# Первая исповедь

Владимир Илюша

Всегда интересно было – где авторы берут сюжеты для своих рассказов? Когда же рождается рассказ? Тогда, когда автора «цепляет» какая-то тема или история, и он хочет её раскрыть? Или в процессе самого написания?

На сюжет этого рассказа меня подвигла всего одна фраза попутчика. Подвозил как-то человека домой, разговаривали по дороге, он вышел ближе к дому и пошёл себе. А меня как обухом. И эта фраза всё крутится и крутится…

Когда подъезжал к дому, практически рассказ был уже мысленно написан. «Рыба», так сказать. Но когда сел набирать текст, то вдруг рассказ словно ожил и затребовал вообще другую сюжетную линию.

Это было удивительно. И оба раза – и в машине, и уже при понимании, что рассказ нужно расширить в сюжете, были чувства, эти самые ни с чем несравнимые чувства радости и удивления.

Сложно передать. Легче сесть и попробовать написать о чём-либо.

Первая исповедь


1549 год. Лопь. Устье реки Нива, мужской монастырь на левом берегу.


– Пошто плачешь, Митрофан?

– Так ведь, вот жалко мне, отец Феодорит… Вы вот говорите, швед ровно через полста лет пожжёт наш монастырь, иноков многих побьют насмерть. Вот и плачу. Всего год, как построили монастырь, братия у нас какая… Мы все друг дружке как семья. Как же так?

– Храм новый выстроют на этом месте, не печалься. Позже только сильно… Ты уже жив не будешь тогда. И за братию ты не печалься. До того, как это сбудется, тысячи лопарей примут веру нашу православную, так что Господь сам лично будет каждого из тех монахов встречать у ворот Рая.

Псаломщик вытер рукавом слёзы и заулыбался.


Настоятель монастыря не раз являл братии чудеса прозорливости, поэтому Митрофан ни на каплю не засомневался в словах отца Феодорита. Значит так и будет.

– Значит так и будет, – повторил он шёпотом.


В монастыре было тихо. Иноки были на работах: одни рубили лес, другие строили солеварню, кто ловил рыбу на реке, а кто проверял морские тони. До вечерней службы никого и не увидишь – все при деле. Слышно было, как переговаривались крестьяне во дворах на другом берегу. Да зазывно кричали чайки, кружа над рыбаками, раскладывающими солёную селёдку по бочкам.


Феодорит с застывшим лицом смотрел на течение реки и думал о том, что больше всего волновало его на сегодняшний день. Лопари…


Лопари неохотно принимали крещение. А тех из них, кто принимал, спустя какой-то срок монахи обнаруживали в лесу, поклоняющимся камням и деревьям. Или у лабиринтов, выложенных лопарями на берегу моря. Повсеместно монахи докладывали, что лопари используют магию. Все лопари – от мала до велика. Креститься лопари не хотят. Некоторые монахи стали уже роптать, шептались: «что – наша православная вера слабее, выходит, получается?».


Десять лет назад, когда Феодорит только ступил на лопскую землю, он взял с собой как-то за переводчика местного помора, который был женат на лопарке, и понимал их язык, и отправился к шаману лопарей. С ним хотели было броситься в путь десятки иноков в подмогу – они боялись за молодого иеромонаха, что сгинет у дикарей, и следа не найти будет. Отговаривали его, просили писать челобитную новгородскому воеводе, чтобы дал хоть двух стрельцов Феодориту в охрану на аудиенцию к шаману лопарскому, но настоятель – ни в какую. Так и поехал с толмачом и Митрофаном тогда.


Шаман сидел на оленьих шкурах, ни скамеек, ни полок в юрте не было, поэтому Феодорит после приглашения сел тоже на шкуры. Какой-то срок все сидели и молчали. Молчал шаман, и ждали, когда он заговорит. Так попросил толмач, чтобы не заговаривали прежде, чем шаман скажет первым.


Шаман продолжал смотреть на иеромонаха, а Феодорит смотрел на шамана. Глаза в глаза. Наконец, шаман заговорил:

– Я знаю, зачем ты пришёл ко мне. Ты – великий человек. Но из своей высокой юрты ты не видишь того, что вижу я. Здесь, на этих землях, холодно. Кругом дикий зверь. Нужно охотиться много, чтобы прокормить женщин и детей. Приходят твои люди. Они одеты как ты. Говорят: «Верь в нашего Бога, Он поможет». Но нам помогала всегда наша магия, зачем нам ваши боги?