодарю, господин штабс-капитан, – без тени эмоций продолжил истребитель. – Имею честь продолжить – барышню вывозим первой. Через день – юнкера.

– А что до подлога? – Спросил Никитин.

– Есть два варианта. Исполнителем будет являться юнкер Ливен, его личность не столь известна. Он один из многих. Кроме того его лояльность по отношению к барышне обусловит качественные действия для её эвакуации.

– Так…

Ливен чуть покраснел.

– Вариант первый – вручить ему лживый проектор, – спокойно продолжил Богаевский. – Настроить проектор на иллюзинацию образа барышни, и пустить юнкера Ливена ходить по тем местам, где обычно ходит она. Не вызывает подозрений, если он будет молчать, ибо голос проектор подделать не в силах.

Ливен побледнел.

– Не катит, Ефим Петрович, – отверг план Никитин. – Давай второй вариант.

– Докладываю – поместить юнкера Ливена в её комнату для имитации её нахождения там. Сослаться на то, что у барышни мигрень из-за погоды, и она не выходит. Такое развитие событий не потребует от юнкера имитации голоса или чего либо. Ему достаточно будет лишь иногда двигать перед окном манекен в платье барышни.

Ливена чуть отпустило – но не слишком. Элизабет наблюдала за ним с отстранённым любопытством.

– … по итогу переброски барышни я вернусь за юнкером, его перебросим также ночью, – кончил Богаевский. Никитин задумчиво кивнул.

– Одобряю. Елизавета Карловна, час на сборы. А, ещё, – он щёлкнул пальцами. – Богаевский, наведайтесь к портупей-юнкеру Мажаровой, она сегодня дежурная и не спит. Потребуйте у неё доступ к складу формы для женских курсов, и пусть Елизавета Карловна себе найдёт там по размеру. Чтоб не вызывало вопросов.

Казак козырнул, открыл дверь; Элизабет встала, вежливо улыбнулась офицерам, остановила взгляд на Ливене… и вышла. За ней ушёл Богаевский.

– Разрешите идти? – Спросил сиплым голосом юнкер. Новицкий пожал плечами, а Никитин сел за стол, склонил голову и стал растирать себе виски.

– Можете… Ливен, один момент, – Евпатий развернулся, уже находясь на низком старте. Уши его пылали. – Как вас по батюшке?

– Иванович, вы же спрашивали на плацу – ответил несколько озадаченный юнкер.

– Да… Вот что, Евпатий Иванович, – Никитин глядел куда-то в стену, даже не на Ливена; рука капитана на автопилоте пробежала к нашейной цепочке. Все думали, что он там носит нательный крестик, но сейчас Евпатий краем глаза успел заметить там блеск чего-то круглого. Начфак однако недолго летал где-то там; он через мгновение собрался и серьёзно посмотрел на Ливена. – Вы там… берегите её. Ефим Петрович конечно профессионал, но… вы меня поняли, юнкер. Теперь можете идти.

Смутно догадывающийся о посыле капитана Ливен кивнул и пулей вылетел из кабинета.

– Гвинделло вспомнил? – Без обиняков спросил Новицкий, вставая сзади Никитина. – Признавайся, старый моралист.

– Вспомнил, вспомнил, – ответил начфак, теребя цепочку. – Ты знаешь, Александр Сергеич, я ничего и никогда не забываю… особенно то и тех, кто дорог. И кого давно нет.

– Да, ты деменцией не страдаешь, – комендант вновь прошёл к окну. Буря только усиливалась. – Что там за артефакты у нашего обожаемого Главкома?

– Да говорит – ключи какие-то. От шкатулок древних.

– Да? Дамские шкатулочки с духами вековой давности?

– Вроде того, – согласился Никитин, быстро усмехаясь. – Уважаемый Главком абсолютно забыл, для чего нужна Компания.

– А мне даже жаль его.

Никитин обернулся и с некоторым удивлением посмотрел на спину Новицкого, будто она могла ему ответить.

– А меня тебя значит не жалко, с таким политиканом работать?

– Знаешь, Иван Андреевич, как однажды в нашем полку было?

– Одна из двух сотен твоих баек? Дуэль, драка в гусарском стиле, пьянка?

– Нет, гораздо проще. Был такой вольнопёр, с фамилией забавной – Иезуитов. Его все Изей стали кликать. Такой и позывной дали. Способный малец, увлекался политикой только. Вроде инакомыслящих, прям совсем инакомыслящих.

– И к чему это?

– К тому, что политики бывают полезны, – комендант печально улыбнулся метели за окном. – Он задержал наступление горцев в одном из ущелий тем, что стал в рупор им орать свой проект конституции. Конечно, подкрепляя это очередями из автомата. Так он прикрыл отступление своего взвода, хотя потом и погиб.

– По-моему, в прошлый раз ты рассказывал, что вы его специально напоили, чтоб избавиться, а он по пьяни стал орать на горцев.

– Ну-у… – Новицкий покачал головой. – Притча меняется в зависимости от того, какую мораль надо подать.

– Иди спать, моралист доморощенный. – буркнул Никитин, доставая из трубы пневмопочты пачку сегодняшних отчётов. – Мне только твоих проповедей не хватало. То у него пьяницы, то инакомыслящие, скоро эсеры появятся…

– Ты сегодня грустный, – отметил Новицкий, выходя из кабинета.

– Развесёлый чех! – Бросил ему вслед капитан.