# Похищение во благо

Сира Грин

Говорят, если тебя похитил дракон – твоя песенка спета. Но что, если похищение – это лучшее, что случилось с тобой за всю жизнь? Для семьи Ванстен Элиара была лишь «неудобным бастардом», тенью в чепце служанки. Для древнего чешуйчатого лорда она должна была стать ключом к власти.

Белый дракон планировал триумфальное возвращение и политический брак с гордой аристократкой, а получил… её. Ту, которой нечего терять и которая не умеет падать в обморок при виде когтей. Контракт подписан, роли распределены, но дракон еще не понял: эта «девушка в беде» сама станет его главной бедой. Или величайшей удачей.

## Глава 1. Тень с чужим лицом.


Небо над головой напоминало грязный, грубый холст, наглухо затянутый тяжёлыми свинцовыми тучами. Ледяной ветер яростно хлестал по лицу, бесцеремонно вырывая из груди остатки дыхания и заставляя жмуриться до боли в глазах. Моя прическа, над которой часами трудились горничные, превратилась в спутанный колтун; непослушные пряди цеплялись за острые грани серёг и давили на шею тяжелым ожерельем – последними атрибутами моей «высокой» золотой клетки.

А платье? От этого шёлкового шедевра, стоившего целое состояние, осталось лишь горькое воспоминание. Изящные кружева превратились в жалкие лохмотья, а благородная белизна ткани безнадежно смешалась с дорожной пылью и гарью.

Но среди этого хаоса и разрухи расцветало нечто по-настоящему прекрасное: застывшие, ошарашенные лица моей «дорогой» семьи, сорванная нежеланная свадьба и… свобода.

Хотя можно ли назвать происходящее свободой? Насколько это слово вообще уместно, когда ты зажата в когтистых лапах дракона, а под тобой – километры пустоты? Для любого другого человека это прозвучало бы как злая насмешка или бред сумасшедшего. Но для меня, даже это враждебное, штормовое небо стало первым за долгие годы глотком чистого воздуха.

Да, моё избавление выглядело совсем не так, как я представляла в своих мечтах. И всё же это был шанс – единственный и неповторимый. Но прежде чем я решу, как распорядиться этой новой, пугающей жизнью, мне нужно обернуться назад. Туда, где всё началось. В то прошлое, которое так старательно и методично пыталось меня похоронить.


***

За две недели до этого.


Городские часы на башне размеренно отсчитали полночь. Тяжёлые, гулкие удары колокола вязли в ночном воздухе, провозглашая долгожданный конец дня. В залах поместья наконец воцарилась штилевая тишина: гости разошлись по почивальням, хозяева погрузились в безмятежное забытье, а измотанные суетой слуги провалились в тяжёлый, беспамятный сон. Даже цепные псы у ворот притихли, лишь изредка тревожно вздыхая во сне.

Лишь в моей каморке, притаившейся под самой крышей, тускло и неровно мерцал огарок свечи. В старом треснувшем зеркале я видела знакомое отражение: бледное, сосредоточенное лицо и руки, которые привычным, доведённым до автоматизма жестом затягивали волосы в тугой хвост. Нельзя допустить, чтобы хоть одна белая прядь выбилась из-под ткани и предательски блеснула в ночных тенях.

Железная ручка шкафа отозвалась едва слышным звоном и тусклым холодным блеском. Я извлекла свой «второй облик» – комплект вещей, ставший для меня второй кожей: свободные тёмные штаны, плотную чёрную рубаху и тяжёлый плащ с глубоким капюшоном, способным поглотить любой случайный взгляд.

Бросив последний, оценивающий взгляд на зеркало, я накинула капюшон и коротким движением пальцев загасила пламя. Комната мгновенно утонула в чернильной темноте, но в ту же секунду створки окна распахнулись, впуская внутрь бодрящий поток воздуха, пахнущий озоном и желанной волей. Оставался последний штрих. Магия.

Короткий, выверенный пасс рукой – и в центре комнаты соткалось дрожащее марево. Спустя мгновение передо мной уже стоял мой идеальный двойник. Я вплела в призрачный силуэт заклинание призыва: невидимая нить теперь связывала нас, готовая в любую секунду поменять меня с иллюзией местами, если риск станет запредельным.

Дальше всё шло по давно заученной схеме. Я бесшумно скользнула на подоконник, вцепилась пальцами в шершавую, пахнущую пылью черепицу и, словно бестелесная тень, перемахнула на крышу. Короткий прыжок на козырек конюшен, мягкое, почти кошачье приземление на влажную траву – и вот я уже в глубине сада.

Там, под раскидистыми ветвями старого дуба, в непроглядной гуще теней, меня уже ждали.

Мой сообщник наконец вышел на полосу бледного лунного света. Он медленным, тягучим движением откинул капюшон: тёмные пряди в беспорядке рассыпались по лицу, почти полностью скрывая внимательный взгляд его глаз.

– Долго же ты сегодня, – негромко произнес парень.

В его голосе прозвучал привычный укор, за которым, как и всегда, скрывалась едва уловимая, почти болезненная забота.

Он протянул мне меч. Когда мои пальцы сомкнулись на рукояти, по телу пробежала дрожь, граничащая с восторгом. Прохладная кожа обмотки и знакомая тяжесть гарды легли в ладонь так естественно, будто клинок был моей утраченной частью, наконец вернувшейся на место.

– Будто сам не знаешь, – на моих губах заиграла дерзкая, колючая ухмылка. – У герцога снова высокородные гости. Пришлось задержаться на кухне, поднося этим господам их бесконечный поздний ужин.

– Ясно… – парень желчно усмехнулся.

Он резко сжал кулаки, пряча в тени густое, глухое раздражение. Его злило моё унизительное положение, и эта чужая ярость грела мне душу сильнее любого камина в поместье.

– Всё прошло спокойно? – спросил он, вглядываясь в моё лицо.

– Как обычно, – я безразлично пожала плечами, подставляя лицо ночной прохладе, которая бережно смывала липкую дневную усталость. – Склизкие комплименты, сальные взгляды, ядовитые шпильки Вивьен и двое невыносимых братьев. Ничего нового.

Я улыбалась, не таясь. Только здесь, под покровительством ночи, я могла наконец сорвать осточертевшую маску покорности, расправить плечи и позволить себе роскошь быть собой.

Мы молча направились к нашему тайному убежищу – заброшенному плацу у руин старого особняка. В этом забытом богом месте, среди разбитых колонн, время словно замирало, а страх и притворство отступали, освобождая место для чистой, первобытной силы.

Всё шло по заведенному ритуалу, который давно стал для меня священным: быстрая разминка, изматывающий бег по битому камню, отработка сухих и точных стоек. И, наконец, то, ради чего я жила, – спарринг.

Сталь со звоном вспорола ночную тишину. Меч запел в моих руках, на высокой ноте встречаясь с клинком напарника и высекая снопы ослепительных искр. Мы двигались в унисон, сплетаясь в опасном, инстинктивном танце. Он наступал, обрушивая на меня серию мощных ударов; я чувствовала отдачу в локтях, но не отступала ни на шаг. Резкий выпад – я ухожу в сторону, едва не задевая плечом шершавую стену. Воздух вокруг нас, казалось, наэлектризовался. Мой рывок, обманный финт со сменой ведущей руки, стремительный выпад – и вот стальное лезвие, затрепетав, замирает в миллиметре от его горла. Мы оба задыхались, и в этом тяжёлом дыхании было больше жизни, чем во всём моём дне в поместье.

– Ты опять мне поддавался, – выдохнула я, жадно глотая прохладный ночной воздух. В висках тяжёлым набатом стучала разогнанная боем кровь. – Джими, это несерьёзно! Так я никогда не научусь биться по-настоящему.

– Клянусь, нет, – он вскинул руки в примиряющем жесте, но в глубине его зрачков всё же плясали лукавые искорки. – Ну… быть может, самую малость. Но посмотри на себя: ты растешь быстрее, чем я успеваю изобретать новые связки. Ещё немного, и ты действительно уложишь меня на обе лопатки без всяких поблажек.

– У меня нет этого «немного». Через месяц экзамен, – я со стоном облегчения опустилась на потрёпанную, пахнущую сыростью и старым деревом скамью.

Усталость свинцовой тяжестью впивалась в мышцы, но эта боль была единственным честным чувством за весь день. Только она доказывала, что я ещё жива.

– Мне нужно стать лучше, – упрямо повторила я, глядя в пустоту перед собой. – Быть на голову выше любого, с кем мне придется столкнуться.

– С твоим упорством ты справишься, – тихо отозвался он. В его голосе было столько искренней, непоколебимой веры, что она весила больше, чем все молитвы, вознесенные в городских храмах.

– Хочется в это верить… – я устало закатала рукава рубахи и вновь перехватила распустившиеся волосы, затягивая их в узел так туго, что кожу на висках неприятно потянуло.

Внезапно Джим подался вперёд и порывисто перехватил мою руку. Его взгляд замер на свежем, ещё багровом рубце, который неровной, рваной линией пересекал белизну предплечья.

– Что на этот раз? – в его голосе прорезалась сталь. Это была холодная, опасная злость человека, доведенного до предела. Кончики его пальцев дрогнули, едва коснувшись воспаленной кожи, но он тут же замер, боясь причинить мне даже тень боли.

Я лишь равнодушно передернула плечами, стараясь сглотнуть горький, жгучий привкус унижения.

– Герцогу не угодил чай. Видите ли, слишком горячий, слишком терпкий… какая, к чёрту, разница? – я вызывающе оскалилась, глядя ему прямо в глаза. – Но скажу тебе по секрету: прежде чем нести этот проклятый напиток в кабинет, я в него плюнула.

Джим не выдержал и коротко, хрипло рассмеялся, но это веселье не затронуло его глаз – в них по-прежнему плескалась тьма. Его ладонь всё ещё бережно сжимала мои пальцы, а взгляд скользил дальше, по целой сети старых, белёсых шрамов. Они покрывали мою кожу, словно жуткая, причудливая паутина – безмолвная летопись долгих лет «воспитания» в доме Ванстенов. Каждая отметина была памятью о чьём-то дурном настроении или моей неукротимой гордости.

– Они заживают всё медленнее… – его шёпот пронзил меня острее любого клинка. – Неужели ты больше не можешь их исцелить?

Я лишь горько качнула головой, не отрывая взгляда от собственных рук, которые в лунном свете казались восковыми.

– Не могу. Старые раны не успевают исчезнуть, как появляются новые. Даже моё исцеление больше не справляется.

Джим плотно сжал губы, и в его глазах вспыхнула невыносимая, обжигающая смесь жалости и ярости.

– Целительница, способная вытянуть умирающего с того света, но не властная над собственной болью… Это чудовищно, Элиара.

– Чудовищно, – эхом отозвалась я, глядя в вязкую, равнодушную ночную темноту. – Но такова моя «особенность».

«Особенность»… Какое жалкое, ничтожное слово для проклятия, превратившего мою жизнь в бесконечный круг изощренных пыток. Как только этот дар проснулся во мне, статус презираемого бастарда окончательно сменился участью полезного, безотказного инструмента. В глазах отца и его законных сыновей я превратилась в живой манекен для отработки ударов. «Ей всё равно, – твердили они, занося хлыст или тяжелый кубок. – Ломай ей кости – к утру срастутся. Ломай её волю – она всё стерпит». И я действительно заживала… какое-то время. Ткани стягивались, кости вставали на место, а кожа вновь становилась обманчиво гладкой, скрывая следы вчерашних издевательств. Но это было лишь иллюзией спасения. Внутри я медленно и неотвратимо гнила. Моя душа истончалась, слой за слоем, не успевая восстанавливаться вслед за плотью. Для мира мой дар был священным благословением и чудом, для меня же – комнатой, из которой не было выхода.

Впрочем, если рассуждать трезво, мой нынешний удел был далеко не худшим сценарием. Не проявись во мне эта проклятая сила, Альберик Ванстен, вероятно, просто избавился бы от меня, как от досадного пятна на дорогом ковре.

Я не несла вины за то, что мой дражайший родитель не привык обременять раздумьями голову, покоившуюся на его холёных плечах. Стоило в поместье появиться новой миловидной служанке, как он, обуреваемый инстинктами голодного хищника, спешил продемонстрировать своё право хозяина на всё и вся.

По его прихоти спустя девять месяцев на свет появилась я. А всего через два месяца родилась Вивьен – его «законная» и «единственная» наследница от благородной супруги.

Его похоть и неспособность сдерживать животные порывы запустили этот механизм, так почему же всю тяжесть вины и стыда возложили именно на мои плечи? Женщина, подарившая мне жизнь, сбежала из поместья, как только представилась возможность. Я не была ей нужна – я была лишь живым воплощением её унижения, болезненным напоминанием о пережитом кошмаре. Она ушла, оставив меня в одиночку расплачиваться по чужим счетам.

Так я и осталась в этом доме – вечным козлом отпущения, единственной тёмной тенью в сияющей родословной Ванстенов.

Меня буквально замуровали в этих высоких стенах, чтобы гнилая тайна моего рождения не просочилась за порог и не запятнала безупречный фасад «благородного» семейства. Долгое время я оставалась для них лишь удобной прислугой, бессловесным призраком в углах залов – существом без имени, без права на голос и тем более на мечты. Но стоило моему дару пробудиться, как правила игры изменились. По крайней мере, так мне наивно грезилось в самом начале…

Целительство. Редчайший дар, о котором в нашем королевстве осмеливались шептаться лишь благоговейным шёпотом. По закону, магию запрещено скрывать: каждый одарённый обязан пройти регистрацию и служить короне. Но как может быть зарегистрирован тот, кого официально не существует?

Моя сила была слишком заманчивой добычей. Узнай о ней церковь, меня бы тут же изъяли, провозгласили «святой» и превратили в безликое орудие веры. Но герцог не собирался делиться своим сокровищем. Меня приковали к его дому крепче любых кандалов. Из безликой судомойки я превратилась в живой товар, в сверхприбыльный актив. Мой папаша не упустил шанса извлечь выгоду: он продавал мои исцеляющие прикосновения за баснословные суммы, обстряпывая грязные сделки под покровом ночи.

Я стала их тайной реликвией. Их личной золотой жилой, которую «берегли» пока она приносила звонкую монету.

Стоит ли ворошить пепел моего детства? Вспоминать ту отчаянную, по-детски глупую жажду вымолить хотя бы каплю их признания, крошечную искру любви. Сколько раз я, замирая от хрупкой надежды, тянула к ним руки, но натыкалась лишь на стену ледяного безразличия. За любую малейшую провинность – случайный взгляд, неловкий жест или тихий вздох – следовала немедленная расплата. Меня ждали сырые подвалы, где могильный холод по-хозяйски вползал под саму кожу, выстужая кости; бесконечные дни в удушливой темноте без единой крошки хлеба; удары, после которых тело превращалось в один сплошной, пульсирующий кровоподтёк. Чаще всего – всё это обрушивалось на меня разом.

В этом доме не знали ни жалости, ни тепла. Для Ванстенов я была не ребёнком, а неисправным механизмом, который обязан функционировать без сбоев.

Их законные дети буквально купались в неге и обожании, в то время как я лезла из кожи вон, стремясь угодить своим мучителям. Со стороны жизнь этого семейства казалась безупречным полотном: образцовый фасад, ослепительные улыбки, выверенные манеры. Но лишь единицы догадывались о правде, надёжно укрытой за тяжёлыми бархатными портьерами. О том, что в тишине белоснежных залов давно проросла гниль, а души обитателей поместья обратились в прах.

Будучи наивной малышкой, я никак не могла унять жажду признания. Мне казалось: если я стану ещё полезнее, ещё совершеннее, они наконец-то разглядят меня, примут в свой круг. Эта горькая вера и подтолкнула меня к изучению основ магии. Я рассудила просто: раз во мне течет редкая кровь целителя, значит, и к иным плетениям должна быть предрасположенность. И я не ошиблась.

Судьба, словно в насмешку, подбросила мне щедрый подарок: в самом дальнем, забытом углу герцогской библиотеки я отыскала древний, покрытый вековой пылью гримуар. Он был всеми покинут и заброшен – точь-в-точь как я сама.

Своё первое серьёзное заклинание – создание клонов, моих идеальных копий – я освоила всего за пару бессонных ночей. Эта магия стала моим спасением и моей самой опасной тайной. Пока призрачные двойники монотонно драили полы и покорно выполняли работу служанок, я, запершись в своей каморке, жадно, страница за страницей, впитывала знания из запретных книг.

Я в совершенстве овладела искусством ускользать из поместья в город, где, скрывая лицо, бралась за любую, даже самую изнурительную подённую работу. На заработанные гроши я покупала вовсе не хлеб – я охотилась за книгами. Каждая исписанная страница была моим личным сокровищем, моим тайным и самым верным оружием.

Однажды, когда мне исполнилось десять, в моей серой жизни появился он. Молодой рыцарь, один из самых многообещающих учеников академии. Его приставили к Вивьен в качестве личного телохранителя, но на деле он оставался лишь очередным дорогим украшением, живым аксессуаром к её безупречному и пустому образу.

Я тайком, затаив дыхание и вжимаясь в холодный камень стен, наблюдала за его тренировками на плацу. Скрытая глубокими тенями галерей, я жадно впитывала каждый его жест, каждую стойку, каждый стремительный, выверенный выпад. Я буквально воровала у него искусство владения клинком, запоминая рисунок боя на уровне инстинктов. Позже, запершись в своей тесной каморке, я часами, до кровавых мозолей и изнеможения, повторяла его движения, сжимая в руках обычную суковатую палку вместо меча. Я трезво осознавала: мне никогда не позволят обучаться фехтованию по-настоящему. Все рыцари в этом доме принадлежали герцогу, и никто из них не посмел бы наставлять «позорное пятно» рода Ванстенов – ту, чей удел заключался лишь в безвольном служении господам.

Тысячи раз я порывалась выйти из тени, мечтала попросить его о помощи, но ледяной страх сковывал горло. Я была убеждена, что он – всего лишь очередная верная гончая моей «сестры», безвозвратно одурманенная её фальшивым очарованием и привязанная к её капризам золотой цепью долга.

Так я считала… вплоть до одного судьбоносного дня, в одночасье перевернувшего мою жизнь.


## Глава 2. Секрет заброшенного плаца.


***

Десять лет назад.


Как только на поместье опустились тяжёлые чернильные сумерки, я, боясь потревожить даже тишину, выскользнула в окно под самой крышей. Пальцы, окоченевшие от ледяного ночного воздуха, предательски скользили по обледенелой черепице. В этой звенящей пустоте каждый шорох, каждый скрип под моими ногами отдавался в ушах грохотом обвала. Несколько раз я замирала в волоске от падения, судорожно вцепляясь в камни, но это было в сотни раз лучше моих первых, неумелых вылазок. Вниз я старалась не смотреть – от одного взгляда в бездну кружилась голова, а сердце пропускало удар, проваливаясь куда-то в пятки.

С горем пополам добравшись до края конюшни, я зажмурилась и прыгнула. Тюк сена принял меня мягко, окутав облаком сухой пыли и запахом скошенного лета. Теперь предстояло самое сложное: тенью пересечь задний двор и пробраться к пристройке с инвентарём.

Там, в углу, насквозь пропитанном ароматами дёгтя, старой кожи и сырости, я наконец нащупала свою цель. Учебный деревянный меч. Он был треснут, изъеден временем и давно списан со счетов, совершенно ненужный своим истинным хозяевам. Его исчезновения никто бы не заметил, но для меня этот обломок стал бесценным сокровищем. Сбывшейся мечтой. Я больше не могла бессмысленно махать веткой в удушливой тесноте своей комнаты; мне требовался простор, воля и настоящий замах.

Плац у поместья манил своей ровной поверхностью, но он был слишком открыт. Стоило кому-то случайно выглянуть в окно – и мне конец. За подобное дерзкое своеволие герцог не просто накажет, он выжжет мои стремления под корень. Выход был один – уйти в лес, к руинам заброшенного особняка, о которых со страхом перешёптывались слуги на кухне. Там, среди поросших мхом камней и битого мрамора, скрывалась старая тренировочная площадка. Место забытых легенд и идеальное убежище для такой, как я.

Но стоило мне ступить на растрескавшиеся плиты древнего плаца, как тишину за спиной, словно удар бича, разрезал голос:

– Вот и попалась, маленькая крыска.

Я вздрогнула так, что зубы клацнули. Сильнее прижав обломок дерева к груди, я медленно, дюйм за дюймом, обернулась. В холодном, призрачном сиянии луны вырисовывался чёткий, пугающе неподвижный силуэт. Тот самый рыцарь, верный страж Вивьен. Он неспешно приближался, и каждый его шаг по камням отдавался в моей голове погребальным звоном.

– Что ты здесь делаешь? – его голос скользнул по моей коже, ледяной и пропитанный ядовитой насмешкой. – Да ещё в такой час.

Его взгляд медленно просканировал мою фигуру, задержался на поношенном, перепачканном платье и, наконец, впился в деревянный меч в моих руках. Одна его бровь вопросительно изогнулась.

– Собралась тренироваться? Ты? – он сделал ещё шаг, сокращая дистанцию, и на его губах расцвела высокомерная, колючая улыбка. – Серьезно?

Я молчала, чувствуя, как внутри всё сковывает могильный холод страха. Что бы я ни произнесла, какую бы искусную ложь ни сплела – расплата казалась неизбежной. В это мгновение тишина была моим единственным союзником, хрупким щитом, позволяющим сохранить хотя бы крупицу достоинства перед лицом неминуемого краха.

Рыцарь сделал ещё шаг, и в его глазах, отражавших мертвенный блеск луны, вспыхнула колючая издёвка.

– Я видел тебя в поместье. Та самая замарашка, что вечно пряталась в тенях и пялилась на мои тренировки из кустов. Слуги шепчутся, будто ты лишилась рассудка, – он чуть склонил голову набок, бесцеремонно разглядывая меня, словно диковинного, забитого зверька. – Эй, ты вообще членораздельно говорить умеешь?

Сердце пропустило удар. Значит, он не знает? В его глазах я была лишь безымянной служанкой, а не позорным бастардом герцога. Это в корне меняло дело. На мгновение мелькнула спасительная, трусливая мысль: «Может, притвориться дурочкой? Посмеется, отвесит подзатыльник и уйдет».

– Эй! Я к тебе обращаюсь! – рявкнул он, стремительно сокращая дистанцию и нарушая границы моего пространства.

Я не успела осознать свои действия – разум отступил, уступая место рефлексам. Тело, выдрессированное тысячами тайных повторений, сработало само, подчиняясь инстинкту выживания. Руки рывком вскинули тяжёлый обломок дерева, и зазубренное острие тренировочного меча с сухим стуком упёрлось прямо в расшитую грудь стражника.

Время замерло. Он застыл с нескрываемым изумлением в широко распахнутых глазах. Я – с бешеным пульсом, который, казалось, вот-вот проломит ребра изнутри. Влипла. Теперь маска сорвана: он понял, что я не только слышу, но и осознаю каждое его слово. Если я продолжу игру в молчанку, он примет это за вызов и раздавит меня. Нужно было что-то предпринять… немедленно!

Мысль промелькнула подобно вспышке молнии, и прежде чем рассудок успел возвести преграду, я выдохнула на одном дыхании:

– Если я хотя бы раз коснусь тебя… ты сохранишь мой секрет. Ты промолчишь о том, что видел меня здесь.

Лишь услышав собственный голос, я осознала всю бездну своей дерзости. Бросить вызов рыцарю, элите академии и личному защитнику Вивьен… За подобную наглость можно было лишиться не просто места в доме, но и головы.

Парень на мгновение застыл, а затем его губы растянулись в хищной усмешке. С тихим, зловещим шелестом он обнажил свой клинок. В холодном лунном свете хищно полыхнула безупречная сталь, на фоне которой моя старая деревяшка выглядела просто жалким мусором.

– А крыска у нас не только безрассудная, но ещё и кусачая… – с ленивой, кошачьей грацией он вскинул клинок. – Что ж, малявка, запомни: пощады не будет. Мне плевать, что ты девчонка. Плевать, что ты вдвое меньше и слабее. За дерзость принято платить кровью.

«Если бы ты только знал… – горько подумала я, не отрывая взгляда от острия его меча. — По праву крови я на три головы выше тебя. Но кого это волнует?» Для этой реальности я – никто. Призрак, затерянный в пыльных лабиринтах поместья. Лишняя. Отречённая. Элиара Ванстен, чье имя запрещено произносить вслух. И вдруг, вопреки здравому смыслу, мне стало удивительно легко. Если суждено погибнуть здесь, под этим холодным, равнодушным небом – пусть так. Пасть в честном бою от руки рыцаря куда достойнее, чем до конца дней сносить мерзкие побои отца и медленно гнить заживо.

Я перехватила свою треснувшую щепку поудобнее, чувствуя шершавость дерева ладонью, и сделала шаг навстречу своей судьбе. Я замерла в стойке, которую зазубрила до автоматизма, наблюдая за ним из тени кустов.

Парень пошёл в атаку. Его выпад был молниеносным: стальное лезвие, рассекая воздух с противным свистом, целило прямо мне в грудь. Страх накатил удушливой волной – до тошноты, до звона в ушах. На краткий миг тело сковал паралич, но в последнюю секунду инстинкт самосохранения выстрелил: я рванулась в сторону.

Он не давал передышки, наступая снова и снова, неумолимый, как стихия. Я уворачивалась, едва не спотыкаясь о собственные ноги на неровных плитах, кожей чувствуя ледяное дыхание смерти в считаных дюймах от лица.

«Магия! Используй её!» – билась в голове отчаянная, спасительная мысль. Если я сплету хотя бы простейший морок, у меня появится шанс. Крошечная лазейка, чтобы задеть его и прекратить этот танец на краю пропасти. Нет. Нельзя. Если он увидит, на что я способна, мир рухнет. Он расскажет… обязательно расскажет. А что ещё страшнее – его самого сотрут в порошок, если тайна бастарда-колдуньи выплывет наружу. Герцог не оставляет живых свидетелей своего позора. Мне не было жаль себя, но я не желала, чтобы этот парень погиб из-за моей минутной слабости.

Всё, что мне оставалось – это до хруста в суставах сжимать палку и пытаться не насадиться на его остриё. Хотелось закричать от бессилия, слезы обжигали глаза, но разве я могла позволить себе слабость перед врагом? Руки мелко дрожали, жалкая деревяшка будто налилась свинцом, вытягивая последние силы. Ноги стали ватными, я почти перестала чувствовать землю под собой, а воздух в легких превратился в жидкое пламя. Настало время для последней попытки. Мой единственный, безумный и отчаянный шанс.

Я пошла на отчаянный риск, сделав резкий ложный выпад влево. Он купился, зеркально смещаясь для блока. В ту же секунду я рванулась вправо, надеясь проскользнуть мимо, но страж оказался дьявольски быстр – он буквально преследовал меня по пятам, предугадывая каждое сокращение мышц. Тогда, в безумном порыве, я бросилась прямо на него, окончательно наплевав на защиту.

Холодная сталь вошла в плечо. Боль полыхнула ослепительно-белой вспышкой, на мгновение выжигая зрение и мысли. Но я не затормозила. Сцепив зубы до хруста, я подалась всем телом вперед и со всей оставшейся силой ткнула его своим деревянным обрубком в грудь. Есть! Касание! Пусть едва ощутимое, пусть купленное ценой собственной крови, но я сделала это. Я достала его.

В ту же секунду силы окончательно оставили меня, словно из разбитого кувшина вытекла последняя вода. Я повалилась на холодные плиты, судорожно прижимая ладонь к раненому плечу. Отчаянная попытка сдержать рыдания оказалась тщетной – всхлипы рвались наружу вместе с горячим дыханием. Липкая, теплая кровь густо стекала по руке, пачкая и без того жалкое платье. Несмотря на то, что дар уже пробудился и рана начала стремительно затягиваться под кожей, фантомная, жгучая боль продолжала терзать тело, напоминая о близости смерти.

– Ты что, совсем чокнутая?! – раздался над головой хриплый, почти испуганный возглас.

Он опустился на корточки прямо напротив меня, заслоняя собой бледный лунный свет. Его лицо тонуло в густой тени, но я кожей чувствовала исходящий от него жар гнева и растерянности.

– Эй! Я с тобой разговариваю! Смотри на меня! – снова рявкнул он, но в этом крике уже не было прежнего льда.

Мне было невыносимо, до тошноты стыдно поднимать на него взгляд. Слезы – это слабость. Слезы всегда раздражали моих хозяев, слезы неизбежно влекли за собой ещё более суровое, извращённое наказание. Но он не позволил мне спрятаться за мокрой завесой спутанных волос. Его ладони – удивительно тёплые и сильные – обхватили моё лицо, властно, но при этом странно осторожно заставляя посмотреть ему прямо в глаза.

– Я… я тебя задела, – прошептала я, захлёбываясь судорожным вдохом и тщетно пытаясь унять дрожь в голосе. – У нас был уговор. Ты не имеешь права выдать меня. Ты должен молчать.

Парень долго смотрел на меня, не шевелясь, словно видел впервые. В его зрачках промелькнуло нечто необъяснимое – не то горькая жалость, не то невольное, запоздалое уважение. Наконец он коротко хмыкнул и резко отстранился, разрывая ту пугающую близость, что внезапно возникла между нами в круге лунного света.

– Сумасшедшая, – проворчал он, поднимаясь во весь рост и пряча меч в ножны. Металл отозвался коротким, согласным звоном. – Завтра. В это же время. Жду тебя здесь. Попробуешь не прийти – сам найду.

Он развернулся и зашагал прочь, ни разу не оглянувшись. Его высокая, статная фигура быстро растворилась в вязкой ночной дымке, оставив меня одну среди призрачных теней и тающей боли.

Весь следующий день я провела словно в затяжной, изнуряющей лихорадке. Страх возвращаться к старому особняку сковывал движения, заставляя колени дрожать при каждой мысли о ночи. Воображение, отравленное годами унижений, рисовало однообразно жуткие картины: как рыцарь приводит стражу, как меня, скованную, волокут на расправу к герцогу, и как небо навсегда закрывается для меня тяжёлой ржавой решёткой подземелья.

Но моё отчаянное любопытство и жажда обрести хоть какой-то смысл в этом пустом существовании всегда оказывались сильнее первобытного ужаса. Терять мне было нечего.

Дождавшись, когда в поместье воцарится мертвая, звенящая тишина, я вновь выскользнула в окно. Ноги сами, вопреки воле разума, несли меня по знакомой тропе к заброшенным руинам.

Он уже был там. Одинокий, неподвижный силуэт на полуразрушенной скамье, окутанный сизой ночной прохладой и дымом догорающих сумерек.

– А я уж решил, что ты струсила, – лениво бросил он, вскидывая на меня внимательный взгляд.

В его голосе больше не слышалось вчерашней обжигающей ярости, остался лишь тонкий налет высокомерия.

– Лови, крыска!

Он небрежным, но точным движением швырнул мне предмет, который до этого крутил в руках. Я едва успела выставить ладони, подхватывая подарок: это был новый тренировочный меч, вытесанный из крепкого ясеня – куда более ладный, сбалансированный и надежный, чем мой вчерашний жалкий обломок.

– Ты мне по-прежнему не нравишься, маленькая выскочка, – продолжил он, неспешно поднимаясь и расправляя плечи. – Но, возможно, из твоей упрямой головы действительно выйдет хоть какой-то толк. Если, конечно, ты не расшибешь её раньше времени.

– Ты… ты правда не выдашь меня герцогу? – тихо, почти одними губами спросила я. Мои пальцы до белизны в костяшках сжали шероховатую рукоять, пахнущую свежей древесиной и смолой.

Он коротко ухмыльнулся, и в призрачном лунном свете эта ухмылка впервые показалась мне почти человечной, лишенной яда.

– Если не будешь действовать мне на нервы и начнешь вкалывать по-настоящему – не выдам. Моё слово крепче любой имперской стали.

Я молча кивнула, принимая этот странный, опасный уговор. В ту ночь в моей груди впервые за долгие годы затеплилось что-то живое. У меня наконец появилось нечто, ради чего стоило дожить до следующего заката.


***


Тогда, в ту призрачную лунную ночь, я ещё не могла знать, что этот резкий, колючий юноша станет единственным человеком в мире, готовым подставить мне плечо. Единственным, кто не раздавит, а защитит.

Дни складывались в недели, недели – в месяцы изнурительных, порой на грани человеческих сил тренировок. Часы, проведенные вместе среди крошащихся камней старого плаца, слой за слоем снимали с Джимми его напускную броню. За колючим сарказмом и показным безразличием обнаружилось преданное и удивительно чуткое сердце. Он больше не насмехался. Напротив, он не раз просил прощения за резкие слова, сорвавшиеся с языка в запале, и за багровые отметины, которые неизбежно оставлял на моей коже его тренировочный клинок. Позже, когда лёд между нами окончательно растаял и я решилась доверить ему свою главную тайну наша связь стала неразрывной.

Джим продолжал служить моей сестре, виртуозно исполняя роль её верного пса, но на деле он превратился в моего идеального шпиона. Его положение при Вивьен открывало доступ к самым потаённым уголкам жизни Ванстенов. Он приносил мне новости, которые мне знать не полагалось, и предупреждал о бурях, зреющих за закрытыми дверями господских кабинетов.

Адреналин, бурливший в жилах после ночного спарринга, начал медленно остывать, и под тонкую ткань рубахи мгновенно пробрался пронизывающий предутренний холод. Я подняла усталый взгляд к небу: там, на самом краю горизонта, уже начала разливаться бледная, болезненная полоса рассвета.

Время вышло. Пора возвращаться в клетку.

Я коротко кивнула Джиму на прощание и первой скользнула в спасительные тени вековых деревьев. Всё шло по давно отработанному, почти сакральному ритуалу: заброшенный сад, сонная конюшня, шершавая черепица крыши. И, наконец, узкое окно, ведущее на мой чердак.

И вот я снова здесь, в тесной каморке, насквозь пропитанной запахом пыли и одиночества. У меня оставалось всего пара часов тревожного сна, прежде чем навалится новый день – бесконечная череда стирки, чада кухонных плит и унизительных поручений. Обязанностей, которые я была вынуждена безропотно нести ради своей «семьи» и их высокородных гостей.


## Глава 3. Товар высшего сорта.


***

Я стояла на кухне, механически, удар за ударом, шинкуя овощи, когда тяжёлые, влажные ладони бесцеремонно легли мне на плечи. Позвоночник мгновенно прошила ледяная судорога, а к горлу подступил тошнотворный ком. Мне не нужно было оборачиваться, чтобы узнать, кто затаился за спиной.

Люциан. Мой старший «брат». Порочное, гнилое создание, чьё присутствие отравляло сам воздух.

– Моя дорогая сестрёнка уже с самого утра на ногах, – его голос, липкий и маслянистый, скользнул в самое ухо, обдавая меня зловонным, несвежим дыханием. – Какая прилежная, послушная девочка…

Омерзение парализовало волю, превращая кровь в густой, застывший свинец. Его рука медленно, с оскорбительным хозяйским спокойствием поползла выше, сминая ткань платья и впиваясь пальцами в мою кожу. Я до боли вцепилась в кухонный нож, сжав рукоять так сильно, что костяшки пальцев побелели. В голове, словно набат, билась одна-единственная, исступленная мысль: «Развернуться. Всадить сталь в его горло. Прямо сейчас».

– Давненько ты не заходила ко мне в гости, – продолжал он, и я почувствовала, как его вторая рука, грубая и бесстыдная, начала медленно задирать подол моего платья, скользя по бедру. – После ужина жду тебя в своих покоях. И не вздумай опоздать, Элиара. Ты ведь прекрасно помнишь, что я делаю с непослушными девчонками.

Когда он, наконец, убрался, одарив меня напоследок сальным взглядом, я бессильно осела на табурет. Воздуха внезапно стало катастрофически мало, я хватала его ртом, словно выброшенная на берег рыба. Ладони неудержимо дрожали. Мир вокруг окончательно выцвел, став серым и вязким, будто я заживо провалилась в зловонную топь.

Люциан… Ничтожество. Женатый человек, отец ребенка. Его похотливый взор впервые хищно замер на мне, когда мне исполнилось пятнадцать. Когда детская угловатость начала таять, а тело против моей воли стало женственным и манящим. С того проклятого момента я перестала быть для него просто объектом для издевательств и затрещин. Я превратилась в безгласную игрушку для него и Себастьяна.

Я ни разу не переступила порог их спален. Вместо себя я отправляла в их логово клонов – покорных, лишенных голоса фантомов. Но магия была коварна: я знала, я чувствовала, что они вытворяли с моими двойниками. Каждое утро, развеивая плетение, я ощущала на своем теле фантомную грязь и отголоски боли, которые пережили мои тени. Это знание отравляло душу медленным, неотвратимым ядом, выжигая во мне всё человеческое.

Родители… Отец наверняка был в курсе. И мачеха тоже. Они просто брезгливо закрывали глаза, позволяя своим драгоценным сыновьям забавляться с «позорным бастардом». Прихоти наследников были для них священным законом, даже если эти прихоти переходили все границы человечности. Главное, чтобы семейная гниль не покидала пределы высоких стен поместья.

– Ничего… – шептала я себе под нос, не отрывая взгляда от собственных мелко дрожащих рук. – Потерпи. Остался всего месяц.

Один месяц – и я растворюсь в дорожной пыли, исчезну, словно предутренний туман. План был выверен до мелочей: я поступлю в академию, скрыв истинную суть под личиной юноши. Я просчитала каждый шаг, вплоть до собственной «гибели». В день моего побега они найдут на пепелище лишь обгоревшее тело моего двойника. К тому моменту, как пепел остынет, я буду уже далеко. И тогда, наконец, я сброшу с плеч это проклятое бремя рода Ванстенов. Навсегда.

– Мерзкий ублюдок, – раздалось за моей спиной ядовитое, надтреснутое шипение.

Джим. Его голос буквально вибрировал от сдерживаемой, клокочущей ярости.

– Как же мне хочется всадить клинок прямо ему в глотку… а после и руки отрубить, для верности. Чтобы больше никогда, ни единым пальцем не смел…

– Не тебе одному, поверь, – тихо отозвалась я, так и не обернувшись. Мои пальцы всё ещё предательски подрагивали, храня память о мерзком прикосновении Люциана.

– Элиара… – брюнет сделал резкий шаг ко мне, и его тон из яростного внезапно стал умоляющим, почти сорванным. – Скажи только слово. Одно-единственное слово, и я всё закончу. Прямо здесь. Прямо сейчас.

– Не горячись, – я наконец заставила себя повернуться к нему лицом, пытаясь вернуть себе маску спокойствия.

Джим стоял совсем близко. В пыльных лучах утреннего света, пробивавшегося сквозь узкое кухонное окно, я видела каждую золотистую искорку в его потемневших изумрудных глазах. В них плескалось живое, пугающее своей искренностью тепло. В какой именно момент этот колючий и грубый парень начал смотреть на меня так? Изменилось ли всё, когда он узнал горькую правду о моем происхождении? Или это была лишь бесконечная, удушающая жалость, которую я ненавидела больше всего на свете?

– Я хочу свести счеты с этой семейкой самостоятельно, – отрезала я, безжалостно гася в себе минутную слабость.

– Но я больше не в силах на это смотреть! – Джим с силой сжал кулаки, так что вены на его предплечьях вздулись тугими канатами. – На их сальные, раздевающие взгляды, на их пропитанные гнилью слова… на то, как они смеют осквернять тебя своими руками. Это грязно, Эли. Ты не заслужила такой участи.

– Ох! – я не удержалась от слабой, надломленной усмешки, отчаянно пытаясь разрядить гнетущую обстановку. – А не ты ли сам, мой доблестный рыцарь, когда-то брезгливо звал меня «крысой»? И, помнится, без малейших колебаний пытался проткнуть тренировочным мечом?

На этот раз я рассмеялась по-настоящему, искренне, наблюдая за тем, как густой, пунцовый румянец в мгновение ока залил его щеки.

– Эли! Это было десять лет назад! – возмущенно воскликнул он, неловко взъерошив волосы на затылке и отводя взгляд.

Я продолжала тихо смеяться, всем сердцем наслаждаясь его обезоруживающим замешательством. Сколько бы зим ни миновало, видеть, как суровый, закаленный в боях воин Джим краснеет, словно пойманный на проказе мальчишка – моё маленькое, глубоко запрятанное и запретное счастье. Эти мгновения напоминали мне, что под слоем пепла и боли я всё ещё жива, всё ещё способна чувствовать что-то, кроме страха.

– Джими-и-и! – внезапно из коридора долетел пронзительный, капризный визг Вивьен. Этот звук разрезал нашу хрупкую тишину, словно ржавая бритва, мгновенно разрушая магию момента.

– Ой-ёй, – я насмешливо вскинула брови, возвращая на лицо привычную маску ироничного безразличия. – Кажется, высокородная госпожа потеряла своего самого преданного пса. Живее, а то она поднимет на уши всё поместье.

Всё ещё невольно улыбаясь краем губ, я сунула ему в руки тяжёлую фарфоровую тарелку с аккуратно нарезанными ломтиками сочных фруктов и слегка подтолкнула к выходу. Джиму следовало исчезнуть немедленно: моя «дорогая» сестрица не должна была даже на йоту заподозрить, что её личный телохранитель и гордость академии задерживается на душной кухне ради общения с «ничтожной» прислугой.

Он бросил на меня последний, исполненный невысказанной нежности взгляд, и стремительно вышел, вновь превращаясь в бесстрастного рыцаря, едва переступил порог.


***


Я закончила расставлять приборы, стараясь не звенеть фамильным серебром, и уже собиралась тенью ускользнуть обратно в кухонный чад, когда за спиной раздался ледяной, лишенный малейших признаков жизни голос герцога:

– Элиара. Завтра на рассвете явишься в мой кабинет.

Я замерла на полушаге, так и не коснувшись дверной ручки. Сердце болезненно сжалось, пропущенный удар отозвался глухим эхом в ушах. Личный вызов в «святая святых» Альберика Ванстена никогда не сулил ничего, кроме боли или унижения. Что уготовано мне на этот раз? Очередной тайный «пациент», чьи грязные золотые монеты пополнят казну рода? Очередная кара за провинность, которую они сами же и выдумали в пьяном угаре? Или нечто куда более зловещее, способное окончательно сломать мой хрупкий мир?

Не смея поднять глаз, я лишь покорно склонила голову в безмолвном поклоне и вышла прочь.

Весь оставшийся день протек в вязком, туманном оцепенении. Я по инерции, словно заведенная кукла, выполняла привычную работу в собственном проклятом доме: бесконечная стирка, от которой ноющими узлами завязывались суставы, уборка залов и приготовление яств для тех, кто платил мне лишь ненавистью. Эта рутина стала моим единственным спасением – она работала как заслон, не позволяя мыслям сорваться в бездну завтрашнего дня.

Когда на поместье опустились сизые сумерки, наступил самый невыносимый момент. Собрав волю в кулак, я соткала из магического марева своего двойника. Я смотрела в пустые глаза клона, прежде чем отправить его в покои Люциана – на растерзание его мерзким, извращённым прихотям. Ощущение липкой фантомной грязи уже начало просачиваться в моё сознание, отравляя рассудок, но я с ожесточением захлопнула эту дверь внутри себя.

Сама же я – тихая, почти бесплотная и невидимая для стражи – выскользнула за массивные ворота. Ночной воздух, пахнущий озоном, сырой землей и пьянящей свободой, наконец наполнил мои легкие. Я почти бежала к заброшенному особняку, чьи руины в лунном свете казались белёсыми костями павшего древнего исполина. Там, среди безмолвных теней и обломков забытого прошлого, меня уже ждал единственный человек, рядом с которым я могла сбросить все маски и просто дышать. Джимми.


***


Ровно в назначенный час я переступила порог кабинета.

Внутри меня встретила мизансцена, от которой захотелось немедленно развернуться и уйти, с грохотом захлопнув за собой тяжёлую дубовую дверь. Изольда, как и всегда, выглядела безупречно: затянутая в дорогие шелка и ледяное высокомерие, она восседала в кресле, словно на троне. Рядом с ней устроилась Вивьен. Её хорошенькое личико сияло довольной, почти торжествующей улыбкой – так скалится жестокий ребёнок, точно знающий, что на этот раз высекут не его.

Чуть поодаль, сливаясь с тенями книжных шкафов, застыл Джими. Мой верный рыцарь выглядел непривычно, пугающе напряженным, словно натянутая струна, готовая лопнуть от малейшего прикосновения. На мгновение я поймала его мимолетный взор. Джим едва заметно повел плечом – наш тайный знак, означавший: «Я сам в неведении».

Тяжело вздохнув, я опустилась в глубокое кожаное кресло, на которое коротким, равнодушным кивком указал отец. Каждая фибра души кричала о том, что сегодняшний разговор не сулит мне ничего, кроме катастрофы.

– Элиара, – начал герцог, медленно переплетая холёные пальцы в замок на массивном столе. – Скажи-ка мне, что тебе известно о нашем текущем финансовом положении?

– Насколько я могу судить, – ответила я ровным, лишенным эмоций голосом, не утруждая себя лицемерным почтением, – азартные игры ваших сыновей и безрассудные траты дочери уверенно ведут родовую казну к полному и окончательному опустошению.

В этой комнате за любое моё слово могло последовать наказание, так какой смысл тратить силы на кружево красивых фраз?

Изольда и Альберик обменялись коротким, красноречивым взглядом, в котором сквозила холодная, давно достигнутая договоренность.

– Болезней в округе стало меньше, а значит, и щедрых клиентов – тоже, – протянула мачеха с фальшивой, вызывающей тошноту тоской в голосе. – Ты больше не приносишь былой прибыли, Элиара. Единственная причина, по которой ты всё ещё топчешь землю этого поместья и дышишь его воздухом, – твоя сила. И ты прекрасно это осознаешь.

– Знаю, ваша светлость, – отозвалась я максимально сухо, глядя в пустоту перед собой. – К чему эти затянувшиеся прелюдии? Скажите прямо, зачем вы меня вызвали.

Я кожей чувствовала, как в комнате густеет тишина – тяжёлая, душная, пропитанная запахом старой бумаги, дорогого табака и чужой, концентрированной ненависти.

Герцог медленно откинулся на спинку кресла. Его губы растянулись в едва заметной, ядовитой усмешке, которая не предвещала ничего, кроме неминуемой беды.

– Наша казна не просто пуста – мы балансируем на самом краю бездны, – произнес он, и в его голосе явственно зазвенел холодный металл. – У нас остался лишь один-единственный выход, способный разом покрыть долги и сохранить былое влияние семьи. Брак.

Дальнейшие объяснения были излишни. Картина прояснилась окончательно и беспощадно – как для меня, так и для Джими. Я кожей почувствовала, как он застыл, не сводя с меня ошарашенного, полного боли взгляда. Это было слишком опасно, слишком заметно для внимательных глаз мачехи. Мне пришлось бросить на него резкий, предостерегающий взор, приказывая немедленно взять себя в руки и не выдать нашу тайну в порыве чувств.

– Насколько мне известно, предложения о замужестве поступают к леди Вивьен с завидной регулярностью, – я слегка склонила голову набок, позволяя губам растянуться в едва уловимой, ядовитой усмешке. – Но, разумеется, вы ни за что не пожелаете отдать своё «сокровище» какому-нибудь дряхлому лорду с трясущимися руками и сомнительными пристрастиями. А значит… под венец вместо неё отправится семейная тень?

В глазах герцога вспыхнуло яростное, неконтролируемое пламя.

– Следи за своим поганым языком, девчонка! – рявкнул он, и в его голосе лязгнула сталь. – Для ничтожества вроде тебя, подобный союз станет величайшей, незаслуженной честью! Ты хоть раз в жизни принесешь реальную, ощутимую пользу этой семье!

Как забавно… Только благодаря моей силе и моим проклятым, вечно уставшим рукам их благородный род до сих пор не пустили по миру с сумой. И истинным ничтожеством в этой душной комнате была точно не я.

– Полагаю, мой будущий супруг ни в коем случае не должен догадываться о моём даре? – уточнила я ледяным, режущим тоном. – А значит, мне придётся с завидным постоянством возвращаться в «родное гнездо» ради продолжения сеансов исцеления для ваших нужд?

– Ты должна захлёбываться благодарностью уже за то, что тебе вообще позволят переступать порог этого дома! – процедил герцог сквозь плотно сжатые зубы, едва сдерживая желание ударить.

– О, ваша светлость… – я театрально-почтительно склонила голову, чувствуя, как внутри закипает тёмная, холодная ненависть. – Я буду несказанно, до дрожи в коленях счастлива вновь и вновь возвращаться в эти благословенные, пропитанные любовью стены.

Мои слова жалили их спесь, словно рой разъяренных ос. Я с упоением видела, как Изольда гневно поджала тонкие губы, а Альберик побелел от бессильной ярости, понимая, что за маской моей покорности скрывается откровенная насмешка.

– Уверена, кандидатура почтенного жениха и дата торжества уже утверждены без моего участия? – мой голос прозвучал вызывающе ровно, дробясь о тяжёлые своды кабинета. – В таком случае… могу ли я быть свободна, ваша светлость?

Герцог не просто разозлился – он взорвался, словно бочка с порохом, в которую подбросили факел.

– Мерзкая, неблагодарная дрянь! – взревел он, резко вскакивая с места так, что тяжёлое кресло скрежетнуло по паркету.

В его руке мгновенно оказалась тонкая гибкая указка – излюбленный инструмент для «воспитания» строптивого бастарда. Свист рассекаемого воздуха, сухой и хищный, полоснул по тишине. Первый удар обжег мои руки, вскинутые в инстинктивном жесте защиты. Резкая, ослепляющая боль вгрызлась в кожу. Ещё взмах – и предплечья вспыхнули нестерпимым, живым огнем. Третий удар, самый сокрушительный и унизительный, пришелся наотмашь по лицу. Голову мотнуло в сторону, в ушах зазвенело, а по щеке поползла пульсирующая, жгучая дорожка, быстро наливающееся багрянцем.

Я не издала ни звука. Ни единого стона или всхлипа не сорвалось с моих плотно сжатых губ. Я лишь медленно выпрямилась и посмотрела ему прямо в глаза – холодно, прямо, с той самой непокорностью, которая бесила его больше всего на свете.

– Убирайся с моих глаз, ничтожество! Вон! – его лицо исказилось в гримасе брезгливого бешенства, капля слюны вылетела из уголка рта.

Я склонилась в безупречном, изысканно-холодном поклоне, который выглядел как самая изощрённая издёвка.

– Как прикажете, ваша светлость.

Выйдя в пустой, гулкий коридор, я лишь на мгновение замерла. Торопливо, почти брезгливо стерла сочившуюся кровь рукавом платья, чувствуя, как её солоноватый, металлический привкус заливает губы. Щека горела, словно к ней приложили раскалённое клеймо, но я шла вперед, чеканя каждый шаг по мрамору. Я не оглядывалась и не позволяла плечам дрогнуть ни на дюйм.

Впереди меня ждал мой обычный, серый день. И никто в этом проклятом доме не должен был увидеть, что за маской льда скрывается буря, готовая сорваться с цепи.


***


Полночь вновь застала нас на заброшенном плацу у подножия разрушенного особняка. Луна едва пробивалась сквозь плотные заслоны туч, лишь изредка проливая серебристый, призрачный свет на пустынный двор и превращая обломки стен в причудливые, пугающие тени.

Джимми сидел на трухлявой, пахнущей прелью скамье, низко опустив голову. Его пальцы побелели – так неистово он сжимал рукояти обоих мечей, словно искал в холодном металле последнюю точку опоры в рушащемся мире. Глухая, неподъемная ярость клубилась вокруг него почти осязаемым туманом. Я видела, как ходят желваки на его застывшем лице, и знала: сейчас его терзают демоны, против которых бессильна любая сталь.

Я подошла бесшумно, словно ночной ветерок, и он медленно поднял на меня тяжёлый взгляд. В его зеленых глазах, обычно таких ясных и уверенных, сейчас плескались мутное бессилие и первобытная тревога.

– Думаю, ты слишком рано поник, Джими, – мягко произнесла я, опускаясь рядом и осторожно забирая свой клинок из его одеревеневших пальцев.

– Рано?! – он взорвался, резко перехватив мою руку. Его хватка была железной, но в ней не сквозило грубости – лишь беспредельное отчаяние. – Эли, ты хоть осознаешь масштаб катастрофы? Тебя, словно вещь, отдают в лапы чудовищу вместо этой куклы Вивьен… За похотливого, прогнившего старика! Я навел о нем справки, – его голос сорвался, вибрируя от сдерживаемого гнева. – Пять жен за двадцать лет, Элиара! И все скончались при «трагических обстоятельствах». Ты хоть слышала о его… извращенных наклонностях? Ты даже не представляешь, в какой ад тебя заживо замуровывают!

Я лишь негромко, почти беззвучно усмехнулась и ободряюще коснулась его плеча.

– Ну-ну, не сгущай краски, – я позволила себе лёгкую, обманчиво беззаботную улыбку. – Удивительно, почему ты до сих пор не сообразил: этот «ад» – наш единственный идеальный шанс.

Джим уставился на меня с таким ошеломлённым выражением лица, будто у меня в одночасье выросла вторая голова.

– Я совершенно серьёзна, – продолжила я, и в моих глазах, отражая лунный свет, вспыхнул опасный, хищный огонек. – В этом доме меня давно списали в утиль, превратив в бездушный инструмент. А теперь представь: под венец идет «Вивьен». И если она внезапно «умрёт» в особняке этого престарелого монстра… О, я бы отдала полжизни, чтобы увидеть лица моих родных!

Я подалась вперед, понижая голос до шепота:

– Маленькая куколка-Вивьен, запертая в четырёх стенах, лишённая обожания, роскошных балов и восхищенных взглядов… Она сойдет с ума от одного осознания своей ненужности. А в один из дней в утренних газетах её объявят очередной «несчастной жертвой». Мне останется лишь вернуть себе истинное лицо, назваться юношей – и путь в Академию будет чист. Карты ложатся безупречно, Джим.

Джимми тяжело вздохнул и медленно покачал головой. В отличие от меня, он не разделял этого отчаянного, граничащего с безумием восторга.

– Ты действительно веришь, что всё пройдет так гладко, Эли? – его голос звучал глухо, надтреснуто, словно старая струна. – В этом плане слишком много «если». И цена любой, даже самой ничтожной ошибки – твоя жизнь.

Я легонько толкнула его локтем, отчаянно стараясь придать своему тону хоть каплю беззаботности, которой на самом деле не чувствовала.

– Ну конечно. Должна же удача хоть раз в жизни одарить меня своей улыбкой, верно? Не всё же ей скалиться в лицо.

Парень смотрел на меня долго, не мигая. В его потемневшем взоре плескалось столько неприкрытой боли, горького бессилия и пронзительной нежности, что у меня перехватило дыхание. Это внезапное, искреннее тепло пугало меня куда сильнее, чем ледяная ярость герцога. Оно заставляло сердце биться чаще, напоминая о том, как много я могу потерять.

– Я до смерти боюсь за тебя, – прошептал он наконец. Голос его стал хриплым, сорванным от избытка чувств. – Что, если что-то пойдёт не так? Если этот ублюдок причинит тебе боль, а я… я не успею прийти на помощь?

Я улыбнулась ему – на этот раз по-настоящему, открыто и мягко. Он был единственным живым существом в этом прогнившем, насквозь фальшивом мире, которому было не всё равно. Это осознание согревало изнутри лучше самого плотного плаща.

– Всё будет хорошо, Джим, – я заговорщицки подмигнула ему, подавляя внезапную дрожь в груди. – К тому же, для пущей убедительности к леди Вивьен наверняка приставят её верного рыцаря.

Я выразительно кивнула в его сторону, видя, как он невольно выпрямил спину.

– Так что ты в любом случае будешь рядом. Если что-то пойдет не так – доблестно спасёшь свою «прекрасную даму» из беды.

Он коротко фыркнул и опустил голову, тщетно пытаясь скрыть промелькнувшее облегчение за напускным ворчанием.

– И то верно, – пробормотал он с обречённым вздохом, в котором, впрочем, уже не было прежней безнадёги.

Я поднялась на ноги, с тихим, певучим звоном вытягивая меч из ножен. Луна, окончательно вынырнувшая из-за рваных облаков, отразилась на полированной стали клинка ослепительным бликом, похожим на искру надежды.

– Ну вот и славно. Время – ресурс не вечный, Джим, а нам ещё многое нужно отточить. Давай начнем тренировку. Пока у нас есть эта ночь и крупицы сил.


## Глава 4. Белое платье, чёрный подвал.


2 недели спустя. День свадьбы. 21 июня.


Две недели пролетели как в лихорадочном бреду. И вот мы собрались в кабинете «отца». В стороне, окруженный аурой отстранённого спокойствия, стоял придворный маг. Его пальцы плели в воздухе невидимые нити, сосредоточенно работая над моим будущим обликом.

Одной лишь мимолетной магии было недостаточно: её действия хватило бы едва ли на сутки, после чего морок бы развеялся, обнажив правду. Это было слишком рискованно, ведь меня выдавали замуж явно не на один день. Разумеется, я могла бы поддерживать изменяющие чары сама, но никто, кроме Джима, не догадывался о моих способностях к истинному плетению.

Для долгосрочного преображения требовался артефакт – накопитель, в структуру которого вплетены чары перевоплощения. Для меня подготовили изящные, почти невесомые серьги с мутными камнями, способными заключить моё истинное «я» в крохотную ювелирную ловушку.

Маг протянул мне украшения. Стоило вдеть швензы в уши, как по телу прокатилась волна колючего, арктического холода.

Трансформация была стремительной и болезненной. Мои пепельно-белые волосы потемнели, наливаясь тяжёлым золотом и завиваясь в густые локоны, ниспадавшие до середины спины. Глаза цвета сумеречного фиолета выцвели, обретая прозрачную травяную зелень. Рост уменьшился, плечи сузились, а фигура стала хрупкой, до тошноты кукольной.

И шрамы… они исчезли. На обманчиво гладкой коже не осталось и следа от тех ужасов, через которые я прошла. Однако, скрыв внешнюю оболочку, невозможно стереть суть. И хотя теперь я не видела своих рубцов в зеркале, я по-прежнему чувствовала каждый из них – они ныли глубоко под кожей, напоминая о пережитой боли. Это было мерзко. Словно я надела на себя чужую, липкую кожу.

Горничные засуетились вокруг, густо нанося макияж и затягивая корсет ослепительного свадебного платья. Они готовили дорогую фарфоровую куклу для витрины, вот только за кружевами и шёлком скрывался не манекен, а проданная за долги жизнь.

До начала церемонии оставалось три часа. Пользуясь суматохой, я ускользнула на чердак, в свою заброшенную каморку, чтобы забрать последние крохи личных вещей. У двери, сливаясь с тенями, меня уже ждал Джим.

– Джимми! – негромко позвала я, порывисто крутанувшись перед ним в облаке фатина и шёлка. – Ну как я тебе в новом обличье?

Он резко сжал кулаки, кадык на его горле судорожно дёрнулся.

– Хочется выколоть себе глаза, – глухо выдохнул он, отворачиваясь. – Я не могу… не могу видеть свою Эли в этом фальшивом облике высокомерной Вивьен. Это кажется осквернением.

Я горько рассмеялась, поправляя тяжёлую фату.

– Ну что ж поделать, – я грустно улыбнулась своему единственному другу. – Придётся немного потерпеть эту маску. Совсем скоро она станет погребальным саваном для леди Вивьен и моим билетом в новую жизнь.


***


До начала церемонии оставались считаные, жалкие минуты. Это была уже не жизнь – лишь обратный отсчёт.

Знойное лето вовсю заигрывало с листвой, а небо сияло такой пронзительной, глубокой синевой, что больно было смотреть. Торжество решили провести под открытым небом, у старого пруда, чья неподвижная гладь отражала солнце, точно начищенное серебряное зеркало. Вокруг царило такое безмятежное изящество, что на краткий миг я позволила себе провалиться в опасное забытье, предаваясь несбыточным грезам.

Когда-то, в далеком детстве, я действительно мечтала об этом дне… О своей свадьбе. О женихе, чей взор согревал бы преданнее солнца, чьи глаза искрились бы слезами чистого восторга, а не слезились от преклонного возраста и застарелой подагры. Но та сказка была написана для другой девочки – не для бастарда, чья судьба была предрешена ещё до рождения.

Мой взгляд невольно скользнул к алтарю, где уже ждал будущий супруг, – и ледяная реальность ударила наотмашь сильнее любой пощёчины.

Старик. Грузный, заплывший жиром, с мутными, подёрнутыми катарактой глазами и влажной, тошнотворно-сальной ухмылкой. Он был старше моего собственного отца и выглядел так, словно его лепили вслепую из прогорклого сала, чужих похотливых фантазий и непомерной гордыни, подкреплённой горой золота. Мечты, как выяснилось, тоже умеют подло плевать в лицо.

Над садом поплыла торжественная музыка, тяжёлыми аккордами возвещая о начале конца. Герцог Ванстен подошёл вплотную и рывком перехватил мою руку. Его холёные пальцы впились в мою кожу с той самой жестокой силой, которую он обычно приберегал для тайных наказаний в подвале.

– Улыбайся, дрянь, – едва слышно прошипел он, чувствительно ущипнув меня за предплечье под прикрытием кружев. – Только попробуй выкинуть фокус и опозорить моё имя перед гостями.

Я растянула губы в нежной, кроткой и безупречно покорной улыбке, как и подобает благородной леди в день венчания.

– О, не извольте беспокоиться, отец, – выдохнула я, глядя прямо перед собой. – Сегодня я сполна, до последнего медного гроша, отплачу вам за всю вашу «любовь» и заботу.

Мы медленно двинулись к алтарю. Я встала напротив своего «суженого», чувствуя, как леденеют кончики пальцев, а дыхание становится прерывистым. Оставалось вытерпеть совсем немного: позволить надеть на палец тяжёлое золотое кольцо, коснуться губами этого омерзительного человека и… навсегда оставить прошлое позади.

Первый поцелуй… При одной мысли об этом я судорожно сжала губы.

Разве о таком я грезила в своих самых сокровенных снах? Отдать это робкое прикосновение, знаменующее начало новой жизни, провонявшему насквозь старикашке?

Нет. Только не это!

Как же горько я жалела в ту секунду, что не решилась на шаг раньше. Что не поцеловала Джими под сенью старого дуба, пока у нас ещё было время. Чтобы мой первый поцелуй по праву принадлежал достойному человеку – тому, кто смотрел на меня не как на товар, а как на истинное чудо.

Священник заунывно, почти механически бубнил молитву. Его слова, пустые и безжизненные, не были способны тронуть ничью душу. Я почти не различала их смысла – в ушах стоял тяжёлый, монотонный гул, перекрываемый лишь моим собственным загнанным дыханием. Затем сквозь эту какофонию прорвался дребезжащий, старческий голос, произносящий слова брачной клятвы. Мой черед…

– Клянусь, – выдохнула я, растягивая губы в улыбке, от которой сводило судорогой всё лицо.

Холодное золото кольца скользнуло на палец, стягивая его, словно миниатюрная кандала. Теперь оставался последний, самый страшный рубеж – поцелуй. Драгоценный, невинный, единственный в своем роде… И я должна была подарить его ему?

Меня ощутимо передернуло от отвращения.

«Терпи, Элиара. Еще мгновение. Ты обязана выстоять».

Старик подался вперёд, сокращая разделявшее нас расстояние, и я явственно ощутила его затхлое, прогорклое дыхание. Наши губы вот-вот должны были соприкоснуться… Я до хруста сжала кулаки, зажмуриваясь и вопя про себя: «Прошу, пусть случится чудо! Хоть раз в моей ничтожной, загубленной жизни…»

И само небо ответило на мой безмолвный крик.

Внезапно ударил ветер. Это не был легкий, освежающий бриз погожего дня – на нас обрушилась буря, дикая, первобытная и необузданная. Я кожей чувствовала, что это не моя магия. Сила, ворвавшаяся в сад, была куда древнее, могущественнее и… чужероднее всего, что я знала.

Что за чертовщина здесь происходит?!

Небо мгновенно сгустилось, затягиваясь тяжёлыми свинцовыми тучами, словно кто-то разлил над нами ведро туши. Гости испуганно повскакали с мест, растерянно переглядываясь и вглядываясь в высь. Я тоже подняла голову – и замерла, не в силах даже вздохнуть.

Там, в разрывах облаков, буквально разрывая само пространство мощными взмахами крыльев, летел гигантский, ослепительно белоснежный дракон…

Дракон?!

Этого просто не могло быть. Последние из их рода были стёрты с лица земли ещё столетие назад, превратившись в пыльные легенды…

С каждым мощным взмахом исполинских крыльев он неумолимо приближался, а его глаза, полыхающие расплавленным рубиновым огнём, были прикованы к одной лишь мне. Когда он раскрыл когтистые лапы, в голове пронеслась единственная отчётливая мысль: «Добыча сегодня – я».

«Не совсем о таком чуде я молила небо… – мелькнула горькая усмешка. – В следующий раз, Элиара, формулируй желания аккуратнее».

Будь на моём месте настоящая Вивьен, она бы давно лишилась чувств от одного только вида чешуйчатого брюха. Но я – не она. Я заставила себя смотреть. Видела, как стремительно уменьшается земля, превращаясь в лоскутное одеяло. Чувствовала, как волосы бешено путаются на штормовом ветру, хлеща по лицу. Наблюдала, как мимо испуганными искрами проносятся птицы – одна едва не врезалась мне в плечо. И, о, венчание удалось на славу… Я умудрилась проглотить парочку насекомых, пока мы пронзали облака. Великолепный день, ничего не скажешь!

Дракон начал стремительное снижение к величественным руинам старинного замка. Когда-то эти стены принадлежали древней династии Древарн – истинным владыкам, людям-драконам, правившим страной до своего кровавого падения. Теперь мертвые камни словно вновь обрели голос.

Значит, кто-то из них всё же уцелел… И решил заявить о себе самым эффектным и пугающим способом. От всей этой затеи за версту несло грядущим дворцовым переворотом.

Крылья резко хлопнули, гася инерцию, и меня бесцеремонно сбросили вниз, точно мешок с ненужным хламом. Благородно, чёртова ящерица!

Я успела выставить магический барьер в долю секунды до столкновения, смягчая падение, но удар всё равно вышел сокрушительным. Земля встретила меня жёстко, выбив из груди остатки воздуха. Когда я с трудом разомкнула веки, вокруг клубилась серая пыль, а над головой смыкался тяжёлый свод полумрака – мы были внутри какой-то постройки.

Превозмогая боль в ребрах, я начала подниматься, как вдруг – резкий удар по затылку. Мир на мгновение поплыл. Я рывком обернулась, и парень, державший дубинку, даже вздрогнул от моего яростного взгляда.

«Ага. Значит, вам нужно беспомощное, запуганное тело? Будет вам тело», – я прикрыла глаза и демонстративно рухнула обратно, имитируя глубокий обморок.

– Господин, куда её? – донесся до меня испуганный шёпот паренька.

– В подвал, – раздался за моей спиной низкий, рокочущий голос. От его ледяного холода по коже невольно пробежали мурашки.

Безумно хотелось приоткрыть хотя бы один глаз и украдкой взглянуть на него – на это чешуйчатое недоразумение в человеческом обличье. Но раз уж они решили, что я должна пребывать в глубоком обмороке, пусть будет так. В этой игре безбилетнику лучше помалкивать.

Парень-слуга предпринял неуклюжую попытку поднять меня, но лишь натужно закряхтел.

– Ты чего там возишься? – нетерпеливо рыкнул тот самый низкий голос, от которого по затылку пробежал неприятный холодок.

– Она… она тяжелее, чем кажется на вид, господин, – испуганно пролепетал бедняга, тщетно пытаясь совладать с моим телом.

Я внутренне ухмыльнулась, оценив иронию. Разумеется, я не была той эфемерной, почти невесомой Вивьен, чей облик сейчас носила. Мои кости, закаленные тренировками, и магическая плотность бастарда плохо поддавались иллюзиям лёгкости.

Раздался тяжёлый, раздраженный вздох, за которым последовали уверенные, властные шаги. Секунда – и меня с пугающей легкостью подхватили сильные, как стальные обручи, руки. Для этого человека – или кем он там был – я не весила ровным счетом ничего. Он нёс меня уверенно, сквозь густеющий сумрак, и я кожей чувствовала исходящий от него жар, совершенно не созвучный с прохладой замка.

«Что ж… Добро пожаловать в новую реальность, Элиара. Посмотрим, какие здесь правила».

Меня несли всё ниже и ниже. С каждым пройденным пролётом воздух становился холоднее, пропитываясь запахом сырого камня и вековой пыли.

Наконец движение прекратилось. Меня не просто опустили – меня бесцеремонно швырнули на ледяной пол, словно мешок с ненужным тряпьем. Из темноты донесся резкий, оглушительный лязг: тяжёлая железная решётка с титаническим усилием встала на место.

– Как только эта кукла придет в себя – зови, – прогремел голос над самой головой.

Это не было обычной речью. Это был рык, хриплый и вибрирующий, будто вырванный из самой груди древнего, изголодавшегося чудовища. Дракон… Внутри этого мужчины определенно билось сердце зверя.

– Да, господин, – подобострастно отозвался паренек.

Звук их шагов начал медленно затихать в коридоре.

Ну что ж… Сколько полагается благовоспитанной леди пролежать без сознания после похищения легендарным монстром? Минут десять? Думаю, для приличия хватит. А пока я просто переведу дух и попробую понять, в какую часть ада меня забросило на этот раз.


## Глава 5. Драконье гостеприимство.


***

Пробуждение оказалось прозаичным: чьи-то неуклюжие пощёчины и бесцеремонная тряска за плечо заставили меня вынырнуть из забытья. Распахнув глаза, я увидела перед собой юношу – на вид едва ли старше меня. Высокий, угловатый, с вихром растрёпанных тёмных волос и печатью крайней растерянности на лице.

«Я что… действительно уснула? – пронеслось в голове с коротким смешком. – Ничего не скажешь, перевела дух в логове врага. Браво, Элиара».

– Господин, она пришла в себя! – звонко выкрикнул парень, оглядываясь через плечо.

Я проследила за его жестом, но резкий, ослепительный свет факела мешал разобрать детали. Однако тяжёлые, размеренные шаги, от которых, казалось, вибрировал сам фундамент замка, подсказали: хозяин приближается.

И вот он предстал передо мной. «Дракон».

Пришлось изрядно задрать голову – настолько он возвышался надо мной, подавляя своей мощью. Но внезапно он стремительно опустился сгибая ноги в коленях, сокращая расстояние, и грубо перехватил мой подбородок своими сильными, горячими пальцами. Его прикосновение было властным, почти обжигающим, словно по моей коже провели раскаленным металлом.

Я наконец смогла рассмотреть его лицо.

Красные глаза, горящие в полумраке подземелья, как два расплавленных рубина. Волосы цвета свежевыпавшего снега – густые, дерзко растрёпанные, обрамляющие лицо серебристым ореолом. Вот, значит, почему в небе парил именно белый дракон.

Черты его лица были резкими, породистыми и красивыми до боли. Ни в одном из своих самых смелых снов я не могла вообразить мужчину столь притягательного и одновременно смертельно опасного. От него веяло первобытной силой и веками одиночества.

– Ну, здравствуй, Вивьен Ванстен, – его голос всё так же напоминал приглушенное рычание, глубокое и рокочущее, перекатывающееся эхом по замшелым сводам. – Ты и вправду редкая красавица.

Он отпустил мой подбородок резким, почти брезгливым движением, словно избавлялся от надоевшей безделушки. Со скрипом подвинув ко мне старый, изъеденный временем стул, он бросил короткое:

– Садись.

Я подчинилась без лишних слов. Сидеть на ледяных камнях в тонком свадебном шёлке – удовольствие сомнительное. Он выпрямился во весь рост, нависая надо мной, словно грозовая туча, готовая вот-вот разразиться молниями. Атмосфера в подвале стала настолько густой, что воздух, казалось, можно было резать ножом.

– Полагаю, твой отец явится за тобой не позже, чем через три дня, – произнес он, и в его голосе просквозила холодная уверенность. – А пока тебе придется погостить в этих стенах.

Я не выдержала. Тихий, сухой смешок сорвался с моих губ прежде, чем я успела его подавить.

Дракон резко вскинул бровь, метнув в меня недоумённый, колючий взгляд. И вдруг плотину внутри меня прорвало. Всё естество затопило каким-то диким, почти истерическим весельем. Я расхохоталась – громко, надрывно, до боли в ребрах, словно последняя сумасшедшая. Видимо, затяжной стресс и этот нелепый спектакль окончательно выжгли мне предохранители.

Я краем глаза заметила, как дракон и его юный приспешник обменялись растерянными взглядами. Мальчишка виновато переступил с ноги на ногу, не понимая, что со мной происходит.

– Может… я всё-таки слишком сильно приложил её дубинкой? – пробормотал он, воровато опуская глаза.

Это стало последней каплей. Я зашлась в новом приступе хохота, чувствуя, как по щекам катятся горячие слезы, размывая свадебный грим.

Наконец, с трудом отдышавшись, я утёрла лицо тыльной стороной ладони и подняла прямой, дерзкий взор на своих похитителей.

– Простите мою несдержанность, господин дракон, – промолвила я, всё ещё давясь короткими смешками. – Просто… ваша шутка про моего отца оказалась настолько удачной, что я не смогла устоять.

На лице мужчины на миг промелькнуло раздражение, точно грозовая тень, а в рубиновых глубинах глаз вспыхнула сдержанная ярость. Он явно не привык к такой реакции от своих жертв.

– Вы похитили меня из земель Ванстенов, – начала я, и мой голос теперь звучал пугающе спокойно, почти насмешливо. – Очевидно, ваш выбор пал на нас, потому что наш род ближе всех стоит к королевской крови. И когда ещё мог представиться столь эффектный момент заявить о своем триумфальном возвращении, если не на пышном венчании дочери герцога?

Я видела, как он едва заметно напрягся; каждое моё слово било точно в цель. Но я продолжала, упиваясь собственной дерзостью и крахом их безупречного плана:

– Ваш замысел прозрачен. Считалось, что прежние владыки этих краев давно истреблены… И всё же вы – живое доказательство обратного. Вы выбрали идеальную сцену, чтобы напомнить миру о себе. Но, боюсь, мне придется нанести сокрушительный удар по вашим ожиданиям, – я склонила голову набок, одарив его улыбкой – полупрезрительной, полусочувственной. – Мой отец за мной не придет. Ни через три дня, ни через год.

Красноглазый угрожающе сократил дистанцию, нависая надо мной всей своей мощью. Воздух вокруг него, казалось, начал вибрировать от подавляемой силы.

– Неужели вы всерьез полагали, – я усмехнулась, и в моём голосе отчетливо зазвенела накопленная годами горечь, – что великий герцог Ванстен выдал бы свою обожаемую дочь замуж за старого, выжившего из ума богача со скверной репутацией?

– Но при всём этом… ты стояла у алтаря, – хрипло бросил дракон, впиваясь взглядом в моё лицо, словно пытаясь разглядеть правду за маской магии.

– Ну, я ведь и не утверждала, что я – та самая обожаемая дочь, – я спокойным, почти будничным жестом коснулась ушей и сняла тонкие золотые серьги.

В то же мгновение магическая иллюзия осыпалась к моим ногам безжизненной сухой пылью. Золотистые локоны поблекли, тая на глазах, и на их месте проявилось моё истинное «я». Белоснежные, как свежий излом кости, волосы тяжёлым каскадом рассыпались по плечам, а глаза вернули свой природный, глубокий фиолетовый оттенок. Перед похитителями теперь стояла не изнеженная кукла, а измождённая девушка в истёртом платье, ни капли не похожая на сияющую жемчужину герцогского дома.

Юный приспешник дракона вскрикнул и непроизвольно прикрыл рот ладонью от изумления. Какое забавное, почти детское потрясение… А вот сам хозяин… Его взгляд превратился в два раскалённых клинка, которые, казалось, заживо рвали меня на части.

В следующее мгновение его тяжёлая ладонь стальными тисками сомкнулась на моей шее. Воздух с хрипом вырвался из легких, перед глазами поплыли тёмные пятна.

– Кто ты такая?! – прорычал он, впиваясь в меня своими кроваво-красными глазами, в которых бушевал настоящий шторм.

Я заставила свои губы растянуться в подобии улыбки, насколько позволяла эта удушающая хватка.

– Трудновато… поддерживать беседу… когда тебя лишают возможности дышать, господин дракон, – едва слышно прохрипела я.

Он резко разжал пальцы, и я судорожно глотнула холодный воздух подвала. Его взор оставался таким тяжёлым и испепеляющим, что, будь у него такая власть, я бы в ту же секунду обратилась в горстку пепла.

– Моё имя – Элиара Ванстен, – выдохнула я, медленно выпрямляя затекшую спину и возвращая себе остатки достоинства.

– У герцога Ванстена лишь одна дочь! – рявкнул он, и его голос прозвучал так, словно был обуглен до самой сердцевины яростью.

– Законная – да, одна, – согласилась я с лёгкой, почти призрачной улыбкой. – А я… я лишь внебрачное отродье. Позорное пятно, которое годами старательно прятали под замком. Меня нет ни в одном государственном реестре, о моём существовании знали только холодные стены родового гнезда да его немногословные обитатели. Так что, увы, господин, я – вовсе не тот ценный заложник, ради которого герцог станет рисковать хоть одним золотым из своей казны.

В его глазах на мгновение вспыхнула холодная, леденящая кровь решимость.

– Значит, ты абсолютно бесполезна, – медленно, чеканя каждое слово, произнес он. – В таком случае я подвергну тебя самым изощрённым пыткам… А после брошу твоё истерзанное тело у порога Ванстенов, чтобы они воочию увидели, какая участь уготована каждому из их проклятого рода.

Я не выдержала и снова рассмеялась – искренне и горько. Дракон, чьё терпение окончательно лопнуло, вновь стиснул мою шею с новой, сокрушительной силой.

– Что же тебя так забавляет, девчонка?! – прорычал он, и в этом звуке вибрировала хищная, первобытная ярость, готовая сорваться с цепи.

«Ц, какой грубиян… – пронеслось в мыслях. – Впрочем, легенды не лгали: драконья кровь закипает мгновенно». Я не пыталась вырваться, лишь смотрела ему прямо в глаза, не мигая, пока его пальцы безжалостными тисками сжимали моё горло.

– Вы удивительно красивы, господин дракон, – прошептала я, позволив искренней, безмятежной улыбке коснуться губ.

А почему бы и нет? Если этот мужчина вознамерился оборвать мою жизнь прямо здесь, в сыром подземелье, разве я не имею права напоследок озвучить очевидную истину?

Он разжал пальцы так резко, что я покачнулась, судорожно хватая ртом холодный воздух.

– Ты совершенно лишилась рассудка?! – взорвался он, отступая на шаг, словно столкнулся с чем-то запредельным.

– Ну к чему этот гнев, господин дракон? – я невинно развела руками, наслаждаясь его замешательством. – Я всего лишь отвесила вам заслуженный комплимент. Неужели в вашем замке восхищение считается государственным преступлением?

Я чуть склонила голову набок, с исследовательским интересом наблюдая, как напряжённая линия его широких плеч едва заметно дрогнула.

– И насчет ваших угроз о пытках… – тихо, почти интимно добавила я. – Они лишены всякого смысла. Видите ли, истязания эффективны лишь тогда, когда пленник до дрожи боится боли. А я… я её почти не чувствую. Она стала моей тенью слишком давно. Поверьте, я не доставлю вам удовольствия своими страданиями.

– Ты слишком дерзка для той, чья нить жизни вот-вот оборвётся, – процедил он сквозь плотно сжатые зубы. Его алые глаза полыхали, словно угли в кузнечном горне.

Я молча усмехнулась. Тонкие пальцы уверенно потянули за шнуровку, и тяжёлое, расшитое жемчугом свадебное платье бесформенной грудой осело у моих ног. Я осталась стоять перед ними в одном лишь тонком нижнем белье, безжалостно выставляя напоказ своё тело. Оно было изуродовано: исполосовано сетью бледных шрамов от плетей, рваными отметинами ножей и уродливыми пятнами старых ожогов. Настоящая карта боли, написанная рукой моей «семьи».

Юный помощник дракона густо покраснел и судорожно отвернулся, прикрыв глаза ладонью от неловкости.

А дракон смотрел. Жадно, не отводя тяжёлого, свинцового взгляда. Я сделала медленный, плавный шаг навстречу, сокращая дистанцию до предела.

– Скажите мне, господин дракон, – мой голос стал мягким, почти ласковым, проникающим под самую кожу, – человек, носящий на себе такую летопись… разве может он бояться смерти?

Я улыбнулась – искренне, почти светло, смакуя каждое мгновение этого странного противостояния.

– Я давно нуждаюсь в ней, – прошептала я, глядя ему прямо в зрачки. – Прошу вас, подарите мне эту милость.

Я смело перехватила его руку – тяжёлую, горячую, до белизны в костяшках сжавшую рукоять кинжала. Медленно, дюйм за дюймом, я сама направила острие себе в сердце, чувствуя, как холодная сталь щекочет кожу.

– Сумасшедшая… – с нескрываемым раздражением выплюнул дракон.

Он резко вырвал руку и с сухим щелчком вогнал клинок обратно в ножны. Его алые глаза полыхнули ледяным презрением, смешанным с чем-то похожим на брезгливость.

– Бесполезный мусор… Будешь гнить здесь, пока плесень не разъест твои кости, – отрезал он.

Развернувшись, он стремительно вышел, и тяжёлая дубовая дверь захлопнулась с оглушительным грохотом. Вслед за ним, словно испуганная тень, шмыгнул и его верный слуга. В каземате воцарилась вязкая, давящая тишина.

Я тяжело вздохнула и опустилась на ветхую, пахнущую сыростью кушетку. Каменный мешок темницы казался примитивным подражанием подвалам моего отца – у того фантазия работала куда изящнее и страшнее.

– Подвал… Как скучно, – усмехнулась я себе под нос, рассматривая облупившуюся кладку стен. – Могли бы придумать что-нибудь пооригинальнее для «опасного» бастарда.

Я уже подняла руку, намереваясь сплести из магического эфира хотя бы подобие платья, как вдруг в коридоре послышались шаги. Лёгкие, неуверенные, почти неслышные. Неужели паренек решился вернуться?

Спустя мгновение у решётки действительно появился тот самый юноша. Он выглядел окончательно смущённым, прятал взгляд и судорожно прижимал к груди аккуратный сверток ткани. К моему удивлению, он не просто подошёл, а дрожащими руками отпёр замок.

– Наденьте это… пожалуйста, – пробормотал он, поспешно отворачиваясь к стене и протягивая мне свёрток на вытянутой руке.

– Ты на редкость забавный, – я не удержалась от смешка, наблюдая, как кончики его ушей мгновенно заливаются пунцовой краской. – Скажи на милость, зачем отпирать дверь? Ты ведь мог просто просунуть одежду сквозь прутья. Не боишься, что я сбегу или… покусаю тебя?

– Господин велел… привести вас в надлежащий вид, – растерянно отозвался он, не меняя позы. – И немедленно сопроводить к нему в кабинет.

– О как? – я иронично выгнула бровь, принимая мягкую ткань. – Какая стремительная смена декораций. Всего пару минут назад он с истинно драконьим пафосом обещал мне вечное гниение в этой дыре. Кажется, у твоего хозяина весьма переменчивый нрав.

– Господин… он просто немного погорячился, – едва слышно пробормотал парень, краснея ещё гуще, до самых корней волос.

– Ясненько, – я лишь безразлично пожала плечами, принимая его неловкое оправдание.

Я быстро облачилась в предложенные вещи: удобные, не стесняющие движений штаны и простую рубаху из добротного полотна. Одежда пахла удивительно приятно – чем-то чистым и чуть терпким, словно высушенной на солнце травой. Закончив с туалетом, я последовала за своим безмолвным провожатым вверх по винтовой лестнице.

– А как тебя зовут? – спросила я, когда наши шаги гулко зазвучали в бесконечном коридоре.

– Абий, – тихо, почти шёпотом отозвался он.

– Красивое имя. Редкое, – искренне заметила я, стараясь немного разрядить обстановку.

– С-спасибо… – паренёк заикнулся, явно не привыкший к светским беседам с пленницами.

Мы шли дальше, и чем больше я оглядывалась по сторонам, тем сильнее росло моё изумление. Вместо сырых казематов, крыс и заброшенных, пахнущих плесенью переходов моему взору открывались безупречно чистые полы, дорогие расшитые ковры, заглушавшие шаги, и стены, украшенные искусными полотнами. Массивные люстры, кованые мастерами прошлого, заливали пространство мягким, янтарным светом.

Казалось, стоило мне подняться из подвала, как я очутилась в совершенно ином мире, где не было места жестокости Ванстенов.

На втором этаже Абий остановился у массивной двери из мореного дуба и коротким кивком пригласил меня войти. Я сделала осторожный шаг внутрь, ожидая увидеть допросную или очередной кабинет-клетку. Но комната оказалась просторной и залитой светом. Тёплые бежевые стены, изысканная мебель с изогнутыми ножками, высокое окно, за которым угадывался изящный балкон. Каждая мелочь здесь дышала утончённостью и неброской роскошью. Я озадаченно замерла на пороге, чувствуя себя здесь совершенно чужой. Нет, это определенно какая-то нелепая ошибка. Меня привели не по адресу.

Я уже развернулась, намереваясь выйти и окликнуть Абия, как вдруг за спиной раздался мягкий, мелодичный женский голос:

– Госпожа Элиара? – осторожно позвал кто-то.

Я резко обернулась, едва не запутавшись в собственных ногах. Передо мной стояла девушка в аккуратной форме служанки – миниатюрная, с копной огненно-рыжих волос и огромными, как у испуганной лани, карими глазами. На вид ей было не больше восемнадцати. Она робко улыбалась, склонив голову в изящном, почтительном поклоне.

Она поклонилась? Мне? Я невольно моргнула, окончательно сбитая с толку. Говорят, это я лишилась рассудка, но происходящее вокруг напоминало коллективное помешательство.

– А тебя как зовут? – осторожно поинтересовалась я, пристально разглядывая девушку, словно диковинное существо.

– Мари, госпожа, – отозвалась она с едва заметным придыханием, прижимая ладони к переднику.

Слово «госпожа» хлестнуло по ушам, точно невидимая плеть. Я едва подавила кривую, горькую усмешку, рвавшуюся наружу. Всю жизнь я была призраком на задворках величия Ванстенов, а теперь служанка дракона обращалась ко мне так, словно я – центр мироздания.

– Я подготовила для вас ванну, – продолжала Мари, лучась радушием. – Позвольте, я помогу вам смыть дорожную пыль и привести себя в порядок.

Помочь принять ванну? Ну надо же, какая ирония. Что-то новенькое в моем списке «унижений». Будь я законной дочерью герцога, а не его вечным изгоем, подобная забота была бы в порядке вещей – у аристократов даже интимность превращена в церемонию напоказ. Но для меня, привыкшей смывать грязь ледяной водой из корыта на чердаке, это казалось верхом сюрреализма.

– Хорошо, Мари. Веди, – коротко бросила я, принимая правила игры.

Раз уж меня решили «облагородить» перед аудиенцией, сопротивляться бессмысленно. Худшее, на что способен мой похититель, – это лишить меня жизни, но, полагаю, дракон уже уяснил: смерть меня не пугает, а скорее манит своим спокойствием. Внутри шевельнулось колючее любопытство: к чему эта внезапная перемена декораций? Сначала – сырой застенок и обещание гниения заживо, теперь – шелка и горячая вода. Что за козырь он прячет в рукаве своего камзола? Впрочем, неважно. Главное, чтобы его новым планом не оказалось моё триумфальное возвращение в цепкие руки герцогской семейки. Всё остальное – подвалы, драконы, перевороты – я как-нибудь переживу.


***


Ванная комната встретила меня обволакивающим теплом и густым, обжигающим паром, в который вплетались тонкие цветочные ароматы. Значит, вода будет по-настоящему горячей. Кажется, сегодня на моей улице впервые за долгие годы наступил крошечный праздник.

– Госпожа, позвольте… я помогу вам снять рубаху, – нерешительно предложила Мари, замирая в ожидании.

– Спасибо, Мари. Я справлюсь сама, – мягко отозвалась я, стараясь не обидеть её отказом.

Когда ткань соскользнула с моих плеч, я услышала за спиной короткий, прерывистый вздох. Девушка увидела мои шрамы. Что ж, я меньше всего на свете хотела её пугать этим жутким «узором». Я поспешно отвернулась, не желая ловить в зеркальном отражении её жалость или, что ещё хуже, ледяной страх.

Мари робко подала мне руку, помогая опуститься в мраморную чашу. Горячая вода хищно лизнула ещё не до конца затянувшиеся раны, и я до хруста сжала зубы, с трудом подавляя стон.

– Госпожа… вам не больно? Ваши… шрамы, – тихо и пугающе осторожно спросила девушка, боясь даже коснуться моей кожи.

– Не беспокойся, Мари. Они уже давно не болят, – солгала я, глядя на танцующий пар.

На самом деле рубцы нещадно саднили, пульсируя от жара, но мне не хотелось расстраивать эту девушку, которая с таким искренним старанием готовила для меня эту купель.

Мари бережно вымыла мне волосы, втирая в локоны благовонные масла. Её движения были настолько аккуратными и трепетными, что на мгновение я позволила себе закрыть глаза и поверить в иллюзию: будто я здесь – желанная и важная гостья, а не только что привезенная в кандалах пленница.

Когда ритуал омовения был окончен, Мари помогла мне выбраться на прохладный кафель, подставила мягкие тапочки и чуть дрожащими руками протянула белоснежную сорочку из тончайшего хлопка. Мы вернулись в ту самую изящную, залитую светом комнату. Я до последней секунды ждала подвоха. Думала, что ванна была лишь краткой милостью, после которой меня под конвоем выведут в другие покои – привычно неприглядные, пыльные и ледяные. Но нет, тепло этого места всё ещё принадлежало мне.

Мари усадила меня перед массивным трюмо и принялась сушить мои волосы полотенцем, бережно распутывая каждую прядь, словно боялась, что с моей головы упадет хоть один драгоценный волосок.

По комнате плыли ароматы полевых цветов, экзотических пряностей и чего-то неуловимо домашнего, уютного. Я с тайным интересом вдыхала запахи духов, которые она предлагала. Прежде я никогда не смела даже прикасаться к подобным флаконам. Обычной служанке не положено пахнуть роскошью, а купить дешёвый флакончик у какой-нибудь уличной старушки было слишком рискованно. Лишний аромат выдал бы мои вылазки быстрее, чем скрип половиц, и тогда к «позорному отродью» приставили бы стражу, окончательно перекрыв кислород.

Но здесь, в этом странном замке, я впервые могла пахнуть не гарью и пылью, а чем-то сладким.

Но несмотря на обволакивающее тепло и непривычный уют, меня не покидало липкое, навязчивое предчувствие: меня к чему-то готовили, причем слишком уж усердно. В моём понимании «привести в порядок» означало смыть дорожную грязь и сменить лохмотья на чистую одежду. К чему тогда все эти втирания драгоценных масел в волосы и капли духов на кожу?

Но больше всего меня тревожили наряды, развешанные на ширме позади трюмо. Они выглядели… вызывающе? Слишком тонкими, слишком откровенными. В этом сквозила какая-то неправильность, пугающий подтекст.

– Мари? – негромко окликнула я девушку, когда гребень в очередной раз скользнул по моим влажным прядям.

– Да, госпожа? – отозвалась она, лучась мягкой улыбкой.

– Зачем господин дракон меня позвал?

– Я не знаю, госпожа, – Мари чуть покраснела, старательно отводя глаза. – Мой приказ был прост: омовение, опрятный вид и сопровождение в его кабинет.

– И нарядить меня в это? – я выразительно указала на полупрозрачные, почти бесстыдные платья, от одного взгляда на которые хотелось забиться в самый тёмный угол и не высовываться.

– О, нет-нет, что вы! – поспешно замахала руками служанка. – Эти наряды… они на будущее.

«Будущее?» Лёд мгновенно сковал мои мысли. Для какого такого будущего мне могли понадобиться подобные тряпки? Однако, присмотревшись к ним внимательнее, я поняла: они никогда не сели бы на мою фигуру. Зато идеально подчеркнули бы формы кого-то вроде… Вивьен.

Я едва сдержала едкий смешок. Похоже, чешуйчатый лорд – скрытый эстет с сомнительными вкусами, собиравшийся выставить мою сестру в подобном свете после темницы. Либо он, как и большинство мужчин, когда-то пал жертвой её ангельского личика, а статус дочери Ванстена стал лишь удачным дополнением к его – теперь уже рухнувшему – плану. Что ж, тем лучше: по крайней мере, мне не придется втискиваться в это недоразумение.

Я опустила веки, позволяя Мари завершить образ. Девушка бережно нанесла легкие штрихи макияжа, лишь подчеркнув глубину моих глаз и естественный румянец. Затем она выбрала для меня платье из тяжёлой темно-синей ткани. Мягкий бархат приятно холодил кожу, ложась свободными, благородными складками. Фасон был безупречен: он скрывал мои шрамы, но не делал фигуру бесформенной. Длинные рукава деликатно обнимали запястья, а скромный вырез был украшен тончайшей серебряной вышивкой. Узкий пояс на талии лишь слегка обозначал силуэт.

Когда я наконец взглянула в зеркало, сердце на миг предательски дрогнуло. Впервые за долгие, бесконечные годы я увидела в отражении не забитую пленницу и не выброшенную за ненадобностью вещь… а девушку. Живую. Настоящую. Почти прекрасную.

Мари поправила выбившуюся прядь у моего лица; её прикосновение было осторожным, исполненным почти религиозного благоговения.

– Вы удивительно красивая, госпожа, – прошептала она.

Я лишь слабо, надломлено улыбнулась в ответ, боясь спугнуть это мимолетное видение.


## Глава 6. Тень Графа Варна.


***

Завершив последние приготовления, Мари проводила меня на третий этаж. Мы остановились в самом конце коридора перед массивной дубовой дверью, украшенной причудливой резьбой. Служанка лишь ободряюще улыбнулась и бесшумно исчезла, оставив меня наедине с гнетущей неопределённостью.

Не решаясь войти сразу, я замерла, разглядывая изысканный интерьер: живописные полотна, изящные вазы с цветами и прочие атрибуты роскоши, вдыхавшие жизнь в холодный камень стен. Взгляд скользнул к окну – снаружи царила непроглядная тьма, и лишь где-то на самом горизонте едва теплились огни ночного города.

Это подтверждало мои догадки: мы не в родовом гнезде Древарнов. Город вокруг их руин давно обратился в пепел и прах, а значит, я в совершенно ином, тайном поместье. Занятно…

Сделав глубокий вдох, я коротко постучала. Дверь поддалась, и я переступила порог.

Хозяин замка замер у окна. Его высокая фигура с копной белоснежных волос казалась неподвижным изваянием на фоне ночи. Сложив руки за спиной, он угрюмо всматривался в стекло, которое в этот час превратилось в тёмное зеркало. В нём отчетливо отражалось моё лицо – он видел каждый мой шаг, каждое движение.

Что же ему от меня нужно?

Ещё недавно его голос сочился ядом и яростью. Он клеймил меня «бесполезным хламом», раз я не Вивьен, и обещал, что я сгнию в сыром подземелье. Но теперь я стою здесь: отмытая от пыли, благоухающая цветочными маслами и облачённая в шёлк, в ожидании, когда же он соизволит объясниться.

Зачем было превращать «мусор» в подобие придворной дамы? К чему этот маскарад с «редкой куклой»?

Шёлк платья непривычно ласкал кожу, аромат дорогого масла казался слишком приторным. Я чувствовала себя чужой в этом образе, словно меня вывернули наизнанку, нацепив маску, которая мне не по размеру. В воздухе отчётливо пахло подвохом, и мой инстинкт, отточенный годами выживания, буквально кричал об опасности.

– Садись, – раздался глухой, почти звериный рокот.

Я невольно вздрогнула от неожиданности. Взгляд заметался по комнате: кресла, стулья, тяжелый диван…

– На диван, – раздражённо уточнил он, наконец оборачиваясь.

Я подчинилась. Опустилась на край, сложив руки на коленях – покорно, как в детстве, когда ожидала очередного удара или выговора. Он сел напротив – пугающе холодный, собранный, и вонзил в меня свой пронзительный, изучающий взгляд.

Молчание затягивалось, становясь невыносимым, почти осязаемым. Оно давило на плечи, заставляя сердце биться чаще, пока, наконец, я не выдержала. Гордость и затаённая обида заставили меня заговорить первой.

– И что же господину дракону понадобилось от столь «ничтожного создания», как я? – мой голос прозвучал твёрдо, хотя внутри всё дрожало. – Ради чего был устроен этот маскарад с нарядами?

Он лишь слегка прищурился. В его алых глазах отразилось сомнение: он словно взвешивал на невидимых весах – стою ли я того, чтобы говорить со мной на равных, или я лишь пешка в его большой игре.

– Раз ты сама признала, что отец не станет тебя искать… Раз твоя семья не ценит твою жизнь, – он произнес это спокойно, но в каждом слове звенела сталь, – значит, отныне ты принадлежишь мне. Ты будешь работать на меня.

Я иронично вскинула брови, оправив подол дорогого платья.

– В таком наряде? У вас весьма специфическое представление о форме для служанок. Значит, «работа» подразумевается… иного рода?

Он хмыкнул, и в этом звуке проскользнула тень невольного уважения.

– Ты слишком проницательна для «отброса», – признал он, поднимаясь с места.

Мужчина медленно обогнул стол. Его высокая фигура заслонила свет свечей, и тень легла на меня, тяжёлая и тёмная, словно раскинутое крыло.

– Ты права. Похищение «Вивьен» было жестом. Громким символом. Мир должен содрогнуться от вести, что истинный наследник жив. Я не рвусь на трон, но если он внезапно опустеет, мне не помешают союзники. Особенно те, кто умеет управлять людьми и землями. Но есть и другая цель…

Он подошел почти вплотную. Воздух вокруг него казался наэлектризованным.

– Мне нужен наследник. Дитя-полукровка, в чьих жилах сольются капли герцогской крови и древняя мощь драконов. Наследник двух миров.

Он усмехнулся – хищно, без тени стыда или сострадания.

– Будь ты настоящей Вивьен, ты стала бы идеальным ключом к власти её семьи. Но и ты, как выяснилось, не совсем бесполезна. В тебе течет та же кровь Ванстенов.

Я горько усмехнулась, чувствуя, как внутри всё леденеет.

– Так вот каков ваш план… Вы хотите, чтобы я принесла вам плод? Думаете, это вообще возможно? – я в упор посмотрела в его пугающие глаза. – Вы видели мои шрамы. После того, что со мной творили годами… я сомневаюсь, что вообще способна выносить дитя. Тем более от дракона. Если бы на моем месте была хрупкая Вивьен, она бы, скорее всего, не пережила родов. А я… я рискую погибнуть ещё в тот миг, когда эта жизнь во мне только зародится.

Мужчина не ответил. Лишь замер, впиваясь в меня тяжёлым, немигающим взглядом, словно пытался вычленить ложь из моего лица.

А ложь была. Тонкая, искусно сотканная, подобно невидимой паутине. Я прекрасно знала свои силы: мой дар был достаточно велик, чтобы защитить и меня, и потенциальное дитя от любых рисков. Но об этом «господину дракону» знать не обязательно. Я не собиралась покорно вплетаться в его генетические интриги и становиться живым сосудом для его амбиций.

– Так что, увы, – я едва заметно склонила голову, позволив тени вежливой улыбки коснуться губ. – В этом вопросе я бессильна вам помочь.

Впервые за весь вечер на его лице отразилась не холодная ярость и не сухой расчет, а мимолетная, едва уловимая… досада. Словно безупречный план в его голове только что дал трещину.

– Однако, как вы сами изволили заметить, я не обделена умом, – я заговорила тише, вкладывая в каждое слово всё достоинство, что у меня осталось. – И, смею заверить, я поразительно быстро учусь. Пусть я не гожусь на роль матери вашего наследника, это вовсе не делает меня бесполезной. Я могу служить вам иначе. Испытайте меня, давайте любые поручения – и вы убедитесь, что я справлюсь с чем угодно.

Слова лились легко, становясь моим щитом и мечом одновременно. Если судьба бросила меня в эту игру, я не стану покорной игрушкой. Я буду пешкой, которая сама выбирает клетку на доске. В конце концов, если он когда-нибудь вернет себе трон, принадлежащий ему по праву крови, роль верного соратника при таком правителе – не самая худшая участь. Возможно, лучшая из всех, что когда-либо сулила мне жизнь.

– А с тем, чего я пока не знаю, – добавила я, позволив себе лёгкую, почти дерзкую полуулыбку, – я разберусь в кратчайшие сроки. Я стану лучшей. К тому же… рискну предположить, что в вашем человеческом облике мало кто способен распознать дракона.

Я выдержала паузу, наблюдая за его реакцией, и продолжила:

– Мою дорогую сестрицу «похитили», не так ли? Весь мир уверен в этом. Вы могли бы явиться к Ванстенам в образе благородного спасителя. Бедняжка Вивьен сейчас томится в особняке под замком, словно птица в клетке… Освободите её, и вы получите преданную поклонницу. Моя сестра падка на красивых и сильных мужчин, а вы, простите за прямоту, подходите под этот стандарт идеально.

Дракон смотрел на меня с таким выражением, будто я только что предложила ему совершить нечто совершенно безумное и нелепое.

– Вы могли бы жениться на ней официально, без всяких похищений и тайн. И законный наследник не заставил бы себя ждать. А я… – я хитро прищурилась, – я могла бы стать вашей сестрой. Или, если угодно, дочерью. Взгляните сами: у нас даже цвет волос совпадает. Весьма убедительно, не находите? В таком статусе мне будет куда проще появляться при вашем дворе, собирать информацию и плести нужные вам связи. На званых вечерах я буду смотреться весьма гармонично в роли вашей родственницы.

Дракон продолжал буравить меня взглядом. Тишина в кабинете стала густой, почти осязаемой, а в глубине его алых глаз вспыхнуло отчётливое раздражение. Неужели перспектива стать моим «отцом» так его уязвила? А ведь идея была по-своему блестящей…

– Ты станешь моей женой, – отрезал он, обрывая мои размышления.

Воздуха в легких внезапно не хватило. Я едва не задохнулась от возмущения и даже подалась вперёд, вцепляясь пальцами в мягкую обивку дивана.

– Простите, что?! – мой голос сорвался на высокой ноте. – Но я же ясно дала понять: я не смогу подарить вам наследника. Это бессмысленная затея! И чем вас не устроила идея с Вивьен? Она ведь куда изящнее!

Мужчина медленно склонился ко мне. Его голос теперь звучал ровно, но за этой монотонностью скрывалась железная, непоколебимая решимость.

– Всем известно, что у графа Варна нет ни сестер, ни дочерей. Статус жены избавит нас от лишних вопросов и наделит тебя полнотой власти. А когда твоя «милейшая» сестрица узнает, что ты не просто выжила, а купаешься в роскоши, любима и наделена небывалым влиянием… – его губы изогнулись в хищной, почти издевательской ухмылке, – как думаешь, долго ли она сможет сдерживать зависть? Она костьми ляжет, лишь бы отобрать это у тебя.

Граф Варн… Имя отозвалось в памяти глухим эхом. Тот самый загадочный маг-отшельник, чья сила охраняет границы королевства? О нём ходили легенды: поговаривали, что он невероятно хорош собой, но никто из светских львиц так и не смог заманить его в свои сети. Так вот под чьей личиной ты скрываешься, Дракон? Любопытно… И всё же эта фамилия казалась мне знакомой по какой-то другой причине, но вспомнить сейчас я не могла.

– Гениально… – я невольно усмехнулась, устало откидываясь на спинку. – Вы истинный стратег, господин дракон. Признаю, я бы и сама со временем пришла к такому выводу. Вы – великий маг, благородный спаситель двух дев, похищенных чудовищем. Одну, «истинную» невесту, вы с почестями возвращаете семье… А во вторую – в меня – влюбляетесь без памяти с первого взгляда. Какая сладостная ложь! Идеальная ловушка. Вивьен задохнётся от злобы. Ведомая завистью, она пустит в ход всё своё очарование, чтобы соблазнить «героя». И тогда – вуаля! – ваш наследник будет у вас в кармане.

Он хранил молчание, пристально наблюдая за игрой эмоций на моем лице. Ни подтверждения, ни отрицания.

– Что ж… – я сделала глубокий выдох, на мгновение опустив глаза, но тут же снова встретилась с его кровавым взглядом. – Я принимаю ваши условия. Я стану вашей женой. Но наш союз должен быть скреплен магическим контрактом, не так ли? У каждого из нас будут свои условия и свои границы.

Сердце пропустило удар, а затем пустилось вскачь – и это был не страх. Это был азарт игрока, который только что сделал ва-банк. Нужно быть предельно осторожной: одно неосторожное слово, один неверный жест – и этот «граф» испепелит меня на месте, не оставив даже горстки пепла от моей новой шёлковой маски.

– С немедленным спасением Вивьен торопиться не стоит, – продолжила я, чувствуя, как в груди разгорается азартный огонек. – Нужно выждать время. Месяц, не меньше. Пусть её страх и отчаяние настоятся, как крепкое вино. И вот тогда вы явитесь в её заточение истинным героем.

Я подалась вперед, жестикулируя, охваченная собственным замыслом.

– Я снова примерю личину Вивьен, мы эффектно вернёмся домой, и о вашем подвиге затрубит всё королевство. Сестра с упоением займёт привычное место в свете – роль изнеженной жертвы и капризной красавицы ей необычайно идет. А следом вы официально объявите о нашей помолвке. Представляете лица Ванстенов, когда они получат приглашение? Когда увидят меня не в обносках у кухонного порога, а в статусе вашей невесты? Зависть выжжет их изнутри. А моя дорогая сестрица… о, она расшибется в лепешку, лишь бы соблазнить «героя» и отобрать его у меня. Вот мы и создали идеальный план, господин дракон.

Я одарила его почти торжествующей улыбкой. Он по-прежнему хранил молчание, но его взгляд – тяжёлый, хищный, изучающий – казалось, просвечивал меня насквозь.

– План придумала ты. Не мы, – процедил он с холодной, едва заметной усмешкой.

– И что же, он вам не по душе? – я дерзко приподняла бровь, не отводя взгляда.

Он коротко хмыкнул, и в этом звуке послышалось неохотное признание:

– Весьма недурно. Признаю, в коварстве тебе не откажешь.

Мужчина едва заметно кивнул, и, словно по волшебству, в дверях возник Абий. Получив лаконичный приказ доставить письменные принадлежности, парнишка мгновенно растворился в тенях коридора. Спустя пару минут передо мной на столе уже лежал девственно чистый лист плотной бумаги.

– Излагай свои условия. Затем я впишу свои. Разберём и закрепим магической печатью, – он смерил меня подозрительным, прищуренным взглядом. – Ты вообще писать-то умеешь?

Я на мгновение замерла, и эта пауза затянулась. По всем законам логики – не должна. Забитая девчонка-бастард, чья жизнь проходила между чердаком и кухней, не могла быть обучена грамоте. Образованная служанка – это нонсенс, угроза. Но сейчас мне не хотелось множить пустые тайны. В этой игре честность могла стать моим самым неожиданным козырем.

– Умею, господин дракон, – ответила я, глядя ему прямо в глаза.

– Слишком долго думала, – он склонил голову набок, и прядь белоснежных волос соскользнула ему на плечо. – Колебалась: солгать или признаться?

– Вы поразительно проницательны, – кивнула я, уверенно беря в руки перо.

– И где же ты постигла эту науку?

– Пряталась в складках штор, пока Вивьен мучили учителя. Ловила каждое слово, каждую букву. А по ночам практиковалась сама, – я коротко обмакнула перо в чернильницу.

Он промолчал. В его молчании не было ни скупого одобрения, ни явного осуждения – лишь холодное любопытство хищника, обнаружившего у своей добычи неожиданно острые зубы.

Перо в моих пальцах двигалось уверенно, оставляя на бумаге чернильные следы. Я аккуратно вывела свои требования:

– По истечении срока действия контракта – полное денежное вознаграждение.

– Дарование титула баронессы.

Больше мне ничего не было нужно. Только крупица свободы, капля уважения и право носить собственное имя, не прячась в тенях. О чём ещё может мечтать птица, всю жизнь видевшая мир лишь сквозь прутья клетки?

Я отложила перо. Он молча взял лист, и в кабинете воцарилась тишина. Дракон сосредоточенно вчитывался в мои строки, а затем начал писать сам – его почерк был стремительным, острым, словно росчерки когтей. Вскоре бумага вернулась ко мне.

– Обе стороны обязуются не вмешиваться в личные дела друг друга без обоюдного согласия.

– Жена беспрекословно подчиняется приказам мужа.

– Жена обязана присутствовать на светских раутах и сопровождать мужа в обществе.

– Жена обязуется докладывать мужу обо всех значимых событиях и полученных сведениях.

Я бегло пробежала глазами по строкам. Условий оказалось меньше, чем я ожидала, и, признаться, они были куда мягче моих худших опасений. Ни один из пунктов не вызвал у меня дрожи. Я слишком привыкла быть лишь вещью, инструментом в чужих, грубых руках. Здесь же… по крайней мере, эти руки были красивыми и пугающе сильными.

– Меня всё устраивает, – произнесла я, сохраняя ледяное спокойствие.

– Серьёзно? – он вскинул бровь, и в его голосе прорезалась едкая насмешка. – Ни единого возражения? Неужели второй пункт не вызывает у тебя праведного гнева?

Я встретила его взгляд, не моргнув.

– Сомневаюсь, что вы сможете заставить меня делать то, чего я ещё не совершала в своей жизни, – мой ответ прозвучал ровно, почти буднично. – Так что – да. Условия приняты.

Он ничего не ответил, но я успела заметить, как за его непроницаемой маской что-то дрогнуло. Мимолетное удивление? Тень невольного уважения? Или сомнение в том, что он верно оценил свою добычу?

Даже если в его словах скрывался намек на интимную близость, меня это не пугало. Вряд ли дракон в своей изощрённости сможет превзойти моих братьев. Те вещи, которые они творили с моим клоном, пока я, затаив дыхание, пряталась в углу… такое не привиделось бы и в кошмарном сне самому лютому чудовищу. Я была готова к любой «работе». Если потребуется – я смогу даже лишить кого-то жизни. Мне бы не хотелось заходить так далеко, но ради своей цели я научилась терпеть и не такое.

– Срок нашего союза… – медленно произнес он, и его взгляд, казалось, мог прожечь бумагу насквозь. – Один год – это слишком мало. Подозрительно для столь внезапной и «пылкой» любви. Два или три.

– Остановимся на двух с половиной, – отозвалась я, слегка склонив голову набок. – Звучит… достаточно весомо, чтобы в это поверили.

Мужчина коротко кивнул. Он взял чистый лист пергамента и уверенными росчерками зафиксировал каждую нашу договорённость. Когда последняя точка была поставлена, он прижал к бумаге массивный перстень-печать. Воздух в кабинете на мгновение сгустился, запахло озоном и древней магией.

Я взяла перо. Как только кончик коснулся листа, чернила под моим дыханием словно ожили: они на мгновение вспыхнули тусклым багровым светом, впитываясь не просто в волокна бумаги, а в саму суть мироздания. Магический контракт был скреплен. Теперь мы были связаны узами, которые невозможно разорвать без последствий.

– Итак, план таков, – заговорил он холодным, почти механическим тоном, в котором чувствовалась уверенность хищника, выверяющего каждый шаг. – В двадцатых числах июля я «спасаю» Вивьен. И тебя вместе с ней. В августе я официально объявлю о нашей помолвке. До этого момента наделить тебя титулом я не смогу – это вызовет лишние вопросы. Но я пришлю тебе учителей этикета и прочей светской мишуры. Нам нужно придать тебе по-настоящему благородный вид. А за пару недель до церемонии мы устроим твоё «удочерение» какому-нибудь бездетному барону.

– Слушаюсь, господин дракон, – ответила я, едва сдерживая торжествующую улыбку.

Такой расклад меня более чем устраивал. Учиться? Это я всегда любила. К тому же, это открывало невероятные возможности для моей истинной цели – Академии. Пока одна «я» будет прилежно разучивать реверансы, мой магический клон сможет отправиться на учебу. Или наоборот.

Вступительные экзамены неумолимо приближались – четвертое июля было уже не за горами. Конечно, мой изначальный план с имитацией смерти и перевоплощением в юношу был проще, но и нынешняя ситуация давала свои козыри. Будет чертовски сложно вести двойную игру под носом у дракона, но я справлюсь. Главное – ни при каких обстоятельствах не выдать свою истинную магию. Ни за что.

– А я… действительно так остро нуждаюсь в уроках этикета? – спросила я с лёгким вызовом в голосе, расправляя плечи. – Неужели во мне нет ни капли аристократизма? Совсем?

Он тяжело вздохнул, и в его взгляде промелькнуло нечто среднее между усталостью и осуждением.

– Ты пару часов назад, ничуть не смущаясь присутствия двоих мужчин, скинула платье и осталась в одном белье, – сухо напомнил он. – В твоих поступках нет ни грамма благородства, лишь голый расчет и дерзость.

Я невольно хмыкнула, вспомнив выражение их лиц в подземелье.

– Иначе вы бы не увидели моих шрамов…

– Ты могла бы их вовсе не показывать, – парировал он, отворачиваясь к окну.

– Но вы же всерьез собирались меня пытать, – напомнила я с ледяным спокойствием. – А после – выбросить на порог отцовского дома, как ненужную ветошь. Я обязана была доказать, что физическая боль для меня – пустой звук. И что запугать меня не получится.

Он хранил молчание. На этот раз пауза затянулась, становясь почти осязаемой, тяжёлой. Каэль смотрел на меня так, словно пытался разгадать устройство сложного и крайне раздражающего механизма.

– Вдобавок ко всему, ты ужасно болтлива, – наконец пробормотал он.

– Тысяча извинений, господин дракон, – я чуть склонила голову, не в силах подавить торжествующую улыбку. Это маленькое противостояние начинало мне искренне нравиться.

– Хватит. Оставь этот напыщенный титул. Зови меня просто по имени – Каэль.

– Не имею права, – возразила я, вскинув брови. – Формально я ещё не ваша супруга, а мой нынешний статус едва ли выше положения комнатной собачки. Этикет, господин, суров.

Он прищурился, и в его алых глазах промелькнула искра догадки.

– Ты называешь меня «господином драконом» исключительно ради забавы, не так ли?

Я отвела взгляд, не подтверждая, но и не отрицая очевидного. Моё молчание было красноречивее любых слов.

– Ладно, – выдохнул он, сдаваясь. – Зови просто «господин».

– Как прикажете, господин, – я покорно кивнула, наслаждаясь моментом. – Кстати, у вас очень красивое имя. И… внешность, признаться, тоже весьма впечатляющая. Это не может не радовать. Всё же куда приятнее подарить первый поцелуй вам, чем тому дряхлому старику, от которого за милю разило тленом и затхлостью.

Внутри меня всё ещё мелко дрожало от пережитого ужаса. Воспоминание о том, как близка я была к алтарю с тем чудовищем, отозвалось тошнотой. Сейчас же я чувствовала колоссальное, почти пьянящее облегчение.

– Я не собираюсь с тобой целоваться, – отрезал он, и его голос прозвучал как удар хлыста по ледяной глади. Холодно, резко, бесповоротно.

– Неужели? – я состроила гримасу наигранного огорчения, приложив ладонь к груди. – А ведь всего несколько минут назад вы всерьез рассуждали о том, чтобы сделать меня матерью вашего наследника. Хотите сказать, что решились бы на это, даже не коснувшись моих губ? Какое вопиющее отсутствие романтики… Это просто жестоко.

– Твой язык доведет тебя до беды. Ты можешь хоть минуту помолчать? – прошипел он.

Каэль резко отвернулся к окну, но я успела заметить, как на его бледных скулах проступил едва заметный, предательский румянец. Какая прелесть. Великий и ужасный дракон смутился?

– Простите, господин дракон… Ой, виновата. Просто господин.

Видно, на этот раз я все же переступила невидимую черту. Воздух в комнате мгновенно похолодел. В следующее мгновение Каэль оказался рядом – стремительно, по-звериному быстро. Его пальцы сомкнулись на моей шее, не сдавливая до боли, но властно фиксируя. Я замерла, кожей чувствуя исходящий от него жар и мощь, которую он едва удерживал в узде.

– Ты невыносимо болтлива… – прорычал он, и в этом низком звуке, казалось, отозвалось эхо рыка истинного зверя, запертого в человеческой груди. – Может, мне стоит просто вырвать твой длинный язык?

Его пальцы на моей шее были горячими, почти обжигающими. Я замерла, кожей ощущая исходящую от него угрозу. Похоже, на этот раз я действительно перегнула палку… Стоит ли извиниться?

Мысль мелькнула и тут же погасла, оставив горький привкус. С герцогом извинения никогда не работали. Моё раскаяние лишь раззадоривало его, даря чувство абсолютной власти, и удары сыпались ещё чаще, ещё больнее. Мой опыт выживания твердил одно: просто молчи. Сожми зубы и терпи, пока буря не утихнет.

Я инстинктивно втянула голову в плечи, ожидая привычного удара, резкого окрика или новой вспышки ярости… Но ничего не произошло.

Хватка ослабла. Каэль резко отстранился, словно само прикосновение ко мне стало ему неприятно. Он стремительно подошел к окну и замер, устремив взгляд в непроглядную темноту, подчеркнуто игнорируя моё присутствие. Его спина казалась каменной.

– Иди, – бросил он через плечо. Голос был сухим и бесцветным. – Возвращайся в свои покои.

Я не стала ещё раз искушать судьбу. Опустив глаза и стараясь унять дрожь в коленях, я бесшумно направилась к выходу. Ни единого слова, ни единого лишнего взгляда.

Дверь за моей спиной закрылась с глухим щелчком, отрезая меня от пугающего хозяина замка. Лишь оказавшись в пустом коридоре, я позволила себе сделать первый за долгое время полноценный вдох.

В полумраке коридора, прислонившись к стене, меня терпеливо поджидала Мари.

– Госпожа, – с радушной улыбкой встретила она меня. – Вы ведь ещё не ужинали. Позвольте, я сопровожу вас к столу. А после, если у вас останутся силы и желание, я с радостью покажу вам особняк. Завтра же, когда вы окончательно отдохнете, мы могли бы прогуляться в саду у пруда – в это время года они по-настоящему чудесны.

– Благодарю, – мягко отозвалась я, чувствуя, как липкое напряжение, сковавшее меня в кабинете, наконец начинает отпускать.

Мари была удивительным человеком: её искренняя жизнерадостность и светлый взгляд действовали на меня исцеляюще, непроизвольно поднимая настроение.

Мы вместе направились вниз по широкой парадной лестнице, чьи ступени глухо отзывались на наши шаги.

Каэль к ужину не явился. Как шепнула мне Мари, хозяин редко покидает свои покои ради трапезы, предпочитая обедать в одиночестве за рабочим столом. Что ж, для меня это было даже к лучшему. Привычнее. За долгие годы в доме герцога я в совершенстве овладела искусством быть невидимой: есть молча, быстро и незаметно, словно меня и вовсе не существовало в пространстве этих роскошных залов.

Однако здесь всё ломало мои представления о привычном.

Когда мы вошли в столовую, я невольно замерла на пороге. Стол буквально стонал под тяжестью угощений. Блюда с сочным, исходящим паром мясом соседствовали с вазами, полными ярких, словно только что сорванных фруктов. Свежие овощи, пышный, ещё тёплый хлеб и изысканные десерты, от аромата которых кружилась голова… Я застыла в нерешительности. Никогда прежде я не видела такого изобилия, предназначенного для одного человека. И уж тем более – для меня.

Там, в мрачном замке Ванстенов, я часами стояла у плиты, готовя яства для герцога и его законных наследников. Позже, если в котлах что-то оставалось, мы со слугами ютились на задворках кухни, наспех доедая обьедки. Чаще всего мне не доставалось и этого – прочая прислуга не жаловала бастарда и не спешила делиться. Впрочем, я тоже была не промах и всегда находила способ не лечь спать голодной, так что жаловаться на судьбу не привыкла.

Но сейчас… этот пир был накрыт только для меня. Глядя на всё это великолепие, я осознала, насколько зверски голодна. Казалось, я была готова опустошить все эти блюда за один присест.


***


После ужина Мари, верная своему слову, устроила мне небольшую экскурсию по особняку. Поместье оказалось на удивление светлым, пронизанным воздухом и величественной тишиной. Стены украшали полотна искусных мастеров, изящные колонны и античные статуи, замершие в безмолвном карауле. Интерьер выглядел безупречно гармоничным и продуманным до мелочей, но при этом дом не казался мертвым музеем – в нем чувствовалось биение жизни.

Первый этаж занимал просторный холл, за которым скрывались кухни, прачечные и жилые помещения для прислуги. Здесь же располагался бальный зал для торжественных приемов, которые, судя по отсутствию суеты, не проводились здесь годами, и уютная гостиная.

Второй этаж был полностью отдан под гостевые покои, и одна из комнат теперь принадлежала мне. Там же раскинулась внушительная библиотека и несколько кабинетов для официальных визитов.

Третий этаж… он казался более личным, закрытым. Там находились спальня и кабинет самого Каэля. Остальные двери были заперты – вероятно, за ними скрывались комнаты для особых нужд или магических изысканий.

Бродя по этим коридорам, я окончательно убедилась: это не замок Древарнов. Древние руины легендарной династии пропитаны совсем иной, тяжёлой магией, а планировка поместья «графа Варна» не имела с ними ничего общего. Вероятно, я попала сюда через пространственный переход в темнице – магия перемещения связывала два этих места воедино. Удобно, ничего не скажешь.

Когда экскурсия подошла к концу и Мари проводила меня к дверям моей спальни, она вновь склонила голову в почтительном поклоне. Этот жест вызвал у меня внутренний протест – я всё ещё не чувствовала себя той, перед кем стоит преклоняться. Но я промолчала, сглатывая неуместное возражение.

– Завтра к вам прибудут наставники, – негромко сообщила она. – До их приезда, если пожелаете, мы можем прогуляться по саду.

– Да, это было бы прекрасно, – ответила я, стараясь придать голосу уверенность будущей госпожи. – Разбуди меня в девять.

– Как прикажете, госпожа.

Девушка шустро скрылась за дверью, оставив после себя едва уловимый шлейф лаванды. Я умылась, облачилась в тонкую ночную рубашку и, наконец, позволила себе упасть на кровать. Она была невероятно мягкой и уютной, словно я провалилась в пушистое облако.

Этот день выпил из меня все силы. Череда событий, сменявших друг друга с пугающей скоростью, обрушила на меня лавину противоречивых чувств. Восторг мешался с ледяным ужасом, а надежда – с привычной настороженностью. От этого эмоционального диссонанса виски сдавило тупой болью, которая лишь усилилась, стоило мне коснуться подушки. Однако постепенно обволакивающее тепло и нежность пуховых перин начали утихомиривать бурю в моей душе.

Вглядываясь в мягкие тени на потолке, я задалась вопросом: есть ли мне на что жаловаться? Напротив, судьба, кажется, впервые за годы проявила ко мне милосердие, пусть и в своей причудливой манере.

Я больше не служанка. Да, я по-прежнему остаюсь лишь инструментом, вещью в чужой игре… но, возможно, на этот раз руки, держащие меня, не будут стремиться сломать. Впервые я позволила себе несмелую, почти запретную мысль: неужели побои действительно остались в прошлом? Неужели теперь мои шрамы – и те, что на коже, и те, что на сердце – получат шанс затянуться?

Два с половиной года. Этого срока вполне достаточно, чтобы восстать из пепла. А после – долгожданная свобода. Я окончу Академию, исчезну, сменю имя. Быть может, под личиной юноши я стану наемником или стражем, а может, вернув истинный облик, затеряюсь в глуши, ухаживая за тихим садом. Я оставлю позади всё, что связывало меня с ничтожным существованием Элиары Ванстен.

Это было чудо. Странное, искаженное, пропитанное запахом опасной магии и негласных угроз, но всё же – чудо.

Я погасила светильник, погружая комнату в бархатистый сумрак, и поглубже укуталась в одеяло. Подушка пахла свежестью и покоем. Теперь моя жизнь превратится в сценическое действо, где я обязана исполнить свою партию безупречно. Аристократка. Покорная жена. Идеальная спутница. Я буду играть эту роль до последнего вздоха контракта. До того самого мига, когда распахнутся двери в мою новую жизнь.

Главное – не пробуждать в Каэле зверя. Главное – просто остаться в живых. Пустяки… после всего, что я прошла, это кажется почти выполнимым.

Уже на самой кромке сна, в тающей дымке сознания, передо мной внезапно вспыхнули знакомые зелёные глаза – полные тревоги и немого вопроса. Джимми… Наверное, он единственный в этом подлом мире, кто прямо сейчас прочесывает леса и дороги, отчаянно пытаясь отыскать мой след.

Сердце кольнуло виной. Как же мне хотелось подать ему хотя бы крохотный знак, шепнуть ветром, что я жива! Но я не смела. Весь этот месяц, пока длится моё добровольное заточение в стенах особняка, мне жизненно необходимо оставаться тенью. Даже личина юноши из Академии – если судьба благоволит мне поступить туда – сейчас слишком опасна. Будет крайне подозрительно, если верный рыцарь, разыскивающий пропавшую Вивьен, вдруг явится в учебные залы и начнет вынюхивать правду там, где его не ждут.

Лучше набраться терпения. Нужно дождаться момента, когда я официально выйду в свет в новом статусе. Тогда он всё поймет. Увидит, сопоставит факты и обязательно найдет меня… в этом я не сомневалась ни на миг. И тогда я снова смогу коснуться его ладони, почувствовать надёжное тепло его руки в своей.

С этой светлой мыслью слабая, нежная улыбка тронула мои губы, и я окончательно провалилась в глубокий, безмятежный сон.


## Глава 7. Среди роз и клинков.


Ровно в девять я уже была на ногах, хотя внутренние часы, отточенные годами сурового режима, безжалостно пробудили меня ещё на рассвете. Привычка – вторая натура, и бороться с ней было выше моих сил. И всё же сегодня я позволила себе неслыханную, почти греховную роскошь: остаться в постели на два часа дольше обычного.

Все это время я лежала неподвижно, бездумно созерцая бледную гладь потолка.

Утренние лучи настойчиво пробивались сквозь плотную ткань штор, наполняя покои мягким золотистым сиянием; мириады пылинок лениво танцевали в полосах света, скользивших по стенам. В первый миг, едва разомкнув веки, я подскочила в холодном поту. Сердце испуганно забилось о рёбра: мне почудилось, будто я проспала подготовку к венчанию, а все события минувшего дня – лишь мимолётный, обманчивый сон перед неизбежной катастрофой.

Однако, когда зрение прояснилось и я узнала очертания комнаты, в которой меня поселили, пришло спасительное осознание: всё реально. И все же чувство нереальности происходящего липкой дымкой окутывало сознание. Было слишком трудно поверить, что я больше не узница затхлого чердака в герцогском поместье и на мне больше не тяготеет невидимое клеймо бесправной прислуги.

Окончательно в действительность меня вернул сухой щелчок дверного замка. Плавной, почти летящей походкой в комнату впорхнула Мари. Она принесла таз с тёплой водой и стопку свежих полотенец, от которых исходил тонкий, успокаивающий аромат лаванды. Служанка искренне удивилась, застав меня уже бодрствующей, но тут же расцвела в добродушной улыбке и принялась хлопотать над моим утренним туалетом.

Я попыталась было возразить, уверяя, что вполне способна привести себя в порядок самостоятельно. Но, натолкнувшись на её умоляющий взгляд – такой тёплый и исполненный непривычной для меня заботы, – я сдалась.

Пусть. Пусть в моей жизни побудет хотя бы один человек, который делает что-то не из страха или холодного долга, а по велению сердца.

Мари искусно уложила мои волосы, переплетя их в свободную косу и украсив пряди нежной лиловой лентой. Для прогулки она выбрала платье оттенка сливочного золота. Тонкие кружевные рукава и изящная вышивка по подолу, напоминающая росчерки солнечных бликов, делали наряд почти невесомым. Ткань ласково, точно шёлк, скользила по коже. Но важнее всего было другое: платье надежно скрывало от посторонних глаз мои уродливые шрамы, оставаясь при этом удивительно легким и удобным.


***


Наконец, завершив утренние сборы, мы покинули безмолвные стены особняка.

Едва я переступила порог, как лицо овеяло прохладным дыханием зари. Воздух казался хрустально-чистым, почти звенящим – словно сама природа праздновала моё нежданное освобождение, поднося этот глоток свободы в дар.

Сад, открывшийся взору, напоминал ожившее полотно великого мастера. Солнечные лучи, ещё по-утреннему робкие и нежные, лениво пробивались сквозь кружевную листву вековых дубов, рассыпаясь по гравийным дорожкам мириадами танцующих бликов. Мари, оживлённая и лёгкая, точно певчая птичка, вела меня вглубь этого изумрудного царства, увлекая за собой в лабиринт живых красок.

Тропинка вывела нас к уединенной поляне, в сердце которой замерла резная белоснежная беседка. Её тонкие колонны почти исчезли в изумрудных объятиях дикого винограда, чьи листья трепетали от малейшего вздоха ветра. Чуть поодаль, за плотной изгородью из цветущего жасмина, прятался изящный пруд. Его поверхность, не тревожимая ни единой рябью, служила безупречным зеркалом для лазурного неба и ватных облаков.

Воздух здесь был густым, почти осязаемым; он пьянил ароматом цветов, доносившимся из соседней оранжереи, чьи стеклянные своды ослепительно сияли на солнце.

Я замерла, пораженная этим великолепием. Почему-то в моём представлении обитель Каэля – загадочного графа и могучего дракона – виделась мрачной цитаделью, дышащей холодом древнего камня. Но вместо этого я созерцала живой, дышащий негой сад, наполненный ликующим ритмом лета.

Мы остановились у самой кромки воды. Гладь пруда переливалась и мерцала, напоминая драгоценный шёлк, небрежно брошенный на траву. Золотистые рыбки лениво скользили в глубине, прорезая отражения облаков, а я… я просто стояла и дышала. Впервые за долгие годы я всем существом впитывала эту звенящую тишину, этот свет и небывалый покой, который не нужно было выкупать покорностью или оплачивать болью.

В тот миг мне отчаянно захотелось остаться здесь навсегда. Забыть о контрактах, тайнах и жажде мести, просто растворившись в шелесте листвы. Но время неумолимо: пора было возвращаться. Первый день моего превращения в «истинную леди» уже ждал за порогом, требуя воли и выдержки.

Что ж… Да здравствует учеба. Раз это мой единственный путь к настоящей свободе, я пройду его безупречно.


***


Минули две недели с того дня, как я впервые переступила порог поместья графа Варна. Эти дни пролетели в изнурительной, почти лихорадочной суете. Без преувеличения: я выматывалась здесь гораздо сильнее, чем в те времена, когда до седьмого пота тренировалась с Джимми на заброшенном плацу, а после до глубокой ночи прислуживала в доме герцога.

Ежедневный марафон из уроков танцев, истории, политики, музыки и словесности выпивал из меня все соки, оставляя к вечеру лишь опустошенную оболочку. Но плоды этих трудов стоили каждой капли пота. Искусство звуков отозвалось в моей душе искренним трепетом, а потому нотная грамота и капризные мелодии давались мне без видимого труда. С историей и хитросплетениями политических интриг дело обстоит ещё проще: эти знания я годами впитывала по крохам, жадно подслушивая уроки Вивьен и закрепляя их во время тайных вылазок в библиотеку. Грамоту пришлось лишь слегка отшлифовать, избавившись от огрехов самообразования, и вскоре у наставников не осталось ко мне вопросов.

К сожалению, того же нельзя было сказать о хореографии и искусстве манер. В бальном зале зеркала бесстрастно отражали мою мучительную борьбу с собственным телом. Учитель осыпал меня колкими замечаниями: я вечно спешила, сбивалась с такта и делала па слишком резкими, почти агрессивными. Десять лет я сжимала в руках холодную сталь, оттачивая смертоносные выпады, и теперь моё естество, привыкшее к стремительности боя, яростно протестовало против тягучих, паточных движений придворного танца. Но я не умела отступать. В последние дни наставник начал скупо хвалить меня, отмечая, что в моей грации наконец проглядывает нужная мягкость.

Однако истинным испытанием стал этикет. О, какое же это изощренное, изысканное мучение! Непрестанно следить за сталью в осанке. Подавлять в зародыше открытый смех. Говорить скупо, вполголоса, с безупречной, почти ледяной чёткостью. Забыть о живой жестикуляции. Держать лицо, не выдавая ни тени страха, ни проблеска истинной радости. Это походило на сотворение живой маски, на уроки превращения живого человека в фарфоровую куклу.

Я старалась изо всех сил. Ради великой цели. Ради призрака будущего. Я обязана была стать совершенной, безупречной – самой изысканной драгоценностью в коллекции Каэля. Такой редкостью, в подлинности которой невозможно усомниться. Вещью, которую будет невозможно выбросить за ненадобностью.

Что же касается хозяина поместья… Граф Варн словно превратился в бесплотного призрака в собственных владениях. Я почти не встречала его: ни за завтраком, когда утреннее солнце щедро заливало столовую, ни за ужином, когда залы погружались в бархатные, обволакивающие сумерки. Впрочем, я была слишком поглощена учёбой, чтобы намеренно выслеживать его перемещения.

В те редкие мгновения, когда мне удавалось заметить его силуэт в глубине коридора или на дальней садовой аллее, он неизменно ускользал, точно видение. Каэль проносился мимо, как холодный порыв северного ветра: безмолвный, отстранённый, окутанный тем ледяным безразличием, которое ранит острее любого яростного взгляда. Ни единого слова. Ни даже скупого, едва заметного кивка в ответ на моё безупречное, выверенное до миллиметра приветствие.

Настоящий грубиян. Неотёсанный, несмотря на всю свою стать.

Впрочем, с чего бы ему быть со мной любезным? Мы лишь временные союзники, скованные сухими строчками контракта. Мне даже на руку, что он не мелькает перед глазами без нужды – у меня и без созерцания его точёного, словно высеченного из мрамора лица дел хватало с лихвой.

Вечера я проводила в саду. В сопровождении неутомимой Мари я бродила по тенистым тропам, слушая её бесконечные истории и забавные байки. Эти простые разговоры помогали хоть ненадолго стряхнуть с души тяжесть жёсткого корсета этикета. А по ночам, когда дом затихал и в теле ещё теплилась искра сил, я возвращалась к своему истинному призванию. Тайком стащив из арсенала тренировочный клинок, я превращала просторную спальню в импровизированный плац. Это было жизненно необходимо: после целого дня чинных реверансов и застывшей осанки мышцы ныли, требуя привычной ярости ударов и стремительных, хищных выпадов.

Ещё одной моей страстью оставалась библиотека. Я жаждала отыскать среди бесконечных стеллажей труды о древней магии. От Каэля за версту разило первозданной, сокрушительной мощью, и я втайне надеялась, что в его собрании притаилось нечто исключительное, под стать самому владельцу. Увы, фолиантов о запретных чарах не нашлось. Мне попалась лишь пара редких книг ранее мне не знакомых, которые я жадно поглощала при свете догорающей свечи, впитывая каждое слово в звенящей ночной тишине.

С магией в этом месте приходилось быть предельно осторожной. Я не сомневалась: чешуйчатый хищник чутко улавливает малейшие колебания эфира. От меня неизбежно веяло колдовством, но здесь судьба даровала мне странное преимущество. Его разрушительная, яростная натура диссонировала с моим созидательным даром целителя, создавая своего рода помехи в его восприятии. Моя магия ложилась на чувства дракона зыбким туманом, сбивая его с толку. Даже если он и улавливал во мне искру, то наверняка полагал, что мой источник заблокирован или я попросту не обучена управлять его силой.

Тем не менее я не осмеливалась колдовать позднее, чем за два часа до выхода из комнаты или возможной встречи с ним. Шлейф активных чар в это время становится слишком ярким, осязаемым, а я не могла позволить себе такую опасную роскошь, как разоблачение.

Вот и сегодня я прихватила в покои очередной фолиант, надеясь на лёгкое чтение перед сном, но почти сразу отложила его. Время давно перевалило за полночь, силы были на исходе, а грядущий день обещал стать поворотным в моей судьбе.

Среди ставшей привычной рутины – бесконечных реверансов, сухих уроков истории и чинных бесед – завтрашний день вспыхивал ослепительной звездой. Академия. Мечта, которую я так долго и бережно лелеяла в самых потаённых уголках души, наконец должна была обрести плоть. У меня не было права на ошибку. Я не смела оплошать, выдав себя хоть единым неверным жестом или случайным вздохом.

Поэтому, несмотря на жгучее, почти непреодолимое искушение опробовать новое заклинание из книги, я заставила себя погасить свечу. Комната мгновенно погрузилась в мягкий сумрак, нарушаемый лишь вкрадчивым шёпотом ночного ветра за окном. Я легла, чувствуя, как сердце замирает и снова пускается вскачь в предвкушении. Завтра всё изменится.

Нужно лишь уснуть.

Нужно лишь дождаться рассвета.

## Глава 8. Цена маски.


Наступило четвертое июля – день, который должен был определить мою дальнейшую судьбу. Время вступительного экзамена в Академию.

Вопреки терзавшему накануне волнению, сон сморил меня на удивление быстро, но внутренние часы сработали безупречно: я проснулась задолго до назначенного срока. Стрелки едва коснулись семи утра; до полудня, когда официально начнутся экзамены, оставалось ещё пять томительных часов. В девять в мои покои впорхнёт Мари, а значит, у меня был лишь короткий промежуток времени, чтобы сотворить самое главное – своё новое мужское воплощение.

Мне невероятно повезло: не пришлось рыскать по чёрным рынкам в поисках редчайшего камня перевоплощения. Те самые магические серьги, что когда-то подарили мне облик Вивьен, всё ещё лежали в тайнике. Дальше требовалось лишь немного сосредоточенности и капля воображения. Под прикосновением моей воли изящные дуги металла потекли, словно воск, сворачиваясь в скромное кольцо. На вид – простая бронза, потемневшая от времени, с крохотным молочно-белым камнем в центре. Ничто не выдавало его истинной силы. Именно такая незаметность и была мне нужна. Несмотря на внешнюю невзрачность, артефакт обладал внушительным резервом, которого должно было хватить на долгие месяцы маскировки.

Главным преимуществом этого артефакта было то, что он почти не «фонил» – не источал тех магических эманаций, которые могли бы выдать меня. Для моей затеи это было критически важно, ведь я направлялась отнюдь не на магический факультет, а в крыло рыцарей – суровое место, куда допускали только мужчин.

Кольцо привычно скользнуло на палец, и в то же мгновение зеркало послушно отразило перемены. На меня смотрел невысокий, жилистый юноша с копной растрепанных белоснежных волос и пронзительными, как грозовое небо, фиолетовыми глазами. Я сознательно не стала менять ни цвет прядей, ни оттенок радужки – зачем усложнять маскировку лишними плетениями? Элиару Ванстен мир никогда не видел, а этого парня тем более никто не узнает.

Отныне для всех я – Эл Араи, безродный простолюдин, чьи предки когда-то принадлежали к низшему, давно обедневшему дворянству. Родители скончались, не оставив сыну ни гроша за душой, ни клочка земли – лишь звучную фамилию да гордый взгляд. В глазах высшей знати такие, как Эл, не более чем дорожная пыль или расходный материал. Никто не станет копаться в родословной безвестного сироты, если только он не начнет привлекать к себе лишнее внимание дерзкими выходками.

А мне как раз и не нужно, чтобы кто-то смотрел в мою сторону. Моя задача – раствориться среди сотен других новичков, стать серой тенью, дотянуть до выпуска и получить заветный рыцарский значок. Всё остальное – шелуха.

Я бросила прощальный взгляд на незнакомое отражение и стянула кольцо. Магия мгновенно рассеялась, возвращая мне привычный облик. Теперь наступал черёд самой рискованной части замысла: как незамеченной миновать границы поместья, не вызвав подозрений у его обитателей?

Последние две недели я планомерно готовила почву для этого манёвра. Мои частые визиты в оранжерею не были случайностью – я приучала Мари и немногочисленную охрану к мысли, что редкие цветы стали моей единственной страстью и безобидной причудой. Именно там, среди густых изумрудных зарослей и дурманящих ароматов, я оставлю свой магический фантом. Пока «кукла» будет послушно переходить от бутона к бутону, я, облачившись в саван невидимости, ускользну через дальнюю часть ограды. А дальше – самое простое: добраться до стен Академии.

Судьба словно подыгрывала мне, и от этой несказанной удачи по коже пробегал холодок подозрения. Из бесконечных рассказов Мари я по крупицам воссоздала географию своего нового пристанища. Мы всё ещё находились в Мираделе, моём родном королевстве, но вдали от суетной столицы и мрачного герцогского гнезда. Поместье Каэля располагалось севернее, в предгорьях, буквально в часе ходьбы от Академии. Всё складывалось слишком гладко, почти пугающе безупречно, будто кто-то невидимый расстилал передо мной ковровую дорожку прямо над бездной.

Но времени на сомнения не осталось. Часы в холле гулко и торжественно пробили девять.

Сейчас дверь отворится, и в комнату привычной летящей походкой впорхнёт Мари с кувшином тёплой воды. Затем последует неспешный завтрак и обязательная прогулка под присмотром, а после – изнурительные уроки этикета. Но на них вместо меня будет присутствовать клон, послушно исполняющий заученные реверансы, пока я буду сражаться за свое право на будущее.

Нужно лишь выдержать эту паузу. Сохранить ледяное спокойствие. И дождаться момента, когда я наконец переступлю порог оранжереи.


***

К десяти утра солнце уже поднялось достаточно высоко, чтобы его лучи стали тёплыми и ласковыми. Мари, как всегда, проявила безупречный вкус: на мне оказалось лёгкое платье из тончайшего батиста – цвета утреннего тумана, почти растворяющегося в воздухе. Лиф мерцал россыпью крошечных жемчужин, словно усыпанных каплями росы, а длинные полупрозрачные рукава колыхались при каждом шаге, создавая обманчивую невесомость, будто я плыла, а не шла.

Мы неспешно двигались вдоль берега пруда. Зеркальная гладь воды отражала небо и верхушки ив, и я, следуя старой привычке, бросила щедрую горсть крошек величавым лебедям и юрким золотым рыбкам, что тут же вспенили поверхность. Только после этого маленького ритуала наш путь наконец повернул к главной цели – оранжерее.

Стеклянный дворец возвышался среди сада, словно хрустальный мираж, застывший в полуденном мареве. Кованое железо каркаса изящно изгибалось, поддерживая прозрачные стены и купол, а внутри царило вечное, влажное, благоухающее лето. Среди изумрудных зарослей порхали птицы с оперением цвета расплавленных самоцветов – сапфиров, рубинов, изумрудов, – а за ними в медленном, почти гипнотическом танце следовали прозрачные крылья бабочек.

Когда-то я относилась к цветам равнодушно: знала лишь те травы, из которых можно было сварить мазь, а потом выручить за неё несколько медяков. Но в первый же раз, переступив порог, я замерла, оглушённая. Обилие красок, густые, сладко-дурманящие ароматы экзотических бутонов ударили в виски, заставив забыть обо всём внешнем мире. Со временем я даже начала ходить за садовником по пятам – жадно наблюдала за его руками, а порой и сама опускалась на колени, чтобы осторожно поправить капризный росток или присыпать землёй обнажившийся корень.

Для моих утренних часов уединения в глубине оранжереи поставили изящный столик из белого чугуна, увитый тонкими листьями искусственной лозы. Именно здесь я и собиралась разыграть свою главную сцену.

Как только Мари скрылась за дверью, бормоча что-то о свежем чае и миндальных пирожных, я действовала молниеносно. Выудила кольцо, сплела нити заклинания – и рядом со мной возникла призрачная копия: точная, послушная, застывшая в привычной задумчивой позе у столика, с лёгкой улыбкой на губах. Я надела кольцо. Тело тут же отозвалось знакомой, почти болезненной ломотой трансформации: кости словно перестраивались, мышцы наливались иной плотностью, плечи раздвигались, а грудь становилась плоской и твёрдой. Через несколько ударов сердца на меня смотрел уже не туманный силуэт девушки, а жилистый юноша с копной белых волос.

Плотная вуаль невидимости легла на кожу холодным шёлком. Я беззвучно скользнула к боковой стене оранжереи и выскользнула наружу за мгновение до того, как вернулась Мари с подносом.

Дальнейшее стало лишь делом ловкости, отточенной годами рискованных побегов. Взобраться по узловатому стволу старого дерева, перемахнуть через массивную каменную ограду и бесшумно, точно кошка, приземлиться на мягкий дёрн с обратной стороны – всё это заняло не более минуты. Лишь углубившись в густую, пахнущую хвоей зелень придорожной лесополосы, я позволила себе развеять маскировочную вуаль невидимости.

Теперь по пыльной дороге, ведущей к величественным шпилям Академии, уверенным и размашистым шагом шёл светловолосый юноша в простой льняной рубахе и добротных дорожных штанах. В его взгляде не было страха – лишь холодная решимость. Эл Араи был полностью готов к своему первому сражению за право на собственную жизнь.


***

Спустя полчаса пути я замерла перед исполинскими стенами, возведенными из холодного серо-белого камня. Разум до сих пор отказывался верить, что я стою здесь не как случайный прохожий, а как без пяти минут адепт. Сердце предательски екнуло, кольнув ледяной иглой сомнения: «А что, если я провалюсь? Что, если годы изнурительных тренировок окажутся лишь пылью на ветру?» Но я тут же оборвала этот малодушный шепот. Нет! Годы лишений, тайных упражнений под покровом ночи и беспросветного отчаяния были лишь долгой прелюдией к этому мгновению. Сегодня я переступлю этот порог и стану частью прославленной Академии «ЩИТ».

Главное здание возвышалось как неприступная цитадель: острые шпили башен вонзались в небо, словно копья, а глубокие стрельчатые арки зияли тенью, обещая суровость и тайны. По бокам теснились корпуса общежитий, дальше расстилались обширные тренировочные поля, а на самой дальней окраине темнел древний лес – густой, почти непроницаемый. О нём шептались с опаской: именно там, среди вековых стволов и мшистых корней, проводили самые беспощадные испытания, те, что ломали слабых и ковали из оставшихся настоящих рыцарей.

Из года в год вступительные экзамены менялись, оставаясь для абитуриентов неразгаданной шарадой, но неизменным оставалось одно: жёсткое разделение на теорию и практику. Для таких, как я – безродных простолюдинов, не имеющих за спиной ни влиятельных имен, ни золотых гор, – решающее значение имел практический этап. Навыки, стальная сила и звериная выносливость были нашей единственной валютой в этом мире.

Стрелка часов неумолимо подползала к полудню. Мы – пёстрая, шумная толпа амбициозных юношей – выстроились на огромном стадионе, пропахшем пылью и потом прошлых поколений. Вокруг витали нервные шепотки: кто-то подпрыгивал на месте, сгорая от нетерпения, кто-то до белизны сжимал кулаки, борясь с подступающей дрожью. Я же стояла неподвижно, сосредоточившись лишь на дыхании – ровном, глубоком, как якорь в бушующем море.

Ровно в двенадцать на помост вышли преподаватели. Ряды магистров в строгих, почти траурных мантиях выглядели внушительно, но среди них отсутствовал директор. По толпе прокатился разочарованный гул: снова ушёл на границу. Королевство лихорадило, набеги монстров становились всё наглее и ближе, и как один из сильнейших магов страны он не мог оставаться в стороне. Значит, сегодня наши судьбы будет вершить кто-то другой.

На широкий балкон, нависающий над ареной, неспешно вышел рослый мужчина с тёмными, чуть вьющимися волосами. Его голос – глубокий, бархатный, но с металлической ноткой – без усилий перекрыл гул сотен голосов, заставив всех мгновенно замолчать.

Он объявил, что первым делом пройдёт общая перекличка. Каждому присваивался личный номер – сухая, безликая цифра вместо имени, чтобы исключить фаворитизм и путаницу в отчётах. Только после этой формальности нас отправят на испытания, а по их итогам определят распределение по рангам.

Иерархия Академии была проста и безжалостна: Первый класс – элита. Те, кто блистал в теории и безупречно прошёл все практические круги ада. Второй класс – достойные. Крепкие, надёжные бойцы, сумевшие преодолеть два этапа и не опозориться на письменном экзамене. Третий класс – новички. Те, кто еле-еле дотянул до минимального порога и зацепился за шанс остаться в этих стенах.

Втайне я надеялась занять место именно во втором классе – это был золотой стандарт, дарующий уважение, но не привлекающий лишних, подозрительных глаз. Однако где-то в самой глубине души, под толстыми пластами навязанной годами покорности, робко трепетала дерзкая, почти безумная мечта о первом. Но холодный разум тут же осаживал чувства: разве не станет триумф роковой ошибкой? Никому не известный простолюдин «с улицы» внезапно оказывается лучшим среди лучших… Нет, это прямой путь под пристальное, рентгеновское внимание магистров. Сейчас осторожность была моим главным союзником.

– Эл Араи!

Громогласный выкрик вырвал меня из мыслей. Я едва не вздрогнула – чужое имя всё ещё звучало как удар, как маска, которую я надела слишком туго. Сделала шаг вперёд, чувствуя, как сердце пустилось вскачь, отдаваясь в висках и горле. В этот миг одиночество накрыло с новой силой – острое, до щемящей пустоты в груди. Как не хватало сейчас Джимми. Его короткого, уверенного кивка. Его взгляда, который всегда возвращал мне равновесие, даже когда мир рушился.

– Твой номер – шестьдесят шесть! – отрезал мужчина, протягивая мне тяжёлый жетон.

Я приняла холодный металл и вернулась в строй. Сжимая в ладони свою «цифру», я замерла в ожидании, пока пронумеруют оставшихся парней. Предстартовая лихорадка в воздухе становилась почти осязаемой, обжигая легкие – первый этап экзамена был уже на пороге.


***

Как только перекличка отгремела, нас разбили на группы и повели по боковым коридорам – длинным, гулким, пропахшим старым камнем и воском отполированных полов. В просторных аудиториях уже стояли столы, накрытые чистыми листами пергамента, перьями и стопками бланков с вопросами. Тех, кто не умел читать и писать, сразу отсеивали в отдельный кабинет: там экзаменаторы зачитывали задания вслух, а ответы принимали устно, записывая сами. Я на миг задумалась – можно было бы притвориться неграмотной, раствориться в толпе ещё глубже, но в последний момент отбросила эту мысль. Скрывать такую базовую вещь было бы глупой, ненужной ложью. Рисковать из-за мелкой осторожности не стоило. Я спокойно прошла в обычную аудиторию и заняла место у окна.

Мои предположения подтвердились: теоретический тест оказался почти до смешного простым. Несколько ключевых дат из летописей королевства, имена прославленных паладинов прошлого, классификация тяжелых доспехов и виды клинкового оружия… Все эти знания я впитывала с малых лет, выуживая их из украденных книг и бесконечных наставлений Джимми. Ответы ложились на пергамент легко и стремительно, точно капли дождя на зеркальную гладь – чётко, выверенно, без единого исправления. Я отложила перо одной из первых, чувствуя странную уверенность.

Меня вывели из зала без лишних слов – ни похвалы, ни замечания – и сразу направили дальше. Следующий этап назывался лаконично и зловеще: «Дуэль с невидимым противником».

Название звучало грозно, и я мгновенно подобралась, ощущая, как внутри взводится невидимая пружина. Я понимала: здесь не помогут ни острое зрение, ни чуткий слух. Придётся полагаться на нечто более глубокое – на первобытное чутье и инстинкты, выкованные в изнурительных ночных тренировках и закалённые под гнётом вечного страха.

На глаза легла плотная чёрная повязка, погрузив мир в глухую, бархатную тьму. Тут же в уши ворвался искусственный хаос – тысячи звуков, наложенных друг на друга: шорохи, скрипы, далёкие удары, внезапные всплески, шепот ветра и лязг металла. Всё смешалось в оглушительный водоворот, лишая малейшей возможности ориентироваться. Но я не дрогнула. Стояла неподвижно, словно каменное изваяние, чувствуя, как каждая клетка тела натягивается, превращаясь в одну тугую, пульсирующую струну ожидания.

Едва ощутимое колебание воздуха слева – я мгновенно ухожу вправо, пропуская незримую угрозу мимо. Мимолетный шорох за спиной – резко пригибаюсь, чувствуя, как над самой головой свистяще рассекается воздух. Неуловимое движение с фланга – рывок вперед и выверенный взмах тренировочного меча. Короткий, сухой звук контакта. Есть! Я достала цель.

Когда маску сняли, яркий свет больно резанул по глазам, заставив сощуриться. Но на моих губах, вопреки всему, играла едва заметная тень триумфа. Второе испытание было пройдено безупречно.

Следующее испытание оказалось самым предсказуемым из всех – и всё же одним из самых весомых в общем зачёте. Классическая полоса препятствий: проверка чистой физической выносливости, ловкости и упорства. После дуэли вслепую, где каждый нерв был натянут как струна, я втайне надеялась на что-то более хитрое, на настоящий вызов, способный выжать из меня предел возможностей. Но перед глазами расстилался лишь пыльный полигон, пропитанный криками запыхавшихся парней, запахом пота и нагретого песка.

Сигнал прозвучал – и я сорвалась с места, чувствуя, как мышцы отзываются радостным, почти благодарным теплом. Первый участок – скоростной бег через низкие барьеры. Я перелетала их легко, едва касаясь земли стопами, словно дикий зверь, уходящий от погони в сумерках леса: прыжок, толчок, следующий прыжок – ритм идеальный, дыхание ровное.

Затем выросла высокая бревенчатая стена – гладкая, без единого удобного выступа, на первый взгляд неприступная. Я взлетела на неё в три точных касания: оттолкнулась, зацепилась пальцами за верхний край, подтянулась и перемахнула одним слитным, текучим движением. Сзади слышались сдавленные ругательства и скрежет ногтей по дереву – другие всё ещё барахтались внизу, срывая кожу.

Дальше путь преградил узкий лаз под колючей проволокой. Пришлось буквально врасти в холодную, пахнущую сыростью и прелью землю, работая локтями и коленями с лихорадочной точностью. Песок неприятно скрипел на зубах, едкая пыль щипала глаза, но я не замедлила темп ни на миг, проскользнула сквозь эту грязную щель с гибкостью змеи, вынырнув по ту сторону уже на ногах, готовая к следующему.

Финал – ряд качающихся брёвен над неглубоким рвом с мутной водой. Здесь решало равновесие. Я прошла их почти безупречно: ступала мягко, удерживая центр тяжести низко, балансируя одними кончиками пальцев, как учил Джимми в те бесконечные ночи на старом дворе. Каждое бревно качалось подо мной, но я не позволила себе ни единого лишнего колебания – только точный расчёт и спокойствие.

Я пересекла финишную черту, почти не сбив дыхания. Сердце мерно и мощно стучало в груди, по спине катился жаркий пот, а в голове царила кристальная, ледяная ясность. Этот этап был пройден идеально – возможно, даже слишком гладко для обычного «мальчишки с улицы», не имеющего наставников.

Настал следующий этап – поединок с действующим рыцарем-аспирантом, одним из тех, кто уже прошёл огонь и воду Академии. Я заранее наметила себе сценарий: проиграть. Быстро, чисто, без лишних вопросов. Признать поражение едва ли не при первом скрещении клинков – самое разумное, самое безопасное решение. Простолюдин, который с лёгкостью одолевает элитного воспитанника? Это не просто аномалия – это вопиющая подозрительность, маяк для глаз магистров.

Но я… сорвалась.

Азарт боя, приглушённый, но не убитый, хлынул в кровь, как глоток крепкого вина после долгой жажды. Сталь звякнула о сталь – и тело, не слушаясь холодного приказа разума, двинулось по знакомым, выжженным годами траекториям. Отступить стало невозможно. Противник двигался, рубил, закрывался – точь-в-точь как Джимми в тех ночных спаррингах. Каждое его движение я читала заранее, словно страницы старой, истрёпанной книги. Победа вышла стремительной, жёсткой, почти безжалостной.

Что ж, жребий брошен. Мои текущие результаты практически гарантировали место во втором классе. А значит, на финальном этапе мне жизненно необходим провал. Тщательно спланированный, убедительный и сокрушительный крах. Больше я не имела права на искренность – ни в коем случае.

Предпоследнее испытание – проверка морального выбора. Передо мной вспыхнули три магические иллюзии, пугающе живые и осязаемые: Первая – ребёнок, чьи отчаянные крики тонули в яростном реве горной реки. Вторая – раненый товарищ, чья жизнь по капле уходила в сухую, потрескавшуюся землю на поле брани. И третья – враг. Грозный, на первый взгляд неодолимый противник, которого всё же можно было сокрушить ценой неимоверных усилий.

Разве для рыцаря есть что-то священнее спасения невинной души? Безусловно, защита слабых – стальной стержень их кодекса. В идеале я должна была броситься к ледяной воде или склониться над умирающим другом. Но я выбрала иной путь. Третий. Я обнажила меч и шагнула навстречу врагу.

Моя логика была сурова и лишена сантиментов: если враг не будет повержен, он добьет и ребенка, и товарища, и сотни других. Рыцарь – это прежде всего щит, который первым принимает удар на себя, чтобы дать остальным право на жизнь.

Едва мой воображаемый клинок настиг цель, иллюзии рассыпались серым пеплом. Испытание духа завершилось, и меня, под перекрёстными, колючими взглядами магистров, повели к тёмной кромке древнего леса – на финальный, самый непредсказуемый этап экзамена.


***

Никаких инструкций, ни единого предостережения – лишь сухая, хлёсткая, как удар бича, команда: «Выбраться за отведенное время». Четыре часа на то, чтобы доказать свою пригодность, или навсегда оставить разбитые мечты за высокой оградой Академии.

Едва я шагнула под своды древнего леса, реальность ощутимо вздрогнула. Уши заложило, как при резком скачке давления, а когда зрение прояснилось, я обнаружила, что стою в звенящем одиночестве среди исполинских мшистых стволов. Это не было окраиной чащи, где мы начинали путь; судя по густоте липких теней и давящей духоте, меня забросило в самую сердцевину лесного массива. Коварная магия телепортации разделила нас, в мгновение ока превратив обещанное командное испытание в одиночный марафон на выживание.

«Торопиться – значит ошибаться», – всплыло в памяти спокойное наставление друга. Первым делом – сориентироваться. И найти воду: горло пересохло от пыли полигона, адреналина и нервного ожидания.

Я взобралась на раскидистый бук, цепляясь за шершавую, почти живую кору. С высоты, сквозь прорехи в густом изумрудном пологе, едва угадывались тонкие, как иглы, шпили башен Академии – далёкие, но чёткие ориентиры. Направление задано. Спрыгнув на мягкий ковёр из опавшей листвы и перегноя, я двинулась на север, прислушиваясь к каждому шороху, к каждому вздоху леса.

Вскоре ухо уловило далёкое, успокаивающее журчание. Ручей прятался в глубоком овраге, заросшем папоротником и ежевикой. Я припала к ледяной воде, жадно глотая её, чувствуя, как холод растекается по венам, возвращая ясность. Но едва я подняла голову, загривок обожгло горячим, влажным дыханием чужого зверя.

Резкий кувырок в сторону – и там, где только что была моя шея, клацнули челюсти лесного волка. Шерсть твари искрилась голубоватыми магическими разрядами, глаза горели неестественным светом. Порождение чащобы. Быстрое. Безжалостное.

Магия рвалась наружу, жгла кончики пальцев, требуя вырваться и испепелить тварь одним всплеском. Но я заставила её замолчать. Эл Араи – не маг. Эл Араи – простой парень с улицы, который выживает сталью.

Клинок с лязгом вышел из ножен. Рывок вперёд, обманный финт влево – и сталь, коротко пропев, вошла точно под лопатку. Волк рухнул, огласив лес хриплым, предсмертным воем, прежде чем тело его истаяло в искрах.

Продолжив путь, я двигалась почти неосязаемо, словно сама стала частью этого сумрачного леса. Ловушки, расставленные учителями – коварные натяжные нити, замаскированные ямы и пульсирующие магические мины-растяжки – я обходила с инстинктивной легкостью, считывая малейшие аномалии в рисунке ландшафта.

Внезапно тишину прорезал отчаянный, полный боли крик. Выскочив на небольшую, залитую скудным светом поляну, я увидела абитуриента, прижатого к отвесной скале огромным медведем-оборотнем. Парень, судя по дорогому, но уже изорванному в клочья колету, принадлежал к высшей знати, но сейчас в его расширенных зрачках плескался первобытный, неконтролируемый ужас. Его меч сиротливо лежал в стороне, а зверь уже заносил тяжелую когтистую лапу для финального, сокрушительного удара.

– Эй, косолапый! – крикнула я, нарочно громко, привлекая всю ярость монстра на себя.

Дальнейшее превратилось в стремительный, смертельно опасный танец. Я кружила вокруг массивной туши медведя, нанося короткие, жалящие удары и мастерски отвлекая его от замершего в оцепенении юноши. Наконец, улучив долю секунды, когда зверь раскрылся в слепой ярости, я вогнала клинок глубоко в уязвимое сочленение шеи. Чудовище тяжело осело и на моих глазах начало рассыпаться серым прахом – это была лишь сложная, пугающе искусная иллюзия, однако рваные раны от её когтей были бы вполне реальными.

Я без тени почтения протянула руку всё ещё дрожащему парню.

– Вставай, «рыцарь». Башни в той стороне.

Оставшийся путь мы проделали плечом к плечу. Я намеренно сбавила темп, пропуская спутника чуть вперёд, чтобы мы вышли из-под лесных сводов не первыми триумфаторами, а затерялись в середине общего потока. Мой план «умеренного успеха» всё ещё оставался в силе, хотя после двух поверженных монстров изображать из себя слабого новичка становилось всё труднее – азарт битвы ещё пульсировал в висках.

Выход из леса означал финал. Последняя черта была пройдена.


***

Тех, кто сумел выбраться из лесной чащи живым и невредимым, без промедления погнали обратно на стадион. Нам не дали ни единой минуты, чтобы перевести дух, смыть с лиц едкий пот и дорожную грязь или унять терзающий, волчий голод.

Мы выстроились в неровную, изломанную шеренгу под палящими лучами солнца. Из семидесяти амбициозных претендентов, начинавших этот марафон, в строю осталось едва ли двадцать человек. Кого-то отсеяли ещё на сухих страницах теоретического теста, кто-то сломался под тяжестью полосы препятствий, но подавляющее большинство пало жертвой коварных лесных испытаний. Глядя на эти пугающе поредевшие ряды, я ощутила острую, как укол кинжала, вспышку благодарности судьбе: я выстояла.

И вот он – самый тягучий, самый выматывающий момент: оглашение приговора. Всё это время наши движения, каждый взмах клинка, каждый неверный шаг фиксировали холодные глаза будущих наставников. Они взвешивали нас, словно мясо на рынке, решая, кому жить дальше, а кому исчезнуть из списка.

– Эл Араи! – вновь прогремел голос темноволосого распорядителя, эхом отразившись от каменных трибун.

Я шагнула вперед, чувствуя, как внутри всё сжимается от холодного, нехорошего предчувствия. Преподаватели вели себя необычно: они перебрасывались короткими, резкими фразами, о чём-то негромко спорили и то и дело бросали в мою сторону оценивающие, почти колючие взгляды. Неужели я где-то просчиталась? Неужели провалилась?

– Поздравляю, номер шестьдесят шесть, – отрезал распорядитель, и в его голосе мне послышались странные нотки. – Ты зачислен в Первый класс.

В первое мгновение по лицу расплылась лучезарная, почти детская улыбка – чистый, незамутненный восторг захлестнул сознание, заставляя сердце совершить радостный кульбит. Но секунду спустя холодный рассудок обработал информацию, и ледяной душ осознания мгновенно погасил искру счастья. Я замерла, оцепенела, скованная внезапным ужасом. Этого просто не должно было случиться! Я ведь расчётливо сдерживала удары, намеренно медлила на препятствиях, из кожи вон лезла, чтобы казаться «середнячком». Какого дьявола я умудрилась показать один из лучших результатов?! С одной стороны, это неистово льстило моему самолюбию, безмолвно подтверждая: я на голову выше этих изнеженных, пахнущих дорогим мылом юнцов. Но с другой…

Мне не нужно было оборачиваться, чтобы кожей ощутить десятки враждебных, колючих взглядов, вонзающихся в спину. Хотела я того или нет, но отныне я – часть элиты. Я затесалась в тесные ряды будущих героев и высокородных аристократов, чьи родословные были длиннее списка моих шрамов.

Чудесно. Просто охренительно! Я стала седьмым, замыкающим звеном Первого класса. Чутье вкрадчиво шептало, что сладкой жизни ждать не стоит: кто в здравом уме захочет терпеть безродного выскочку в священном кругу избранных?

Впрочем, на рефлексию времени не оставалось. Толпа пришла в движение – нас организованно повели получать тяжёлые стопки учебников, личное расписание и хрустящую новенькую форму. Занятия начинались уже на рассвете, а значит, теперь мне надо быстренько и незамеченной вернуться в поместье, замести следы своего дерзкого отсутствия и снова превратиться в кроткую невесту дракона.


***

Получив увесистую кипу учебников и два комплекта формы, я заперла вещи в выделенном мне шкафчике. Сердце всё ещё лихорадочно колотилось от избытка адреналина, но времени на ликование не оставалось. Покинув территорию Академии, я почти бегом пустилась в сторону поместья графа Варна. Мой магический двойник как раз заканчивал последний на сегодня изнурительный урок, и мне нужно было успеть вовремя, чтобы две реальности бесшовно слились в одну.

Затерявшись в густой тени вековых дубов, подальше от случайных глаз и любопытных патрулей, я наконец позволила себе активировать чары перемещения. Один шаг в холодную пустоту – и вот уже знакомые покои, запах лаванды и старого дерева. Торопливо сорвала с пальца бронзовое кольцо, чувствуя, как мужской облик осыпается невидимым пеплом, возвращая телу привычные изгибы. Подмена прошла безупречно: поток информации, накопленный «куклой» за день, мгновенно отпечатался в сознании холодным слепком, будто я сама безвылазно сидела за учебниками.

Занятия закончились. Мари, ничего не заподозрив, с привычной заботливой улыбкой проводила меня в столовую. С самого утра во рту не было ни крошки. Желудок уже не просто урчал – он рычал, требуя награды за все сегодняшние безумства: лес, бег, маскировку, страх разоблачения. Окрылённая предвкушением горячего супа, жареного мяса и хотя бы одного спокойного часа, я буквально слетела по парадной лестнице, каблуки простучали по мрамору, как барабанная дробь.

Одним движением распахнула тяжёлые резные двери…

И замерла, точно громом поражённая.

Весь этикет, который мне с таким трудом вдалбливали две недели, в ужасе содрогнулся от моего бесцеремонного появления. Но осознала я это, лишь когда наткнулась на пронзительный, обжигающий холод алых глаз Каэля. Он сидел во главе стола. Что за чертовщина? Столько дней от него не было ни звука – ни короткого «здравствуй», ни даже тени присутствия. Он предпочитал затворничество в своём кабинете, за толстыми дверями и стопками пергаментов. А теперь вдруг решил почтить своим величественным обществом именно столовую? Именно сегодня?

Предчувствие беды кольнуло под рёбра острым, холодным шипом. Аппетит испарился мгновенно, сменившись тошнотворным, липким волнением. Я так мечтала о тихом ужине в одиночестве – просто поесть, не думая, не притворяясь, не взвешивая каждое слово. А теперь…

К тому же я колдовала совсем недавно. Едкий аромат чар всё ещё витал вокруг меня фантомным шлейфом – едва уловимый для чужого носа, но для него, с его драконьим чутьём, наверняка громкий, как набат. На голодный желудок, на гудящую от усталости голову сплести искусную ложь будет почти невозможно.

Я стояла в дверном проёме, чувствуя, как тишина столовой становится тяжёлой и вязкой, словно сироп, и понимала: вечер только начинается. И он, похоже, будет долгим.

– Я погляжу, наставники зря расточают похвалы в твой адрес, – произнес он. Его голос, обманчиво спокойный, но пугающе колкий, рассёк воздух, точно свист хлыста, и заставил меня внутренне вздрогнуть.

«Не зря!» – так и просилось сорваться с языка, дерзко, прямо в эти алые, непроницаемые глаза. Я ведь выучила все их проклятые каноны до последней запятой, до дрожи в пальцах! Но вместо этого я лишь покорно склонила голову и замерла в безупречном реверансе – выверенном до миллиметра, отточенном до автоматизма.

– Здравствуйте, господин, – мой голос прозвучал ровно, без тени той бури, что бушевала в душе.

Мари, следуя строгому ритуалу, подошла ко мне и чинно, с лёгким поклоном, проводила к столу, помогая занять отведённое место. Обычно я отмахивалась от этой церемонности, но сегодня на мне была надета маска идеальной послушницы – и я не собиралась давать ему ни единой трещины, ни малейшего повода для придирок.

Ароматы жареного мяса, розмарина, чеснока и тёмного вина вились в воздухе, кружили голову, дразнили пустой желудок. Я заставила себя не пожирать тарелку взглядом – хотя внутри всё уже сводило от голода. Как только Каэль неспешно взял приборы, я последовала его примеру, копируя каждое движение с подчеркнутой, почти театральной неторопливостью. Даже строптивые овощи я подцепляла вилкой с такой осторожной грацией, будто это были хрупкие драгоценности, а не мой единственный за долгий день ужин. Один неверный жест – и маска могла треснуть.

Ящер не отводил взгляда. Тяжёлого, изучающего, цепкого. Я чувствовала его внимание физически – словно холодные пальцы скользили по коже шеи, по запястьям, по позвоночнику. Это нервировало до дрожи в кончиках пальцев. Казалось, меня прямо сейчас взвешивают, оценивают, словно диковинную заморскую зверушку на аукционе, прикидывая, сколько за меня можно выручить – или сколько придётся заплатить, если она вдруг покажет зубы.

– Что ж… – наконец нарушил он гнетущую тишину. Голос отозвался глухим эхом в огромной, почти пустой столовой. – Должен признать, успехи всё-таки есть.

Я медленно подняла глаза и позволила губам изогнуться в мягкой, едва заметной улыбке – ровно столько тепла, сколько требовалось этикетом, и ни каплей больше.

– Благодарю вас, господин, – ответила я и снова склонила голову в идеальном полупоклоне.

И в этот самый миг я уловила его. Тонкий, почти неуловимый, но пронзительный аромат.

Дым костра после дождя. Свежесрубленная хвоя. И странная, дурманящая сладость – словно мёд, смешанный с раскалённым металлом. Этот шлейф тянулся не от кухни и не от свечей. Это была магия. Его магия. Свежая, ещё не остывшая.

Значит, он колдовал совсем недавно? Сердце пропустило удар. Я продолжала аккуратно нести вилку ко рту, но внутри всё сжалось в тугой комок. Что он делал? И почему именно сегодня, когда я сама только что вернулась из Академии, пропахшая чарами и собственной ложью?

– Как прошёл ваш день, господин? – спросила я осторожно, словно пробуя языком тонкий лёд под ногами.

– Обыкновенно. Занимался делами, – отрезал он коротко, без малейшего намёка на продолжение.

«Какая поразительная многословность», – мысленно фыркнула я, едва сдерживая усмешку. Неужели весь день просидел взаперти, перебирая пыльные пергаменты и подписывая бесконечные указы? Тогда откуда этот свежий, едкий шлейф магии, который всё ещё витает вокруг него, словно дым от только что потушенного костра? Впрочем… какое мне, в сущности, дело до его тайн. Чем меньше я знаю, тем проще притворяться.

Я продолжила методично накалывать кусочки мяса и овощей на вилку, запивая каждый глоток терпким, чуть горьковатым чаем, который уже давно остыл. Движения размеренные, взгляд опущен – идеальная картинка послушания.

– А ваш день, госпожа? – вдруг спросил он. Голос неожиданно смягчился, утратив привычную стальную кромку.

Я чуть не поперхнулась чаем, не ожидая встречного вопроса.

– Как всегда, – поспешно затараторила я, стараясь придать голосу беззаботную легкость. – Утреннее пробуждение, прогулка по саду под присмотром Мари. Затем череда уроков: танцы, утомительная вышивка и бесконечные правила этикета…

– О которых ты благополучно позабыла, едва переступив порог столовой, – перебил он, и в его словах вновь звякнула обнаженная сталь.

Проклятье. Слишком расслабилась, заговорила вольно – непростительная, детская оплошность.

– Ну, господин драк… – я осеклась на полуслове. Слово «дракон» чуть не сорвалось с языка, как камень с обрыва, и наверняка закончилось бы яростью. Я судорожно проглотила его. – Неужели мне действительно необходимо соблюдать весь этот церемониал, находясь лишь в вашем присутствии? Я ведь уже доказала делом, что справляюсь с ролью. До выхода в свет ещё есть время. К тому моменту я стану вашей идеальной… вещью. Можете не беспокоиться.

Он вскинул бровь. Алые глаза опасно сузились, превратившись в две узкие, пылающие щели.

– Вещью? – повторил он медленно, и это слово прозвучало так, будто я ударила его по лицу открытой ладонью.

Из всего, что я наговорила, он выхватил и впился зубами только в одно-единственное. Почему именно оно так его задело? Почему именно оно заставило его внутренне вздрогнуть и напрячься, как натянутая тетива?

– Да, господин, – подтвердила я, намеренно закрепляя пройденное, глядя ему прямо в глаза. – В этой игре я стану вашей самой ценной, самой безупречной вещью. Идеальной частью вашего плана.

– Что ты несёшь?! – его голос внезапно сорвался на низкий, пугающий рык, от которого по спине пробежали мурашки.

Я невольно вздрогнула – всем телом, от макушки до кончиков пальцев. Вилка замерла в моей руке. Чай в чашке слегка дрогнул, отражая дрожащий свет свечей.

Тишина в столовой стала такой густой, что, казалось, её можно резать ножом. Он смотрел на меня так, будто впервые увидел по-настоящему. Что в моих словах могло вызвать столь сокрушительную бурю негодования? Я ведь лишь констатировала очевидное, озвучивая условия нашей сделки.

– Простите… Если я позволила себе лишнее, покорно прошу прощения, – я поспешно поднялась из-за стола и замерла в глубоком, подчеркнуто смиренном поклоне. Многолетний опыт выживания в герцогском напомнил мне: лучше повиноваться сразу. Неважно, в чём именно твоя вина и есть ли она вообще – покаяние перед сильным мира сего лишним не бывает. – Моё замечание было неуместным и дерзким…

– Элиара, хватит! – взревел он так, что воздух в огромном обеденном зале словно сжался, а время заложило уши и замерло в ужасе.

Да что же происходит? Чем я на этот раз умудрилась его прогневать?

Медленно, очень медленно я подняла взгляд. Каэль смотрел на меня с нескрываемой… яростью? Или в этом багровом пламени зрачков плескалось нечто иное, более сложное и опасное?

– Ты – моя будущая жена. Супруга графа Варна, – произнёс он, чеканя каждое слово, будто вбивал их в камень. – Никогда. Не смей. Называть себя вещью.

Жена… Это слово коротким, неожиданным эхом отозвалось где-то в глубине груди, пробивая застарелый лед странным, непривычным теплом. Словно кто-то на миг приоткрыл дверь в комнату, где я давно забыла, что можно дышать свободно.

– Разумеется, господин, – я постаралась придать голосу твёрдости, хотя внутри всё ещё дрожало. – В присутствии посторонних я буду безупречно исполнять роль вашей уважаемой супруги. Всё пройдёт идеально.

Так вот в чём дело… Его аристократическая спесь? Или он всерьез опасается, что я могу выйти из образа в неподходящий момент и выдать нашу тайну? Наивный. Неужели он действительно считает меня настолько безрассудной и глупой, чтобы я рискнула своей единственной возможностью на спасение?

– Элиара Ванстен! – его голос хлестнул, точно кнут, разрывая тишину.

Я вздрогнула и резко вскинула голову. Он уже был рядом. Слишком близко. Я физически ощущала исходящий от него жар и ту первозданную, сокрушительную мощь, которая едва сдерживалась тесными рамками человеческого облика. Алые глаза горели отражая дрожащее пламя свечей.

– До тебя что, внезапно стало туго доходить? – прошипел он, нависая надо мной грозовой тучей.

Почему он кричит?.. Откуда эта исступлённая, почти звериная ярость? Я искренне не понимала, в какой момент невидимая нить нашего хрупкого согласия натянулась и лопнула с оглушительным треском. Внутри всё сжалось, горло перехватили ледяные пальцы знакомого до судорог страха. Старого, въевшегося в кости и пропитавшего саму кровь ужаса. Перед глазами поплыло, очертания богатой столовой подернулись маревом, и реальность начала двоиться, подсовывая картины из прошлого. Мне почудилось, что надо мной вновь возвышается герцог. Его лицо, искажённое гневом, его голос, сочащийся ядовитым презрением – он кричал и кричал, не зная меры, пока рука медленно, с садистским наслаждением тянулась к заветному ящику стола. Там покоилась его «любимица» – тонкая лакированная указка. Она оставляла на коже жгучие алые росчерки, которые ныли неделями, напоминая о моём ничтожестве. Только увидев мою абсолютную покорность, только испив до капли мою боль, он успокаивался. Только тогда милостиво отпускал.

Воспоминания вспыхнули в мозгу ослепительной, болезненной вспышкой, вытесняя настоящее. Ноги подкосились, в груди защемило так, будто сердце разрывали на части тупыми когтями. Глаза обожгло нестерпимым жжением, и первые слёзы – предательские, горькие, неуправляемые, как в далеком, беззащитном детстве, – покатились по щекам, оставляя влажные дорожки.

Всё ведь было хорошо… В какой миг я оступилась? Какую незримую черту преступила в своем неведении?

Крупная дрожь прошивала тело, сознание лихорадочно металось в поисках спасительного ответа. Каэль – не герцог… Он не станет бить, ведь так? Но ярость в его глазах была слишком осязаемой, слишком похожей на ту стихийную силу, что годами ломала мою волю и выжигала душу.

– Я… приношу глубочайшие извинения, господин… – голос сорвался, превратившись в жалкое, прерывистое дребезжание, чужое и надтреснутое. – Простите мою… непростительную оплошность.

Если бы я только знала, в чём она заключалась.

– Я покорно приму любое наказание, – я склонилась в нижайшем, рабском поклоне, едва не касаясь лбом холодного мрамора пола.

Старый инстинкт самосохранения шептал единственную спасительную тактику: склониться первой, добровольно признать поражение, стать ещё меньше, ещё незаметнее – превратиться в пыль под его ногами, лишь бы не быть раздавленной грубой силой.

– Господин… – в гулкой, звенящей тишине зала раздался едва слышный, робкий голос. Это был Абий, замерший в тени дверного проёма. Его лицо, обычно такое живое, теперь застыло в тревоге – глаза широко распахнуты, пальцы судорожно сжимают край фартука.

Старый, выжженный в сознании инстинкт самосохранения диктовал единственно возможную тактику: склониться первой, добровольно признать сокрушительное поражение, лишь бы не быть сломленной грубой силой. Стать ещё меньше, ещё незаметнее, почти бесплотной – превратиться в серый прах под его ногами, лишь бы не спровоцировать новый удар.

– Господин… – в гулкой, удушливой тишине зала раздался едва слышный, надтреснутый голос Абия. Парнишка-слуга замер в тени колонн, не в силах скрыть дрожащей в воздухе тревоги.

Повисла тяжёлая пауза – такая густая, что, казалось, сам воздух в столовой застыл, не смея шелохнуться. Свечи едва трепетали, отбрасывая длинные, дрожащие тени по стенам. Пульс в моих висках стучал так громко, что грозил заглушить всё остальное, а слёзы продолжали тихо капать на мрамор – одинокие, солёные звуки в мёртвой тишине. И лишь спустя несколько мучительных ударов сердца, раздался его сухой вердикт:

– Мари, уведи её в комнату.

Я не смела поднять глаз и не видела его лица, но физически почувствовала, как удушающее давление его ауры чуть ослабло, давая возможность сделать вдох. Мягкая, теплая ладонь Мари осторожно, почти невесомо легла на мою спину, поддерживая и направляя онемевшее тело. Мы двинулись медленно – шаг за шагом, сквозь густой туман моего собственного ужаса и подступающих новых слёз. Пол под ногами казался бесконечным, холодным морем, а каждый вдох давался с усилием, словно лёгкие отказывались принимать воздух.

Двери за нами закрылись с тихим, почти ласковым щелчком.

Только тогда я позволила себе чуть расслабить плечи – но дрожь не ушла. Она лишь ушла глубже, в кости, где жила всегда.


***

Вернувшись в свои покои, я почувствовала, как стены внезапно сдвинулись ближе. Всё здесь – знакомые резные панели, тяжёлые портьеры, мягкий свет бра – вдруг сделалось чужим, отстранённым, словно я оказалась в чужом доме, где меня никто не ждёт. Воздух стал густым, вязким, пропитанным невысказанными упрёками и затаённой тревогой, от которой трудно дышать.

– Прошу вас… не держите зла на господина, – осторожно нарушила тишину Мари. Она стояла у дверей, теребя край передника так сильно, что ткань побелела под пальцами. В её глазах мелькал страх – не за себя, а за что-то гораздо более хрупкое. – Между вами просто… произошло досадное недопонимание.

Я вскинула бровь. С губ сорвался короткий, нервный смешок – больше похожий на сухой кашель, чем на смех.

– Недопонимание?! Мари, я даже не представляю, какая именно искра вызвала этот пожар! Я понятия не имею, на что он так неистово разъярился!

– Вы… вы правда этого не осознаете? – прошептала она, и в её голосе проскользнул суеверный страх, будто мой ответ мог окончательно разрушить нечто хрупкое и важное.

– Нет, Мари, не понимаю! Видимо, я единственная в этом доме, кто пребывает в этом «счастливом» неведении! – Мой голос предательски дрогнул. Ледяной страх, пустивший корни в груди после рыка Каэля, всё ещё не желал отпускать свою добычу.

– Вы… вы назвали себя вещью…

Я замерла. На мгновение перестала дышать. Лёгкие словно окаменели.

– И что с того? – выдохнула я, чувствуя, как глухое недоумение берет верх над испугом. – Что в этом слове не так?

Почему они все так цепляются за это определение? Разве это не чистая, кристальная правда? В этой сложной, многоходовой шахматной партии я – всего лишь фигура на доске. Инструмент в его руках. Драгоценная шкатулка, которую выставляют напоказ, чтобы ослепить врагов и приблизить заветную цель. Это функционально. Это логично. Это… безопасно.

– Но… вы же человек, госпожа… живая душа, а не неодушевленный предмет, – голос Мари звучал совсем тихо, надтреснуто, словно она всерьез боялась, что одно неверное слово окончательно сломит меня.

Какая нелепость! Разумеется, биологически я принадлежу к роду человеческому. Но неужели Каэль видит во мне личность? Для него я – лишь необходимый элемент грандиозного, пугающего плана. Красивая безделушка, наделённая полезными функциями. Вероятно, моя ошибка заключалась лишь в том, что я неосторожно озвучила эту истину вслух, ненароком разрушив хрупкую иллюзию благородства, которую он так старательно культивирует. Что ж, урок усвоен. Больше я не допущу подобной оплошности.

– Вы… вы прекрасная девушка. Удивительно умная. Храбрая, – продолжала Мари, и её глаза подозрительно заблестели от подступающих слез. – Вы – будущая супруга графа Варна. Вы не можете, не смеете быть вещью.

Я смотрела на неё и не верила своим ушам. Неужели они все сегодня сговорились? Этот внезапный коллективный порыв благородства казался мне чем-то сродни безумию – или, может, просто ещё одной разновидностью игры, в которую я не была посвящена.

– Мари… ну же, не плачь, – я подошла к ней и мягко положила ладони ей на плечи. Ткань передника была чуть влажной от нервного теребления, а под моими пальцами её худенькие плечи дрожали. – Хорошо. Я больше никогда не назову себя так. Обещаю.

– Правда? – её голос был едва слышным, как шелест листвы за окном в безветренную ночь.

Я кивнула, заставляя себя растянуть губы в ободряющую улыбку – ту самую, отточенную годами маскировки.

– Даю слово.

Мари коротко всхлипнула, вытерла глаза рукавом и улыбнулась – робко, но так искренне, что внутри что-то болезненно сжалось.

Я отвернулась к окну, глядя на тёмный сад, где ветви едва колыхались в лунном свете.

Какие же они странные…

Все они. Мари с её неподдельной заботой. Каэль с его необъяснимой вспышкой ярости. Даже этот дом – холодный, величественный и в то же время странно живой.


## Глава 9. Чужак среди избранных.


Настал мой первый учебный день. Занятия в Академии начинались ровно в девять – как раз в тот час, когда Мари привычно постучала бы в мою дверь, прерывая утренний сон. Сегодняшний побег из поместья обещал стать иным, но в этой новизне я видела лишь долгожданную свободу.

Создала двойника прямо в комнате: клон послушно улёгся в мою постель, подтянул одеяло к подбородку и задышал ровно, мерно, как спящая девушка без единой заботы. Короткий поворот бронзового кольца на пальце – и зеркало отразило уже не Элиару, а Эл Арая: короткие волосы, резкие черты, уверенная осанка. Дальше всё пошло как по маслу. Плетение невидимости окутало плечи прохладным, шелковистым коконом. Короткий прыжок с балкона – ветер хлестнул по лицу, – стремительный рывок к ограде, и вот я уже растворилась в золоте раннего утра.

Шла к Академии неспешно, почти лениво, впитывая кожей ароматы цветущих лип и нагретой солнцем травы. Здесь, среди вольного простора, меня накрыло странное, почти забытое чувство умиротворения. К хорошему привыкаешь пугающе быстро – и я, как ни странно, не стала исключением.

Я поймала себя на мысли, что уже привыкла к Мари. К её бережным, почти невесомым прикосновениям, когда она поправляла мне волосы или подавала чай. К нежности в голосе, к удивительному такту, который не позволял ей переступать границы. Разумеется, это её работа. Её прямая обязанность. Но в груди всё равно теплилась робкая, почти болезненная надежда: а вдруг за этой заботой стоит не только приказ? Осталась бы она такой же светлой и чуткой, если бы работала в герцогском доме? Или превратилась бы в одну из тех озлобленных, выцветших теней, что окружали меня в детстве? Хотелось верить, что доброта – это её суть, а не просто униформа, которую можно снять в конце смены. В холодном, пропитанном тайнами поместье графа Варна эта девушка стала моей единственной опорой. И мне было почти всё равно, если на самом деле её приставили ко мне как шпионку, обязанную докладывать о каждом вздохе.

Само поместье тоже перестало казаться просто золоченой клеткой. Мне здесь… нравилось. Пожалуй, наша хрупкая гармония сохранится и впредь – при условии, что Каэль продолжит трапезничать в гордом одиночестве своего кабинета. Нашего последнего совместного ужина мне хватило с лихвой.

На горизонте показались величественные стены из белого камня, сияющие в утреннем солнце. Я бросила случайный взгляд на карманные часы – и похолодела.

Девять? Девять утра?! Твою мать…

Мирное созерцание природы мгновенно сменилось бешеным, паническим скачком пульса. Я рванула с места, пулей влетела в раздевалку и, едва не выломав дверцу шкафчика, принялась лихорадочно натягивать форму. Пальцы предательски не слушались, пуговицы казались врагами, а тяжёлые учебники так и норовили выскользнуть из вспотевших ладоней.

Выскочив в коридор, я в полной мере осознала масштаб катастрофы. Чёртовы лабиринты Академии путались, извивались и, казалось, насмехались надо мной каждым новым тупиком. Я металась в поисках нужной аудитории, чувствуя, как время утекает сквозь пальцы. Опоздать в первый же день – это не просто досадная неловкость, это несмываемое клеймо на репутации. Ведь сегодня на «великолепную семёрку» элитных новичков первого класса должен прийти взглянуть сам директор. Семь лучших из лучших. И я была среди них…

Но если я сию минуту не обнаружу эту проклятую дверь, мой недавний триумф закончится позорным изгнанием в коридор под улюлюканье толпы.

Сердце неистово колотилось и, казалось, с размаху билось о рёбра, отзываясь в груди тупой, тягучей болью. Виски пульсировали в такт этому бешеному ритму, а на лбу выступила мелкая испарина.

И вот, наконец, – она! Заветная дверь в самом тупике бесконечного коридора. Не давая себе ни секунды на раздумья или сомнения, я коротко ударила по тяжёлому дереву и тут же толкнула створку на себя…

И едва не вписалась носом в чью-то широкую грудь.

Перед глазами оказалась безупречно выглаженная, ослепительно белая рубашка, пахнущая утренней свежестью с едва уловимым, терпким оттенком горького дыма. Я резко вскинула взгляд и замерла, напрочь позабыв, как дышать.

Рубиновые глаза. Холодные, пронзительные, словно капли застывшей крови в лунном свете.

Каэль.

Мир на мгновение схлопнулся до размеров этого дверного проёма. Кровь разом отлила от лица, по позвоночнику пополз липкий, леденящий холод. Его взгляд – цепкий, изучающий, слишком внимательный – буквально пригвоздил меня к месту. В нём было слишком много интереса для случайной встречи.

Какого дьявола он тут забыл?!

Успокойся, Элиара, – взмолился внутренний голос, пока я судорожно пыталась сохранить маску. – Ты сейчас парень. Кольцо работает. Он не может тебя узнать.

Белые волосы – не такая уж редкость. У него самого они того же оттенка, почти зеркального. Всё нормально. Всё… под контролем. Наверное. Но какая нелёгкая занесла его из поместья именно сюда? И почему именно в этот момент?

Стоп!

В голове словно вспыхнула ослепительная молния, и мне захотелось с размаху приложиться затылком о ближайшую стену. Как я могла так непростительно опростоволоситься? Вот почему фамилия Варн казалась мне такой знакомой, так настойчиво свербила в памяти. Какая же я идиотка.

– Здравствуйте, господин ректор, – выдавила я, с трудом сглатывая комок паники, и поспешно согнулась в глубоком, почтительном поклоне.

– А ты, значит, и есть тот самый заплутавший в лабиринтах коридоров Эл Араи… – Его голос, низкий и рокочущий, отозвался в груди опасной вибрацией. В этих металлических нотках слышалась скрытая, первозданная мощь, от которой инстинктивно хотелось сжаться в комок.

– Да! Простите, господин ректор. Я… я запутался в поворотах. Обещаю, подобного больше не повторится, – пролепетала я, стараясь придать голосу уверенности.

– Что ж… Ступай. На первый раз прощаю.

Мужчина медленно отступил, освобождая проход, но я буквально затылком чувствовала его тяжёлый, рентгеновский взгляд, провожающий каждое моё движение.

В аудитории уже сидели остальные «избранные» – шесть пар любопытных глаз уставились на меня с гремучей смесью интереса и высокомерного отвращения.

Стараясь не споткнуться о собственные ноги, которые внезапно стали ватными и непослушными, я проскользнула внутрь. Ещё раз покаянно кивнув преподавателю, я буквально рухнула за ближайшую свободную парту, мечтая лишь об одном – слиться с мебелью и стать невидимой.


***

Сердце всё ещё грохотало, словно боевые барабаны в разгар марша, отдаваясь тяжёлыми, гулкими ударами в висках и ушах.

«Он не узнал меня? Нет, не должен был… Конечно, не узнал». Но внутренний голос, язвительный и неумолимый, тут же шипел в ответ: «Кого ты обманываешь? Цвет глаз, оттенок волос – всё совпадает один в один! Он ведь не слепец и уж точно далеко не идиот».

Я заставила себя сделать глубокий, медленный вдох – через нос, задержав воздух в груди, потом медленно выдохнуть. Ладони, спрятанные под столешницей, постепенно перестали дрожать.

Спокойствие. Только спокойствие. Сейчас совершенно не важно, зародились ли у него подозрения. Я подняла взгляд на высокого мужчину у доски. Вот что действительно имеет значение: этот урок, эти знания, этот шанс. О возможных последствиях я буду думать позже – в одиночестве, под защитой стен своей комнаты.

Класс заполнила вязкая, почти осязаемая тишина. Академия «ЩИТ» была пропитана духом старой, глубокой магии и железного порядка: высокие сводчатые потолки, теряющиеся в полумраке, готические окна с цветными витражами, сквозь которые падали пыльные золотистые столбы света, и тяжёлые дубовые парты, хранящие память о десятках поколений героев и неудачников.

Но куда сильнее магии на меня давили чужие взгляды. Шесть человек – истинные «сливки» общества, дети тех, кто привык распоряжаться миром по праву рождения. Они сидели полукругом, словно невзначай возведя живой барьер между собой и мной – чужаком, безродным выскочкой, который каким-то чудом просочился в их закрытый мир.

«Великолепная семёрка» – так нас уже окрестили, хотя официально это звание ещё не было провозглашено. Шесть чистокровных аристократов и я – досадная ошибка системы, которую они, судя по всему, намеревались исправить при первой же возможности.

У меня была цепкая память на лица, и я отчётливо запомнила каждого ещё во время вчерашнего построения новобранцев.

Слева от меня, у самого окна, расположился Лориан де Вейр – высокий и тонкий, точно клинок. Его волосы цвета спелой пшеницы были уложены с безупречной, тщательно выверенной небрежностью. Профиль Лориана казался высеченным из холодного мрамора: прямой нос, острые скулы и губы, застывшие в надменной полуулыбке. Когда я опустилась на соседний стул, он демонстративно отодвинул край своей расшитой мантии – жест лёгкий, почти грациозный, но пропитанный таким брезгливым отвращением, будто моя форма могла оставить на дорогом шёлке несмываемое пятно. Его бледно-серые, стальные глаза скользнули по мне лишь однажды и тут же безразлично отвернулись.

Напротив, в самом центре ряда, восседал Селестиан Рейнхарт – настоящий принц в миниатюре. Золотисто-рыжие локоны каскадом ниспадали на его плечи, а глаза цвета штормовой волны светились ленивым высокомерием. Он сидел, вальяжно скрестив руки на груди, и методично постукивал ногтем по парте – ритмично и раздражающе, словно метроном самой судьбы.

Рядом с ним замерли близнецы Кассандр и Кайл Тарвейн. Они были пугающе зеркальными копиями друг друга: иссиня-чёрные волосы, резкие черты лица и одинаковые тёмно-синие глаза, в которых застыла смесь скуки и затаённой жестокости. Кассандр лениво вертел в пальцах перо, в то время как Кайл просто наблюдал за мной – неподвижно и бесстрастно, как наблюдают за редким насекомым под увеличительным стеклом. Их синхронность подавляла сильнее любых угроз: казалось, они даже дышат и моргают в унисон.

Чуть поодаль, привалившись к стене, сидел Рейн фон Грейв. Самый массивный из всей шестёрки, широкоплечий, с тяжёлой челюстью и ёжиком тёмных волос, он выглядел человеком, привыкшим сокрушать препятствия кулаками, а не изящным слогом. Его взгляд был не столько презрительным, сколько деловым и тяжёлым. В нём читался лишь один вопрос: «Как быстро ты сломаешься?».

И, наконец, в самом углу – тихий, почти призрачный на первый взгляд – Эйр Сильван. Бледный, с неестественно длинными серебристыми волосами, струящимися по спине. Его глаза, почти прозрачные, цвета вечного льда, были единственными, в которых не читалось открытого презрения. В них застыло нечто иное: холодное, отстранённое любопытство учёного, изучающего редкий, но не слишком ценный экземпляр. Он сидел идеально прямо, сложив тонкие руки на парте, и хранил молчание. Но это безмолвие давило на нервы сильнее всех остальных взглядов, вместе взятых.

Шесть человек. Шесть разных оттенков ненависти, высокомерия и ледяного равнодушия. Шесть отточенных клинков, которые рано или поздно непременно будут направлены в мою сторону. Я отчетливо понимала: это лишь затишье перед бурей. Пока они только присматриваются, прощупывают мои слабые места, принюхиваются к чужаку в своей стае. Скоро это вежливое молчание сменится ядовитыми смешками, колючими подколками и методичными попытками поставить «простолюдина» на место. Они с колыбели привыкли, что весь мир принадлежит им по праву крови.

Что ж… пусть попробуют.

Я отвела себе ровно неделю. Семь дней, чтобы внушить им не просто уважение, а страх. Чтобы ни один из этих «избранных» не посмел приблизиться ко мне без лёгкой дрожи в коленях. Пусть продолжают презирать, пусть ненавидят до чёртиков – мне не нужна их дружба. Главное, чтобы делали это на почтительном расстоянии.

В стенах Академии все равны перед лицом магии и дисциплины – и в этом заключался мой единственный, но по-настоящему сокрушительный шанс.

Предстоящая неделя обещала быть изматывающей, полной скрытых угроз и испытаний на прочность. Но я была готова. Более чем.


***

Первый учебный день целиком посвятили теории и вводным лекциям по боевым построениям. Нам планомерно представляли территорию Академии – этот исполинский, до мельчайших деталей продуманный лабиринт из холодного белого камня, изумрудных внутренних двориков и замаскированных тренировочных полигонов.

Преподаватели говорили сухо, чеканя каждое слово и полностью исключив из речи любые эмоции. Нам методично разъясняли распорядок и логистику этого места: какие залы отведены под изнурительные тренировки, а какие – под тишину лекционных залов; где именно будут проходить яростные боевые практики, в каких мрачных подземельях сокрыты редкие артефакты для симуляций, а какие башни взмывают ввысь для отработки сложных воздушных маневров. Всё здесь подчинялось строгому ритму военного приказа – ни тени романтики, лишь абсолютная дисциплина, холодный расчет и стальная воля.


***

День пролетел стремительно, растворившись в бесконечной череде лекций и переходов по гулким коридорам, где каждый каменный барельеф взирал на меня, словно беспристрастный и строгий судья.

Возвращение в поместье прошло бесшумно, почти призрачно. Я снова растворилась в густых, бархатных тенях парка, окружавшего Академию, и одним коротким магическим рывком перенеслась прямиком в свои покои. Клон, прилежно изображавший бурную учебную деятельность весь день, развеялся серой, почти невесомой дымкой, едва я коснулась края кровати. Его присутствие исчезло мгновенно, оставив после себя лишь лёгкий холодок в воздухе – как дыхание ушедшего призрака.

Я в изнеможении рухнула на покрывало, чувствуя, как тяжелый шёлк платья рассыпается вокруг меня холодными, скользкими волнами. В груди всё ещё мелко дрожала натянутая струна ожидания – я замерла, прислушиваясь к каждому шороху. Казалось, вот-вот дверь распахнётся от резкого удара, и разгневанный дракон ворвётся внутрь, чтобы объявить о моём позорном разоблачении. Но безмолвие замка нарушал лишь едва слышный треск догорающих свечей.

Каэль не пришёл.

Мари тихим шёпотом доложила, что пока я «занималась» науками, он ни разу не приближался к моим дверям. А ведь стоит ему оказаться на расстоянии вытянутой руки, и он мгновенно почуял бы фальшь: магия фантома податлива и пуста, она никогда не заменит живое тепло человеческой души. Но он не явился ни тогда, ни сейчас.

Если бы он что-то заподозрил, наверняка бы уже устроил допрос с пристрастием, верно? Или его безразличие настолько велико, что он не замечает очевидного?

В нашем контракте чёрным по белому значилось: мы не вмешиваемся в дела друг друга. Возможно, именно верность данному слову удерживала его от лишних расспросов? В конце концов, какое ему дело до того, что его фиктивная невеста притворяется юношей и числится в списках лучших студентов его же собственной Академии? Ирония судьбы, не иначе. Меньше всего на свете мне хотелось демонстрировать свои таланты именно перед ним, подставляясь под удар его проницательности.

Этой неловкой встречи можно было бы избежать, не вылети у меня из головы одна крошечная, но фатальная деталь: Каэль и есть бессменный ректор «ЩИТа». Академии исполнилось семьдесят лет, и я знала её летопись до последней запятой. Её основал первый граф Варн – выдающийся маг, стяжавший титул доблестью на полях сражений. Формально он считался отцом Каэля. Но теперь, познав истинную, чешуйчатую природу своего похитителя, я осознавала: «отец» и «сын» – лишь разные маски одного и того же лица. Семь десятилетий он существовал среди людей, искусно меняя обличия, и никто – даже сам король – не заподозрил подвоха.

Какая дьявольская, сверхчеловеческая выдержка. Семью Каэля казнили по приказу покойного деда предыдущего монарха, чьи потомки и сейчас греются в лучах власти. Тот самый убийца, чьи руки были по локоть в крови Древарнов, лично даровал Каэлю титул графа… И Каэль принял его. Он не перерезал глотку тирану при первой же возможности, хотя мощи дракона хватило бы, чтобы стереть столицу в пыль. Он годами выжидал, кропотливо выстраивая образ верного вассала, мага-затворника и надёжной опоры престола. Каждый его вздох был частью грандиозного плана по возвращению законного наследия. И надо же было такому случиться: в самый ответственный момент этот гениальный стратег так нелепо, почти карикатурно просчитался, похитив вместо блистательной Вивьен «бесполезный мусор» в моём лице.

Мне даже стало его немного жаль. Совсем чуть-чуть.

Ровно настолько, чтобы улыбка, скользнувшая по губам, вышла горькой, а не злорадной.


***

С момента моего первого учебного дня пролетело чуть больше недели. Время в Академии неслось стремительно, заполненное лекциями, которые я впитывала с жадностью изголодавшегося по знаниям странника.

Каэль появлялся в коридорах редко, словно призрачный страж своего учебного заведения, но каждый раз я затылком чувствовала его тяжёлый, пронизывающий взгляд. Стоило его высокой, статной фигуре мелькнуть на горизонте, как я тут же ныряла в лабиринты переходов, отчаянно избегая прямого столкновения.

Ситуацию фатально осложняло то, что граф внезапно сменил гнев на милость и вновь стал трапезничать в общей столовой поместья.

Правила игры изменились: рядом с ним я обязана была быть настоящей. Никаких иллюзий, никакой подделки – он слишком силён, чтобы вечно водить его за нос. Поэтому, как только через глаза своего двойника я видела его в дверях столовой, мне приходилось мгновенно совершать магический «прыжок», меняясь с клоном местами. Эта магия работала безупречно, но оставляла после себя едва уловимый, специфический аромат свежей маны. Я искренне надеялась, что для него этот запах остается лишь фоновым шумом, иначе мой секрет рассыплется, как карточный домик.

Раскрытие грозило не только признанием в обмане. Он узнал бы о моём истинном мастерстве фехтования и, что куда опаснее, о подлинном уровне моей магии. Чем больше у меня талантов, тем полезнее я становлюсь как инструмент в его руках. Безусловно, в мире большой политики это весомый плюс, но мне меньше всего хотелось превращаться в «ценный экспонат» в его частной коллекции. Впрочем, терзаться сомнениями было уже поздно. Я буквально вертелась перед его носом, «фоня» собственной силой. Если поначалу он мог списать всё на пассивный дар, скрытый глубоко внутри, то теперь наверняка осознал: я не просто одарена, я умею этой энергией управлять.

Но, вопреки моим потаённым страхам, Каэль хранил ледяное, почти осязаемое молчание. Ни единого слова об облике юноши, ни малейшего намека на мои магические манипуляции. Он лишь неустанно буравил меня взглядом своих алых глаз, пристально, точно под микроскопом, отслеживая каждый жест и манеру, которые мне так упорно прививали наставники. Судя по отсутствию колких замечаний и едкого сарказма, мой прогресс его вполне устраивал. Возможно, именно в этом крылась причина его немногословности? Вероятно, он осознал, что мои тайные вылазки в Академию ни в коей мере не вредят нашей сделке, а лишь до блеска оттачивают то «оружие», которое он столь расчётливо приобрёл у алтаря.

Постичь, что в действительности происходит в голове этого человека, было задачей за гранью возможного. Я привыкла считывать людей, как открытые фолианты: по едва заметному движению бровей, по тому, как невольно сжимаются пальцы или тяжелеет дыхание, я всегда безошибочно знала, чего ждать от собеседника. Но Каэль оставался для меня запертым ларцом с двойным дном и хитроумным шифром.

Я кожей чувствовала, почти осязала, что вызываю в нём глухое раздражение, а порой и неистовую ярость. Однако он, в благородном отличии от моего «отца», не спешил вымещать на мне скопившуюся желчь. Он мастерски игнорировал моё присутствие, не сводя при этом с меня того самого изучающего взгляда, от которого порой зудели лопатки и хотелось зябко передернуть плечами.

Впрочем, я платила ему той же монетой. Каэль уже однажды недвусмысленно дал понять, что считает мой язык слишком дерзким, а нрав – непокорным. И пока он не снисходил до светских бесед, я предпочитала запечатывать свои мысли внутри. Я не сомневалась: стоит мне разомкнуть губы, и это хрупкое, зыбкое перемирие в столовой взлетит на воздух в то же мгновение. Поэтому мы просто вели безмолвную позиционную войну, наблюдая друг за другом, словно два хищника, делящих одну территорию и всё ещё не решивших – пора ли нападать или стоит ещё немного выждать.


***

В отличие от удушливой атмосферы затяжных трапез в поместье, в Академии мне дышалось на удивление легко. Здесь я была под прицелом колючих взглядов местной «элиты», но этот вызов лишь бодрил. Как я и предсказывала, в первые дни наша вражда ограничивалась ядовитым шёпотом за спиной да высокомерным прищуром «золотой молодёжи». Однако фаза холодной войны продлилась недолго – ровно до того момента, когда в тренировочном зале впервые зазвенела сталь.

На практическом занятии по фехтованию я без лишних слов предъявила свои права. В спаррингах я методично, с холодным и беспощадным изяществом втаптывала в грязь раздутое самолюбие избалованных выскочек, указывая им их истинное место – у моих ног. Я была объективно сильнее, хитрее и, что важнее всего, на порядок быстрее. Бесспорно, мои одногруппники обладали талантом и заслуженно занимали места в первом классе, но им катастрофически не хватало того ледяного отчаяния, что годами ковалось в моей избитой душе. У них было всё: громкие имена, поддержка родов и ясное будущее. У меня же – лишь верный клинок и яростная, выжженная в самом сознании жажда выжить.

Академия долгие годы оставалась тем единственным маяком, ради которого я безропотно терпела ад в герцогском поместье. Я могла бы исчезнуть и раньше, раствориться в сточных канавах трущоб, но какая-то болезненная, почти рабская надежда заставляла меня цепляться за постылые стены. Глупое, детское желание верить, что я всё же хоть кому-то нужна в своей «семье», держало меня на незримой, удушающей привязи. И когда Джимми предложил план с поступлением, я осознала: это мой единственный шанс обрубить гнилые нити прошлого разом и навсегда. Я пробивалась к этому дню сквозь годы унижений, и теперь не собиралась отступать ни на дюйм.

Но больше всех тот поединок запомнился Рейну. Из всей этой компании он оказался единственным, кого я в тот день могла счесть истинным соперником, по-настоящему достойным моего уважения. Его сила не была показной – она была честной, и наш танец на мечах стал тем редким моментом, когда я на миг забыла о своей маске.

Он вышел на арену последним – массивный, точно изваяние из тёмного камня, отбрасывающее тяжёлую тень на засыпанный песком пол. Широкие плечи, пугающая мощь в каждом движении и взгляд холодного хищника, привыкшего сокрушать врага без лишних усилий. Рейн не разменивался на ядовитые насмешки и не щеголял изысканными поклонами. Он просто молча встал в стойку, и воздух вокруг него будто наэлектризовался в предчувствии неизбежной бури.

Мы сошлись. Его клинок обрушивался на меня с ужасающей точностью: каждый удар нёс в себе сокрушительную силу, способную раздробить кости даже сквозь закалённую сталь доспеха. Он давил массой, рассчитывая, что я дрогну, отступлю или потеряю равновесие под этим железным прессом. Но я не пятилась. Я скользила, уклонялась и ныряла под его размашистые замахи, подобно неуловимой тени. Мои ноги вели свой безупречный танец на песке, а дыхание оставалось ровным – годы ночных тренировок научили меня выжидать, беречь силы и разить в тот единственный миг, когда противник откроется.

Я видела, как в нём закипает ярость – сначала едва заметная, но с каждым промахом всё более необузданная. Лицо Рейна потемнело, на скулах заиграли желваки, а удары стали резче, теряя ту опасную расчётливость, что была вначале. В его глазах вспыхивало изумление, сменявшееся глухим раздражением, пока наконец не проступило нечто новое: горькое, выстраданное уважение.

Развязка наступила внезапно. Вложив в выпад всю свою мощь, Рейн попытался прижать меня к барьеру, надеясь закончить бой одним рывком. Я ушла влево, чувствуя, как его сталь поёт в миллиметре от моего плеча, крутанулась на пятках и нанесла встречный удар. Не силовой, не грубый – чистый и молниеносный, как росчерк молнии. Остриё моего меча замерло в считаных сантиметрах от его кадыка.

Арена погрузилась в мёртвую тишину.

Рейн тяжело, со свистом дышал, глядя на меня сверху вниз. В его взоре больше не осталось места высокомерию – лишь холодное, почти болезненное признание моей силы. Он медленно опустил клинок и коротко кивнул. Этот скупой жест стоил для меня больше, чем любые восторженные овации толпы.

После того памятного поединка атмосфера в аудитории неуловимо изменилась. В палитре чувств моих однокурсников по-прежнему доминировало презрение к «безродному», но теперь к нему примешалась новая, терпкая нота – осторожность.

И это была моя первая значимая победа. «Золотые мальчики» больше не пытались «случайно» задеть меня плечом в тесных переходах и прикусывали свои острые языки, стоило мне оказаться поблизости. В их зрачках поселился инстинктивный страх. Пусть они не любили Эл Араи, но они научились его опасаться. Для начала пути этого было более чем достаточно.


## Глава 10. Под взглядом дракона.


16 июля.

Прошлая ночь выдалась тяжёлой – сон приходил нехотя, рваными клочьями, ускользая от меня в тревожные, липкие видения. И всё же, едва первые бледные лучи пробились сквозь занавеси, я уже шагала по знакомому пути к Академии. Утреннее тепло ласково обволакивало плечи, а дерзкие солнечные блики играли в моих выбеленных до серебра волосах, заставляя их вспыхивать холодным, почти лунным сиянием.

В какой-то момент я поймала себя на предательской, почти малодушной мысли: как же отчаянно хотелось сейчас оказаться не здесь, а в тенистой прохладе садовой беседки. Сидеть, уютно поджав ноги, смаковать ледяной жасминовый чай и крохотные пирожные, залитые нежной розовой глазурью… Похоже, я и вправду начинаю пускать корни в той жизни, которую всегда подчёркнуто презирала. В бытии, где мир вращается вокруг ослепительного блеска камней, шороха тяжёлого шёлка и ядовитого кружева сплетен.

Может ли человек, выросший в сточной канаве чужого пренебрежения, по-настоящему срастись с этим «высшим светом»? Едва ли. Но я в совершенстве владею искусством притворства – долгим, искренним, безупречным. И пока маска держится крепко, никто не разглядит под ней подлинную суть.

А завтра… Завтра наступит день «спасения Вивьен». Именно эта веха гнала прочь остатки сна и заставляла сердце пропускать удары в неровном ритме. Наш грандиозный спектакль, разыгранный ради великой цели. Остается надеяться, что Каэль помнит о сроках. Наверняка сегодня вечером он призовет меня в свой кабинет, чтобы обсудить последние штрихи нашего коварного сценария. Да и как он может забыть, если сам заварил эту кашу?

Впрочем, всё это будет позже. А сейчас – учеба.

Немного досадно, что за прошедшую неделю я так и не нашла общего языка с сокурсниками. Впрочем, я сама возвела между нами глухую стену в тот день, когда впервые обнажила клинок. Я жаждала, чтобы они уяснили: я не беззащитная мишень для насмешек и не объект для их заносчивого самоутверждения. И я добилась своего – теперь меня сторонятся не только «свои», но и парни из других классов. Слишком загадочный. Слишком чужой. Опасный.

Ну и пусть. Чем меньше людей допущено в мой ближний круг, тем ниже риск разоблачения. Меньше фальшивых улыбок – меньше потенциальной боли. Мне вполне достаточно искренней преданности Мари.

Хотя… вниманием я обделена не была. Девушки из магического крыла то и дело бросали на меня взгляды – восхищённые, любопытные, подёрнутые дымкой нежной мечтательности. Оказывается, пребывание в шкуре красивого и таинственного юноши имеет свои приятные, почти забавные стороны. Порой я чувствую себя почти как Каэль, замечая, как густо краснеют их щеки при случайной встрече. Вот он – его мир: пространство, где сила и внешность сплетаются в притягательный ореол власти.

С некоторыми из адепток я даже перебрасываюсь парой ни к чему не обязывающих фраз. Они добры, искренне улыбаются и порой приносят мне ещё тёплые, пышущие жаром сдобные булочки после изматывающих тренировок. Это так странно и… непривычно мило.

Жаль, что я совсем не тот, за кого они меня принимают. Жаль, что я никогда не смогу ответить на их зарождающиеся чувства – просто по праву своего рождения. Я не парень, я лишь искусная, филигранно выточенная иллюзия.

Но… булочки и впрямь чертовски вкусные. А капля бескорыстной доброты ещё никому не вредила в этом суровом месте.

Интересно, придется ли мне разыгрывать нечто подобное для Каэля, когда мы официально… свяжем себя узами брака? Пожалуй, да. Роль преданной и любящей супруги требует жертв и определённого реквизита. Так и быть, стану приносить ему свежую выпечку после упражнений на плацу. Выберу самые изысканные начинки, которые он предпочитает… Будто я вообще имею хоть малейшее представление о его вкусах. Впрочем, не беда: полюбит как миленький. Ему ведь тоже предстоит вжиться в образ безумно влюбленного графа, а путь к сердцу мужчины, как гласит народная мудрость, весьма прозаичен.


***

Учебный день пронёсся сумасшедшим вихрем: сухая, выверенная теория сменялась изматывающей практикой, а бесконечные спарринги мелькали перед глазами, словно кадры старой, поцарапанной киноплёнки, которую кто-то торопливо прокручивает вперёд. Я и оглянуться не успела, как солнце, устало и лениво, покатилось к горизонту, заливая небо тревожными багрянцем и золотисто-алыми мазками заката.

Пора было возвращаться в поместье – стряхнуть с себя песок и пот арены, смыть пыль с кожи, облачиться в шелка и кружева и ждать… ждать того самого приглашения от Каэля.

Я вышла из главного корпуса Академии, на мгновение позволив себе роскошь полной, почти преступной расслабленности. Воздух стоял густой, тёплый, неподвижный – пахло раскалённым за день камнем, сухой пылью дорожек и сладковатой свежестью только что скошенной травы с дальних газонов. Студентки проплывали мимо стайками, точно кучки серебристых рыб в прозрачной воде, и каждая одаривала меня своим особым взглядом: кто-то робко-восхищённым, кто-то жгуче-любопытным, кто-то откровенно мечтательным. Я отвечала короткими, едва заметными кивками – ровно столько, чтобы не показаться ни грубой, ни слишком доступной. Их внимание ощущалось почти физически: лёгкие, мимолётные касания, будто ветерок, скользящий по обнажённой коже.

Но стоило мне на одно роковое мгновение уйти в себя, как привычная осторожность предательски подвела. Я не заметила препятствия – и на полном ходу врезалась в кого-то… крепкого, неподатливого, словно живая стена, обтянутая безупречным тёмно-синим сукном.

– Прошу прощения, – машинально вырвалось у меня.

Подняла глаза – и тут же мысленно прокляла собственную беспечность. В этот миг я была готова провалиться сквозь каменные плиты прямо в преисподнюю, лишь бы исчезнуть.

Передо мной стоял Каэль.

Я замерла, чувствуя, как ноги тяжелеют, врастают в каменные плиты, словно корни старого дуба. Его алые глаза лениво, с хищным интересом скользнули по моему лицу, задержались на губах, на шее, вернулись к глазам. Уголки его рта дрогнули в едва уловимой, но совершенно однозначной насмешливой улыбке.

– Ах, это ты, – протянул он низким, бархатным голосом, в котором вибрировало нечто гораздо более опасное, чем простое узнавание. – Тот самый опоздавший новичок. Эл Араи, верно?

– Д-да. – выдохнула я, с трудом заставляя онемевший язык повиноваться.

– Ты ведь не слишком спешишь? – Это был не вопрос. Это был приговор, произнесённый почти ласково. – Пройдёмся. Я давно намеревался побеседовать с тобой… с глазу на глаз.

Не проронив больше ни слова, я последовала за ним, хотя всё моё естество вопило о том, что нужно развернуться и бежать прочь, не оглядываясь. Сердце испуганной птицей билось о рёбра, ладони мгновенно заледенели. Чего он хочет? Сообщить, что моя маска сорвана? Но почему именно сейчас?

Мы вошли в его кабинет – просторное, прохладное святилище власти, утопающее в торжественном полумраке. Высокие сводчатые потолки терялись где-то в тенях, а тяжёлые бархатные портьеры цвета старого, выдержанного вина наглухо закрывали окна, не пропуская ни единого луча закатного света. В воздухе неподвижно висел густой, почти осязаемый аромат: старинный пергамент, горьковатая древесная смола, лёгкая нота ладана и тот едва уловимый, холодный запах, который всегда исходил от самого Каэля – словно морозный ветер, проскользнувший сквозь щель в каменной кладке.

Мужчина коротким, властным жестом указал на стул напротив массивного дубового стола, чья столешница блестела, точно чёрное зеркало. Я опустилась на самый краешек сиденья, чувствуя, как спина против воли выпрямляется, превращаясь в натянутую струну, готовую вот-вот лопнуть. Граф расположился в своём высоком кожаном кресле, небрежно переплёл длинные, сильные пальцы на полированной поверхности и посмотрел на меня – долго, внимательно, без улыбки. Его присутствие заполняло комнату, вытесняя кислород, заставляя меня чувствовать себя бесконечно маленькой и уязвимой.

– Наслышан о твоих успехах, Араи, – начал он. Голос звучал обманчиво мягко, но в каждом слове лязгал металл скрытой, подавляющей силы. – Преподаватели в один голос предрекают тебе великое будущее. Главное – не растерять этот пыл на полпути.

– Благодарю, – я склонила голову в почтительном жесте, стараясь вложить в голос ровно ту меру уважения, что подобает даровитому, но всё же скромному ученику.

– Где ты научился так искусно владеть пером? – Каэль приподнял бровь, и в его рубиновом взгляде на миг сверкнула насмешливая, колючая искра. – Твой письменный тест был безупречен. Признаться, я не ожидал от простолюдина такой каллиграфической точности и, что важнее, подобной ясности мысли.

Он внимательно прищурился, словно безмолвно приглашая меня наконец озвучить ту легенду, которую я так кропотливо выстраивала для своего альтер-эго.

– Мой род берет начало от разорившегося барона, – произнесла я заранее заученную фразу, тщательно выверяя каждую интонацию. Спокойно. Ровно. Без лишней суеты. – Матушка была женщиной образованной и благородной крови. Именно она привила мне любовь к грамоте. Но я уверен, мои скромные труды далеки от идеала – наверняка в тексте полно огрехов.

Каэль негромко хмыкнул, и этот сухой звук заставил меня внутренне содрогнуться.

– Запятые и завитушки – дело десятое, – отозвался он, откидываясь в кресле с ленивой грацией хищника. – Важно то, что ты ухватил самую суть. Но куда больше меня занимает другой вопрос: кто обучил тебя фехтованию? Неужели отец? Странно тогда, что история не сохранила его имени, раз он сумел воспитать мастера столь… изысканного клинка.

Его взгляд впился в меня прямо, безжалостно. Это был не просто осмотр – Каэль словно проникал под кожу, прощупывая самые тёмные, потаённые уголки души, выискивая трещины в броне. Ледяной озноб разлился по венам, и мне стоило неимоверных усилий не отвести глаз, не дрогнуть, не выдать того оцепенения, что сковало тело.

– Нет, отец никогда не держал в руках меча, – ответила я, лихорадочно соображая на ходу и плетя кружево лжи. – Я учился сам… издалека наблюдал за тренировками рыцарей, жадно запоминал и до изнеможения повторял их движения в тени старых стен. Позже один из них заметил моё рвение и, сжалившись, преподал несколько настоящих уроков.

Только не спрашивай имя, умоляю, только не имя…

В моей заранее выверенной легенде значилось имя Джимми Эристо. Я планировала назвать его любому наставнику, но сейчас, сидя под пронзительным взором Каэля, осознала, насколько это фатально. Джимми был неразрывно связан с домом Ванстенов. Стоило графу потянуть за эту ниточку, и все хитросплетения моей лжи затянулись бы в удушающую петлю. Я не могла так подло подставить единственного близкого человека, не имела права подвергать его смертельному риску.

– И кто же был этим великодушным наставником? – Его голос скользнул по воздуху, точно сталь кинжала, извлеченного из ножен с ленивым, вкрадчивым изяществом.

Вот же рептилия! Коварная, едва заметная усмешка тронула его губы, заставляя меня внутренне сжаться в комок.

– Господин Ленор Привис, – выдохнула я, лихорадочно выуживая из глубин памяти хоть какое-то созвучное имя. Слава небесным светилам, в голове всплыл один из сослуживцев Джимми. Малоизвестный рыцарь, никогда не хватавший звёзд с неба, – кто знает, кого он мог обучать на досуге в глухой провинции?

– Что ж, передай ему мою личную признательность при следующей встрече, – произнес Каэль, чуть прищурившись. В его рубиновом взгляде на мгновение вспыхнул и погас опасный, многообещающий огонек. – Он сумел воспитать по-настоящему выдающегося ученика.

– Благодарю, господин ректор, – я выдавила вежливую, пустую улыбку, отчаянно цепляясь за остатки своей маски невозмутимости.

– А теперь… – он медленно поднялся, и в этом движении сквозило нечто угрожающе-грациозное, напоминающее изготовившегося к броску хищника. – Если ты не возражаешь, я хотел бы лично убедиться в твоих талантах, Араи. Проведём небольшой спарринг.

На одно бесконечное мгновение сердце пропустило удар – а потом сорвалось в бешеный галоп, ударяя в рёбра так, будто хотело вырваться наружу. Что это? Проверка? Скрытая угроза? Или… странное, почти извращённое признание моей ценности? Сейчас это не имело значения. Важно было лишь одно: доиграть роль до конца. Даже если я рухну на песок через несколько секунд – а против Каэля иной исход казался почти невозможным, – сам факт поединка с директором Академии вознесёт репутацию Эл Араи на недосягаемую высоту. Из слухов. Из шепотков. Из легенд.

– Для меня огромная честь принять ваш вызов, – ответила я, заставляя себя смотреть прямо в эти рубиновые глаза, несмотря на то, что внутри всё сжималось от ужаса и адреналина. Пальцы мелко дрожали, но голос – голос, к счастью, остался ровным.

И в этот миг мне почудилось – или действительно мелькнуло? – в его взгляде нечто новое: короткая, почти неуловимая искра одобрения. Или… искреннего, хищного интереса?

– Идём, – коротко бросил он, уже направляясь к выходу. – Плац сейчас пуст. Не будем терять время.

Сердце ухнуло куда-то вниз, в область желудка, оставив в груди пустоту и холод. Но я встала. Смело. По крайней мере, со стороны это должно было выглядеть именно так – воплощением отваги, а не паники.

Мы вышли на тренировочный двор. Каменные плиты под ногами казались ледяными, несмотря на тёплый вечерний воздух. Они хранили дневной жар, но отдавали его не теплом, а холодной, безжалостной твёрдостью – как лезвие, уже приставленное к горлу. Воздух здесь стоял сухой, настороженный, почти звенящий от предвкушения. Несколько студентов, задержавшихся после занятий, замерли на краю площадки: кто-то из почтения к директору, кто-то – просто потому, что узнал меня. Послышался приглушённый шёпот, пальцы украдкой указывали в нашу сторону. Отлично. Свидетели. Живые глашатаи будущей легенды.

Каэль не проронил ни слова. Он просто обнажил меч. Негромкий металлический звон разрезал тишину – чистый и мелодичный, почти как похоронная музыка. Его клинок был воплощением элегантной беспощадности: никакой лишней мишуры, только совершенная сталь и обещание сокрушительной мощи. Я вытащила свой меч. Ладонь мгновенно стала влажной, а пальцы предательски дрогнули, но я сжала рукоять так крепко, что побелели суставы. Мы замерли друг против друга, и время, казалось, превратилось в густой, тягучий янтарь. «Ты умеешь это. Ты тренировалась ради этого мгновения всю свою жизнь. Просто попробуй выстоять дольше секунды», – шептала я самой себе, пытаясь унять внутреннюю дрожь.

– Нападай, – бросил мужчина, даже не потрудившись принять подобающую боевую стойку.

Никакой защиты. Никакой подготовки. Только пронзительный, всепроникающий взгляд и лёгкая, почти ленивая поза – словно он стоял в центре невидимого круга и предлагал мне самой начертить его границы, самой решить, насколько далеко я осмелюсь зайти.

– Удиви меня.

Два слова – и тишина вокруг стала невыносимой. Студенты на краю площадки затаили дыхание. Ветер стих. Даже солнце, казалось, замедлило свой ход, чтобы не пропустить ни единого мгновения.

Я рванулась вперёд, не давая себе ни секунды на сомнения или страх. Движение вышло резким, почти звериным – именно таким, каким годами вбивал в меня Джимми: молниеносный выпад, расчёт на мгновенное замешательство противника и мгновенный отскок в сторону. Но Каэль даже не дрогнул. Он лишь следил за мной глазами – в которых горел немой, почти ленивый вызов: «Ну же, покажи, на что способен». Поняв, что прямолинейная атака бесполезна, я мгновенно сменила рисунок боя. Ушла в глубокий боковой замах, обманула его ложным финтом в голову и хлестнула клинком снизу, метя точно под рёбра. Его меч встретил мой с ужасающей точностью – будто он предвидел не только движение, но и саму мысль, ещё до того, как она превратилась в импульс мышц.

– Быстро, – коротко бросил он, блокируя очередной выпад. – И чисто. Продолжай.

И тогда началось настоящее безумие. Воздух вокруг нас, казалось, закипел, разрываемый звенящим стоном сталкивающейся стали. Я перестала мыслить логически, позволив телу и рефлексам вести этот танец на грани фола. Перекат, выпад, резкий разворот на пятках – чистая реакция и первобытный инстинкт вытеснили всякий страх. В какой-то момент мой клинок, повинуясь удачному финту, всё же нашёл лазейку и скользнул по его плечу. Короткий всплеск алого, едва заметный порез на коже… но удар достиг цели.

Каэль замер. На его губах расцвела тень улыбки – хищной, опасной и… почти одобряющей.

– Вот, значит, как, – тихо произнёс он.

В следующую секунду мир сузился до точки. Воздух вокруг него словно сгустился, стал тяжёлым, осязаемым. Он пришёл в движение – по-настоящему. И это было уже не сдерживание, не игра. Это была стихия. Каэль перемещался с пугающей, нечеловеческой лёгкостью: то стремительный порыв штормового ветра, то текучая, неуловимая струя ртути. Его меч больше не просто отражал – он вёл, навязывал, диктовал. Каждый удар рождался не из силы, а из абсолютного контроля: точный, неотвратимый, сокрушительный. Ритм боя взлетел до предела моих возможностей – я едва успевала реагировать, едва успевала дышать. Один раз я потеряла равновесие, качнулась, чудом удержалась на ногах. Другой раз его клинок прошёл в миллиметре от моего лица, заставив волосы на затылке встать дыбом. Мой отчаянный встречный выпад лишь вскользь чиркнул по его боку, разорвав ткань рубашки, но не задев кожу.

– Достаточно, – произнёс он тихо, ровно, почти буднично.

Я даже не успела осознать смысл слова. Холодная сталь его клинка уже лежала у моего горла – легко, без давления, но неотвратимо. Я оказалась на земле – дезориентированная, задыхающаяся, с пустыми руками. Меч отлетел куда-то в сторону, звякнув о камни. Сердце колотилось в висках оглушительным молотом, дыхание рвалось из груди хриплыми, рваными толчками. В ушах звенело. Перед глазами плыли цветные пятна.

Каэль стоял надо мной. Безупречный. Невозмутимый. Ни капли пота на лбу, ни намёка на сбившееся дыхание. Только лёгкая алая полоска на плече – и та уже почти не кровоточила.

Его красные глаза смотрели сверху вниз. Но в них не было ни презрения, ни насмешки. Там читалось нечто иное – холодное, спокойное, почти болезненное уважение. Он убрал меч в ножны одним сухим, отточенным щелчком и протянул мне руку.

– Если бы ты был моим врагом, Эл Араи, – произнёс он негромко, – я бы дважды подумал, прежде чем позволить себе недооценить тебя. Поднимайся.

Я вложила дрожащую ладонь в его. Его рука оказалась неожиданно горячей, твёрдой, пугающе сильной. Одним плавным, почти небрежным движением он поднял меня с земли – будто я весила не больше пера.

– Спасибо… – выдохнула я, всё ещё не в силах унять дрожь в коленях и выровнять дыхание.

Он лишь едва заметно склонил голову – скупой жест, завершающий поединок. И ушел. Просто развернулся и зашагал прочь стремительной походкой, оставив меня одну на пустеющем, залитом закатным солнцем плацу. Я стояла там – формально побеждённая, но странным образом не сломленная. Внутри, вопреки свинцовой усталости, разгоралась новая жажда: доказать ему и, прежде всего, самой себе, что это фиаско – лишь первая ступень к настоящему триумфу.

Я последовала его примеру и покинула плац, стараясь не выдать лихорадочной спешки. Каэль, вероятно, уже направлялся в поместье, и мне было жизненно необходимо оказаться в своих покоях раньше, чем его карета пересечет границу владений. Сбросив тренировочную форму и спрятав учебники в тайник, я тенью скользнула за ограду Академии. Шаг в густую, пахнущую хвоей прохладу леса, где не было ни единой живой души, короткий магический импульс – и пространство послушно свернулось, вытолкнув меня прямо в центр моей спальни.

Мари, словно обладая сверхъестественным чутьем, уже подготовила ванну. Это было спасением: теплая вода приняла меня в свои объятия, смывая серую дорожную пыль, липкую усталость и свинцовое напряжение в мышцах. Пышные облака пены ласкали кожу, принося долгожданное умиротворение, а аромат масел вытеснял из памяти запах раскаленного песка и стали.

Затем последовали ритуалы красоты: душистые притирания, выбор изящного платья и создание воздушной прически. Каждый раз под умелыми руками Мари зеркало являло мне ослепительную незнакомку. Кожа сияла фарфоровой белизной, а волосы, шелковистые и сияющие, как первозданный снег, рассыпались по плечам драгоценным водопадом.

На меня смотрела девушка, способная заворожить и подчинить одним лишь взглядом

Я никогда не считала свою внешность заурядной – в ней было нечто дикое, притягательное и пугающее одновременно. Раньше я старательно прятала этот дар, ведь излишняя красота в герцогском доме была равносильна смертному приговору. Но здесь, в тишине богатых покоев, я впервые позволила себе искренне насладиться собственным отражением. О, как же я была хороша! В этом облике я могла бы без труда затмить саму Вивьен, став жемчужиной любого двора. На мгновение мелькнула горькая мысль: с таким лицом я могла бы прожить совсем иную, светлую и безмятежную жизнь… Если бы только это тело не было исписано вдоль и поперек уродливыми, багровыми шрамами. Судьба сыграла со мной злую шутку: наградив внешностью богини, она лишила меня и капли удачи, заставив родиться в семье истинных монстров.

Завершив туалет, мы направились в столовую. Я знала: там меня уже ждет пара внимательных, обжигающих алых глаз.

Ужин, по обыкновению, проходил в давящем безмолвии. Я старательно избегала встречных взглядов, сосредоточенно изучая узоры на тарелке, словно в них были зашифрованы тайны мироздания.

Мужчина поднялся из-за стола первым. Задержав на мне долгий, нечитаемый взгляд, он бросил сухим, не терпящим возражений тоном:

– Как закончишь, зайди в мой кабинет.

Я лишь едва заметно кивнула, не поднимая головы. Я продолжала механически жевать, хотя еда внезапно стала безвкусной, а кусок не лез в горло. Час откровений и финальных инструкций неумолимо приближался.


***

Мари безмолвной тенью проводила меня к дверям кабинета. После короткого стука и сухого, обрывистого разрешения я переступила порог. Каэль восседал за столом – само воплощение гранитной строгости и ледяного спокойствия. По его властному жесту я опустилась на мягкий диванчик, в то время как он расположился в кресле напротив. Его взгляд, острый и пронизывающий, словно клинок, вонзился в меня, не оставляя пространства для манёвра или лукавства.

– Ну что ж, Элиара, – начал он, и в гулкой тишине комнаты его голос прозвучал особенно веско. – Каков наш порядок действий?

Я на мгновение замялась, собираясь с мыслями. Он ведь безупречно помнил наш план. Зачем спрашивать вновь? Проверяет ли он мою решимость или надеется, что за эти дни в моей голове созрел более изящный и менее рискованный план?

– Разумнее всего нанести визит в сумерках, но не слишком поздно, – заговорила я, стараясь придать голосу стальную уверенность. – Если вы подведёте меня к воротам поместья, пока на улице ещё будет людно, это сыграет нам на руку. Случайные свидетели – наша лучшая страховка. Соседи заметят ваше прибытие, а семья, рассыпаясь в фальшивых благодарностях, непременно зазовет вас на чай. Герцог наверняка изречёт нечто благообразное: «Мы сейчас подготовим нашу дорогую дочь, она выйдет отблагодарить своего спасителя». В этот момент меня уведут во внутренние покои, а вместо меня к вам выпорхнет подлинная Вивьен. Всё пройдет гладко, уверяю вас.

Я сделала паузу, внимательно наблюдая за его реакцией. Каэль смотрел на меня так, словно пытался препарировать мою душу.

– Вы же сможете вернуться за мной ближе к часу ночи, – продолжила я, стараясь не сбиться. – Ждите у заброшенного особняка за лесной просекой.

– И чем же ты намерена заниматься всё это время в одиночестве? – его тон не был суровым, но я кожей чувствовала, как он взвешивает каждое моё слово на невидимых весах.

Я не выдержала и коротко, горько фыркнула.

– Неужели господин граф всерьёз полагает, что я способна сбежать в первую же минуту? – ответила я, пряча за иронией нарастающую дрожь в голосе. – Обитатели дома улягутся спать около полуночи. Именно тогда я и исчезну.

Конечно, в глубине души я предпочла бы раствориться в воздухе в ту же секунду, как переступлю порог их поместья. Но я слишком хорошо знала крутой нрав герцога. Скорее всего, вместо спальни меня ждала бы холодная темница – несколько долгих, тягостных часов в обществе сырости и крыс, пока они решат, как именно меня «благодарить».

– Нам стоит прояснить одну важную деталь, – я чуть подалась вперёд, стараясь говорить спокойнее. – Какую роль играла Вивьен в вашем замке? Белый Дракон держал её в кандалах как пленницу или… милостиво сделал своей служанкой? Мне нужно знать, какой облик принимать.

– Пусть будет служанкой, – отрезал он, не отрывая от меня горящего рубинового взгляда.

– Как прикажете, господин… – я покорно склонила голову. – В таком случае мне понадобятся те магические серьги. Что бы я могла изменить облик.

Каэль прищурился. В его глазах промелькнуло нечто опасное – смесь нескрываемого сомнения и хищного любопытства.

– И куда же ты дела свои предыдущие серьги, Элиара? – спросил он тихо, и в его голосе послышался сухой, почти змеиный шелест.

«Куда-куда… Переплавила в кольцо, разумеется, пока ты почивал в своих покоях!» – ядовито отозвался внутренний голос, но вслух я не посмела проронить ни слова о существовании своего маленького сокровища.

– Я выбросила их ещё в ту ночь, когда вы заперли меня в темнице, – ответила я, сохраняя самое невозмутимое выражение лица, на какое только была способна. Сердце при этом билось о рёбра, как обезумевшая птица в клетке. – Тогда я не думала, что они мне когда-нибудь ещё понадобятся.

Каэль молчал. Долго. Его взгляд стал ещё более колючим, настороженным – словно он взвешивал мою ложь на невидимых, безошибочных весах, и чаша опасно колебалась.

– Хорошо, – наконец произнёс он. – Будут тебе серьги. Завтра, в три часа пополудни, жду тебя здесь.

Он медленно поднялся из-за стола. Его движения, как и всегда, были пугающе плавными, лишенными лишнего шума – так движется матерый хищник, выходящий на тропу охоты. Я тоже поспешно вскочила, ведомая единственным желанием: как можно скорее покинуть это душное, пропитанное его подавляющей силой пространство.

– Да, дир… – слово едва не сорвалось с языка. Я прикусила губу в последний миг, оборвав опасное «директор». – Держу вас в курсе, господин. Вы сегодня… чертовски красивы, как и всегда, так что наш план обречён на успех! До завтра!

Я отвесила короткий, изящный поклон и буквально вылетела из кабинета, не дожидаясь ответа. Тяжёлая дубовая дверь захлопнулась за спиной с глухим, окончательным стуком.

Я привалилась к холодной стене коридора, с трудом переводя дыхание. Лёгкие горели.

– Дура… Какая же ты дура! – прошипела я себе под нос, готовая в ту же секунду начать биться лбом о камень. – Едва не выпалила «директор» ему прямо в лицо!

Оставалось лишь истово молиться всем известным богам, чтобы он не придал значения этой фатальной запинке, а финальный, чересчур дерзкий комплимент списал на излишнюю девичью порывистость или пограничный нервный срыв. Но внутри всё равно свербило нехорошее, липкое предчувствие: обмануть древнего дракона дважды – задача, граничащая с изощренным самоубийством.


## Глава 11. В объятиях прошлого.


К назначенному часу я уже стояла в кабинете графа. Он не произнёс ни слова приветствия – просто молча протянул раскрытую ладонь. На ней покоились серьги: точные, до мельчайших завитков копии тех, что украшали мои уши в день несостоявшейся свадьбы. Поразительно, как цепко память этого существа удержала каждый изгиб, каждый крошечный камень. Словно он не просто видел их когда-то – он их запоминал.

Удалившись в свои покои, я осталась наедине с грядущей ролью. В комнате царила мёртвая, почти осязаемая тишина – только слабое потрескивание свечей да моё собственное дыхание. Я долго вертела в руках холодный металл, ощущая почти физическое отвращение, граничащее с тошнотой. Мне до дрожи, до немого крика не хотелось снова примерять на себя её суть. Но долг и наш безумный, балансирующий на грани провала план диктовали свои условия.

С тихим, почти беззвучным вздохом я продела швензы в мочки ушей и закрыла глаза. Вызвала в памяти образ сестры – не просто внешность, а саму суть: капризный излом бровей, холодную, безупречную осанку, голос, вечно сочащийся жеманством и тонкой, едва уловимой насмешкой над всем, что ниже её по статусу.

Когда я открыла глаза и посмотрела в зеркало, на меня смотрела Вивьен. Золотистые локоны тяжёлыми, мягкими волнами рассыпались по плечам, изумрудные глаза сияли из-под веера густых, почти театральных ресниц. Черты лица казались выточенными из слоновой кости искуснейшим мастером – совершенными, холодными, недостижимыми. Это было воплощение красоты, от которой у большинства людей перехватывало дыхание. У меня же в груди шевельнулось лишь глухое, тяжёлое раздражение, смешанное с подступающей тошнотой. Как же невыносимо тесно мне стало в этой чужой, фальшивой коже…

Чуть позже Мари принесла наряд служанки – простое, серо-коричневое платье, передник, чепец. На теле, принявшем облик Вивьен, простая одежда смотрелась вызывающе нелепо: грубая ткань топорщилась и висела мешком, словно сама материя протестовала против такого союза, отказываясь признавать в изнеженной аристократке прислугу. Чтобы довести маскировку до совершенства, пришлось прибегнуть к гриму. Я выбелила кожу до болезненной бледности и наложила под глаза тени, имитирующие следы бессонных ночей. Теперь из зеркала на меня смотрела женщина изможденная, уставшая и – что самое важное – сломленная.

Когда последние штрихи были нанесены, Мари с сочувственным вздохом проводила меня обратно к кабинету. И снова я столкнулась с его взглядом – тяжёлым, медленным, оценивающим, лишённым всяких иллюзий и прикрас.

– Поразительно… – негромко произнес граф, и в его низком голосе проскользнула вкрадчивая, почти торжествующая усмешка. – Должен признать, даже в столь плачевном виде твоя сестра выглядит великолепно.

Я застыла. Слова казались почти невинными – обычный светский комплимент, лёгкая дань красоте. Но для меня они прозвучали как удар хлыста по открытой ране. В один миг я снова стала той неприкаянной девчонкой из прошлого: вечно сравниваемой, вечно проигрывающей, вечно недостаточно хорошей рядом с «совершенной» Вивьен. Её грация, её обаяние, её лёгкость – всё это вечно ставилось мне в укор, а моё существование – в вину. Неужели даже этот столетний дракон не устоял перед её чарами? Видимо, сестра сумела задеть в его ледяном сердце какую-то скрытую струну… Впрочем, ничего нового. Всё лучшее в этом мире всегда доставалось ей по праву рождения. Бессмысленно отрицать очевидное: Вивьен ослепительна. Даже изнурённая мнимым пленом, даже облачённая в грубую мешковину, она сияла, словно сошедшее с полотна божество. Но этот ящер мог бы и промолчать. Его восхищение отозвалось во мне тупой, ноющей болью, от которой захотелось сжаться в комок.

– Элиара, ты внезапно лишилась дара речи? – голос Каэля стал чуть мягче, но ироничная нотка в нём никуда не делась. Он слишком легко читал моё красноречивое молчание.

Я заставила себя сделать медленный, рваный выдох, усмиряя бурю в груди.

– Прошу прощения, господин… – мой голос предательски дрогнул, но я вцепилась в остатки самообладания, как утопающий в обломок весла. – Я лишь размышляла над своей ролью. Я ведь не Вивьен. Мне никогда не достичь её природного магнетизма и той обезоруживающей искренности, которой она так славится. Так что, полагаю, ваши изысканные комплименты стоит поберечь для оригинала.

Он лишь неопределённо хмыкнул, оставив мою колкость без ответа. И это, пожалуй, было милосердно с его стороны.

– Идем. Экипаж подан, нам пора, – коротко бросил Каэль и, не оборачиваясь, направился к выходу.

Я последовала за ним, борясь с ледяным холодом нарастающей тревоги. Наш опасный спектакль начинался, и теперь эта чужая, ненавистная маска должна была сидеть идеально – до самой последней секунды, до финального занавеса.


***

Ровно в пять вечера роскошная карета графа Варна мягко, почти бесшумно замерла перед монументальным фасадом особняка Ванстенов. Позолота кованых ворот слепила глаза в предзакатном свете, идеально подстриженный изумрудный лавр стоял неподвижно, словно нарисованный, а белоснежный гравий под колёсами хрустел так чинно и размеренно, будто даже камни здесь знали все правила этикета и не смели нарушить тишину. Всё выглядело как декорации к идеальной сказке – вот только эта сказка давно превратилась в дешёвый, затхлый фарс.

На мостовой застыли любопытные зеваки, вытягивая шеи в надежде первыми разнести весть о том, кто же пожаловал к герцогу в столь предвечерний час. И вот, словно по сигналу невидимого режиссера, на мраморное крыльцо вышли хозяева. Герцог и герцогиня – образцовая чета, застывшая в ожидании финала своей затянувшейся пьесы.

Что ж… Да начнётся представление.

Первым из кареты вышел Каэль. Он был пугающе спокоен; каждое его движение дышало подавляющей властью и ледяным, безупречным достоинством. Когда он протянул мне руку, я на мгновение затаила дыхание, прежде чем вложить свои пальцы в его ладонь. Осторожно, с нарочитой, почти балетной грацией я ступила на землю, мгновенно срастаясь с обликом «той, другой». С Вивьен. На моих губах расцвела её фирменная улыбка – кроткая, нежная, подернутая дымкой очаровательного, едва уловимого смущения. Именно так, как она делала всегда, когда знала, что на неё смотрят.

Вокруг взвился шелест голосов: восторженные вздохи толпы смешались с ядовитым, почти осязаемым шёпотом завистниц. Декорации были расставлены безупречно. Я подняла взгляд – и встретилась глазами с отцом. Его лицо превратилось в застывшую маску, на которой странным образом отпечаталась смесь суеверного ужаса и глухого, почти физического раздражения.

Ну же, Ваша Светлость. Начинайте. Ваша обожаемая дочурка чудесным образом спасена из лап легендарного чудовища. Где же ваши рыдания? Где порывистые объятия? Где тот театральный пафос, ради которого вы, не дрогнув, швырнули в костер жизнь другой дочери?

К счастью, мачеха сориентировалась куда быстрее супруга.

– Вивьен! – выдохнула она, и её голос мелко задрожал от тщательно отрепетированной нежности. По напудренной щеке, словно по заказу, скатилась одинокая, идеально круглая «искренняя» слеза. – Доченька моя… живая…

Она подплыла ко мне и обняла так бережно, будто я была хрупкой фарфоровой статуэткой, готовой рассыпаться от малейшего грубого касания. Следом в игру вступил и герцог. Он приблизился, скорбно склонил голову и изобразил высшую степень отеческого волнения. Фальшь сочилась из них обоих, как приторные духи с площадной актрисы, вызывая у меня лишь одно желание – поскорее умыться холодной водой, смыть с кожи эту липкую ложь.

Как и следовало ожидать, они не поскупились на высокопарные благодарности в адрес «доблестного графа Варна», спасшего их бесценное сокровище. Разумеется, тут же последовало приглашение на чай: родителям требовалось время, чтобы «привести дочурку в надлежащий вид», прежде чем она выйдет официально отблагодарить своего героя.

«Привести в надлежащий вид» на их языке означало только одно: стереть с Вивьен навязанную роль. Стереть меня.

Отец ласково – для посторонних глаз – положил тяжёлые, горячие ладони мне на плечи. Внутри всё болезненно сжалось от инстинктивного, почти животного отвращения. Мы вошли в дом, в знакомую до тошноты парадную залу. Слуги чинно склоняли головы, но я чувствовала на себе их колючие, любопытные взгляды – они метались между мной и величественной фигурой Каэля. Я лихорадочно искала глазами Джимми, надеясь поймать хоть один союзный, тёплый взгляд, но его нигде не было. От этого становилось одновременно и горько, и спокойно: значит он ищет меня… Но его не было рядом именно сейчас, когда земля уходила из-под ног…

Мы миновали залитую закатным золотом гостиную. Графу тут же подали чай в тончайшем фарфоре, а отец, рассыпавшись в извинениях и оставив гостя на попечение Изольды, властно повёл меня прочь из приёмной.

Как только тяжёлые двери за нами закрылись, маски были сброшены. Пальцы, мгновение назад лежавшие на моих плечах с показной нежностью, превратились в стальные тиски, готовые раздробить кости. Герцог резко оттащил меня в сторону, туда, где уже застыли его верные псы-рыцари, и брезгливо швырнул меня в их руки, словно мешок с ненужным, вонючим мусором.

– В подвал, – бросил он через плечо, даже не удосужившись взглянуть на меня, и направился к покоям настоящей Вивьен.

Всё вернулось на круги своя. Он просто возвращал досадный, приносящий одни проблемы хлам на его законное место. Я сделала глубокий, судорожный вдох, впуская в легкие затхлый запах сырости и вековой пыли. Ну вот я и дома.

Я даже не пыталась сопротивляться. Послушно, шаг за шагом, я спускалась в свою «любимую» клетку, по памяти обходя каждую выбоину на истертых ступенях. Узкие каменные стены смыкались над головой, а ледяной пол мгновенно пробирал до самых костей, вытягивая остатки тепла. Тяжёлая кованая дверь с глухим стоном захлопнулась, погружая меня в абсолютное одиночество.

Однако я слишком хорошо знала правила этой обители: тишина здесь всегда была обманчивой и недолговечной. Герцог обязательно вернётся. Возможно, через час, а может, и гораздо раньше – как только доиграет роль добродетельного отца перед Каэлем и сорвет аплодисменты своего единственного зрителя.


***

Едва я успела свыкнуться с могильным холодом подземелья, как в коридоре раздались тяжёлые, чеканные шаги. Я узнала бы этот ритм из тысячи – так звучит само приближение неизбежности. Массивная дверь со скрежетом поддалась, и на пороге возник герцог. В его глазах полыхала ярость – густая, осязаемая, замешанная на ядовитой, торжествующей насмешке. В руках он сжимал свои любимые инструменты «воспитания»: длинную чёрную указку, отполированную до блеска годами ударов, и тонкий, изящно вырезанный нож – холодный и острый, как его ненависть. Факел в настенном держателе бросал на лезвие неверные блики, и сталь казалась живой.

Я знала, что милосердия не будет. Я заучила этот сценарий наизусть, но стоило мне заглянуть в его пустые, лишённые искры человечности глаза, как внутренности скрутило тугим узлом первобытного, липкого страха. И всё же я не позволила себе отвести взгляд или склонить голову.

Почему? Что я сделала не так на этот раз? Разве в этих стенах не должно царить ликование? Его драгоценная наследница на свободе, фамильная честь спасена, Вивьен вернулась целой и невредимой… Неужели я не заслужила хотя бы жалкой крупицы признательности за эту безупречно сыгранную роль?

– Как ты посмела?! – Голос отца хлестнул тишину, словно плеть, оставляя в воздухе привкус железа. – Нарядить мою дочь в это… служанское отребье?!

Удар обрушился на руки – жгучий, ослепляющий. Кожа вспыхнула огнём, боль разлилась по венам. Следом – ещё один взмах. Я лишь плотнее сжала челюсти. В подвале не раздалось ни стона.

Ах, так вот в чем моя «вина». Дело вовсе не во мне и даже не в моём выживании. Весь этот гнев – из-за костюма. Какая горькая ирония… Видимо, стоит благодарить судьбу, что мы не надели на неё кандалы.

Я с трудом подняла голову и, превозмогая дрожь во всем теле, выдохнула: – А вы бы предпочли… получить дочь в ржавых цепях? Или, может, в белоснежном погребальном саване? Я знала, что за мной никто не придет. Я сама выбрала этот путь – стать служанкой, а не замученной пленницей. Иначе бы вам вернули бездыханную куклу. Или изуродованную тень.

– Заткнись, дрянь! – взревел он, окончательно теряя остатки самообладания.

Лезвие полоснуло по губам. Солоноватый, металлический вкус крови мгновенно заполнил рот. Губы запылали. Сердце исступлённо колотилось в горле, мешая дышать.

Вот она – истинная «любовь» моей семьи. Вот она – их великая благодарность.

Позже, в редких, вырывающих из забытья перерывах между ударами, выяснилось, что Джимми действительно отправился на мои поиски. Он – верный рыцарь Вивьен, и было бы подозрительно, если бы за ней не снарядили погоню. Конечно, его миссия была лишь ширмой, пустой формальностью для соблюдения приличий, но моё сердце болезненно затрепетало от чистой радости: он и в самом деле ищет меня. Если бы не магическая завеса портала между замком Древарнов и поместьем Каэля, он бы уже давно был рядом.

Он придёт. Я верила в это каждой клеткой своего израненного, лихорадочно горящего тела. Он догадается. Он найдет меня, чего бы это ему ни стоило. Эта мысль, теплая и светлая, словно лучик солнца в могильном склепе, согревала меня в ледяном оцепенении подземелья. И, вопреки разрывающей боли и сочащейся из ран крови, я едва заметно, одними уголками губ, улыбнулась.

– Тебе, я погляжу, весело? – прошипел герцог, и в его голосе прорезались змеиные, скользкие нотки. – Что ж… В таком случае перейдём к вещам куда более занимательным.

Он медленно, почти любовно провернул нож в пальцах. Сталь хищно блеснула, ледяное прикосновение металла коснулось моей ключицы – и мгновение спустя тонкая ткань платья, подрезанная точным движением, безвольно соскользнула к ногам. Я осталась стоять перед ним обнажённая – в своей абсолютной беззащитности, подставленная под его карающий, жадный взор.

Шрам к шраму. Боль к боли. Он принялся за свое привычное, жуткое ремесло, методично вырезая на моей коже свою бесконечную, не знающую сытости ненависть. Каждый новый росчерк лезвия казался коротким, кровавым письмом из прошлого, которое он никак не желал отпускать.

И всё это… за что? За то, что я посмела родиться от другой женщины? Но ведь это он, великий герцог Ванстен, когда-то возжелал её. Это он разделил с ней ложе. Это он подарил мне жизнь – чтобы потом превратить её в тлеющий, медленно угасающий пепел. Почему в этой извращённой семейной иерархии именно я стала воплощением позора и ничтожества? Почему плод его собственного влечения должен искупать вину, которой никогда не совершал?

Я стиснула зубы до хруста, до звона в ушах, глядя в серую пустоту над его плечом. Сталь пела свою зловещую кровавую песню, а я уходила всё глубже внутрь себя – туда, в потаённые чертоги разума, где его нож никогда не сможет меня достать.


***

Спустя бесконечно долгий час герцог наконец покинул подземелье. Дверь захлопнулась с тяжёлым, гулким лязгом, и вслед за ним в камеру хлынула пустота – густая, вязкая, пропитанная запахом железа, свежей крови и старой, вековой пыли. Ещё через двадцать минут в узкую щель под дверью брезгливо впихнули нечто грязное, скомканное. Тряпка? Нет… Моя старая ночная сорочка – рваная, покрытая бурыми, засохшими пятнами, пропахшая плесенью, сыростью и застарелым, въевшимся горем. Как трогательно. Всё вернулось на круги своя. Почти по-домашнему уютно.

Я медленно сползла в угол – свое привычное пристанище, за годы вытертое моими лопатками до блеска. Спина коснулась сырой каменной кладки, отозвавшейся ледяным безразличием. Глаза нещадно жгло, а тело ломило так, будто каждая кость превратилась в треснувшую, натянутую до предела струну, готовую лопнуть от малейшего вздоха. Я ведь только-только позволила себе робкую, почти кощунственную надежду. Верила, что мой дар рано или поздно сотворит чудо: восстановит изрезанную кожу, сотрёт уродливые борозды прошлого и вернет мне право на собственное, чистое тело… Но реальность настигла меня быстрее. Новые рубцы ложились поверх едва затянувшихся шрамов, превращая меня в бесконечный, залитый кровью черновик чужой ненависти.

Моя магия трудится без устали, я чувствую её непрерывный, изматывающий пульс в самых глубинах естества. Час за часом она бережно сшивает края разорванной плоти, пытаясь вернуть утраченное совершенство. Но стоит затянуться одному порезу, как рука отца наносит десять новых. Это бег по замкнутому кругу, марафон боли и абсолютного бессилия, из которого, кажется, нет иного выхода, кроме могилы.

За что мне всё это? Какое преступление я совершила перед этим миром в миг своего рождения?

Слёзы хлынули неостановимым, горьким потоком, и я больше не пыталась их сдерживать. Я плакала беззвучно, содрогаясь всем телом и свернувшись в жалкий, изломанный комок – как маленькая, брошенная девочка, оказавшаяся лишней на этом чужом празднике жизни. Мне никогда не нужно было обожание толпы или чьё-то раболепное поклонение. Я просто хотела быть частью семьи. Мечтала сидеть за общим столом, ловить на себе добрые взгляды, гулять по саду, не прячась в густых тенях. Хотела, чтобы меня называли по имени – просто так, без яда, без пренебрежения, без этого вечного клейма позора. Но вместо этого мне достались лишь холодный камень, неутихающая боль и взгляды, полные бездонного, леденящего кровь омерзения.

Отныне от той наивной малышки, которой я когда-то была, не осталось и следа. Теперь здесь только я – выжженная изнутри, с вдребезги разбитым сердцем. Его осколки, острые и тонкие, словно призрачное стекло, день за днём вонзаются в саму суть моего естества, безжалостно полосуя душу. И к моему великому горю, эти раны не подвластны магии – в израненном сердце ничего не срастается. Стоит мне лишь на миг ухватиться за призрачную нить надежды, как всё рушится с новой, ещё более сокрушительной силой.

Я давно перестала быть тем ребенком, что отчаянно и жадно вымаливал крохи милосердия. Я повзрослела слишком быстро, осознав жестокую истину: либо ты каменеешь, либо издыхаешь в придорожной пыли. Годами я училась безмолвствовать, когда нутро разрывал крик, и привыкала к ударам, как другие привыкают к нежной ласке.

И всё же… где-то в самой глубине я продолжала надеяться. До сегодняшнего дня. Я верила, что хотя бы сегодня, после всего, что я совершила ради них, он скажет простое «спасибо». Что его чёрствое, прогнившее сердце разглядит во мне не бездушный инструмент, а живого человека. Я наивно полагала, что в их огромном склепе, именуемом домом, найдется хотя бы ничтожная, едва заметная искра тепла и для меня.

Но нет. Ошибка. Очередная и, видит небо, последняя.

Сегодня во мне окончательно умерла надежда. В копилку моей боли добавился ещё один осколок – самый крупный, самый острый. Это был последний раз, когда я безропотно сносила истязания, подставляя спину под его гнев. Я исчезну. И если этот человек когда-либо снова посмеет поднять на меня руку – я собственноручно сверну ему шею. Пускай за этим последует плаха или костер, мне плевать. Я не уйду в небытие одна – я заберу с собой в бездну всю эту смердящую, гниющую заживо семейку.

Я прижалась лбом к согнутым коленям, содрогаясь в беззвучном рыдании. Горячие, солёные слёзы смешивались с кровью, медленно стекая по щекам и оставляя на коже грязные, обжигающие дорожки – клеймо моей окончательной трансформации.


***

Четыре часа спустя, когда время неумолимо поползло к полуночи, тяжёлая железная дверь огласила подземелье натужным, жалобным скрипом. Я с трудом оторвала голову от колен, чувствуя, как реальность возвращается вместе с колючим, пронизывающим холодом. Наконец-то свобода. Слишком долго мне пришлось сегодня впитывать сырость и безнадёгу этих стен.

Ноги затекли и превратились в чужой, непослушный груз. Тело ломило так, будто каждая кость была вывернута и вставлена обратно под неправильным углом. Едва схватившиеся раны вновь раскрылись, пропитывая старую сорочку горячей, липкой кровью. Но я заставила себя подняться – медленно, превозмогая тошноту и головокружение. Выпрямив спину, насколько позволяла боль, я прошла мимо стражника, даже не удостоив его взглядом, и направилась к лестнице, ведущей на чердак. Какое «чудесное» чувство – снова ступать по родным коридорам, кожей ощущая свою никчёмность в глазах этого дома, словно стены шептали: «Ты всё та же ошибка, которую мы терпим из милости».

Главное – добраться до своей каморки. Нужно успеть до полуночи. Дракон вряд ли отличается безграничным терпением, и мне меньше всего хотелось, чтобы он решил, будто я добровольно предпочла остаться в этом аду.

На лестничном пролёте, скрытом от посторонних глаз, силы окончательно изменили мне. Я соскользнула на пол, прижавшись лбом к холодным перилам – измученное тело просто отказалось стоять. Но стоило снизу донестись знакомым, тяжёлым шагам, как ядовитый впрыск адреналина заставил меня вскочить на ноги.

Люциан. Чёрт, чёрт, чёрт… Он, разумеется, знал, что меня выпустили, и прекрасно понимал, где меня перехватить. Его визит не сулил ничего, кроме новой порции унижений; он шёл вовсе не для того, чтобы утешить «бедную сестрёнку». Сердце испуганно забилось в горле, а живот скрутило от смеси липкого, тошнотворного страха и глубочайшего, почти физического отвращения. Я попыталась проскользнуть мимо него тенью – глупая, наивная надежда, обречённая с самого начала.

– Моя милая сестрёнка вернулась и даже не поздоровалась с любимым братом? – Его вкрадчивый шёпот обжёг ухо, а пальцы стальными тисками сомкнулись на моём локте, не давая двинуться с места.

– Привет… – едва слышно выдохнула я, понимая, что попытка остаться незамеченной провалилась с треском.

– Ну-ну. Разве так принято здороваться в приличном обществе? – Его губы мазнули по моей шее, задевая свежий, ещё горящий порез. Я вздрогнула от острой, режущей боли и накатившей волны тошноты, почувствовав, как он, подобно лесному зверю, слизывает выступившую каплю крови – медленно, с наслаждением, смакуя солоноватый привкус.

Мерзость. Подлинное чудовище в человеческом обличье.

Я попыталась оттолкнуть его, вложив в этот жест последние крохи воли, но истерзанное тело предало меня. Каждое движение отдавалось в мышцах электрическими вспышками боли, конечности мелко дрожали от запредельной, высасывающей жизнь усталости. Внутренний ресурс был вычерпан до дна.

– Ты, я погляжу, совсем осмелела? – прорычал он, рывком разворачивая меня к себе и больно сжимая подбородок. Его лицо оказалось пугающе близко – дыхание пахло перегаром, табаком и чем-то приторно-сладким, тошнотворным. В глазах плескалась тёмная, торжествующая жестокость, от которой хотелось зажмуриться и исчезнуть.

Он резко отпустил моё лицо и, не давая опомниться, потащил за руку по коридору в сторону своих покоев. Мир снова утратил краски, съёжившись до серого, душного марева, знакомого с детства.

Хотелось кричать. Плакать. Завопить так, чтобы содрогнулись эти проклятые стены. Но ледяное знание остужало горло: даже если я сорву связки в предсмертном крике – никто не придёт. В этом доме милосердия не существовало. Здесь чужая боль была привычным фоном, тишина – незыблемым законом, а мои страдания – лишь досадным шумом, не способным нарушить покой их беззаботной, гнилой жизни.

Брат с силой втолкнул меня в комнату, и дверь за спиной захлопнулась с тяжёлым, окончательным щелчком – словно челюсти капкана сомкнулись вокруг горла.

В нос ударил густой, одурманивающий коктейль: запах перегара, едкого табака и чего-то липкого, тошнотворно-сладкого. Его личный аромат разложения. От одного этого воздуха желудок скрутило судорогой; захотелось вывернуть наизнанку всё – завтрак, обед, скопившуюся желчь, саму свою истерзанную душу. Я мазнула расфокусированным взглядом по комоду. Там, в изящных резных рамках, застыли его жена и маленькая дочь. Они улыбались, сияя безмятежностью, и даже не догадывались, какого монстра они ежевечерне целуют перед сном.

Сколько раз до этого я подставляла под его удары бездушного клона… Но сейчас магической куклы не было. Здесь стояла я. Настоящая. Живая. Пугающе уязвимая.

Паника накрыла с головой, заставляя сердце биться о рёбра в бешеном ритме. Нужно было что-то предпринять. Немедленно. Но что? Истощённый резерв магии почти полностью ушёл на латание ран в подвале – я едва находила в себе силы дышать, не то что плести заклинания. Оружия не было, а собственные пальцы не слушались, не желали сжиматься в кулаки. Люциан возвышался надо мной, как неприступная скала – выше, сильнее, бесконечно злее.

Он притиснул меня к себе с такой силой, будто хотел вдавить в собственные кости. Горячие, грубые пальцы с хрустом вывернули мои запястья – острая боль пронзила руки до самых плеч, отдаваясь в позвоночнике. Я лишь до крови прикусила губу, не позволив себе издать ни единого звука.

– Люциан… пожалуйста… – выдохнула я сквозь неконтролируемую дрожь. – Позволь мне просто уйти… Дай мне хоть немного отдохнуть.

Он глухо, мокро хмыкнул – звук вышел вязким, как болотная жижа, в которой тонут и задыхаются: – Разумеется, сестрёнка. Сейчас ты очень сладко отдохнёшь.

Его тяжёлая ладонь легла мне на шею и сжала, заставляя согнуться, словно я была тряпичной куклой. Другая рука бесцеремонно, нагло забралась под подол ночнушки. Пальцы медленно, тягуче поползли по внутренней стороне бедра, оставляя за собой ощущение скользкой, холодной грязи. Первая рука уже шарила по обнажённой груди – грубо, жадно, без малейшего намёка на ласку. Глаза жгло от подступающих слёз, а от его прикосновений веяло таким могильным, липким холодом, что всё нутро выворачивало наизнанку. Желудок скрутило судорогой – хотелось блевать, кричать, исчезнуть.

Не время для рыданий. Соберись. Сейчас или никогда.

Я лихорадочно обшаривала взглядом погружённую в полумрак комнату, цепляясь за любые очертания, за любой шанс. Вон там, у самой кровати. На массивной тумбе лежал тяжёлый, угловатый предмет – осколок метеорита, привезённый отцом в подарок сыну. Необработанный кусок внеземного камня, чёрный, матовый, с острыми, как бритва, гранями. Мой единственный, последний шанс.

– Мне тяжело стоять… – прошептала я, вплетая крупицу горькой правды в спасительную ложь.

Ноги и впрямь превратились в вату – я держалась только благодаря его мерзким рукам. Люциана не пришлось долго уговаривать.

В следующее мгновение он с животной силой швырнул меня на кровать. Тяжёлое тело навалилось сверху, вжимая в матрас так, что рёбра затрещали. Ночнушка уже была задрана до самого горла – грубая ткань скомкалась и впилась в кожу. Не церемонясь, он резким рывком перевернул меня на спину и впился плотоядным, лишённым всего человеческого взглядом в мою наготу.

– Это чудесное тело не смеет принадлежать никому, кроме меня. Ты ведь помнишь об этом, милая сестра? – Его вязкий шёпот обжёг кожу, а губы поползли ниже, оставляя влажный, липкий след, от которого хотелось содрать с себя всю кожу заживо.

Но он совершил роковую ошибку. Его руки больше не сковывали мои запястья. Несмотря на липкое омерзение, несмотря на свинцовую усталость, я потянулась к краю тумбы. Пальцы коснулись холодного, шершавого камня. Ещё секунда… и я мёртвой хваткой вцепилась в осколок метеорита. Люциан заметил движение – его глаза расширились, в них мелькнуло удивление, смешанное с яростью, – но было поздно.

Я вложила в этот единственный замах всё: остатки магии, годы накопленного страха, ледяное торжество отчаяния. Со сдавленным хрипом обрушила камень прямо ему в висок. Раздался глухой, влажный треск. Он взвыл – коротко, по-звериному – и отшатнулся, хватаясь за голову. Из-под пальцев брызнула тёмная, почти чёрная кровь, стекая по виску и щеке густыми каплями.

– Ты меня… очень огорчаешь, Элиара… – прохрипел он, едва удерживаясь на ногах, покачиваясь, как раненый зверь.

Времени на страх не осталось. Пока он пошатывался, я наотмашь пнула его в пах. Люциан согнулся пополам с сиплым, задыхающимся стоном. Я выскользнула из-под него и рухнула на пол. Цепляясь за мебель, задыхаясь от боли и ужаса, поползла к выходу. Дверь поддалась с жалобным, ржавым скрипом, открывая путь в темноту коридора.

Я вырвалась наружу. Босые ноги скользили по холодному паркету, в ушах оглушительно бухал собственный пульс, а во рту стоял привкус крови.

Почти добралась до чердачной лестницы, когда за спиной вновь раздались глухие, методичные шаги. Он шел за мной, не торопясь, словно хищник, знающий, что добыче некуда деться. И я понимала: если он настигнет меня сейчас, второго шанса небо мне уже не подарит.

Влетев в свою каморку, я захлопнула дверь и повернула хлипкий замок – жалкая щеколда, которая не выдержала бы и одного уверенного удара плеча. В панической спешке схватила с кровати длинный чёрный плащ с капюшоном – ни секунды на поиски другой одежды, ни мгновения на обувь. Всё повторялось, как в кошмарном дежавю: узкое окно, скользкий выступ подоконника, ледяной ветер, хлещущий по лицу. Дрожащие пальцы едва цеплялись за влажный, покрытый мхом камень, грозя сорваться в бездну. В голове звенело от запредельного напряжения, сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. Чудом, на одних лишь инстинктах и остатках воли, я взобралась на покатую крышу.

Дальше – черепица конюшни, прыжок в густую, бархатистую темень сада и рывок к высокому забору, отделявшему поместье от вольного мира. Пальцы, стираясь в кровь об острые камни и ржавые кованые шипы, соскальзывали раз за разом, но я упрямо лезла вверх, пока не перевалилась на ту сторону и не рухнула на мокрую землю.

Оказавшись за оградой, я наконец задышала чуть свободнее – совсем немного, рваными, болезненными глотками. Люциан не глуп: он быстро сообразит, куда я делась. Первым делом велит псам обшарить сад, решив, что я затаилась в кустах или за старой беседкой. У меня оставались считаные минуты, чтобы раствориться в ночи, слиться с тенями вековых дубов и добраться до условленного места – заброшенного особняка на опушке леса. Там должен был ждать Каэль. Если, конечно, он всё ещё там, ведь время нашей встречи безнадежно истекло. Острые камни и сухие ветки нещадно резали босые ступни, оставляя рваные, кровоточащие следы. Ноги подкашивались от невыносимой усталости, колени дрожали, но я не позволяла себе остановиться. Просто не могла. Когда я наконец достигла цели, дыхание со свистом вырывалось из груди, переходя в болезненный, надрывный хрип. Лёгкие горели, словно в них залили раскалённый песок.

Там, на потемневшей от времени и сырости скамье, в вязком полумраке застыл он. Высокий силуэт с безупречно прямой спиной и напряжённым профилем. Услышав шорох листвы, Каэль резко обернулся. Я издала сдавленный, полный горького, почти истерического облегчения выдох.

– Ты задержалась, – его голос, холодный и пропитанный явным раздражением, хлестнул меня сильнее любой пощёчины.

В груди что-то болезненно ёкнуло, словно лопнула последняя натянутая струна. В этот миг отчаяния мне больше всего на свете хотелось рухнуть перед ним на колени и разрыдаться, выплёскивая всю скопившуюся горечь, всю грязь, всю боль последних часов. Но я не имела на это права. Не перед ним. Благо глубокий капюшон надёжно скрывал моё лицо от его пронзительного, всепроникающего взора. Выпрямившись на невесть откуда взявшихся остатках воли, я направилась к нему, из последних сил стараясь ступать ровно и не выдать своей хромоты.

– Простите… – выдохнула я почти беззвучно, остановившись на безопасном расстоянии. Высокая, мокрая трава услужливо спрятала мои ноги.

Ящер смотрел пристально. Его взгляд буквально ощупывал меня с ног до головы, словно пытался сорвать покров ночи и увидеть то, что я так отчаянно прятала.

– Что произошло? – спросил он тихо, но в этом вопросе уже сквозила сталь.

Я была уверена, что в такой темноте он не видит ни моих глаз, ни запёкшейся на лице крови, ни следов слёз, смешанных с дорожной грязью и побоями. Но его тон заставил меня похолодеть. Словно он видел всё. Впрочем, я тут же одёрнула себя: скорее всего, его просто бесила моя задержка в «отчем доме», а не моя личная трагедия.

– Неважно. Просто… небольшие семейные разногласия, – выдавила я, ещё глубже пряча лицо в тень капюшона.

Мужчина медленно поднялся и шагнул навстречу. Его глаза опасно сузились – два тлеющих рубина в ночи.

– Почему ты босиком? – Голос стал тихим, почти ласковым – и от этого ещё более пугающим. – И сними, наконец, этот проклятый плащ. Посмотри на меня.

Нет. Только не это. Я не могла позволить ему увидеть этот ужас на моём лице. Сейчас я не была ни гордой невестой, ни учеником Академии. Сейчас я была воплощением обнажённой боли и запредельного, выжигающего душу унижения.

– Господин… у меня совсем нет сил на споры. Я замёрзла до костей. Пожалуйста, давайте просто вернёмся в поместье.

Он не проронил ни слова. Лишь властно коснулся моего плеча – и в следующее мгновение мир качнулся, расплылся, а потом собрался вновь. Мы уже стояли посреди моих покоев. Мягкий свет свечей, благословенное тепло камина, знакомый запах жасмина и сандала – словно весь тот ужас последних часов был лишь затянувшимся, кошмарным сном.

– Ох… Магия… – сорвался с моих губ слабый, надломленный смешок, больше похожий на всхлип. – Спасибо. А теперь, если вы не возражаете… я бы очень хотела принять ванну и забыться сном.

– Я позову Мари.

– Нет! – выпалила я слишком резко, почти в панике, голос дрогнул и сорвался на высокой ноте. – Не нужно… Пожалуйста. Я справлюсь сама.

Мари… Она всегда смотрела на меня с такой искренней, почти материнской теплотой, что даже при виде моих старых, поблекших шрамов её глаза наполнялись непрошеными слезами. Что же будет теперь, когда она увидит эти свежие, сочащиеся кровью рубцы, рваные края которых всё ещё пульсировали болью? Я не выдержу её жалости. Не сейчас. Не в этом состоянии – когда каждая клетка тела кричит от унижения и отвращения к самой себе.

– В таком случае я помогу тебе сам, – спокойно и буднично произнес он, будто речь шла об обычном ужине. – Снимай плащ и идем в ванную.

– Господин, прошу вас, не утруждайте себя. Я в полном порядке. Просто… – я тяжело выдохнула, лихорадочно подбирая слова, которые могли бы его оттолкнуть, заставить уйти. – Отдохните. Уже глубоко за полночь, вам ни к чему эти хлопоты.

Но Каэль лишь сделал твёрдый, уверенный шаг навстречу. Его голос стал тише, приобретя ту опасную, вибрирующую глубину, от которой по коже пробежали ледяные мурашки:

– Элиара. Если ты не снимешь этот чёртов плащ сама – это сделаю я. Так что будь добра… снимай.

– Но…

– Снимай.

Это не был приказ и тем более не крик. Скорее тихая, почти ласковая просьба, произнесённая с такой непреклонной уверенностью, что она прозвучала как окончательный приговор. Почему он не отступает? Почему смотрит так пристально, будто видит меня насквозь – замечая даже то, что я с таким отчаянием пытаюсь спрятать в складках тяжёлой ткани? Почему не даёт мне просто исчезнуть в одиночестве, как я привыкла делать всегда?

Я опустила голову, и мои непослушные, мелко дрожащие пальцы нащупали верхнюю пуговицу. Едва она поддалась, тяжёлая ткань капюшона скользнула назад, и плащ бесформенной грудой рухнул к моим ногам, словно последний павший щит.

Я осталась стоять перед ним – босая, с изрезанными ступнями, в изорванной сорочке, на которой багровели свежие, влажные пятна. Боль пульсировала во всём теле, будто под кожей вместо крови потекло жидкое пламя. Я упрямо буравила взглядом пол: поднять глаза означало встретиться с его жалостью, а этого унижения я бы точно не вынесла.

– Посмотри на меня, – раздался его голос. Тихий. Неоправданно близкий.

Я не шелохнулась, застыв изваянием. Тогда он почти невесомым, осторожным жестом коснулся моего подбородка и заставил приподнять лицо. Его алые глаза встретились с моими. В них плескалось невыносимое сострадание… и что-то ещё. Тёмное, глубокое, лишённое привычного льда. Эмоция, которую я не могла ни разгадать, ни принять.

– Прошу вас… – с моих губ сорвалась слабая, натянутая улыбка, больше похожая на гримасу боли. – Не смотрите на меня так. Не смейте меня жалеть. Я же говорила… я не чувствую боли. Мне совсем не больно.

Ложь. Безжалостная, кричащая ложь. Мне больно до безумия, до судороги в кончиках пальцев, до жгучих слёз, закипавших в горле. Хотелось рухнуть на ковёр и зайтись в рыданиях. Но вместо этого я продолжала цепляться за фальшивую маску непоколебимости – последнюю, почти истлевшую защиту.

– Может… вы просто отпустите меня? Я лишь хочу… смыть это всё.

Каэль не ответил. Вместо слов он легко, словно я ничего не весила, подхватил меня на руки и понёс в ванную комнату. Аккуратно опустил на мягкую банкетку у стены. Сам открыл краны, проверяя температуру воды ладонью, сосредоточенно расставлял флаконы с маслами, пушистые полотенца, маленькую стеклянную баночку с бальзамом. Я молча наблюдала за каждым его движением – выверенным, почти нежным. Словно он всерьёз опасался спугнуть меня или причинить лишнее страдание даже резким звуком или слишком быстрым жестом.

Когда ванна наполнилась ароматным паром – он выпрямился и протянул мне ладонь.

– Позволь мне помочь тебе. Пойдем.

Я не сдвинулась с места, до белизны в костяшках вцепившись пальцами в бархатную обивку банкетки.

– Мне не нужна помощь. Вы и так сделали более чем достаточно. Оставьте меня, остальное я сделаю сама.

– Элиара… ты едва держишься на ногах, – его голос стал непривычно мягким, вибрирующим от сдерживаемого напряжения, словно внутри него что-то рвалось и боролось. – Позволь мне хотя бы…

– Мне. Не нужна. Ваша. Помощь, – отчеканила я каждое слово, глядя ему прямо в зрачки, в эти алые, непроницаемые озёра. – Благодарю вас, господин. А теперь… пожалуйста, уйдите.

По его лицу пробежала едва заметная тень – короткая, как вспышка молнии в грозовом небе. Он резко сжал кулаки, костяшки побелели; в глубине глаз на мгновение вспыхнули раздражение и гнев, которые тут же сменились тем самым непонятным, щемящим чувством, что я так и не могла разгадать. Словно за привычным льдом мелькнуло нечто живое, раненое, человеческое.

– Я буду ждать в спальне, – отчеканил он, и в голосе прорезались стальные нотки. – Если почувствуешь, что силы покидают тебя – зови. Немедленно. Это ясно?

Я промолчала, намеренно глядя в сторону, в тёмный угол комнаты, где тени казались безопаснее любого взгляда.

– Ясно, Элиара? – теперь в его тоне не осталось места для мягкости; только властная, не терпящая неповиновения твёрдость.

– Да, господин, – едва слышно выдохнула я, почти беззвучно.

Когда тяжёлая дверь за ним наконец закрылась, я медленно, словно во сне, подошла к зеркалу. Пальцы крупно дрожали, когда я принялась стягивать с себя пропитанную кровью сорочку. Ткань намертво прилипла к свежим ранам и мокрой коже; каждое движение отзывалось острой, режущей болью, словно кто-то снова проводил по телу лезвием. Когда последний лоскут упал на пол, я замерла, не в силах отвести взгляд от собственного отражения.

Зрелище было поистине ужасающим. Моё тело превратилось в живой, истерзанный холст, на котором отец в исступлении рисовал свою больную, неутолимую ненависть. Глубокие, рваные порезы на животе, на боках и спине горели огнём; из некоторых всё ещё лениво сочилась сукровица, смешиваясь с потом и грязью. Старые шрамы, поблекшие, почти серебристые, теперь казались детскими царапинами рядом с этими свежими, пульсирующими ранами. Кожа вокруг них вспухла, покраснела, местами начала синеть – следы от ударов, от хватки, от всего того, что я пыталась вычеркнуть из памяти.

Я опустилась в ванну. Горячая вода, коснувшись открытых ран, обожгла кожу так, что из глаз брызнули непрошеные слёзы. Я до крови закусила щёку, чтобы не сорваться на крик, не дать боли вырваться наружу в виде звериного воя. Быстро, почти механически промыла порезы, смывая грязь, запёкшуюся кровь и следы унижения. Когда вышла из воды и потянулась за полотенцем, белоснежная ткань тут же покрылась бесформенными алыми пятнами. Отбросив его в сторону, я дрожащей рукой взяла баночку с заживляющей мазью – единственное, что дарило призрачное облегчение. Моё собственное целительство сейчас работало слишком медленно: истощенный резерв едва теплился на самом дне души, не в силах справиться с таким объемом разрушений.

Накинув халат и плотнее запахнув полы, я вышла из ванной.

Каэль ждал. Он неподвижно сидел на диване – словно изваяние из тёмного мрамора, высеченное в полумраке комнаты. В его взгляде больше не было ни колючей жалости, ни холодного раздражения. Только вязкая, тяжёлая тишина и томительное, почти осязаемое ожидание.

– Вот видите, я вполне справилась сама, – выдавила я из себя подобие улыбки, отчаянно борясь со свинцовой усталостью, которая путала мысли и наливала веки тяжестью. – Быть может, теперь вы всё же отправитесь отдыхать?

Каэль медленно поднялся и шагнул ко мне, остановившись в опасной близости – так близко, что я ощутила тепло его тела, контрастирующее с холодом моей кожи. Его голос был спокоен, но в нём вибрировала решимость – твёрдая и несокрушимая, как гранит:

– Я останусь здесь. Пока ты не уснёшь.

Я нашла в себе силы на слабую, кривую усмешку, вложив в неё больше сарказма, чем во мне оставалось жизни:

– Какая забота… А может, вы ещё и рядом приляжете? Станете гладить меня по спине и петь колыбельную, чтобы кошмары не мучили?

– Если тебе это понадобится, я сделаю именно так, – ответил он с той же непоколебимой уверенностью, не отводя от меня своего обжигающего взгляда.

Моя напускная усмешка увяла, уступив место усталому, изломанному вздоху. Силы кончались. Всё кончалось.

– Господин… – тихо, почти беззвучно произнесла я. – Я понимаю, вам, должно быть, невыносимо меня жаль. Но не стоит бросаться такими словами. Мне не нужна ваша жалость, как не нужна и забота. Верните всё на круги своя. Сделайте вид, что ничего не произошло, что вы ничего не видели. Живите спокойно, как и раньше.

Он сократил расстояние между нами, и его пальцы легли мне на плечи – удивительно осторожно, почти благоговейно, словно я была соткана из тончайшего хрусталя и могла рассыпаться от малейшего неосторожного касания. Но в его голосе вибрировала сдержанная, клокочущая ярость, готовая вот-вот вырваться наружу:

– Сделать вид, что не видел? Жить спокойно? Элиара, ты сама-то слышишь, что несёшь? На тебе же живого места нет…

– И что с того?! – резко перебила я, вскидывая голову и встречая его обжигающий взгляд. – Какая тебе разница, Каэль? К чему это притворство, этот внезапный порыв милосердия? Мы оба прекрасно знаем, кто я для тебя. Всего лишь инструмент. Полезная вещь в изящной обертке, не более. У нас есть общая цель: твоя свадьба с Вивьен и её драгоценный наследник. Не стоит сбиваться с маршрута ради минутной слабости, ведь всё так удобно складывалось, правда?

Мужчина шумно выдохнул сквозь плотно стиснутые зубы, и я кожей почувствовала исходящий от него жар.

– Боги… Как же ты меня бесишь, Элиара.

Он протянул руку, и большой палец медленно коснулся моих разбитых, распухших губ. Боль вспыхнула мгновенно – острая, пронзившая всё лицо. Я даже не вздрогнула. Нельзя. Нельзя позволить себе ни единого жеста слабости перед ним.

– Лицо… Эти губы… – прошептал он, и в его глазах отразилось нечто почти мучительное. – Я даже бояться начинаю при мысли о том, что скрыто под одеждой на твоём теле.

– Ну вот и не представляй, – я упрямо дёрнула головой, отводя взгляд. – Побереги свою светлую голову от ненужных и неприятных образов. Тебе это ни к чему.

– Разговорчивая. Дерзкая. Упрямая до безумия… – его шёпот стал совсем низким, глухим, как рокот грозового неба перед бурей. – До невозможности раздражаешь.

Так чего же ты до сих пор не выпустил меня? – лихорадочно пронеслось в голове. – Если я так тебя бешу – отпусти. Проваливай. Оставь меня одну!

– Ну так и отпустите уже, – я накрыла его ладонь своей, пытаясь отстраниться. – Уберите палец с моих губ. Ну честное слово, господин, что вы в меня вцепились?

Он медленно поднял взгляд. Алые глаза встретились с моими, и в их глубине плескалось нечто такое, что я была не в силах прочесть. Казалось, он ведёт изматывающую внутреннюю борьбу, прежде чем решиться на что-то окончательное. А затем, вместо того чтобы отпустить, он властно обхватил моё лицо обеими ладонями – крепко, но без грубости.

– Как же ты раздражаешь… – сорвалось с его губ едва слышным рокотом.

Он был слишком близко. Его дыхание щекотало лицо, сбивая мой собственный ритм сердца. Но я нашла в себе силы мягко отстраниться, чуть склонив голову набок, пытаясь вернуть в разговор привычную долю сарказма – последнюю защиту.

– Вот именно поэтому – отпустите меня, господин. Я смертельно хочу спать. Идите уже… посветите своим безупречным ликом кому-нибудь другому, более благодарному.

– Я не уйду, пока ты не уснёшь, – отрезал он, и в его голосе не осталось места для споров.

– Ну, в таком случае, может, я уже наконец лягу?

Каэль медленно, почти нехотя отступил, давая мне пространство. Я погасила лампу, и комнату тут же затопила густая ночная синь – бархатная, тяжёлая, успокаивающая. С протяжным, надрывным вздохом я рухнула на подушки, чувствуя, как измученное тело блаженно проваливается в мягкую перину, словно в долгожданное забвение.

– Только не смейте на меня пялиться, пока я сплю, – пробормотала я уже из темноты, голос слабел с каждым словом. – У вас взгляд… пугающе интенсивный.

В ответ из угла комнаты, где стояло кресло, донеслось тихое, едва уловимое хмыканье – почти ласковое.

– У меня с собой книги, Элиара. Не волнуйся, мне есть чем занять досуг.

– Надеюсь, они хотя бы с картинками… – сонным эхом отозвалась я, чувствуя, как веки наливаются свинцом, а сознание начинает медленно таять.

Я закрыла глаза, отдаваясь во власть ночи. И лишь в то самое мгновение, когда сознание начало соскальзывать в бездну забытья, я поймала себя на ошеломляющей, почти невозможной мысли: впервые в жизни мне не было страшно засыпать в присутствии другого человека. Тишина рядом с этим мужчиной не сулила боли, не таила угрозы. Она приносила странный, почти невозможный покой – тихий, глубокий, как дыхание спящего леса после бури.


## Глава 12. Гроза над беседкой.


Веки казались налитыми свинцом; они открывались с таким трудом, будто сопротивлялись самому существованию. Бесцеремонное утреннее солнце безжалостно полосовало глаза яркими нитями света, заставляя меня поспешно натянуть одеяло по самые брови, пытаясь укрыться в своем уютном коконе. Голова шла кругом, а во всем теле разлилась такая нещадная ломота, что даже малейшее движение пальцем ощущалось как изнурительный подвиг. Было очевидно: сегодня я – дезертир. Ни скучные уроки этикета, подобающие будущей графине, ни лекции в Академии под личиной Эл Арая мне не под силу.

В этот миг я в очередной раз тихо благословила магию, текущую в моих жилах – упрямую, выносливую, как я сама. На сегодня запасов маны должно было хватить на создание двух фантомов, способных подменить меня на обоих фронтах. Стрелки часов неумолимо подбирались к восьми – пора отправляться на занятия. Чары соскользнули с кончиков пальцев почти плавно, лишь на мгновение дрогнув в воздухе от вчерашней слабости. Но за ночь плетения окрепли, напитавшись моим тяжёлым сном, и всё прошло гладко. Беловолосый юноша истаял в воздухе, растворяясь в лучах солнца, и переместился прямиком за ограду поместья. Главное, чтобы в коридорах Академии мой двойник не столкнулся нос к носу с Каэлем… Сама же я бессильно рухнула обратно в перину, чувствуя, как мягкие объятия постели принимают меня, словно старый, верный друг.

Мари должна была прийти лишь к девяти, так что у меня оставался целый час, чтобы провалиться в спасительное забытье и подкопить хоть немного сил. К полудню, когда начнутся домашние уроки превращения в аристократку, я надеялась окрепнуть достаточно для призыва второй копии.

Ровно в девять в комнате появилась рыжая служанка. Но взгляд её обычно лучистых карих глаз сегодня был подёрнут дымкой печали и сдерживаемых слёз. Мари явно знала, в каком состоянии я вернулась вчера в особняк, и теперь едва удерживалась, чтобы не разрыдаться прямо у порога. В руках она бережно сжимала небольшую баночку из тёмного стекла – матовую, с тяжёлой серебряной крышкой. Помявшись мгновение и нервно перебирая пальцами край фартука, она наконец решилась подойти и поставила флакон на прикроватную тумбу.

– Господин велел, чтобы вы использовали это снадобье утром и вечером, – проговорила она тихо, виновато потупив взор, словно сама была в чём-то провинившейся.

И тут в памяти вспыхнул вчерашний вечер – ярко, почти болезненно. Я ведь действительно уснула под его мерное, спокойное дыхание и едва слышный шелест переворачиваемых страниц. Он сдержал слово: просидел в моём кресле до тех пор, пока не убедился, что я в безопасности во власти сна. В груди что-то коротко и звонко стукнуло, а затем разлилось непривычным, пугающим теплом – словно кто-то осторожно коснулся давно замёрзшего сердца.

«Не вздумай обольщаться, Элиара», – одёрнула я себя жёстко, почти зло. Всё это благородство, эти мази и ночные дежурства – не более чем забота хозяина о сохранности ценного имущества. Ему просто нужно, чтобы его «полезная кукла» как можно скорее вернулась в строй. И всё же этот жест был мне приятен – губы сами собой тронула мимолётная, почти виноватая улыбка.

Мазь по сути была мне не нужна: отдых и сон позволили моему дару затянуть большинство ран, оставив лишь тонкие корочки и лёгкое жжение. Но я всё равно приняла подарок – нельзя давать повода для подозрений.

– Господин также передал, что занятий на этой неделе не будет, – добавила Мари, осторожно поправляя моё одеяло, словно боялась причинить лишнюю боль одним неосторожным движением.

Неужели пожалел? Решил, что я и шагу ступить не смогу? Вот ведь какой… проницательный. Что ж, спорить не стану. Отдых – это именно то, что мне сейчас необходимо больше всего на свете.

– В таком случае я желаю позавтракать в садовой беседке, – произнесла я, уже предвкушая глоток свободы, свежего воздуха и хотя бы иллюзию безмятежности.

– Сию минуту всё исполню, – с готовностью отозвалась девушка. – Скоро вернусь, помогу вам собраться. – Она одарила меня мимолётной, тёплой улыбкой и скрылась за дверью.

Как только эхо её шагов затихло в коридоре, я с трудом поднялась с постели и направилась к высокому зеркалу. Нужно было нанести снадобье самой, пока Мари не принялась за дело с излишним рвением: её искреннее сочувствие кололо меня сильнее, чем открытые ссадины.

Закончив, я распахнула двери гардеробной. Вот уже месяц это царство шёлка и бархата принадлежало мне. Шкафы ломились от дорогих нарядов, которые сидели на мне безупречно. Вероятно, изначально всё это предназначалось для Вивьен, но нелепая ошибка судьбы привела в эти стены меня. Каэль не стал избавляться от роскошных подношений – он просто подогнал платья магией, чтобы они облегали мою фигуру, которая, в отличие от миниатюрного стана сестры, обладала более выразительными, женственными линиями.

Порой меня поражало, насколько гармонично эти вещи сочетались с моей внешностью. Цвета и фасоны, которые никогда не подошли бы «идеальной» Вивьен, на мне смотрелись поистине королевскими – словно были созданы именно для меня. Впрочем, я убеждала себя, что это лишь совпадение: Каэль наверняка скупал наряды охапками или поручил это дело Абию.

Я выудила из глубин шкафа лёгкое платье цвета пыльной сирени – струящееся, с открытыми плечами и тонкой вышивкой серебряными нитями по подолу. Ткань ласково коснулась кожи, не стесняя движений, не напоминая о вчерашних ранах. Когда Мари вернулась, она лишь привычно превратила утренний беспорядок на моей голове в изысканную, чуть небрежную прическу и тронула бледные щёки лёгким, почти незаметным румянцем. Вскоре мы вышли в сад.

Небо, ещё мгновение назад сиявшее безмятежной лазурью, внезапно нахмурилось, затянувшись тяжёлым свинцовым куполом. Воздух сделался плотным, пропитанным терпким ароматом близкой грозы. Мари с сомнением покосилась на набухшие тучи и негромко предложила вернуться под надежную сень дома, но я лишь упрямо качнула головой. Дождь всегда даровал мне странное утешение; в его мерном рокоте тонули навязчивые мысли, а тревоги смывались вместе с пылью.

Стараясь не хромать, я дошла до белой ротонды, густо оплетённой изумрудной виноградной лозой. Её изящные резные колонны казались кружевными на фоне темнеющего, почти чёрного неба. Едва я опустилась на прохладную мраморную скамью и передо мной выставили завтрак, над садом раскатился первый гром – низкий, протяжный, как предостережение. Небесную плотину прорвало: дождь хлынул сплошной стеной, отрезая беседку от остального мира шумящим серебряным занавесом. Капли барабанили по крыше, стекали по колоннам тонкими струями, превращая сад в размытый, почти призрачный акварельный набросок.

Позади раздались неспешные шаги. Решив, что это Мари вернулась с десертом, я не стала оборачиваться, пока на мои плечи не опустилась мягкая тяжесть кашемирового платка. Вздрогнув от неожиданного тепла, я подняла взгляд и замерла, тоня в знакомых алых омутах

Каэль.

Он невозмутимо опустился напротив, пока внезапно возникшая Мари с безупречной выправкой наполняла его чашку дымящимся чаем. На фоне бушующей за пределами ротонды стихии его ледяное спокойствие казалось почти сверхъестественным, заставляя воздух вокруг искрить напряжением.

– Я ждал тебя в столовой, – наконец произнёс он, и в его голосе прозвучало нечто, похожее на мягкий, едва уловимый укор. – А ты, оказывается, прячешься здесь.

Лёгкая, почти неуловимая улыбка тронула его губы – не насмешливая, не холодная, а какая-то… другая. В сером свете грозового дня, на фоне низких туч и хлещущего дождя, он казался пугающе, нечеловечески красивым – словно тень древнего божества, сошедшая в этот мокрый сад. Но внутри меня кольнула тревога: зачем он пришёл? Мало того, что мне приходилось выносить его присутствие за ужинами, до боли в спине соблюдая этикет и маску, так теперь он настиг меня и в моём единственном убежище.

– Любишь дождь? – спросил Каэль, отставляя пустую чашку и впиваясь в меня своим фирменным взглядом. Мне не оставалось ничего другого, как тоже отставить приборы – есть под таким надзором было невозможно.

– Да, – обронила я лаконично, устремив взор на свинцовое марево небес. – Мне по душе и яростные всполохи молний, и первобытный рокот грома. И этот ни с чем не сравнимый, пронзительный аромат дождя… – В горле внезапно пересохло, и я поспешно сделала глоток уже остывшего чая, стараясь унять необъяснимое волнение. – А вы, господин? Разве вам не близка эта стихийная мощь?

Я вновь взглянула на него. Казалось, с той самой секунды, как он занял место напротив, его взгляд ни на мгновение не покидал моего лица. Что он искал? Пытался разглядеть в тени ресниц отголоски вчерашней боли или проверял на прочность мою маску?

– Не особо, – хмыкнул он. – После него остаётся лишь грязь и слякоть.

Казалось, на этом разговор исчерпан, но Каэль, помолчав мгновение, добавил:

– У меня появилась идея относительно нашего союза.

Я замерла. Мы ведь уже всё детально обсудили: свадьба в двадцатых числах августа, а за пару дней до торжества он официально дарует мне титул и объявляет своей невестой. Неужели он решил перетасовать карты в самый последний момент?

– Семнадцатого августа состоится бал дебютанток, – произнёс он, внимательно следя за моей реакцией. – Событие, на котором обязаны присутствовать все отпрыски высшей аристократии. Вивьен, разумеется, не станет исключением. Ты тоже будешь там, но уже в статусе баронессы. И именно в тот вечер… я прилюдно сделаю тебе предложение.

Каэль произнёс это буднично, глядя на меня поверх края чашки, но я кожей почувствовала масштаб надвигающейся катастрофы для дома Ванстенов – словно кто-то только что поджёг фитиль под пороховой бочкой.

– Мне нравится этот план, – я не смогла сдержать торжествующей улыбки и чуть прищурилась, чувствуя, как внутри разгорается злое, жгучее удовлетворение. – Это сведёт Вивьен с ума. Она будет виться вокруг вас, как обезумевший мотылек у пламени свечи. А когда вы опуститесь на колено передо мной… её просто разорвёт от бессильной ярости. Вы настоящий интриган, господин. Истинный мастер сценических драм.

– Десятого августа ты официально получишь бумаги, – продолжил он, игнорируя мою колкость, но в уголках губ мелькнула тень ответной усмешки. – Отныне ты – баронесса Элиара Блан. Барон не блистал в светских салонах, зато оставил внушительный след в военной летописи королевства. Сегодня вечером я передам тебе его родословную и биографию. Выучи всё дословно. Эта история должна стать твоей сутью, твоим вторым «я». Ни единой ошибки, Элиара.

– Разумеется, господин. Будьте уверены, я запомню всё до последней запятой.

Я склонила голову в безупречном поклоне. Тихо. Сдержанно. Почтительно. Идеальная баронесса для его идеального спектакля, чьи нити управления он сжимал в своих холеных руках.

– А как обстоят твои успехи в танцах? – спустя короткую паузу продолжил дракон, и в его голосе послышался лёгкий, светский интерес.

– Наставник не выражает недовольства. Напротив, он весьма щедр на похвалу, – ответила я, стараясь придать тону непоколебимую уверенность. – Полагаю, мой прогресс вполне соответствует вашим ожиданиям.

– Прекрасно. На балу нам предстоит танцевать вместе. Надеюсь, ты не отдавишь мне ноги в первом же туре вальса.

– Я не настолько неуклюжа, господин, – я не удержалась и коротко фыркнула, но тут же поспешно натянула на лицо вежливость.

Боги, как же быстро я превратилась в марионетку, чьи нервы дёргаются на невидимых нитях этого проклятого этикета.

– Может, и не неуклюжа… – Он поднял на меня взгляд. – Но всё же прошу: на балу не забывай о манерах. Ни в одном жесте, ни в едином слове. Будь безупречна.

Я сделала медленный, почти незаметный вздох, пытаясь унять поднимающееся в груди раздражение – горячее, колючее, готовое вырваться наружу.

– Это вы так изящно намекаете, что я слишком многословна?

– Не намекаю. Говорю прямо, – холодно отрезал он, и эта прямолинейность полоснула меня по самолюбию острее ножа.

Я до боли прикусила губу, чувствуя, как внутри всё сжимается от несправедливости. Гнев начал медленно закипать, вытесняя навязанное смирение. Я и так лезла из кожи вон, по крупицам выстраивая этот образ и выполняя свою часть сделки. Зачем ему этот вечный, удушающий спектакль даже здесь, в тишине сада, где нас видит лишь грозовое небо?

– Вам настолько невыносимо видеть меня настоящей? – Вновь обретённая дерзость заставила меня напрочь позабыть о кротости. – Ах да, я и забыла! Вы ведь вчера неоднократно потрудились напомнить, как сильно я вас раздражаю. Простите мою непокорность, господин. Впредь – и в вашем присутствии, и за вашей спиной – я буду следовать правилам неукоснительно. Стану говорить исключительно по делу, как и подобает идеальному инструменту.

Он промолчал. Эта тяжёлая, вязкая тишина ударила меня по лицу сильнее любого выговора. Снова этот лёд в глазах, снова непроницаемая стена между нами. Бесит. Просто невыносимо бесит.

Горло сдавило горьким комом. Я сделала глоток чая, но он показался мне абсолютно пресным, утратив и вкус, и аромат – в точности как этот бессмысленный разговор. Каэль бесцеремонно вторгся в моё утро, вдребезги разбил хрупкий покой и теперь требовал, чтобы я не снимала маску бездушной куклы даже перед ним. Почему ему дозволено оставаться самим собой, а мне отказано в праве на вдох без оглядки на кодекс манер? Почему я обязана быть безупречным изваянием в его тени? Но спорить было бесполезно. Он – истинный наследник древнего престола, за которым стоит вековая мощь и кровь Древарнов. А я – никто. Лишь деревянная фигура на его шахматной доске. И сколько бы драгоценного шёлка ни обернули вокруг этого дерева, вещь не перестает быть вещью.

– Прошу прощения, господин, – произнесла я, поднимаясь с места с напускным хладнокровием. – Позвольте мне уйти первой.

Я заставила себя исполнить безупречный реверанс и вышла из ротонды прямо под проливной дождь. Тяжёлые, холодные капли мгновенно пропитали тонкую ткань платья, облепляя тело, но мне было плевать. «Что ж, наслаждайся своим одиночеством, раз моё общество тяготит тебя настолько, что ты не выносишь и капли искренности».

Вернувшись в покои, я сбросила туфли прямо у порога резким, яростным движением, словно сдирала с себя опостылевшую чужую кожу. Мари, верная и безмолвная тень, следовала за мной. Когда я в изнеможении рухнула в глубокое кресло и уставилась на серые потеки воды на оконном стекле, она замерла рядом, чутко ожидая распоряжений.

– Мари, принеси мне какой-нибудь музыкальный инструмент, – попросила я, не оборачиваясь к ней. – Любой, какой сумеешь отыскать в этом доме.

Наставник по музыке как-то вскользь обмолвился, что у меня есть… определённые задатки. Кто знает, быть может, старик не просто льстил из вежливости, пытаясь скрасить мои серые будни. Теперь, когда передо мной распахнулась целая неделя, свободная от удушающих светских уроков, пришло идеальное время испытать себя в чём-то ином. Возможно, в переплетении мелодий и созвучий дышать окажется легче, чем в тесных тисках заученных фраз.

А вечером, когда дневная суета окончательно истает в сумерках и в высоких стрельчатых окнах особняка затеплятся первые огни, я вновь спущусь в библиотеку. Там, в сакральной тишине, зажатая между бесконечными колонками строк в пыльных фолиантах и едва слышным шёпотом древних заклинаний, я обрету долгожданное равновесие. Пусть хотя бы магия принимает меня без масок – такой, какая я есть на самом деле. Настоящей, со всеми моими шрамами: и теми, что едва затянулись на коже, и теми, что выжжены глубоко внутри.


***

Неделя моего «отдыха» промелькнула обманчиво быстро, словно песок в песочных часах, тронутых магией. Дни наполнялись неспешным ритмом садовых прогулок, тихими откровениями в беседах с Мари и первыми, ещё робкими попытками приручить скрипку. Поначалу её голос безжалостно резал слух, напоминая крик раненой птицы, но постепенно звуки смягчались, обретая плавность и некое подобие гармонии. Под чутким присмотром служанки я часами усмиряла строптивую иглу над вышивкой, а вечерами неизменно находила приют в безмолвном, пахнущем кожей и пергаментом величии библиотеки.

В глубине души я жаждала практиковать новые чары в уединении своих покоев, но, к моему величайшему прискорбию, «дракон» в эти дни не покидал пределов поместья. Его незримое, давящее присутствие ощущалось в каждом коридоре, заставляя меня ни на миг не снимать маску благородной леди. Пока мой двойник исправно мелькал в коридорах Академии, единственным утешением оставалось то, что Каэль, поглощенный делами особняка, никак не мог столкнуться с Эл Араем нос к носу.

Каждая трапеза превращалась в испытание под ледяным надзором хозяина дома. Даже на уроках танцев и этикета, возобновившихся с удвоенной силой, он порой возникал в дверях без предупреждения – бесстрастный зритель, оценивающий качество своего будущего «инструмента».

Тот памятный разговор в беседке принес свои плоды: вечером, как и было обещано, граф передал мне пожелтевшие листы с родословной дома Блан. Старый барон, к счастью, пребывал в добром здравии, что делало мою легенду более хрупкой, но и куда более азартной. История этого рода оказалась захватывающей: Бланы веками славились не паркетным лоском, а остротой холодного ума и доблестью, закаленной в горниле сражений.

Они неколебимо удерживали северные рубежи ещё в те времена, когда иные знатные семьи в панике бросали земли на растерзание врагу. Один из моих новоиспеченных «предков», Хавьер Блан, совершил невозможное: прикрывая отход королевской гвардии, он одолел чудовищ не только сталью, но и блестящей хитростью, хоть и заплатил за это глубокими шрамами. Другой – Арно Блан – вошёл в летописи как гениальный тактик, впервые применивший масштабный магический щит, изменивший исход великой битвы. Читая об их подвигах, я невольно проникалась почтением к этой семье, чье имя мне предстояло примерить на себя, словно чужую, но удивительно подходящую по размеру кожу.


***

День вручения титула подкрался незаметно, окутав поместье предвкушением перемен. Сопровождаемая верной Мари, я вошла в уже ставший привычным кабинет Дракона, чувствуя себя бесплотным призраком, скользящим по коврам.

Хозяин дома застыл у высокого окна. Его монументальная фигура казалась тёмным изваянием на фоне пламенеющего закатного солнца. Каэль словно растворялся в багряных отблесках уходящего дня, устремленный мыслями куда-то далеко – в те пределы, куда мне не было доступа. Я бесшумно опустилась на диван, боясь спугнуть эту странную тишину, и стала ждать, когда он «вернется» из чертогов своих раздумий.

Минуты тянулись, как густой мёд.

– Господин… вас что-то тревожит? – тихий вопрос сорвался с моих губ прежде, чем я успела его обдумать.

Он едва заметно вздрогнул, тряхнул головой, стряхивая наваждение, и наконец отвернулся от окна. Подойдя ближе, Каэль опустился в кресло напротив. Не проронив ни слова, он протянул мне увесистый свиток, скреплённый тяжёлой сургучной печатью.

– С этой секунды ты – баронесса Элиара Блан.

Кончики пальцев предательски дрожали, когда я разворачивала пергамент. Взгляд лихорадочно заскользил по строчкам: гербовая печать с геральдическим львом, витиеватая подпись короля, моё имя – впервые начертанное не тайком на полях ученической тетради и не произнесённое шёпотом в тёмном подвале. Теперь оно существовало официально, в полный голос, на гербовой бумаге. Я больше не была чьей-то постыдной ошибкой. Я стала Личностью.

Каэль наблюдал за мной, пронзая насквозь взглядом своих невозможных алых глаз – в них не было ни насмешки, ни жалости, только холодная, внимательная оценка.

– Историю рода Бланов усвоила? – спросил он сухо.

Я утвердительно кивнула, выпрямляя спину – словно это движение могло придать мне больше веса.

– Рассказывай.

– Род Бланов – один из старейших и наиболее самобытных дворянских домов нашего королевства, – начала я, и голос мой креп со словом, обретая уверенность. – Они никогда не жаждали придворного блеска или участия в политических интригах, предпочитая веками служить нерушимым щитом на самых опасных рубежах страны.

Я сделала короткую паузу, воскрешая в памяти прочитанное:

– В годы Второй Северной войны именно лорд Альмонд Блан удерживал перевал Нортхарн. Имея в распоряжении лишь три сотни верных воинов, он противостоял пятитысячному вражескому войску. Лорд пал в том сражении, но сумел задержать захватчиков на три дня – этого хватило, чтобы королевская армия подоспела и нанесла сокрушительный удар. Позже его наследник, Арно Блан, стал первым в роду, кто виртуозно совместил сталь меча с искусством магии. Именно он заложил основы Академии защитных чар на юге, где и поныне готовят боевых магов-щитовиков. Благодаря его гению в арсенале наших войск появились уникальные заклинания удержания и подавления. Даже в периоды затишья Бланы не покидали своих постов. Их родовое гнездо расположено в суровых холмах у Серой Равнины – в месте, где ткань реальности наиболее тонка и часто открываются разломы. Они никогда не требовали наград, довольствуясь лишь необходимым снабжением, и десятилетиями служили короне как безмолвные хранители границ и наблюдатели пустоты. Последний представитель рода, барон Таррен Блан, получил тяжёлое ранение три года назад, отражая прорыв тварей в безлунную ночь, – закончила я, чеканя каждое слово. – С тех пор он перебрался в уединённое поместье близ столицы и изредка берёт на обучение одарённых юношей.

Каэль выслушал меня с непроницаемым лицом, ни разу не перебив. Лишь когда в комнате воцарилась тишина, он скупо уронил:

– Неплохо.

Затем он взял со стола ещё один лист, исписанный мелким каллиграфическим почерком, и протянул его мне.

– Семнадцатого августа, ровно в семь вечера, начнётся бал. Завтра на рассвете я покину королевство и вернусь лишь к вечеру семнадцатого. Запомни: если кто-то из этого списка пригласит тебя на танец – соглашайся без раздумий. Эти связи пригодятся.

Я пробежала глазами по именам: герцог Эммерик Флорент, герцог Лионель Вестрейн, граф Рафаэль Эльморт… Позвоночник обдало холодом, словно по спине проползла тонкая ледяная змейка. Эти люди были столпами империи – те, чьё слово могло вознести или уничтожить.

– Будь готова к тому, что тебя станут рассматривать, словно редкую диковинную зверушку, – предостерёг Каэль. – Для них ты – загадка. Если заговорят – отвечай уверенно. Будут молчать – ослепляй улыбкой. И помни: ни единой ошибки. Твои манеры должны быть безупречны.

– Да, господин. Всё будет исполнено в лучшем виде, – я коротко кивнула, позволив себе мимолётную, едва заметную улыбку. – Позвольте узнать… куда лежит ваш путь?

Я не рассчитывала на откровенность – Каэль не впустит меня в лабиринты своих планов. Но внутри крепла уверенность: дело в Границе. В последнее время разломы, ведущие в мир монстров, стали разверзаться пугающе часто, и он, как сильнейший маг-мечник, не мог оставаться в стороне. «Только бы он успел… Только бы вернулся в срок», – шепнул внутренний голос. Это ведь Каэль. Он незыблем, как скала. Неуязвимый… Верно?

– На Границу, – сухо подтвердил он мои догадки. – Ты свободна. Иди.

Я уже почти коснулась дверной ручки, когда его голос – лишённый привычного льда – догнал меня. В нём послышалось нечто, подозрительно похожее на заботу: – Та мазь… что я дал. Она помогает?

Я замерла, не оборачиваясь. На самом деле – нет. Она едва ли справлялась со своей задачей, лишь слегка притупляя ноющую боль. Толку от неё было не больше, чем от моего истощённого целительства.

– Помогает. Немного. До свидания, господин, – я исполнила безупречный поклон и вышла, прикрыв за собой дверь.

Я зашагала по коридору, чувствуя, как в груди поселилось странное, тягучее беспокойство.


## Глава 13. Осколок рассвета на безымянном пальце.


И вот этот день настал.

Момент истины, когда я окончательно перестаю быть безымянной девчонкой, забившейся в пыльный угол. Сегодня под своды бального зала, в ослепительное сияние тысячи свечей и под перекрёстный огонь взглядов надменной знати, ступит баронесса Элиара Блан.

Предрассветные часы тянулись мучительно долго. Сон не шёл: сердце билось о рёбра пойманной птицей, а обыденный шелест простыней в ночной тишине казался рокотом приближающейся грозы. Казалось бы, я готова. Мои манеры отточены до холодного, зеркального автоматизма; я научилась улыбаться так, будто в моей жизни никогда не было места горю, а в танце я скольжу столь невесомо, словно с колыбели засыпала под убаюкивающие звуки виол. Мари без устали твердит, что я буду сиять. Но внутри, под слоями решимости, тлеет ледяной страх: что, если я померкну, едва переступив порог этого храма тщеславия?

Я привыкла к чужим взглядам – колючим, косым, пропитанным ядом снисхождения. Я свыклась с шипением за спиной в особняке Ванстенов. Но сегодня на меня посмотрят они – те, чьи имена веками вплавлены в историю королевства. Высокородные хищники станут препарировать каждый мой жест и вздох, оценивая меня так жадно, будто я не живой человек, а редкий лот на аукционе. И самое пугающее… мне предстоит вновь столкнуться лицом к лицу с «семьей». Вивьен, Люциан, Себастьян – имена, которые я мечтала бы навсегда выжечь из памяти. В зале, на виду у императорского двора, они не посмеют поднять на меня руку. Но я слишком хорошо знаю их породу. Стоит мне лишь на мгновение оказаться в тени колонн, вдали от любопытных глаз, и я вновь превращусь для них в добычу.

Но не сегодня. Сегодня я не хочу воевать. Сегодня я хочу просто танцевать.

С полудня Мари увлекла меня в неистовый водоворот приготовлений. Комнаты наполнились паром, шелестом дорогих тканей и густыми ароматами. Горячая купель, сдобренная маслами приняла меня в свои объятия, смывая остатки ночной тревоги. Мысли лениво текли вслед за струйками воды, пока тело нежилось в благоухающем тепле. Затем последовали бесконечные притирания, маски и эликсиры – для сияния кожи, для мягкости волос, для безупречности рук. Ни одна мелочь не осталась без внимания. Мари не торопилась. Она работала со знанием дела, превращая меня в жемчужину. Не в кричащее солнце и не в холодную звезду, а именно в редкий жемчуг: нежный, таинственный, рождённый в тишине морских глубин.

Моя кожа обрела атласное сияние, напоминая лепестки того редкого цветка из оранжереи – с белоснежным стеблем и глубоким фиолетовым сердцем. Цветка, чья свежесть подобна первому весеннему рассвету, а в соках сокрыта великая целительная мощь. Сегодня я сама обратилась в этот цветок: на вид хрупкий и беззащитный, но таящий в своей сердцевине неведомую силу.

Когда пришел черёд прически и макияжа, Мари окончательно превратилась в искусного творца. Мои волосы рассыпались по плечам мягкими волнами, струясь, словно живой лунный свет. Лёгкое касание румян вернуло лицу жизнь, кожа засияла изнутри, а взгляд под умелыми штрихами служанки обрёл опасную глубину.

Но венцом этого преображения стало платье.

Оно в точности повторяло оттенок моих глаз – глубокий, почти мистический аметист, плавно переходящий в густой, бархатистый фиолет. Казалось, этот наряд сошёл со страниц древних легенд: невесомые рукава-крылья из тончайшего дымчатого шёлка, корсет, затянутый серебряным плетением, и подол, расшитый мириадами едва заметных звезд, мерцавших при каждом движении.

Когда я начала спускаться по лестнице, шорох тяжёлых юбок в тишине холла показался мне оглушительным. Внизу, у самого подножия, замер Абий. Всегда безупречный и собранный, в этот раз он выглядел непривычно серьезным. Завидев меня, он осекся на полуслове; его взгляд на мгновение застыл, отражая искреннее, почти благоговейное потрясение.

– Г-госпожа… – он едва заметно запнулся, прежде чем склонить голову в глубоком поклоне. – Вы сегодня… вы ослепительны.

Его мимолетное смущение и поспешно опущенный взор были красноречивее любых изысканных комплиментов. Я ответила лишь едва уловимым кивком и слабой, почти призрачной улыбкой:

– Благодарю, Абий.

Он подал руку, помогая мне подняться в карету, и следом за мной бесшумно скользнула Мари. Глухой стук колёс по мостовой ознаменовал начало нашего пути.

Я прильнула к окну кареты, жадно впитывая проплывающие мимо пейзажи, словно пыталась запастись ими на всю оставшуюся жизнь. Загородные луга дышали жизнью: ветер играл в высоких травах, заставляя их кланяться и вздыматься волнами, золотые поля пшеницы уходили за самый горизонт, мерцая под солнцем, точно золото. Вдали мелькали силуэты фермерских домиков – простые, приземистые, но такие живые, такие настоящие. Небо сияло чистотой по которому ветер лениво пустил тончайшее облачное кружево – белое, почти прозрачное, словно кто-то расшил его серебряными нитями. Весь этот мир – яркий, живой, дышащий – на мгновение вырвал меня из кокона тревоги. Здесь, за стеклом кареты, не было ни масок, ни этикета, ни чужих взглядов, готовых изучать каждое моё движение. Только ветер, солнце и бесконечная свобода полей. Я почти забыла, что дышу, – просто смотрела, впитывая каждый оттенок, каждый отблеск, каждый вздох земли.

Голос Абия доносился как будто издалека – ровный, привычно-деловой. Он перечислял имена почётных гостей, упоминал членов королевской семьи, напоминал правила бального этикета. Я слышала лишь обрывки фраз; всё это уже было выучено назубок, вбито в память бесконечными повторениями. Сейчас мне требовалось лишь одно – научиться дышать заново, без судороги в груди, без ощущения, что каждый вдох – это предательство самой себя.

И вот, на горизонте, подобно драгоценному миражу, вырос силуэт дворца. Он возвышался над землёй, напоминая исполинскую шкатулку, высеченную из мрамора и света. Острые шпили башен пронзали небо, позолота куполов плавилась в лучах заходящего солнца, а витражи окон переливались всеми оттенками заката – от пылающего алого до глубокого индиго. Огромные кованые ворота были гостеприимно распахнуты, принимая нескончаемый поток карет – чёрных, золотых, лазурных, украшенных гербами и плюмажами. Ветер доносил отголоски оркестра – далёкие, но уже узнаваемые звуки вальса – и дурманящий аромат дворцовых оранжерей: жасмин, розы, апельсиновый цвет.

Сердце пропустило удар, а потом забилось часто, рвано, словно хотело вырваться из груди и улететь обратно – в поля, в тишину, в безопасность.

С этого мгновения мир расколется надвое. Хотела я того или нет, но все мосты за моей спиной были сожжены дотла. Сегодня в этом неистовом вихре света, фальши и музыки окончательно умрет запуганная девочка-бастард, привыкшая прятать глаза. Сегодня, из пепла и теней, родится баронесса Блан.


***

Карета замерла у золочёных ворот с едва слышным рокотом. Абий вышел первым и, соблюдая безупречный ритуал, протянул мне руку в белой перчатке. Мы начали подниматься по широким мраморным ступеням, ведущим к парадному входу. Под мягким, чуть колдовским сиянием магических фонарей камень струился живым светом – точно озёрный лёд, тронутый первыми лучами зимнего солнца. С каждым шагом сердце билось всё яростнее, колотилось о рёбра, словно пойманная птица, а под невесомым шёлком подола предательски подрагивали колени.

«Спокойно, Эли… У тебя больше нет права на слабость. Сейчас ты должна быть не человеком, а совершенным изваянием». Я сделала глубокий, очень медленный вдох. Один. Другой. А затем выдохнула, представляя, как вместе с воздухом из груди уходит липкое оцепенение, оставляя лишь холодную решимость.

У массивных дверей неподвижно стоял глашатай в парадной ливрее, расшитой тяжёлым золотым шитьём. Его голос – торжественный, пронзительный, как звук серебряной трубы – на мгновение перекрыл гул праздничной толпы:

– Баронесса Элиара Блан!

Чужая фамилия, сорвавшаяся с его губ, отозвалась внутри резким уколом фантомной боли. Но я сделала лишь то, что умела лучше всего: улыбнулась. Та самая «милая» улыбка – мой верный щит и маска. За её тонким фарфором не разглядеть ни старых рубцов, ни подлинных чувств, ни тени того отчаяния, что когда-то едва не сломало меня. Огромный зал, до этой секунды бурливший светской суетой, внезапно затих. Сотни глаз – острых, цепких, оценивающих – скрестились на мне, словно лезвия. Именитые гости, никогда не слышавшие этого имени, уже пытались разгадать: кто она? Дочь захолустного провинциального барона? Новая звезда на столичном небосклоне? Или мимолётная тень, которой суждено раствориться к утру?

К счастью, семьи Ванстенов среди присутствующих пока не наблюдалось. Боги – или судьба – подарили мне короткую, хрупкую передышку.

Проходивший мимо слуга предложил мне хрустальный бокал, который я приняла едва заметным кивком. На дне плескалась густая алая жидкость, благоухающая терпкой вишней и тонкой, благородной горечью. В памяти внезапно всплыл совсем другой вкус: то простое, сладковатое вино, которое Джимми тайком приносил мне из герцогских погребов. От него кружилась голова, хотелось беззаботно смеяться, на несколько мгновений забывая о синяках и страхе. Я невольно улыбнулась этому призрачному воспоминанию. Но здесь, среди золота, тяжёлых шелков и жемчужной пудры, всё дышало иначе. Даже напитки хранили в себе привкус скрытой угрозы.

Вскоре тишину моего уединения нарушил вкрадчивый шелест дорогих тканей. Ко мне направились три «грации», чьи холёные лица были мне прекрасно знакомы по портретам в светских хрониках: сестры Ариана и Амели Лимионс и блистательная графиня Леония Шармс. Их улыбки казались безупречными и холодными, как полированный мрамор, а манеры были отточены до того опасного идеала, за которым хищницы обычно прячут своё высокомерие.

– Вы, должно быть, та самая загадочная баронесса Блан? Какое… интригующее появление, – начала одна из них, хищно прищурив подведённые глаза.

– Как вам дорога, дорогая? Не слишком ли утомительно это путешествие для столь юной леди? – подхватила вторая, вкладывая в слово «юная» едва уловимый, но жалящий оттенок сомнения.

– Впервые в столице, я полагаю? Здесь так легко потеряться, если не знать негласных правил…

Каждая фраза – выверенный укол рапирой. Началась игра, в которой мне предстояло либо выйти победительницей, либо стать очередной жертвой столичного злословия.

Мои ответы лились спокойно, чуть мягче строгого протокола – и, к собственному удивлению, светская беседа давалась мне легко, почти естественно. Ровно до той секунды, пока над залом не раскатился новый, властный голос глашатая:

– Его Светлость герцог Ванстен и семейство!

Мир вокруг на мгновение застыл, лишившись звуков. Я медленно, с тщательно отрепетированным, почти ленивым безразличием, повернула голову к дверям.

Вот они – сошедшие с парадного полотна в королевской галерее, живое воплощение аристократического совершенства. Отец с лицом, искусно высеченным из застывшего гранита; Изольда в наряде, не допускающем ни единой случайной складки; братья, чьи фамильные черты казались отлитыми из холодного металла. И, разумеется, Вивьен. Она плыла по залу, словно истинная королева бала, упиваясь тянущимся за ней шлейфом восхищённых мужских взглядов.

В первую секунду старый, въевшийся в самый мозг страх предательски шепнул: «Беги. Скройся в тени, пока они не узнали тебя». Но я вовремя приказала себе замолчать. Я больше не была их покорной вещью. Я больше не принадлежала этому дому боли. Я выпрямилась, чувствуя, как идеально выверенная осанка наполняет меня стальной, почти звенящей уверенностью. Подбородок – чуть выше. Улыбка – безупречно отточенный клинок. Если судьба превратила этот бал в грандиозный спектакль, я не просто сыграю свою роль – я заберу себе всю сцену.

Ариана, не подозревая о буре, что бушевала под моей кожей, мягко коснулась моего локтя перчаткой: – Пойдёмте, Элиара. Я просто обязана вас представить.

Прямо в пасть к волкам… Что ж, сегодня и у «добычи» отросли клыки.

Мы двинулись сквозь толпу неспешно, Ванстены стояли к нам спиной – величественная группа, снисходительно принимавшая знаки внимания от кружащихся вокруг гостей. Но едва мы приблизились, как их собеседники замолкли, переводя заинтригованные, почти жадные взгляды на меня – на новоявленную баронессу, чьё появление уже успело стать главной тайной вечера. Почувствовав, как внимание толпы ускользает, семейство герцога медленно, с достоинством истинных хищников, обернулось.

О, эти лица! Ради одного этого мгновения стоило пройти через все круги ада. Растерянность. Неверие. Почти осязаемый, липкий ужас, проступивший сквозь маски благородства. Будь здесь лучший живописец империи, я бы велела ему запечатлеть этот миг и повесила бы картину в центре своего нового дома. Чтобы каждое утро помнить: я вышла из их тени навсегда.

Пока девушки обменивались дежурными любезностями с Ванстенами, я кожей чувствовала их лихорадочные, препарирующие взгляды. Я смотрела в упор на сестру и отца, но намеренно игнорировала Люциана. Его взор был как всегда… тяжёлым. Я лишь на краткий миг скользнула по нему глазами, чтобы убедиться: мои усилия не прошли даром. На его виске, как позорное клеймо, отчетливо белел ещё свежий шрам.

Когда формальная церемония приветствий подошла к концу, настала моя очередь.

Я опустилась в безупречный реверанс. Шёлк платья мягко коснулся щиколоток, словно поцеловал кожу прохладными губами.

– Искренне рада нашему знакомству, – я подняла голову, встречая их остекленевшие взгляды сияющей, сокрушительной улыбкой. – Баронесса Элиара Блан. К вашим услугам.

Их взгляды прожигали насквозь, стремясь испепелить саму мою суть, пробиться сквозь шёлк и пудру к той, кем я была прежде.

Отец смотрел с плохо скрываемой яростью: в его глазах пылало бешенство от того, что «шавка», которую он годами держал на цепи, посмела сорваться, явиться в свет и сиять драгоценностями ярче, чем его законная дочь. Мачеха застыла в немом, почти комичном недоумении – она явно не верила, что забитая, запуганная девчонка способна на подобный манёвр. Но истинное наслаждение мне доставляла Вивьен. Она всё ещё удерживала на губах привычную улыбку, но в глубине её изумрудных глаз вскипал ядовитый коктейль из жгучей зависти и бессильной злобы. Сегодня я стояла вровень с ней. И каждый в этом зале, от последнего пажа до старейших графов, видел: моя красота ни в чём не уступает её хвалёному совершенству. Для признанной «первой красавицы королевства» это безмолвное признание было сродни публичной пощёчине. Себастьян, младший из братьев, как всегда, ограничился тонкой, едва уловимой усмешкой. В его карих глазах плескалась холодная, расчётливая хитрость. Он всегда был самым проницательным в этой семье, и его острый, как бритва, интеллект пугал меня куда больше, чем тяжёлые кулаки отца и мерзкие руки Люциана. К сожалению, острый интеллект не прибавлял ему ни капли человечности.

Ванстены ответили сухо, почти небрежно, поспешно переключая внимание на других гостей. Они делали вид, будто моя персона – досадная случайность, не стоящая их высокого внимания. Что ж, мне это было только на руку.

– Как странно, – вдруг подала голос Вивьен. Её тон звенел чистым, мелодичным серебром, но за каждым словом пряталось жало. – Право же, я и не подозревала, что у барона Блана есть наследница.

– С самого детства я была прикована к постели тяжёлым недугом и почти не покидала стен поместья, – ответила я спокойно, и улыбка моя не дрогнула ни на миг.

– Бедняжка, – протянула она с такой наигранной жалостью, что мне захотелось рассмеяться ей прямо в лицо. – Видимо, именно поэтому вы столь бледны… Словно призрак, право слово.

– Вы поразительно наблюдательны, леди Вивьен, – я склонила голову, принимая «удар» с лёгкой благодарностью. – В четырёх стенах, вдали от солнца, света действительно немного. Но, к счастью, недуг отступил. Отец обещал, что вскоре мы отправимся к морю – чтобы я окончательно восстановила силы.

Я видела, как в изумрудных глазах Вивьен вспыхнула досада – короткая, острая, точно молния в летнюю ночь. Моё ледяное спокойствие и тщательно выстроенная легенда о «заботливом отце», который якобы годами лечил и оберегал больную дочь, ударили по её самолюбию сильнее любого яда, который она привыкла разливать в изящных бокалах светской беседы. Она уже набрала воздуха в грудь, готовая выпустить очередную реплику, но в этот миг воздух в зале внезапно сгустился, словно перед грозой.

Над притихшей толпой, точно удар колокола судьбы, торжественно и властно разнёсся голос глашатая: – Его Величество Король и члены королевской семьи!

Зал мгновенно оцепенел. Сотни взглядов разом метнулись к возвышению, где до этой секунды пустовал трон. Наша маленькая, ядовитая дуэль замерла, прерванная появлением тех, перед кем даже Ванстены склоняли головы.

Король Демиан и королева Лемелия Свидерик. Солнце и Луна Империи. Их шествие принесло с собой не только благоговейную тишину, но и острое, щекочущее кожу напряжение. Они были величественны и недосягаемы, точно ожившие легенды, сошедшие с позолоченных фресок древнего собора. Я замерла, почти не дыша, ожидая мгновения, когда монарший взор скользнет по толпе и неизбежно наткнется на меня – ту, чью судьбу он перекроил одним росчерком пера. Король знал меня настоящую. Будучи близким другом моего отца, он был прекрасно осведомлен о моём существовании и, что важнее, о моём даре. Именно Его Величество молчаливо покровительствовал тайным махинациям герцога, позволяя ему использовать мои силы, ставя лишь одно негласное условие: мой дар должен беспрекословно служить и короне. Когда он ставил подпись на указе о даровании титула, он не мог не догадаться, какая «птица» скрывается за именем баронессы Блан.

Наша с Каэлем легенда была дерзкой, но удивительно стройной: Белый Дракон похитил двух дев – таинственную беловолосую незнакомку и принцессу герцогского дома прямо от подножия алтаря. Мне якобы удалось совершить невозможный побег и молить о защите в первом попавшемся поместье, которое, по «счастливому» совпадению, принадлежало графу Варну. Именно так он якобы «спас» Вивьен, выведав у меня детали похищения, а я за свою исключительную доблесть была вознаграждена титулом. И судя по неподдельному, почти животному шоку на лице отца в момент встречи со мной, король предпочёл оставить эту деликатную правду за семью печатями даже от своего старого друга.

Но под кожей зудело и иное – странное, тревожное жжение. Я отчетливо помнила эту историю, написанную кровью: дед нынешнего короля когда-то возглавил беспощадное восстание против великого дома Древарн, стремясь под корень выкорчевать древний род драконов. До недавнего времени мир пребывал в сытой уверенности, что они истреблены до единого. Но теперь эта незыблемая вера дала глубокую трещину. Белый Дракон дерзко осквернил покой империи, и я почти физически ощущала, как в глубине холодных глаз монаршей четы дрожит тень затаенной тревоги: а вдруг очищающее пламя инквизиции пожрало не всех? Что, если призрак прошлого восстал из пепла, чтобы предъявить права на то, что было отнято сталью и предательством?

Пусть гадают. Пусть изнывают в догадках, почему ящер затаился и какой сокрушительный ход готовит следующим. Это ожидание – самая изысканная пытка.

В моих же собственных планах царила ледяная ясность. Вивьен была лишь инструментом, по сути, таким же, как и я. Она была лишь пешкой, которой суждено соблазнить Каэля, подарить ему наследника… и исчезнуть в небытии. Пусть она станет разменной монетой в этой большой игре. Пусть её неминуемая гибель мертвой хваткой сожмёт сердце Изольды – если в этой груди вообще пульсирует что-то живое. Я не чувствовала ни крупицы жалости. Я слишком долго служила им мишенью, чтобы теперь растрачивать силы на сострадание.

Пока в голове тягучим ядом пульсировали эти мрачные мысли, торжественные речи королевской четы пронеслись мимо моего сознания. Я очнулась от этого транса лишь тогда, когда распорядитель громогласно возвестил о начале танцев. Первые па остались за королём и королевой – их движения были полны холодного, отстраненного величия. Но вскоре музыка сменила ритм, вовлекая в свой вихрь остальных гостей. Настало время для настоящего танца, где каждый неверный шаг мог обернуться либо триумфом, либо сокрушительным падением.

У меня уже был готов безупречный план отступления: раствориться в тени тяжёлых бархатных портьер, укрыться возле столов с изысканными десертами и оттуда, точно из ложи театра, наблюдать за этим сверкающим, лживым карнавалом.

Но судьба – капризная, насмешливая дама – распорядилась иначе. Музыка только-только перешла в новый, более живой вальс, и я сделала первый шаг к спасительной полутьме, когда путь мне внезапно преградил он.

Герцог Лионель Вестрейн.

Признанный сердцеед и негласный король столичных гостиных. Высокий, статный, с небрежно зачесанными русыми волосами и темно-зелеными глазами, в которых, казалось, навечно застыло знойное лето. Его улыбка была тем самым сокрушительным оружием, от которого у большинства дам подкашивались колени, а дыхание становилось прерывистым и сбивчивым. Но на меня этот магнетизм не действовал. После тяжёлого, подавляющего величия Каэля, Лионель казался лишь лёгким утренним туманом, тщетно пытающимся тягаться с мощью грозового фронта.

И всё же я приняла его руку. Каэль ясно дал понять: если Вестрейны проявят интерес – танцуй. Их семейство владело ключевыми торговыми артериями империи, их благосклонность весила дороже многих титулов. В нашей игре такая монета могла стать решающей.

Лионель взял мою ладонь галантно, но с едва уловимым, властным нажимом – словно проверял, не выскользнет ли добыча. Его кожа была горячей даже сквозь тонкую шёлковую перчатку, и это прикосновение обожгло меня лёгким, почти приятным огнём. Он повёл в танце с пугающей уверенностью: мы двигались как единое целое, его тело предугадывало каждое моё движение, направляя, но не принуждая. Взгляд – жадный, изучающий, почти осязаемый – скользил по моему лицу, задерживаясь на изгибе губ, дрожании ресниц, белизне обнажённых плеч, точно коллекционер, оценивающий редкий экспонат.

– Вы – истинное откровение этого вечера, баронесса, – его голос опустился до интимного, бархатного шёпота, вибрируя у самого моего уха. – Я думал, что видел все сокровища столицы, но вы… Словно редкая комета, прорезавшая этот тусклый небосвод. Кожа белее лилий в утренней росе, а в глазах таятся загадки, которые я готов разгадывать веками.

Он осыпал меня комплиментами, точно жемчугом из разорванного ожерелья, умело вплетая лёгкие вопросы, дразнящие полунамёки, искусно разыгранное обожание. В его зрачках читалось: «Ты – единственная, кто существует для меня в этом зале». Лионель был мастером обольщения – тем, кто привык, что крепости падают без единого выстрела. Я отвечала той самой улыбкой – безмятежной, кроткой, почти детской, за которой прятался вековой лёд. Пусть видит во мне лишь очаровательную провинциалку, ослеплённую его блеском, неопытную и податливую. Пусть тешит самолюбие иллюзией, что всё идёт по его сценарию.

Танец подошел к финалу, но Лионель не спешил размыкать кольцо рук. Его пальцы задержались на моём запястье чуть дольше дозволенного, словно он пытался нащупать мой участившийся пульс.

– Здесь слишком душно, Элиара, – выдохнул он, обжигая дыханием мой висок. – Позвольте проводить вас на террасу. Ночной воздух, аромат роз, тишина… Именно то, чего заслуживает такая хрупкая, сияющая красота.

Я мягко, но решительно отстранилась, высвобождая ладонь.

– Благодарю за заботу, герцог, но моё здоровье слишком капризно для ночной прохлады. Врачи строго-настрого запретили рисковать, – я изобразила лёгкую, виноватую полуулыбку, опустив ресницы.

Его лицо осталось непроницаемым, улыбка не дрогнула, но в глубине глаз на миг потемнело – вспышка раздражения охотника, чей капкан захлопнулся впустую. Он коротко склонил голову в изящном поклоне и, не проронив больше ни слова, растворился в пёстрой толпе гостей, точно тень, отступившая перед рассветом.

Я осталась одна. Кожа на запястье ещё зудела от его прикосновения, словно там остался невидимый ожог. Едва успела перевести дыхание после этой короткой дуэли, как желание ускользнуть в спасительную тень дальнего угла – туда, где ждали верные Абий и Мари – стало почти невыносимым. Но пространство зала внезапно сжалось. Воздух сделался тяжёлым, вязким, пропитанным угрозой. Я заметила их.

Братья.

Они приближались синхронно, нога в ногу, с той пугающей, отточенной веками властностью, с какой матёрые волки загоняют загнанную лань в тупик. На лице Люциана играл хищный, предвкушающий оскал – я видела, как его пальцы невольно скользнули к виску, касаясь белёсого шрама, безмолвно обещая припомнить мне тот удар камнем. Себастьян же сохранял своё коронное выражение ледяной проницательности. Он жаждал ответов. Его аналитический ум не давал ему покоя – как «ничтожная девчонка» ухитрилась не только выжить в когтях Белого Дракона, но и провернуть столь дерзкую авантюру со «спасением» Вивьен? Ведь легенда, которую Каэль преподнёс герцогу, была безупречной: некая беловолосая незнакомка сообщила о местонахождении похищенной, а затем исчезла. Себастьян явно чуял подвох, и эта недосказанность бесила его сильнее, чем открытый вызов.

Сердце гулко бухнуло в ребра, отозвавшись ледяной дрожью в кончиках пальцев. В этот миг во мне яростно боролись два желания: позорно бежать, спрятавшись за чьим-нибудь широким плечом, или, поддавшись безумному порыву, швырнуть в их надменные, породистые лица тарелку с пирожными. Но я не шелохнулась. Я заставила себя замереть – спина прямая, подбородок гордо вскинут, а на губах – застывшая фарфоровая улыбка, не выдающая ни капли моего истинного ужаса.

И в тот самый миг, когда братья были уже в паре шагов от меня, готовые сомкнуть кольцо…

– Граф Каэль Варн!

Имя разрезало пространство бального зала, словно удар церемониального гонга в полной тишине. Гул голосов мгновенно смолк, сменившись коротким, коллективным вдохом изумления, а затем – лавиной лихорадочного, приглушённого шёпота. Все головы, точно по невидимой команде, повернулись к парадной лестнице. Даже Люциан и Себастьян замерли, сбитые с толку этой внезапной, непредвиденной помехой. О графе Варне слышали все – особенно после его «героического» участия в судьбе похищенной Вивьен, – но он был столь редким гостем в свете, что лишь единицы могли похвастаться личным знакомством с ним.

Я обернулась вместе со всеми, устремив взгляд вверх, к вершине лестницы.

Каэль спускался неспешно, каждый шаг был точен, экономен, полон подавляющей уверенности. На нём сиял белый костюм, ослепительно контрастирующий с его аурой почти потусторонней мощи. Белоснежные волосы, уложенные волосок к волоску, ловили и отражали свет сотен люстр, превращаясь в сияющий нимб. Алые глаза горели в полумраке, словно раскалённые угли, тлеющие в сердце ночи. Его появление притушило блеск свечей, заменив его иным – чужим, холодным и пугающе притягательным светом.

Шёпот вокруг стал почти осязаемым, вибрирующим в воздухе: – Боги, какой красавец… – Само совершенство… – Это он спас дочь герцога… Наверняка пришёл, чтобы вновь увидеть леди Вивьен… В их словах была доля правды. Но лишь та ничтожная, фасадная часть, которую мы милостиво позволили им увидеть.

В этот краткий миг у меня мелькнул призрачный шанс – ускользнуть, раствориться в многоголосой толпе, уйти от цепких взглядов братьев.

Но я знала: от него не спрятаться. Каэль заметил меня в ту самую секунду, когда его сапог коснулся первой ступени. Я невольно вскинула голову, и наши взгляды столкнулись. Его взор не просто скользнул по лицу. Он держал. Пронзал насквозь, обнажая всё то, что я так тщательно прятала под слоями тканей и выверенных улыбок. Он стоял там – невыносимо статный, пугающе красивый, – и в этом святилище золота, блеска и притворных любезностей я, казалось, была единственным объектом, по-настоящему занимавшим его внимание. В груди что-то дрогнуло. Не от привычной горечи или застарелой боли, а от странного, пугающего тепла, которое медленно разливалось под самым сердцем, лишая воли к сопротивлению.

Я поспешила отвести взгляд и смешаться с толпой, надеясь утонуть в общем потоке. Люциан и Себастьян исчезли из поля зрения, позволив мне сделать короткий, судорожный выдох.

В это же время к Каэлю, словно к божеству, снизошедшему с небесных чертогов, величаво подплыла чета Ванстенов. Их лица лучились выверенной, почтительной благодарностью. А между ними, подобно драгоценному венцу в оправе из гордости, сияла Вивьен. Её улыбка была произведением искусства – созданным исключительно для того, чтобы им восхищались и падали ниц. Она смотрела на Каэля так, словно он был её единственным спасителем, героем из старинных баллад, её персональным солнцем. Ни один человек в зале не усомнился бы в искренности этого обожания. Будь я мужчиной, не знающим её истинной натуры, я бы, верно, рухнула к её ногам в ту же секунду. Но я знала. Знала, какой колючий терновник скрывается за этим ангельским ликом. Сейчас Вивьен играла свою лучшую роль – нежного, трепетного цветка, тянущегося к свету. Каждый жест, каждый вздох и каждый взгляд – полон кроткого, почти детского восторга. Когда родители тактично отступили, оставив их наедине, Вивьен не отодвинулась ни на шаг. Она буквально вросла в его тень, словно пиявка, вцепившаяся в редкую кровь.

«Интересно…» – кольнула внезапная, колючая мысль. – «А что, если бы в тот день под алтарём стояла настоящая Вивьен? Если бы дракон похитил именно её?» Наверное, он бы влюбился. Разве можно устоять перед этим совершенным образом? Тогда не было бы этой странной, изматывающей игры, где я – это не я. Я бы не просыпалась в той роскошной комнате с окнами в сад, не узнала бы тихой доброты Мари, не училась бы тонкостям манер, не примеряла бы маску благородной невесты. И я бы не знала его глаз. Этих алых, обжигающих озёр, в которых холод вечности мешается с яростью пламени. Я привыкла к ним. Привыкла ловить в их глубине то редкое, едва уловимое… нечто. Каэль часто раздражён мной – резок, сдержан, почти неприступен, – но под этой ледяной коркой скрывается иное. Я помню прохладу мази на моих ранах. Помню ту ночь после возвращения от Ванстенов, когда он сидел у моей постели, неподвижный и молчаливый, пока сон наконец не унёс меня прочь из лап кошмаров. Конечно, это была лишь жалость. Простая, человеческая жалость к изломанному, сломанному существу. Но почему-то именно это мимолётное, почти забытое чувство грело меня сейчас сильнее, чем всё лицемерное внимание этого золочёного зала. Быть может, я просто склонна всё преувеличивать? Ведь Джимми тоже всегда был рядом. В те беспросветные вечера, когда я возвращалась в наше тайное убежище, покрытая свежими ссадинами и позорными синяками, он приносил украденные сладости, отпаивал меня обжигающим чаем и молча слушал, становясь моим единственным громоотводом в буре ненависти Ванстенов.

Джимми… Знает ли он уже, что «Вивьен» вернулась под отчий кров? Едва ли ему послали весточку. Быть может, он уже в Академии – преданно ждёт встречи или в отчаянии ищет след моей тени. Сердце сжалось от внезапной, сладкой надежды – почти болезненной: когда новость о помолвке графа Варна разлетится по городу громом среди ясного неба, он узнает. Он обязательно придёт. Я до дрожи в пальцах хочу снова увидеть его настоящую, согревающую улыбку – ту, в которой никогда не было ни тени расчёта, ни скрытого жала.

Я украдкой метнула взгляд на Каэля. Он всё ещё оставался в плотном кольце титулованной знати – и, разумеется, Вивьен, прильнувшей к нему, точно золотая цепь к запястью. Но вопреки всем законам светского приличия его глаза были устремлены на меня. Взгляд прямой, невыносимо пронизывающий, словно он читал каждую мою мысль о другом мужчине – о Джимми, о прошлом, о той крохотной искре тепла, которую я всё ещё берегла в себе.

К чему этот негласный нажим? Желает безмолвно упрекнуть в безрассудстве? Осудить за то, что я выбрала не того партнёра для первого танца? Или я просто… досадная помеха в его грандиозной партии?

Что ж, придётся дождаться момента, когда музыка сведёт нас в танце. Возможно, тогда его ледяное молчание наконец облечётся в слова. Сейчас я не смею подойти – не при Вивьен. Это её звёздный час, её миг триумфального кокетства. Пусть упивается им до опьянения. Пусть уверует, что весь мир вращается исключительно по её прихоти.

Вновь запели струны, сплетаясь в торжественную и тягучую мелодию. Как я и ожидала, граф Варн медленно склонился перед моей сестрой, предлагая ей ладонь. Они выглядели… пугающе гармонично. Он – само воплощение холодного, породистого величия и гранитной сдержанности. Она – сияющая, хрупкая, лучащаяся влюблённость.

Меня тоже пригласили. Моим партнёром стал не тот влиятельный вельможа, о котором Каэль упоминал в своих сухих наставлениях, а случайный молодой дворянин с безупречными манерами и неожиданно добрым, почти мальчишеским лицом. Я согласилась без раздумий. Мне невыносимо было стоять изваянием в стороне, наблюдая, как Вивьен утопает в объятиях Дракона под звуки вальса. Лучше самой раствориться в ритме, потерять опору под ногами, забыться в вихре движений и хотя бы на несколько минут перестать думать.

Танец казался невесомым, призрачным кружением, но внутри меня, вопреки внешней легкости, закипала неистовая буря. Я почти физически ощущала взгляд ящера: он жег кожу между лопатками, касался обнаженной шеи, коротким разрядом проходил по талии. В стремительном вихре движений пары сближались, и на краткие мгновения наши глаза встречались. В алых омутах Каэля я читала неприкрытое, острое раздражение, граничащее с яростью. Почему? Его вывел из равновесия мой случайный выбор партнера? Или он находит мою грацию недостаточно отточенной, выискивая изъяны в осанке новоиспеченной баронессы? А может, его высокомерие просто не приемлет, как эта послушная «вещь» смеет находиться не там, где он милостиво определил ей место?

Впрочем, какая разница. Он промолчит, спрятав бушующий внутри шторм за непроницаемой маской аристократического равнодушия. Будет лишь смотреть. Изводить своими ледяными глазами, в которых я, словно в безжалостном зеркале, раз за разом читаю свой приговор.


***

Музыка затихла, последние аккорды рассыпались по залу, гости зашелестели нарядами, вновь сплетая прерванные нити разговоров в пёстрые, ядовитые шлейфы сплетен. Воспользовавшись этим кратким затишьем, я отступила в благословенную полутьму – туда, где свет люстр уже не резал глаза, а любопытные взгляды теряли свою остроту, рассеиваясь в тенях.

Мари уже ждала меня у фуршетного стола, точно верный страж. Мы обменялись короткими, ёмкими взглядами – без слов, без жестов, лишь безмолвное понимание служанки и госпожи, давно ставших союзницами в этом логове, полном хищников в шёлке и бархате. Усталость наливала ноги, но я не позволила себе опуститься на ближайший диванчик. Совсем скоро заиграет последний танец. Тот самый – решающий. Момент, после которого хрупкий карточный домик иллюзий рухнет окончательно, уступив место новой реальности баронессы Блан. Момент, когда Каэль шагнёт ко мне… и произнесёт слова, скрепляющие нашу сделку перед лицом всей империи.

Интересно, какое кольцо он выбрал? Наверняка доверился вкусу опытного ювелира или сухим советам распорядителя. Трудно представить дракона, сидящего в полумраке кабинета и вглядывающегося в чистоту камней, пытаясь угадать, что могло бы тронуть моё сердце. Впрочем, какая разница? Мне в любом случае придётся надеть маску восторженной невесты, сиять фальшивым счастьем и улыбаться так, словно весь мир только что подарил мне звезду.

Но если бы… если бы всё это было правдой? Наверное, я бы мечтала о простом, тонком золотом ободке с единственным крошечным алым камнем. Не потому, что он напоминал бы мне об огне его глаз – хотя, признаться, и поэтому тоже, – а потому, что это цвет предрассветного неба. Я люблю рассветы. Тренировки до первого восхода солнца, что дарили мне свободу, навсегда отпечатались а моём сердце. И даже теперь, в особняке Дракона, я неизменно выхожу на балкон, чтобы поймать это рождение света, дарующее призрачную надежду на спасение.

Я медленно вышла к центру зала, занимая позицию так, чтобы мужчине не пришлось долго искать меня в толпе.

Музыка вспыхнула вновь – плавная, вальсирующая, похожая на глубокий вдох перед признанием в любви или перед смертным приговором. Вивьен, уверенная в своей неотразимости, уже сделала грациозный шаг вперёд, сияя улыбкой и готовясь вновь принять его горячую, властную руку. Но он прошёл мимо. Даже не взглянув в её сторону.

Он шёл прямо ко мне. На миг мир вокруг перестал существовать. Время замерло, дыхание оборвалось, а мелодия оркестра отодвинулась куда-то за грань реальности. Сотни взглядов впились в мою кожу, обжигая не хуже настоящего пламени.

Каэль склонился в поклоне, на его губах играла та самая едва уловимая улыбка – от которой в лёгких внезапно становилось тесно, а сердце пропускало удар. Медленным, нарочито неторопливым движением он стянул перчатку и протянул мне обнажённую ладонь – большую, горячую, пугающе решительную. По залу пронёсся изумлённый гул, похожий на далёкий рокот приближающегося шторма.

Его пальцы собственнически сомкнулись на моих, и я позволила втянуть себя в этот вихрь.

Казалось, он стоял слишком близко. Недопустимо близко – совсем не так, как с Вивьен мгновение назад. Или это я, ведомая неосознанным инстинктом, прильнула к нему сильнее, чем позволяли приличия? Я попыталась сделать крошечный, почти незаметный шаг назад, стремясь восстановить положенную дистанцию, но тяжелая ладонь на моей талии лишь плотнее прижала меня к его груди. Он не позволил мне отстраниться ни на дюйм. Его хватка была твердой и властной, не оставляющей ни единого пути для отступления.

– Ты выглядишь неотразимо, Элиара Блан, – его голос, низкий и бархатистый, коснулся моего уха.

Этот тон был слишком интимным для переполненного зала, слишком личным для формального танца. Щёки опалило мгновенным жаром, а сердце, споткнувшись, пустилось вскачь, нарушая ритм музыки. Зачем этот вкрадчивый шёпот? Разве по сценарию он не должен был произнести комплимент вслух – достаточно громко, чтобы каждое слово долетело до ушей завистливых сплетниц и укрепило нашу общую легенду? Но его слова предназначались лишь мне одной. Или, быть может, тем немногим искушённым наблюдателям, что сейчас жадно читали по его губам. Возможно, в этом и заключался его замысел – позволить толпе догадываться о глубине нашей связи, пока я тонула в его голосе, в его тепле, в его близости.

– Благодарю, господин. Вы тоже… верны себе, – ответила я с мягкой, едва уловимой улыбкой, отчаянно цепляясь за остатки маски непринуждённости.

– Я думал о тебе, пока находился на границе, – вновь выдохнул он. Ещё тише, ещё проникновеннее, так что низкая вибрация его голоса отозвалась сладкой тревогой где-то глубоко внутри меня.

– Неужели? – я заставила себя сдержанно улыбнуться, хотя уголки губ предательски дрогнули в горьковатой усмешке. – Опасались, что я не справлюсь с ролью и опозорю ваше имя на балу? Полагаю, пока мой выход проходит выглядит сносно и я справляюсь.

Каэль шумно выдохнул – почти раздражённо, с лёгким рыком в горле, – но рука на моей талии не ослабила хватки ни на миг. Напротив, пальцы словно стали ещё твёрже, ещё настойчивее, будто он боялся, что я ускользну прямо у него из-под носа.

– Справляешься, – нехотя признал он, и в глубине его зрачков на мгновение полыхнул опасный алый отблеск. – Даже слишком хорошо. Я ожидал, что ты привлечёшь внимание. Но не рассчитывал, что станешь его эпицентром.

– Ну, ваше появление, осмелюсь заметить, вызвало куда более сокрушительный эффект, – парировала я с лёгкой, игривой насмешкой. – Мы сегодня – две тёмные лошадки.

– Похоже на то, – отозвался он, и на мгновение между нами повисла густая тишина, нарушаемая лишь шорохом платьев других пар. – Зачем ты танцевала с тем юношей? Его имени не было в списке рекомендованных лиц.

– Не желала изображать брошенку, сиротливо стоя в стороне, – ответила я ровным тоном. – К тому же… до него я делила танец с герцогом Вестрейном.

Каэль мгновенно напрягся, плечи окаменели, дыхание стало чуть резче.

– Знал, что Лионель не упустит случая. Он вёл себя… подобающим образом?

– Более чем. Рассыпался в дежурном флирте, но я вовремя «включила дурочку». Притворилась, что не улавливаю ни одного из его изысканных намёков.

– Хорошо, – коротко кивнул мужчина. – С ним никогда не оставайся наедине. Это опасно.

В его низком голосе прозвучало странное, клокочущее напряжение, граничащее со скрытой яростью. Неужели это… ревность? Нет, глупости. Быть не может. Но почему тогда от его обжигающего взгляда у меня так кружится голова? Почему сердце замирает от каждого его вдоха, ловя ритм его движений? И почему, когда он прижимает меня к себе чуть крепче, чем дозволено приличиями, во мне не рождается привычного, выжженного годами желания вырваться и бежать?


***

Когда последние аккорды музыки угасли, оставив меня в звенящей тишине, показалось, что мир вокруг окончательно замер, и лишь бешено колотящееся сердце нарушало этот покой. Я неустанно твердила себе: всё это лишь красивая картинка для завтрашних газетных передовиц. В каждом его слове, в каждом моём жесте сквозила ложь, которую мог бы заметить любой внимательный наблюдатель. Но почему тогда в самом тёмном, потаённом уголке души предательски прорастало дикое желание поверить? Неужели я всё ещё настолько отчаянно жажду быть нужной? Или мне просто хочется, чтобы этот обжигающий взгляд был направлен на меня не ради хитроумного плана, а ради меня самой? «Не время, Эли… Забудь. Просто играй», – одернула я себя, прогоняя назойливые мысли, и вновь сфокусировалась на мужчине. Он мягко отстранился, но не разрывал зрительного контакта; в его глазах не было ни тени нерешительности, лишь холодный расчёт и нечто, похожее на вызов. Я кожей чувствовала, как на нас сфокусировались десятки чужих взглядов. Весь зал превратился в безмолвный живой занавес, затаивший дыхание в ожидании финального аккорда этой драмы.

Каэль сделал выверенный полушаг назад. Стоило последним нотам вальса окончательно раствориться в воздухе, как в его ладони, словно по мановению чар, возникла небольшая коробочка из чёрного бархата.

Он медленно опустился на одно колено. В этом жесте было столько врожденного благородства и пугающей, сдержанной силы, что он казался героем древних саг, сошедшим с пергамента. Откинулась крышка, и внутри, пойманный сиянием тысяч свечей, вспыхнул драгоценный огонь. Это было кольцо – тонкое, изысканное, увенчанное небольшим рубином, который пламенел, точно осколок рассвета, навеки заточенный в камне.

– Элиара Блан, – произнёс он.

Голос звучал обманчиво спокойно, но в нем прорезался тот самый хрипловатый, властный оттенок, от которого по моей спине пробежала дрожь.

– Ты станешь моей женой?

По залу прокатилась волна восхищённых вздохов и лихорадочного шёпота. Дамы судорожно сжимали веера, мужчины вскидывали брови, невольно признавая мастерство этого хода. А я… я застыла, сражённая наповал. На ресницах – повинуясь актёрскому чутью или, быть может, зову сердца, который я так старалась заглушить, – задрожали слёзы. Губы чуть приоткрылись в немом изумлении. Я не сразу нашла в себе силы кивнуть – молча, сокрушённо, будто слова действительно застряли в горле от избытка чувств.

Каэль поднялся и, бережно коснувшись моей руки, скользнул кольцом по пальцу. В этот миг мир для меня окончательно перестал существовать. Он выбрал именно то, о чём я грезила в самых сокровенных, почти запретных фантазиях. Он… попал в самую суть моей израненной души. Крошечный алый камень. Цвет его глаз. Цвет пролитой крови. Цвет рождающегося рассвета. Цвет моей выстраданной свободы.

Аплодисменты взорвались стихийной волной, накрывая нас с головой. Вокруг расцветали улыбки, слышались поздравления, восторженные возгласы. Всё выглядело как ожившая сказка – почти настоящая и счастливая. И на одно короткое, безумное мгновение я позволила себе забыть, что за каждым красивым фасадом всегда прячутся тени. В моём случае эти тени незримо следовали по пятам. Ванстены. Сквозь ликующий гул оваций я кожей чувствовала их прожигающие, полные ненависти взгляды. Их аплодисменты были лишь пустой данью этикету, их лица – застывшими масками. На скулах Люциана гуляли желваки от едва сдерживаемой ярости; Себастьян лишь прищурился, препарируя меня своим аналитическим, ледяным взором. Но взгляд Вивьен… он был по-настоящему убийственным – ледяным, острым, как кинжал. Она смотрела на меня так, словно была готова разорвать моё платье, мою жизнь, мою душу прямо здесь, на глазах у изумлённой публики. Ну разумеется. Я же только что, на глазах у всех, забрала её героя. Я не отвела взора. Продолжала улыбаться – легко, нежно, чуть склонив голову набок. В этом жесте читался безмолвный, торжествующий вызов: «Вы сами сотворили это чудовище. Теперь наслаждайтесь плодами своего труда».

Каэль властным, но на удивление бережным движением взял меня под руку. Под несмолкаемый гром рукоплесканий мы медленно направились к выходу, величественно покидая эту сверкающую арену тщеславия. Оставляли за спиной удушливый шум и приторное лицемерие бала. Когда тяжёлые створки дверей с глухим стуком отсекли нас от залы, мне показалось, что я впервые за вечер смогла сделать полноценный, глубокий вдох. На улице царила благословенная ночная прохлада, густо пахнущая дождём и ночными цветами. Карета уже дожидалась у крыльца – изящная, темная, с серебряным гербом графа Варна, таинственно мерцающим на дверце. Каэль помог мне подняться по ступеням, сохраняя безупречную обходительность, будто всё это не было грандиозным обманом. Словно он действительно был пылким женихом, оберегающим свою невесту от ночного холода.

Мы опустились на мягкие сиденья. Дверца захлопнулась, окончательно изолируя нас от внешнего мира, и в экипаже внезапно воцарилась тишина. Ни зрителей, ни слепящего света, ни навязчивых скрипок. Только он и я в тесном пространстве кареты. Только мои дрожащие пальцы в бархатной, почти осязаемой немоте ночи. Карета тронулась, мерно покачиваясь на рессорах. В полумраке салона рубин на моём пальце вспыхивал тревожным алым огоньком при каждом свете придорожного фонаря. Он был моим главным напоминанием о блестяще сыгранном спектакле… и о той пугающей секунде, когда под светом люстр я почти позволила себе в него поверить.


***

Мы ехали в тишине. Половину пути – ни слова, ни вздоха. Я не находила в себе сил нарушить это безмолвие, а он… он просто сидел рядом, окутанный тенями, отгороженный от меня невидимой стеной. Казалось, графу Варну попросту нечего мне сказать – или же он не считал нужным тратить слова на ту, в ком видел лишь временного союзника, но никак не равного собеседника.

За окном в лихорадочном, призрачном танце мелькали огни фонарей, чернели костлявые силуэты деревьев, а мимо проплывали заснувшие дома – тёмные, безмолвные, словно ждущие первого предрассветного луча, чтобы вновь ожить. Я долго всматривалась в этот зыбкий, ускользающий мир, пока взгляд невольно не вернулся к собственной руке. Тонкое кольцо с алым камнем словно жило своей отдельной жизнью. Рубин пульсировал мягким, внутренним светом, отбрасывая на бледную кожу тёплые, кроваво-красные блики – точно крошечные капли рассвета, запертые в оправе.

– Тебе нравится? – внезапно прорезал тишину голос ящера – низкий, спокойный, но с едва уловимой хрипотцой.

Я вздрогнула от неожиданности и подняла глаза. Каэль смотрел на меня в упор. В его лице читалось обычное спокойствие, приправленное каким-то неуловимым, почти болезненным интересом.

– Да, – тихо отозвалась я, позволяя слабой, почти робкой улыбке коснуться губ. – Очень. Оно… изящное. И камень… завораживает. Вы выбрали его под цвет собственных глаз? Ради пущего эффекта на публику?

Каэль едва заметно усмехнулся – и в этой усмешке, впервые за вечер, не было привычного холода, только лёгкая, почти человеческая теплота.

– Не только. – Он на мгновение отвёл взгляд, словно листая страницы памяти. – Я видел, как ты замираешь на балконе по утрам. Когда мир ещё погружен в глубокий сон, а небо лишь начинает менять свой цвет. Ты всегда смотришь на восток с таким выражением, будто ищешь в рассвете что-то жизненно важное. Я рассудил, что этот момент тебе дорог. Этот цвет – символ нового дня, первородного огня и начала пути. В этом пламени я увидел отражение тебя самой.

Моё сердце сжалось, пропустив удар. Я не была готова к такой проницательности, к такому пугающему вниманию к деталям моей жизни.

– Вы не ошиблись… мне действительно дорог рассвет, – прошептала я, чувствуя, как комок подкатывает к горлу. – И красный цвет. Он кажется мне… живым. Согревающим.

Я снова опустила взгляд на кольцо. Теперь его мерцание казалось мне не просто игрой света, а чем-то глубоко личным. Почти интимным признанием в том, что в этом огромном, холодном замке за мной наблюдали не как за «вещью», а как за живой душой.

– И как вам Вивьен? – спросила я после затянувшейся паузы.

Голос прозвучал осторожно, почти бесплотно. Мне жизненно необходимо было прощупать почву, узнать, какой след оставила в его мыслях моя сестра.

– Эффектная особа, – отозвался он нейтрально. – Обаяния ей, признаю, не занимать.

Его ответ отозвался во мне резким, неприятным диссонансом – не вульгарной ревностью, а скорее чувством, будто чья-то грубая рука задела струну, которую я поклялась хранить в тишине.

– С завтрашнего дня тебя завалят корреспонденцией, – сухо продолжил он, возвращаясь в привычное русло делового прагматизма. – Полетят приглашения на балы, закрытые ужины, светские приёмы. Принимай их. Это неотъемлемая часть твоей новой ипостаси. Тебе придётся научиться плести кружево связей – особенно с влиятельными дамами высшего круга. Это твоя броня.

– Слушаюсь, – кратко обронила я и вновь прильнула к холодному стеклу окна, чувствуя, как ночной воздух просачивается сквозь щели.

Казалось, на этом наш лимит слов на сегодня исчерпан, и я была этому почти рада. Но тишина длилась недолго.

– Ты устала? – негромко спросил мужчина спустя минуту.

– Да… но не от дороги, а от людей, – я не обернулась, продолжая гипнотизировать бегущие тени за окном. – Их взгляды, шёпот. Но в целом – всё прошло удачно. Сегодня мы обошлись без открытых столкновений, и это уже можно считать маленьким триумфом.

Я на мгновение замолчала, подбирая слова.

– Однако на следующих раутах, особенно если там объявятся Ванстены… стоит быть начеку. Теперь, когда они уязвлены, они способны на любую низость.

Каэль не ответил. Безмолвие снова опустилось между нами, но теперь в нём появилось странное, почти мирное спокойствие двух союзников, только что выживших в засаде.

Вскоре экипаж плавно замер у парадного входа в особняк.

Не дожидаясь, пока Каэль по привычке подаст мне руку, я сама толкнула дверцу и вышла в прохладную ночь. Мне невыносимо хотелось тишины. Своего собственного, не захваченного чужими взглядами пространства. Глубокой тени и абсолютного одиночества. Не проронив ни слова на прощание, я почти бегом направилась к себе – туда, где можно было наконец сорвать мешающую маску, сбросить тесный корсет и остаться наедине с пульсирующим рубином на пальце.

С крошечным осколком рассвета, который, вопреки всему, всё ещё грел мою душу.