# Обычный день, не считая убийства

Мария Эдель

"Обычный день, не считая убийства" – уютный детектив о том, как жизнь в тихом французском городке рассыпается, стоит в неё вмешаться одной смерти не по расписанию.

Клара Ларош переехала во Францию так давно, что уже забыла вкус гречки. Она мать двоих детей, работает на неполный день и уверена, что лучший спорт – болтовня с подругами за кофе. Её мир прост: школа, магазины, дела по дому и посиделки с Эмили Бонне и Сильвией Мартен. Но всё меняется, когда в её доме при странных обстоятельствах умирает пожилая соседка, к которой Клара уже успела привязаться.

Полиция, включая жандарма Патриса Тверюса, брата Сильвии, настаивает на естественной смерти. Клара замечает мелочи, которые не укладываются в удобную картину.

Разобраться, где заканчиваются случайности и начинается тщательно замаскированное преступление, предстоит компании подруг, у которых талант к расследованиям не хуже, чем к выбору сыра на ужин.

Глава 1.


Среда в пригородах Парижа пахнет круассанами, детскими криками и терпением. Иногда ещё – недопитым кофе, который остыл на кухонном столе, потому что кто-то внезапно решил, что на улицу он пойдёт только в костюме динозавра. И исключительно задом наперёд.


Эта среда ничем не отличалась.


– Они *никогда* не признаются, пока их не прижмут к стенке фактами, – уверенно заявила Эмили, тряхнув своими кудрями так, будто была в студии ток-шоу, а не на детской площадке. Она вытащила из рюкзака пластиковый контейнер с печеньем. – Это классика нарциссического расстройства. Я вчера слушала эпизод про одного типа, который…


– Ещё один подкаст? – устало вздохнула Клара. – Эмили, в какой момент тебя уже позовут вести «Тру Крайм на улице Каштанов»?


– А что, я не против, – хмыкнула Эмили. – Ведущая: Эмили Бонне, мать двоих, эксперт по пятнам от шоколадного крема и насильственной смерти.


Над зеленом квадратом детской площадки, спрятанной между высокими деревьями и аккуратными домиками с черепичными крышами, звенели голоса детей, скрипели качели, и где‑то настойчиво пахло свежей выпечкой – булочная на углу начинала печь круассаны ко второй волне покупателей, для тех, кто любит поспать подольше. Было около одиннадцати утра: то самое время, когда малыши ещё не успели упасть лицом в песок от усталости, но мамы уже с нетерпением ждали тихого часа.


– Я вчера читала, – мягко, но очень принципиально сказала Сильвия, – Книги, если ты помнишь, Эмили, – это такие старые подкасты. Только без ведущего, который каждые десять минут рекламирует матрас.


Эмили фыркнула.


– Ты просто застряла в две тысячи четвёртом в библиотеке. Мы тут, между прочим, уже пережили пандемию, войны, нехватку туалетной бумаги и бензина. Мы не моем посуду, а закидываем ее в посудомойку и слушаем, как кого‑то расчленили и спрятали в коробку из под аккордеона.


– Если бы все *прогрессивные люди* молчали хотя бы час в день, – невозмутимо отозвалась Сильвия, – в мире было бы меньше преступлений. Просто потому что убиваю как раз после непрошеных советов.


Клара усмехнулась. Она сидела на самом краю синей пластиковой лавочки, которая вечно прогибалась посередине, как женщина с хроническим недосыпом. В одной руке у неё был бумажный стаканчик с кофе, во второй – красная машинка её младшего сына Поля, который считал, что если мама держит машинку, то мир безопасен.


– Подкаст был *шедевральный*, – не сдавалась Эмили. – Медсестра исчезла из маленького городка, все думали, что она сбежала с любовником, а потом оказалось, что…


– Не рассказывай, – вмешалась Клара. – Я как раз скачала его. Планировала послушать, пока буду гладить и ненавидеть всех.


Эмили замерла, прищурилась и тут же победно вскинула руку.


– Слышали?! Официально: Клара Ларош вступает в секту людей, которые моют полы под рассказы о расчленёнке.


Сильвия приподняла бровь.


– Настоящие преступления лучше читать. Тогда между тобой и ужасом хотя бы есть бумага. А с подкастами он прямо у тебя в ушах. Без фильтра.


– Ещё и в стерео, – кивнула Клара. – Зато детей проще пугать. Включаешь на минимальной громкости и шепчешь: «Он вошёл в дом, не подозревая, что это его последний…»


Она не успела договорить.


Где‑то за линией каштанов, что тянулась вдоль улицы, воздух прорезал короткий визг сирен. Сначала одна, потом вторая. Обе – подозрительно близко.


Площадка отреагировала мгновенно. Один мальчик уронил ведёрко, девочка на качелях резко затормозила ногами, оставив в песке две борозды. Даже самый крикливый малыш на секунду замолчал, как будто город нажал кнопку «пауза».


– О‑о‑о, – протянула Эмили, вскидывая голову. – Слышите? Это запах…


– Пожалуйста, только не «убийства», – попросила Клара. – Моя старшая уже хочет подрабатывать судебным экспертом. В восемь лет.


Поль, который до этого строил туннель из песка у её ног, поднял голову. Глаза загорелись.


– Мама, это полиция? Там мигалки? – Он почти подпрыгнул. – Там *настоящие* мигалки?


– Наверное, да, – нехотя признала Клара. – Но мы сидим здесь. Играем. Это наш план на ближайшие сорок минут.


Сирена взвыла снова – на этот раз совсем близко. Улица Каштанов упиралась в небольшой тупик: с одной стороны – новые таунхаусы с одинаковыми дверьми, с другой – старые дома с побледневшими ставнями и неожиданно зелёными садами. За двумя поворотами начиналась короткая улочка, где жила мадам Бовуар – хрупкая, всегда накрахмаленная старушка, которая угощала детей карамельками и почему‑то помнила дни рождения всех соседей.


Клара автоматически подумала именно о мадам Бовуар. Просто потому, что по средам та всегда шла за багетом примерно в это время. А сирены надвигались именно туда.


– Представляете, если это… – начала было Эмили.


– Нет, – твёрдо сказала Сильвия. – Только не перед детьми.


Поль уже стоял на ногах. Песок посыпался с его джинсов и из ботинка – комком, который явно отправится с ними домой.


– Мама, я хочу посмотреть, – торжественно объявил он. – Там машинки полицейские. Настоящие. Я потом расскажу в школе!


Он схватил Клару за рукав куртки и решительно дёрнул.


– Поль, нет, – она присела на корточки, стараясь поймать его взгляд. – Это не сериал. Там, наверное, что‑то серьёзное. Мы помешаем.


– Я хо‑о‑очу, – голос предательски задрожал. – Там мигалки! Ты сама говорила, что надо уважать полицию! Я пойду *уважать*!


Эмили прыснула.


– Ну… чисто теоретически, – протянула она, – если мы просто пройдём *мимо*, не вмешиваясь… Мы же законопослушные горожане. Интересующиеся.


– Ты в прошлый раз тоже была «интересующейся», – напомнила Сильвия. – И потом десять минут объясняла жандарму, что оказалась возле оцепления «по дороге в аптеку». В воскресенье.


– Я изучала, – возмутилась Эмили. – Полевое исследование. Ты же сама всегда говоришь, что мир надо наблюдать.


Сирены внезапно стихли. Где‑то рядом по асфальту шуршнули шины. Кто‑то громко крикнул команду. Шум площадки вернулся, но стал нервным, с надрывом.


Клара посмотрела на стакан с кофе. Тоненькое облачко пара исчезло. Кофе остыл. А вместе с ним остыла и иллюзия, что день будет обычным.


– Ма‑ам, ну пожааалуйста, – Поль потянул сильнее. – Я просто посмотрю. Я буду тихим, как ниндзя!


Она знала этот взгляд. Сначала губа дрогнет, потом глаза наполнятся слезами, потом начнётся шоу «сын-катастрофа», и всё равно придётся тащить его домой, вцепившегося в её шею.


И, если быть честной с самой собой, ей тоже хотелось посмотреть.


– Ладно, – выдохнула она. – Но мы стоим далеко. И если полиция скажет уйти – уходим сразу. Договорились?


Поль уже подпрыгивал, как мяч.


– Да! Да! Пойдём‑пойдём‑пойдём!


– Я, естественно, с вами, – бодро объявила Эмили, вскакивая. – Наука требует жертв. Сильвия?


Та с сожалением посмотрела на часы.


– Десять минут, – сдалась она. – Если нас выложат в городской чат как «мамочек‑идиоток на месте трагедии», я свалю всё на вас.


* * *


Они выбрались с площадки, собрав по пути детей, самокаты и одинокую куклу, чья мама куда‑то убежала. Старшие остались под присмотром соседки мадам Рози, как это всегда было: если одна бабушка на лавочке, она «дежурная по району» и автоматически следит за всеми.


– Ты видела вчерашний выпуск? – зашептала Эмили, ускоряя шаг. – Там как раз обсуждали свидетелей. Никто никогда не запоминает детали. Все врут. Это невероятно!


– Это люди, а не камеры, – ответила Клара. – Они помнят страх, а не, прости, номера автомобилей.


Сильвия усмехнулась.


– Ещё чуть‑чуть, и ты сама начнёшь вести подкаст. Осторожно. Эмили тебя вербует.


– Я уже её завербовала, – с довольной улыбкой заявила Эмили. – Это наш общий пилотный эпизод. «Три мамы, один труп». Звучит же продаваемо.


Клара хмыкнула. Идея о том, что они – три мамы с улицы Каштанов – могут расследовать что-то серьёзнее, чем пропавший пенал, звучала абсурдно. И почему‑то одновременно… уютно.


Они свернули за первый угол, потом за второй, миновали цветочный киоск, где вечно недовольный флорист уже выставил на тротуар хризантемы. За поворотом улица сузилась, как горло у человека, который вот‑вот что‑то крикнет.


И они увидели её.


Полицейская машина стояла поперёк дороги, как пробка в бутылке. Синие огни мерцали на старых фасадах – по бледной штукатурке, по закрытым ставням, по металлическим табличкам с номерами домов. Чуть дальше виднелась «скорая» и ещё одна машина жандармерии. Между столбами натянули жёлтую ленту – аккуратно, почти педантично, будто кто‑то заранее репетировал эту сцену.


Клару ёкнуло в груди: это была именно та короткая улочка, где жила мадам Бовуар.


Поль крепче сжал её руку. Ладошка стала липкой.


– Мама… – тихо прошептал он.


Перед домом номер 12 с синей дверью суетились люди в форме. Один жандарм записывал что‑то в блокнот, второй разговаривал с мужчиной в сером халате – тем самым медбратом, который иногда провожал мадам Бовуар до булочной. Виталий. Высокий, широкоплечий, с лёгким акцентом, который так любили старушки.


Сегодня он не улыбался. Лицо у него было бледное, как простыни из его же больницы.


– Это же Виталий, да? – шепнула Эмили. – Тот, который приносил мадам Бовуар суп в термосе… Ох.


– Тихо, – одёрнула её Сильвия. – Не указывай на людей, мы не на сафари.


Клара машинально поискала глазами знакомую фигуру в кашемировом кардигане, с аккуратным пучком седых волос. Ничего. Только носилки у подъезда. И чёрный мешок, слишком чёткий в солнечном свете.


В горле пересохло.


Она почувствовала, как уходит куда‑то вниз привычная почва из «детской площадки, круассанов и планов на обед». На её месте возникла другая реальность – та самая, где сирены, мигалки и вопросы, на которые никто не готов отвечать перед детьми.


– Девочки, – тихо сказала Клара, сама удивившись, как серьёзно прозвучал её голос. – Похоже, наша среда только что сильно усложнилась.

Глава 2.


Если бы у будней были титры, у среды Клары они выглядели бы так:


«В ролях:

Клара Ларош – мать, слегка помятая событиями утра.

Поль Ларош – ребёнок, узнавший слово "труп" раньше, чем “ипотека”.

Дополнительно в эпизоде: жандармы, соседки и печенье в форме медведей»*.


* * *


– Мама, а она *точно* умерла? – Поль поднял на Клару глаза, в которых отражалась мигалка. – Может, просто очень крепко спит?


Часть Клары, та, что любила мир без сложных объяснений, хотела сказать: «Да, Поль, просто спит». Но другая часть вспомнила мамин голос: *«Никогда не делай из детей идиотов. Мир сам успеет»*.


– Да, Поль, – тихо ответила она. – Но давай мы об этом поговорим дома, ладно?


Это была универсальная фраза, которую можно было применять ко всему: к смерти, к «откуда берутся дети» и к вопросу, почему папа иногда спит на диване.


– Я тоже хочу дома поговорить, – мрачно сказала Эмили. – С бутылкой вина.


– До тихого часа ещё далеко, – заметила Сильвия. – И, между прочим, ты обещала больше не пить среди бела дня после истории с садиком и «пьяной воспитательницей».


– *Технически* я тогда просто дегустировала, – обиделась Эмили. – И вообще, никто не доказал, что я танцевала «Макарену» в раздевалке.


Жёлтая лента чуть дрогнула, и к ним обернулся один из жандармов – молодой, уставший, с мешками под глазами, как у родителей детей до трёх лет.


– Мадам, с детьми сюда нельзя, – вежливо, но твёрдо сказал он. – Пожалуйста, отойдите подальше.


Клара уже собиралась кивнуть и увести всех обратно к качелям и предсказуемости, когда рядом что‑то щёлкнуло: каблуки по асфальту, знакомый голос, от которого в школе замирали и хулиганы, и отличники.


– Мадам Ларош?


Клара замерла. Обернулась. И увидела его.


Патрис Тверюс, в форме, с блокнотом, с тем самым выражением лица «я сейчас очень занят, но, увы, воспитан».


– О, – выдохнула она. – Привет.


– Привет, – Патрис кивнул ей, потом Эмили и Сильвии. – И вам доброго утра, мадам «Тру Крайм».


– Я официально признана, – гордо прошептала Эмили. – Это успех.


– Патрис, – Сильвия всплеснула руками. – Ты хоть скажешь, что случилось? Это же мадам Бовуар?


Он вздохнул так, как вздыхают старшие братья, которые рассчитывали на тихую рабочую смену, а получили сестру, подруг, детей и потенциальную катастрофу в соцсетях.


– Я *не могу* говорить, – подчеркнул он. – Вы это знаете. Официальная информация будет позже.


– То есть да, – шепнула Эмили. – Раз не может говорить, значит – да.


Патрис смерил её взглядом.


– Эмили, пожалуйста, не устраивай здесь подкаст в прямом эфире.


Она уже открыла рот, но Клара опередила:


– Мы уходим. Правда. Просто… – она запнулась. – Мы её знали. Мадам Бовуар. Она вчера ещё…


*Смеялась. Ругалась на цены. Спрашивала, почему Поль опять без кепки.* В горле неприятно защипало.


Патрис чуть смягчился.


– Клара, я понимаю. Но сейчас это место происшествия. Я не хочу, чтобы вы… – он посмотрел на детей. – Чтобы они это запоминали.


Поль тут же выпрямился.


– Я ничего не запомню! – радостно заявил он. – Я могу быть как свидетель из маминых сериалов: ничего не видел, ничего не знаю.


– Я не смотрю *такие* сериалы, – автоматически возразила Клара, чувствуя, как щеки предательски вспыхивают.


– Конечно, – сухо заметил Патрис. – Тогда, наверное, я видел не тебя вчера в магазине, это же не ты обсуждала с кассиршей «Женщину с секретом».


– Это другое, – буркнула она.


– Ты серьёзно смотришь «Женщину с секретом»? – ахнула Эмили. – Там же уровень сценария – «он убийца, потому что у него брови злые».


– *У некоторых* людей просто злые брови, – заметил Патрис. – И они не убийцы. Они просто так живут.


Он кивнул ей ещё раз, уже профессионально:


– Клара, если ты не против, позже я зайду. Пара вопросов. Как ближайшая соседка, ты, возможно, что‑то видела или слышала вчера.


Её желудок свернулся в тугой узел.


– Вчера… – Она вспомнила: подкаст на кухне, дети, крошки на полу, список покупок. И где‑то на фоне – приглушённый звук телевизора из квартиры мадам Бовуар, как всегда. – Конечно. Заходи.


– Только предупреди заранее, – вставила Эмили. – Мы сделаем печенье, чтобы всё было как в приличном детективе. Допрашивать надо с мишками.


Патрис фыркнул.


– Я приду *не* ради печенья.


– Это потому, что ты ещё не ел мои мишки с начинкой, – обиженно сказала Эмили. – Они меняют жизни.


– Налоговую ты ими тоже планируешь менять? – тихо спросила Сильвия. – После твоей прошлогодней декларации…


– *Это была творческая интерпретация фактов*, – отчеканила Эмили.


* * *


Дорога домой заняла вдвое больше времени: каждый куст, каждая соседка, вынырнувшая из подъезда, стремились обсудить случившееся, хотя ещё никто ничего не знал.


– Говорят, сердце, – шептала одна.


– Говорят, ограбление, – вторила другая.


– Говорят, *инопланетяне*, – буркнула Клара себе под нос, ускоряя шаг.


Поль тянул её за руку:


– Мама, а если мадам Бовуар сейчас на облачке? Там, наверное, тоже есть булочная?


– Там есть всё, что она любила, – ответила Клара, сама удивившись, как быстро нашла слова. – И, надеюсь, нет коммунальных платежей.


– Тогда ты туда тоже захочешь? – подозрительно уточнил он.


– Когда‑нибудь, Поль, – устало улыбнулась она. – Но не сегодня. Сегодня у нас макароны и логопед.


Дом встретил их обычным бардаком: рюкзаки на полу, один кроссовок посреди коридора, странный запах, напомнивший Кларе, что в духовке с утра стояла лазанья.


– О Боже, – выдохнула она, бросаясь к плите. – Если я сожгла лазанью, день официально признан проваленным.


К счастью, лазанья была лишь слегка подрумяненной, как турист после первого дня на пляже.


– Я думала, – задумчиво сказала Сильвия, пока они выгружали детей и сумки, – что когда на нашей улице что‑то *такое* случится, я буду… не знаю… более готовой? А сейчас ощущение, будто нас записали в какой‑то сериал, не спросив.


– Ну, раз записали, – пожала плечами Эмили, – давайте хотя бы будем главными героинями, а не массовкой с колясками.


Клара посмотрела на свою кухню: чашки, детские рисунки на холодильнике, список «купить: молоко, салфетки, не сойти с ума».


*Главная героиня*, ага.


– Эмили, – осторожно сказала она. – Ты понимаешь, что это реальная смерть, а не твой подкаст?


Та на секунду посерьёзнела, что уже само по себе было тревожным знаком.


– Понимаю. Поэтому я и хочу быть внимательной. – Она понизила голос. – Ты вчера слышала что‑нибудь? Крики, шаги, подозрительную музыку из хоррора?


– Подозрительную музыку из хоррора я слышу только, когда захожу в комнату детей, – отрезала Клара. – А вчера… нет. Только телевизор у мадам, как всегда.


Сильвия прикусила губу.


– Она ведь говорила… – тихо начала она.


– Что? – обернулась Клара.


– Ничего. – Сильвия улыбнулась своей мягкой, примиряющей улыбкой. – Потом расскажу. Может, я просто накручиваю.


Клара знала эту интонацию. *«Потом расскажу»* у Сильвии означало: «Есть что‑то важное, но я не уверена, что это не взорвёт всем мозг прямо сейчас».


– Ладно, – вздохнула она. – Давайте так: вы забираете своих монстров, я кладу своих спать, потом кофе у меня. И без подкастов, Эмили.


– Но мы же *вживую* в подкасте, – возмутилась та. – Это исторический момент!


– Давайте лучше чай, – жёстко повторила Клара. – И мишки с начинкой. Если хочешь расследовать, корми следствие.


* * *


Через час дом был тише. Поль спал, зажав в кулаке игрушечную машинку. Старшая, Лена, посапывала, обняв зайца без одного уха. Клара стояла на кухне, глядя, как закипает чайник, и пыталась собрать мысли в аккуратную стопку.


Не получалось. Мысли были, как носки после стирки: один всегда теряется.


Звонок в дверь заставил её подпрыгнуть. Естественно, это была не Полиция с Большой Буквы, а Эмили с миской печенья и Сильвия с выражением лица «я принесла что‑то важное и совесть».


– Я не шучу, – с порога заявила Эмили. – Если месье Тру Крайм, то есть твой любимый жандарм, придёт и не съест хотя бы одного мишку, я официально подаю жалобу на его человечность.


– Он *не мой* любимый, – автоматически возразила Клара.


– Конечно-конечно, – хором ответили обе.


Они расселись за столом, как всегда: Эмили – лицом к окну, чтобы видеть улицу и всех подозрительных прохожих; Сильвия – ближе к детской, чтобы слышать, если кто‑то заплачет; Клара – между ними, как дипломат между двумя немного сумасшедшими странами.


– Ладно, – сказала Клара, разливая кофе. – Теперь давайте честно. Мы можем притвориться, что живём обычной жизнью. Или признать, что что‑то *очень* странное произошло буквально в трёх домах от нас.


– Голосую за пункт два, – подняла руку Эмили. – И за то, чтобы у нас была доска, как в сериалах. С фотографиями, ниточками и загадочными стрелочками.


– У нас есть холодильник и магниты, – сухо заметила Клара. – Начнём с этого.


Сильвия закрутила ложечку в чашке, как будто от этого зависел мировой порядок.


– Мадам Бовуар… – медленно произнесла она. – Она неделю назад сказала странную вещь. Я думала, это её обычное ворчание, но сейчас… – Сильвия подняла глаза. – Она сказала: «Если со мной что‑то случится, это будет не случайно».


На кухне стало очень тихо. Даже холодильник, кажется, решил не шуметь.


– Прекрасно, – прошептала Клара. – И ты говоришь об этом только сейчас?


– Я думала, она драматизирует, – виновато ответила Сильвия. – Она была зла на мэра из-за истории с её домом. И ещё… – Она помолчала. – Она сказала, что кто‑то «крутится» вокруг стариков на нашей улице. Слишком вежливый. Слишком услужливый.


Эмили медленно откусила мишку, не сводя глаз с Сильвии.


– Вопрос: она имела в виду Виталия? – спросила она.


Клара вспомнила высокого медбрата перед домом номер 12, его лицо, белое, как простынь, и то, как он держал руки – по‑военному прямо, чтобы не дрогнуть.


– Он… он всегда был добрый, – неуверенно сказала она. – Старушки его обожали. Даже моя мама, а это показатель!


– В подкасте вчера как раз говорили про такое, – мрачно произнесла Эмили. – Самые «добрые» иногда…


– *Нет*, – резко перебила её Клара, сама удивившись силе голоса. – Я не собираюсь превращать Виталия в маньяка только потому, что ты так решила на основании трёх подкастов и одного печенья.


Эмили вздохнула.


– Ладно. Но имей в виду: статистика на моей стороне.


– Статистика может подождать, – устало ответила Клара. – А вот Патрис – нет. Он придёт, и… – она посмотрела на своих подруг. – Девочки. Может, мы и правда что‑то видели. Или слышали. Или… пропустили.


Эмили и Сильвия переглянулись. В этот момент, впервые за утро, они все трое почувствовали одну и ту же вещь: как по уютной, знакомой улице Каштанов прошёл холодок, оставив лёгкий след.


– Знаете что, – тихо сказала Клара. – Давайте так. Мы *поможем* ему. Не будем мешать, не будем лезть куда не просят… Ну, почти, – она скосила глаза на Эмили. – Но если мадам Бовуар правда думала, что с ней может случиться что‑то плохое, мы не имеем права просто снова пить кофе на детской площадке и обсуждать скидки на подгузники.


Эмили медленно кивнула.


– Новый подкаст, – шепнула она. – «Три мамы и одна обещанная правда». У нас даже первый эпизод уже есть.


– Эмили, – вздохнула Сильвия. – Может, хотя бы сначала дождёмся официальной версии от полиции?


– Конечно, – мило улыбнулась Эмили. – Мы же законопослушные гражданки. Мы просто… чуть‑чуть… будем внимательнее остальных.


Клара посмотрела на две знакомые до каждой морщинки, до каждого жеста лица. На свои кружки с кофе. На коробку с мишками.

Глава 3.


Если бы у допросов были уровни сложности, как в компьютерных играх, Клара поставила бы своему – «для начинающих, но с подвохом».


* * *


Патрис появился без стука.


То есть, *формально* он постучал – один раз, коротко, по‑жандармски. Но уже через секунду дверь приоткрылась, и в проёме возник он сам, в форме, с папкой под мышкой и видом человека, который надеялся на скучное утро с бумагами, а получил трёх мам, двоих детей и миску печенья в форме медведей.


– Прошу прощения, мадам, полиция, – сухо произнёс он, а потом увидел стол. – И… кулинарное сопровождение.


– Мы подкрепляем показания, – объяснила Эмили и придвинула к нему миску. – Психологическая поддержка свидетеля и следствия. Берите мишку, это не подкуп.


– Если бы это был подкуп, – заметила Сильвия, – она бы хотя бы испекла тарт татен.


– Спасибо, сестра, – кивнул Патрис. – Полезно знать, что мою честность оценивают выше яблочного пирога.


Он снял фуражку, аккуратно повесил на спинку стула и сел напротив Клары. Блокнот, ручка, официальный взгляд. Только тень усталости под глазами и капля кофе на манжете выдавали, что он всё ещё человек.


– Хорошо, – сказал он. – Клара, давай попробуем побыстрее, пока твои… – он кивнул в сторону детской комнаты, – не проснулись и не решили, что я здесь, чтобы играть в полицейского и вора.


– Вора у нас уже играет мэр, – буркнула Эмили.


– Эмили, – одновременно произнесли Клара и Сильвия.


Патрис сделал вид, что не услышал. Или действительно не услышал – профессиональная глухота к лишним звукам.


– Итак, – он раскрыл блокнот. – Вчера вечером. Во сколько ты вернулась домой?


Клара выпрямилась, как на экзамене.


– В половине шестого. Мы были на площадке. Дети… – она мельком глянула на коридор, – орали. Я грозилась никогда больше не рожать. Обычный день.


Патрис кивнул.


– Нужно точнее.


– Я сфотографировала Поля на качелях и выложила в сторис в 17:21, – вмешалась Эмили. – Там видно часы на табло аптеки. Могу показать.


– Конечно, можешь, – вздохнул Патрис. – Но *позже*. Сейчас пусть Клара сама. Ты слышала что‑то необычное, когда поднималась?


Клара задумалась.


Лестница, запах супа из квартиры на втором, чей‑то телевизор, детские ботинки у чужой двери. Всё как всегда. Почти.


– Телевизор у мадам Бовуар был включён, – сказала она. – Как обычно. Она всегда смотрела новости в это время. Голоса… но я не прислушивалась. Поль уже пытался снять кроссовки на лестнице.


– То есть криков, шумов, ничего? – уточнил Патрис.


– Только крик Поля, когда я сказала, что конфету он получит *после* ужина.


Эмили кивнула.


– Могу подтвердить. Этот крик был слышен на половине улицы и, возможно, в соседнем департаменте.


– Спасибо, – сухо ответил Патрис. Он сделал пометку и поднял глаза: – Вчера после восьми вы из квартиры не выходили?


– Нет. – Клара на секунду запнулась. – Лена делала уроки, Поль строил из кубиков гараж для игрушечной катастрофы, я… мыла посуду. Слышала шум воды у мадам в ванной – по трубам. Как всегда. Потом, наверное, телевизор. А потом уже тишина.


Он кивнул, быстро записывая.


– Ты в какое время легла?


– В одиннадцатом. – Она нервно усмехнулась. – До этого пыталась дослушать подкаст, но уснула раньше развязки.


– Подкаст, – тут же встрепенулась Эмили. – «Тринадцать ошибок следствия»! Там как раз говорилось, что первые свидетели…


– Эмили, – не отрываясь от блокнота, сказал Патрис, – если ты сейчас начнёшь цитировать, я составлю протокол и на тебя. По факту… звукового сопровождения.


Эмили послушно захрустела мишкой.


Клара поймала себя на том, что считает вдохи и выдохи. Любое слово вдруг казалось или слишком важным, или абсолютно глупым.


– Патрис, – тихо сказала она. – Ты хочешь знать, видела ли я убийцу. Но я… не видела никого. Только…


Он поднял взгляд.


– Только?


Она колебалась секунду.


*Сказать? Не сказать? А если это просто совпадение? Если это глупость?*


Но в голове всплыли слова Сильвии: *«Если со мной что-то случится, это будет не случайно»*.


– Виталий был на улице, – выдохнула она. – Вчера, когда мы шли с площадки. У дома мадам Бовуар. С пакетом из супермаркета. Я подумала, что он кому‑то несёт продукты.


Тишина упала, как крышка кастрюли.


Эмили перестала жевать.


Сильвия сжала ложку так, что она тихо стукнула о чашку.


Патрис лишь кивнул, будто ждал этого.


– В какое время?


– Около… – Клара закрыла глаза. – Пятнадцать… двадцать минут седьмого. Я посмотрела на часы, потому что вспомнила, что забыла купить молоко.


– Да, – задумчиво произнёс Патрис. – В этом районе у всех важные события связаны с молоком.


Он сделал пометку, закрыл блокнот, но не встал.


– Клара. – Голос стал мягче. – Это не значит, что Виталий виноват. Это значит только, что он был здесь. Как и половина соседей, возможно. Мы проверим. *Я* проверю.


Эмили прищурилась.


– А он что говорит?


– То, что и положено говорить человеку, который пока ничего не обязан говорить, – ответил Патрис. – Вежливо, спокойно, с акцентом. И просит позвонить своему адвокату.


Сильвия вздрогнула.


– Он… он сам пришёл? Или…?


– Это уже детали, – отрезал Патрис. Нет, не как жандарм – как брат, который не хочет, чтобы сестра залезла туда, где ей точно не понравится. – Главное – вы сейчас *ничего* не обсуждаете с соседями. Ни Виталия, ни мадам Бовуар, ни мои вопросы. Поняли?


Эмили вскинула руку.


– А если очень хочется?


– Тогда обсуди погоду, – посоветовал он. – Её пока никто не убивал.


* * *


Когда дверь за ним закрылась, тишина в коридоре показалась особенно громкой.


– Ну, – первой не выдержала Эмили, – официально заявляю: у нас есть Первый Подозреваемый. Иммигрант, медбрат, вежливый, обожаемый старушками… классика жанра.


– Ты сейчас радуешься или цитируешь свой подкаст? – устало спросила Клара.


– И то, и другое, – честно призналась Эмили. – Но, честно, если бы я писала сценарий… я бы сделала его слишком очевидным, чтобы он оказался невиновен. Так что, возможно, он прекрасный человек. Но *временно* остаётся в списке.


Сильвия нахмурилась, глядя в кружку.


– Я не хочу, чтобы его арестовали только потому, что он приносил мадам пакеты, – тихо сказала она. – Он ведь и маме помогал. И месье Жирару с пятого. И даже этой ужасной мадам Дуран, которую все боятся.


– Никто её не боится, – буркнула Клара. – Мы её… уважаем на расстоянии.


Она провела пальцем по ободку чашки.


Виталий с его аккуратными руками, чуть излишней вежливостью, мягкой русской речью, когда он встречал её у подъезда: «Здравствуйте, Клара. Как детки, как ваша мама?» И как он поднимал сумки, будто они ничего не весили.


*Не может же человек, который так бережно поправляет одеяло у чужой бабушки, быть…*


Мысль отказалась заканчиваться.


– Слушайте, – сказала вдруг Эмили, выпрямляясь. В её глазах вспыхнул тот самый знакомый огонёк. – Если полиция сейчас копается в его прошлом, мы не должны отставать.


– Эмили, – простонала Клара.


– Нет, подожди, – вмешалась Сильвия. – Она… в чём‑то права.


Эмили победоносно вскинула брови.


– Повтори, пожалуйста, погромче и на диктофон.


– В *чём‑то*, – подчеркнула Сильвия. – Если мадам Бовуар правда говорила, что кто‑то «крутится» вокруг стариков… мы должны понять, кто ещё, кроме Виталия. Может, она имела в виду кого‑то другого. Или нескольких.


– Или мэра, – тут же сказала Эмили. – Он тоже очень любит «крутиться» вокруг чужой недвижимости.


Клара вздохнула.


– Мы обещали Патрису не вмешиваться.


– Мы обещали не *мешать*, – поправила её Эмили. – Это разное. Я, например, совершенно не собираюсь путаться у него под ногами. Я собираюсь тихо собирать информацию. В духе добросовестного гражданина. С записями, таблицей и, возможно, диаграммой.


Она вскочила, подошла к холодильнику и шлёпнула на него магнит с кривым рисунком Поля.


– Так. Значит, это у нас – штаб. – Она ткнула в холодильник. – Вот здесь будут наши «улики». Слева – люди. Справа – странности. Внизу – печенье.


– Печенье – это не часть доски, – одёрнула её Сильвия.


– Печенье – часть *меня*, – возразила Эмили. – Не отделяй меня от моей сути.


Клара, к собственному удивлению, почувствовала, как по краю серого, тяжёлого утра проступает тонкая линия… нет, не радости. Но чего‑то похожего на опору.


– Ладно, – сказала она. – Один вечер. Один холодильник. И никаких допросов с пристрастием у подъезда. Договорились?


Эмили задумалась.


– А если *очень аккуратно* спросить?


– Эмили, – простонали в унисон Клара и Сильвия.


* * *


Чуть позже, когда подруги разошлись – Сильвия к своим бесконечным делам, Эмили «на разведку в магазин» (читай: к свежим сплетням), – Клара ненадолго осталась одна.


Дети ещё спали. Чай остыл. На холодильнике висел магнит Поля, рядом – жёлтый стикер, на котором Эмили уже успела нацарапать:


**«1. Мадам Бовуар – не верила в случайности.

2. Кто‑то крутится вокруг стариков.

3. Виталий? Кто ещё?

4. Купить молоко.»**


Клара посмотрела на этот список и невольно усмехнулась.


*Главная героиня, ага.*


Где‑то за окном проехала машина. На лестнице кто‑то прошаркал тапками. Обычный день на улице Каштанов делал вид, что ничего не произошло.


Она глубоко вздохнула.


– Ладно, мадам Бовуар, – шепнула она, сама удивившись собственным словам. – Если вы правда думали, что это не случайность… мы попробуем. По‑своему. По‑домашнему.


Где‑то в соседнем подъезде хлопнула дверь.


Именно в этот момент Клара решила: если убийца рассчитывал, что на Каштаны ляжет тишина – он сильно недооценил улицу, где три мамы и один жандарм уже настроили свои… не антенны, конечно.


Скорее, свои чайники.

Глава 4.


На следующее утро улица Каштанов сделала вид, что у неё нет никаких тайн. Солнце честно светило, мусорщики честно гремели баками, родители честно сдавали детей в сады и школы, как чемоданы в багаж: с лёгким чувством вины и огромным облегчением.


Клара, закрывая за Полем дверь садика, поймала себя на том, что впервые в жизни рада его крику:


– *Мама, я не хоочу!*


Пусть орёт. Раз орёт – жив, здоров и не замешан в убийстве. Уже плюс.


* * *


К половине десятого у её двери синхронно материализовались две фигуры: Эмили – с пакетом круассанов и Сильвия – с кофе и выражением лица «вдруг война, а мы не позавтракали».


– Открывай, – зашипела Эмили, ткнув пальцем в звонок так, будто это был тревожный сигнал. – У нас экстренное заседание штаба.


– В штабе не стучат, – мирно заметила Сильвия. – В штабе есть пропуска.


– Наш пропуск – горячие круассаны, – отрезала Эмили. – Клара, я знаю, что ты дома, я видела твою штору!


Клара вздохнула, открыла дверь и отступила, как человек, который вот-вот впустит в дом ураган категории «две подруги и теория заговора».


– Проходите, гражданки следовательницы. Я и не думала прятаться. Надо вам кое-что рассказать…


– Сейчас расскажешь, – сказала Эмили, целуя её в щёку и уже продвигаясь на кухню. – Сначала кофе и обвинения.


– Только *потенциальные* обвинения, – поспешно поправила Сильвия, закрывая за собой дверь так бережно, будто боялась разбудить само Уголовное право. – Мы ещё ничего не знаем.


– Но очень настроены выяснить, – бодро добавила Эмили.


* * *


Через пять минут на столе выстроился скромный, но решительный завтрак: круассаны, остатки вчерашнего печенья-медведей, дымящий кофе и чувство, что где-то на уровне холодильника сейчас будет перерешена судьба как минимум одного медбрата.


Холодильник, кстати, уже принял свою роль: магнит Поля, жёлтый стикер Эмили и ещё один – свежий, с сегодняшним почерком Сильвии:


**«План на день:

1. Не паниковать.

2. Поговорить о Виталии.

3. Всё равно немного паниковать.»**


Клара уставилась на пункт номер два и почувствовала, как внутри что-то неприятно ёкнуло.


– Сразу скажу, – начала она, наливая себе кофе, – если вы предложите устроить ему засаду у подъезда с диктофоном и пирогом, я – против. Вчера вечером мы столкнулись у подъезда…


– И ты говоришь об этом только сейчас, – резко завопила Эмили. – Я думала ты будешь снова рассказывать какую истерику закатил Поль, когда ты ему надела не те носки.


Клара сделала паузу для драматизма и откусила такой кусок круассана, что изящество слегка пострадало.


– Можно без пауз, – попросила Сильвия, отодвинув от нее тарелку – Что вчера произошло?


* * *


Виталий появился в подъезде, как всегда, чуть раньше, чем его ожидали. У этого человека был врождённый такт: он никогда не звонил в дверь, когда дети только что уснули, всегда предлагал донести тяжёлые пакеты, и даже мусор выносил как‑то вежливо.


Сегодня он поднимался по лестнице с двумя сумками продуктов, легко, будто там лежали облака, а не три литра молока и картошка.


– Здравствуйте, мадам Клара, – сказал он, увидев её у дверей, и его «здравствуйте» растянулось мягко и чуть певуче. – Как детки, как вы… держитесь?


*Ну отлично,* подумала Клара. *Теперь даже её моральное состояние стало официальным пунктом повестки дня.*


– Спасибо, всё… нормально, – соврала она и почти физически почувствовала, как у неё в голосе включается режим «маленькая беседа у лифта».


– Я слышал… – Виталий замялся, подбирая слова, – про мадам Бовуар. Очень, очень жаль. Хорошая была бабушка. Характер – бетон, но сердце – золото.


Он понизил голос:


– Полиция уже была у вас?


*У нас, у нас…* Клара почти увидела за его плечом фуражку Патриса и надпись: «СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО, НО ВСЕМ УЖЕ ИНТЕРЕСНО».


– Была, – осторожно ответила она. – Протокол, вопросы… печенье.


Виталий коротко улыбнулся.


– Печенье – это правильно. Печенье помогает от стресса. Почти как таблетки, только не надо рецепт.


«Эмили найдёт в нём родственную душу», – машинально отметила Клара.


Он вдруг перешёл на русский – легко, естественно:


– Если что, вы мне скажите, да? Если вас сильно трясёт, вы не стесняйтесь. Я знаю, как это… когда вокруг смерть ходит.


Слова прозвучали просто, без пафоса, но внутри у Клары что‑то неприятно дёрнулось.


– Вы… уже сталкивались с таким? – вырвалось у неё по‑русски прежде, чем голова успела шепнуть: *«СТОП! Это звучит как начало допроса»*.


Виталий замолчал на секунду. Эта секунда растянулась, как жвачка под столом в школе.


– В Малдове, – наконец сказал он. – Давно. Другая жизнь. Там, где я рос, смерть была как… – он поискал слово, – как старый автобус. Всегда появляется не вовремя, но все к ней привыкли.


Клара кивнула, не зная, что именно она сейчас поддерживает.


– Вы… давно во Франции? – спросила она, выбирая самый безопасный вопрос из всех возможных.


– Достаточно, чтобы любить багеты и ругаться на парковку, – усмехнулся он. – Недостаточно, чтобы не иметь акцент. – Он снова перешёл на французский, бросив ей быстрый, внимательный взгляд: – Не волнуйтесь, мадам Клара. Всё станет ясно. Полиция разберётся. Они всегда разбираются. *Рано или поздно.*


Вот в этом «рано или поздно» прозвучало что‑то такое, отчего Кларе захотелось немедленно вернуться в квартиру, закрыть дверь и сесть спиной к ней, как в плохом фильме.


* * *


– Стоп, – сказала Эмили, когда через полчаса Клара, жестикулируя, пересказывала сцену на лестнице. – То есть он сам заговорил про смерть, сам сказал, что «знает, как это», и *сам* вывел тему на полицию?


– Эмили, он просто пытался поддержать, – устало заметила Сильвия. – Не все, кто говорит о смерти, – убийцы. Иначе половину нашего факультета философии надо было бы арестовать.


– Я бы не возражала, – буркнула Эмили. – Но ладно. Главное не это. Главное – *Молдова*.


Она выговорила «Молдова» так, будто открывала новый сезон своего подкаста: «Тёмные тайны светлых подъездов».


– Эмили, люди *имеют право* родиться в Молдове, – заметила Клара.


– И даже жить там! – добавила Сильвия. – Это не статья.


Эмили, игнорируя подруг, схватила блокнот.


– Так. Пункт первый: «Прошлое. Молдова». Пункт второй… – она прищурилась на Клару. – Ты сказала, он сказал «другая жизнь» таким голосом, как будто это не фигура речи, а… как будто у него реально было *очень* другое прошлое?


Клара поморщилась.


– У него был такой голос, как у меня, когда меня спрашивают, сколько я ем сладкого.


– Значит, скрывает, – удовлетворённо констатировала Эмили. – И раз уж полиция ничего не говорит, нам нужен… альтернативный источник информации.


Клара взяла печенье, но больше для того, чтобы занять руки. В голове всё ещё упрямо всплывал образ Виталия: высокий, внимательный, с аккуратными движениями и мягким русским «здравствуйте».


*Милый медбрат.*


*С тёмным прошлым.*


Эти два определения отказывались стоять рядом спокойно, как дети в очереди за мороженым.


– У «милых медбратов» обычно и прячутся самые тёмные тайны, – сообщила Эмили тоном человека, который видел слишком много скандинавских сериалов. – И, между прочим, твой брат сказал, что обсуждать Виталия нельзя.


– Он сказал «не обсуждать с соседями», – поправила её Клара. – Мы не соседи, мы… соучастницы.


– Со‑*исследовательницы*, – отрезала Сильвия. – И, между прочим, если Патрис узнает, что мы…


Она осеклась. Все трое дружно посмотрели на холодильник, где под магнитом висел стикер.


**«ШТАБ. МЫ НИКОМУ НИЧЕГО НЕ ГОВОРИМ (особенно Патрису)»**


– Видишь, – вздохнула Клара, – мы уже официально преступни… соисследовательницы. Поздно отступать.


– Ладно, – Клара поставила кружку, – выкладывайте. А что вы уже… накопали?


Эмили оживилась так, будто её только что спросили мнение о новом сезоне любимого сериала.


– Итак! – Она подалась вперёд. – Вчера вечером мне позвонила Колетт с третьего.


– Это уже плохо звучит, – пробормотала Клара.


– Подожди. Колетт утверждает, что *ещё год назад* кто-то из соседей говорил ей, что у Виталия были проблемы с законом… у себя там, в…


– В Молдове, – подсказала Клара автоматически.


– Вот. – Эмили победоносно подняла палец. – Значит, слухи *ходили*. И не один раз. Просто никто не вслушивался, потому что он носил сумки мадам и улыбался.


Сильвия нахмурилась.


– Слухи у нас ходят и о том, что мэр тайно спит со своей секретаршей. А у него, между прочим, одна-единственная жена, и то сомнительного качества, – тихо заметила она. – Давай различать факты и сплетни.


– Вот именно, – кивнула Клара. – Где факты?


Эмили вздохнула, но сдаваться не собиралась.


– Факты такие:

1. Виталий был последним, кто видел мадам Бовуар живой.

2. Он прекрасно знает всех стариков в округе, их режим, лекарства и, что особенно мило, их пенсии.

3. У него – судимость. Возможно настоящая, возможно – слухи, 50 на 50.


Сильвия сжала ладонями кружку.


– Он не плохой, – упрямо повторила она. – Я знаю, как он ухаживал за мамой. Как говорил с месье Жираром, когда тот путал день и ночь. Он не похож на…


Она запнулась.


– На убийцу? – сухо подсказала Эмили.


– На человека, который может причинить боль специально, – мягко закончила Сильвия.


Повисла короткая тишина. Где-то в соседней квартире кто-то включил пылесос – жизнь продолжалась, не дожидаясь, пока три мамы разберутся с моральными дилеммами.


Клара вздохнула.


– И что вы предлагаете? Нам не говорят ничего – ни Патрис, ни жандармерия. Мэр делает вид, что занят клумбами. Единственный, кто был рядом со старушками *по-настоящему*, – это Виталий. И да, замечательно, что он добрый. Но это не объясняет, почему мадам Бовуар…


Слова застряли.


Эмили поставила кружку и наклонилась вперёд.


– Поэтому, дорогая моя Клара, настало время использовать твой главный дар.


– Ум? – с надеждой уточнила она.


– Нет. Русский язык.


Клара заморгала.


– Пожалуйста, скажи, что ты не то имеешь в виду.


– Абсолютно то, – радостно заявила Эмили. – Ты – единственная из нас, кто может говорить с ним *по-настоящему*, не через вежливые «бонжур» и «как дела, мадам». Ты можешь спросить, почему он уехал, что за история с судимостью, как он вообще оказался здесь…


– Это называется «допрос», – мрачно заметила Клара. – И я *не* собираюсь допрашивать возможного убийцу на двух языках.


Сильвия поспешно вмешалась:


– Не допрос. Беседа. Разговор. Ты же сама говорила, что он с тобой открывается больше, чем с остальными. Помнишь, как он рассказывал про свою бабушку в деревне?


– Он рассказывал про варенье из вишни, а не про уголовный кодекс, – возразила Клара. Сердце неприятно ускорило шаг. – Я не умею… ну, вот это ваше «выуживать информацию». Я максимум могу выпросить у булочника последний шоколадный эклер.


– Это как раз и есть нужный навык, – одобрила Эмили. – Только вместо эклера – факты.


Клара закрыла лицо руками.


– Нет. Я не хочу. Мне страшно. Что, если… если он *и правда* что-то сделал?


– Тем более нужно знать, – тихо ответила Сильвия. – И Клара, он *не тронет* тебя. Это Виталий, а не маньяк из сериала. Он носит вязаные жилеты.


– Маньяки тоже иногда носят вязаные жилеты, – мрачно бросила Эмили. – Но я согласна с одним: ты не пойдёшь к нему как следователь. Ты пойдёшь как… соседка.


– Я и есть соседка, – устало сказала Клара.


– Вот, видишь, половина легенды уже готова, – оживилась Эмили. – Остаётся придумать, *зачем* ты к нему подходишь. Так, чтобы он не заподозрил, что мы тут устроили маленький любительский Интерпол на кухне.


Она вскочила, подошла к холодильнику и вытащила жёлтый стикер. На обороте быстро нацарапала:


**«Операция "Милый медбрат"»**


– Это сейчас было очень обнадёживающе, – простонала Клара.


Сильвия наконец улыбнулась.


– Давайте придумаем повод. Такой, чтобы он и не подумал, что его… ну, скажем так, аккуратно расспрашивают.


Эмили повернулась к ним с видом режиссёра, готового к мозговому штурму:


– Варианты:

1. Ты просишь совета по уходу за пожилыми – типа для свекрови.

2. Ты хочешь помочь какой-нибудь «одинокой бабушке» и интересуешься, как всё устроено.

3. Ты… ох, мне уже нравится… предлагаешь ему подработку, и в разговоре всё само всплывает.


Клара уставилась в стол.


– А можно вариант «я запираю дверь, завариваю чай и делаю вид, что на улице не существует ни убийств, ни медбратов с судимостью»?


– Можно, – мягко сказала Сильвия. – Но тогда мы так и останемся в неведении. И, честно говоря, мне от этого страшнее.


Клара почувствовала, как что-то внутри сдавилось. Удивительно, но именно тишина после этих слов оказалась убедительнее всех Эмилиных речей.


Эмили кашлянула и снова посмотрела на стикер.


– Значит так. – Она прищурилась. – Мы сейчас не будем тебя отправлять в логово чудовища. Мы просто… аккуратно придумаем сценарий встречи. Чтобы, когда ты *случайно* столкнёшься с ним у подъезда или в магазине, ты знала, с чего начать.


Она уселась обратно, пододвинула к себе ручку и по-деловому сказала:


– Итак, госпожи присяжные мамочки, нам нужен идеальный, абсолютно невинный, восхитительно бытовой предлог, под которым Клара сможет «поболтать» с Виталием так, чтобы он ни о чём не догадался.

Глава 5.


Когда самопровозглашенные детективы задумались о том, какой предлог звучит достаточно невинно, чтобы не напугать потенциального убийцу в вязаном жилете, часы на стене безжалостно пробили двенадцать тридцать.


– Блин, – выдохнула Клара, вскакивая так резко, что стул жалобно скрипнул. – Мне нужно за Полем.


– Уже? – удивилась Эмили. – Мы только дошли до пункта «выяснить тёмное прошлое через печенье».


– В садике обед в двенадцать ноль пять, – мрачно пояснила Клара, натягивая пальто. – Поль опять отказался есть «дурацкую рыбу» со всеми. Воспитательница сказала, что если я его не заберу, он устроит гастрономический переворот.


Эмили понимающе кивнула:


– В твоём сыне живёт мой внутренний критик кулинарии.


У каждой, как всегда, были свои «срочные дела».


Эмили, например, «работала онлайн». Эта формулировка включала в себя:

1. Вести блог о «гармоничном разводе без истерик» (ирония судьбы).

2. Консультировать клиенток по видеосвязи.

3. Успеть на тренировку в зал, где тренер терпеливо делал вид, что не замечает, как она двадцать минут из сорока обсуждает с ним не технику приседаний, а личную жизнь.


– Если я не пойду сегодня, – вздохнула Эмили, подбирая сумку, – мой зал подаст на меня в развод за длительную разлуку.


Сильвия же выглядела так, будто её «дела» всегда происходят где-то в мягком фокусе.


– У меня через час встреча с декоратором, – спокойно сказала она. – Нужно выбрать шторы в гостиную. Пьер говорит, что у нас «слишком уютно, как в деревне». Представляешь?


Клара представила. С их двумя комнатами, игрушками, вечно горой посуды и велосипедом Лены в коридоре, который приходилось переставлять, чтобы открыть дверь – она бы с удовольствием пожила в доме Сильвии с «слишком уютно, как в деревне».


У Сильвии были гувернантки. Во множественном числе. Одна – «основная», другая – «на подхвате», потому что, как говорил её муж Пьер, «дети – это наша инвестиция в будущее, им нужно внимание». Он работал хирургом в Париже, а она помогала «на добровольных началах» в мэрии. Она не нуждалась в своем высшем образовании для работы, она использовала его на благо общества, помогая мэрии разбирать школьную бухгалтерию.


На деле это означало, что близнецов девяти лет кто-то всегда вовремя кормил, переодевал в чистое и подвозил на очередной кружок. А Сильвия старалась не показывать, как устает от роли идеальной хозяйки идеального дома, в котором даже беспорядок выглядел постановочным.


– Я заберу Лену после школы, – напомнила Эмили, повязывая шарф. – Они с Лизой договорились сделать уроки вместе.


Сделать уроки означало визжать под музыку, заперевшись в комнате, изредка спускаясь к маме за перекусом. Эмили была не против, потому что Лизе было веселее в компании. А еще она понимала, что Кларе сейчас непросто.


У Клары было двое детей: Лена – восемь лет, тонкая, внимательная, с глазами старушки-философа, и Поль – три с половиной, маленький диктатор с крошками бисквита на щеках и твёрдым убеждением, что макароны бывают только «как у бабушки».


Лена училась в одном классе с дочкой Эмили, Лизой. Девочки проводили вместе столько времени, что иногда Кларе казалось: они уже тайный подростковый союз, просто ещё не знают об этом.


– Ты уверена, что справишься? – спросила Эмили, чуть сбавив привычный боевой тон. – С Полем и потенциальным допросом медбрата?


Клара хмыкнула:


– Бывают дни и спокойнее. Помнишь, после того, как ты вытащила Лизу из гипса и отдала ей планшет, а она всё равно умудрилась за пятнадцать минут заказать по интернету розового пони в натуральную величину, меня мало что пугает.


– Хорошо, что это было с карточки ее папаши, – усмехнулась жизнерадостная Эмили.


Они засмеялись. Смех всегда получался немного нервным – как у тех, кто и сам не заметил, в какой момент его жизнь стала напоминать сериал, только без рекламных пауз.


***


Дорога в садик и школу давно стала маршрутом на автопилоте.


Клара жонглировала: расписание, кружки, покупки, мысли о мадам Бовуар, о Виталии, о мэре, и – где-то в самом углу сознания – о собственном муже.


Муж у неё был. Настоящий, живой, очень любящий – по крайней мере, так он утверждал каждые два вечера по пути в душ.


Гийом приходил с работы поздно. Всегда поздно. Сначала – потому что «стартап, Клар, мы сейчас или взлетим, или… ну, ты понимаешь». Потом – потому что «клиенты, дедлайны, у нас двое детей, нам нужно держаться».


Он искренне обожал детей, проводил с ними время. Он возвращался довольно поздно с работы, но всегда подходил, целовал им макушки, шептал что-то вроде: «Ради вас папа так много работает».


Днём же они общались в формате голосовых сообщений и стикеров с котиками.


Клара однажды попыталась посчитать, сколько раз за неделю они с Гийомом садятся вместе ужинать. Получилось ноль с половиной. Половина – потому что в пятницу он успел на десерт.


Когда-то всё было по-другому.


Они познакомились на дурацкой вечеринке у общих друзей, где слишком громко играла музыка, а Гийом пытался перекричать её, рассказывая, как уедет на год в Канаду. Они танцевали на кухне между раковиной и мусорным ведром, целовались в коридоре, забывали про время. В то время она уже два года как переехала во Францию из росийской глубинки и все ей казалось таким волшебном. Даже проблемы с документами, даже бесконечный поиск работы. Даже такой безрассудный Гийом.


Тогда она думала, что так будет всегда: много смеха, спонтанные поездки, ночи в объятиях друг друга. Сейчас её рассветы выглядели как Поль, который в шесть тридцать утра радостно заявляет: «Мама, у меня нос чешется» – и официально начинается день.


Иногда, когда Клара складывала в посудомойку тарелки после одинокого ужина, на который у неё ушло двадцать минут и три мультика для Поля, она пыталась совместить в голове того Гийома – молодого, бешено влюблённого, с искрами в глазах – и нынешнего: усталого, с телефоном в руке, который засыпал под сериал «что-нибудь ненапряжное».


Совместить получалось плохо.


Он точно любил ее и она это знала, но только ее любовь безвозвратно тонула в стирке, логистике и пробках.


***


Сильвия была из другого мира.


Хорошая семья, старый дом в Нёйи, традиции, фотографии с яхт… Её брак с Пьером казался на расстоянии сказкой: успешный, спокойный, обеспеченный. Но у каждой сказки есть сноски мелким шрифтом.


Патрис, её брат, богатого мужа не любил.


Они никогда не говорили об этом вслух – по крайней мере, при родителях. Но в голосе Патриса всегда звучал ледяной оттенок, когда он произносил: «твои адвокаты», «твои друзья» или особое «твой муженёк».


Мужское соперничество, как сказала бы Сильвия. А Клара думала: там не только соперничество. Там ещё и зависть. И чуть-чуть обиды на то, что сестра живёт в доме, где есть люди, которые *по профессии* гладят рубашки.


У Сильвии было два сына-близнеца, девять лет. Два урагана в фирменных рубашках. Они всегда казались слегка постановочными: аккуратные стрижки, одинаковые кеды, одинаковые ранцы. Но стоило им оказаться в комнате без взрослых, как всё это превращалось в диверсионный отряд LEGO.


***


Эмили, в отличие от Сильвии, никакой сказки не притворялась.


Её брак с адвокатом закончился вполне предсказуемо: он изменял, она нашла переписку, он говорил «это ничего не значит», она сказала «прощай».


Теперь у неё была одна дочь – Лиза, восемь лет, с характером миниатюрной феминистки.


– Мама, – как-то сказала Лиза, глядя на отца поверх стакана с соком, – ты знаешь, что в браках женщины делают больше неоплачиваемой домашней работы?


Бывший муж поперхнулся. Эмили почувствовала, что растит достойную смену.


После развода Эмили принципиально выбрала работу из дома: писать тексты, вести блог, консультировать тех, кто не понимал, как жить после «он меня предал, а я всё ещё его люблю». Иногда Клара думала, что Эмили иногда пишет эти советы и себе в том числе.


***


Клара забрала Поля из садика под возмущённый шёпот воспитательницы о «сложном пищевом периоде», по дороге выслушала трёхминутный монолог о том, как «рыба больше похожа на жабу», успела купить хлеб, забрать Лену от Эмили, пока та эмоционально говорила по телефону с бывшем мужем о том, с кем Лиза проведет следующие каникулы. Было видно как сложно договориться с адвокатом, который совсем не хочет договариваться.


К вечеру, когда дети досматривали фильм, кухня снова превратилась в штаб. У Клары впервые за долгое время не было желания включить подкаст. Она думала о настоящем преступлении и в реальности все оказалось куда сложнее.


На столе – крошки, рисование Лены, машинка Поля, список покупок и жёлтый стикер с надписью: **«Операция "Милый медбрат"»**.


Клара взглянула на него и почувствовала, как внутри всё чуть сжалось.


Где-то между стиральной машиной, пустым стулом Гийома и кастрюлей с макаронами ей предстояло найти время и силы поговорить с тем, кто либо был самым заботливым медбратом в округе, либо…


Она решила не заканчивать эту мысль.


Сначала – уложить детей. Потом – дождаться мужа. И только потом, может быть, попробовать придумать, как заговорить с Виталием так, чтобы он не почувствовал, что его случайная соседка вдруг стала слишком внимательно слушать.

Глава 6.


Пятница, как это часто бывает в приличных семьях, стремительно превратилась в апокалипсис. Только с дневным светом и тетрадями по математике.


Сильвия, которая всегда казалась образцом организованности, в этот раз была похожа на капитана тонущего корабля, который пытается одновременно спасти близнецов, рюкзаки, кота и здравый смысл. Близнецы, верещали наперебой, что «няня скучная» и «няня не понимает, что по пятницам душ обязателен *после* мультиков, а не до».


– Это всё ради расследования, – сказала Сильвия, застёгивая на одном близнеце куртку, а на втором – почему‑то рюкзак. – Мама поймёт.


Няня, женщина с лицом, которое давно перестало удивляться человеческой глупости, кивнула и приняла под опеку обоих и их бесконечный список требований.


– Если что, звоните, – виновато сказала Сильвия.


– Если что, – спокойно ответила няня, – я позвоню сразу в скорую помощь.


Эмили, наоборот, была подозрительно лёгкая и почти воздушная. Её бывший муж забрал Лизу на выходные, и это создавало у Эмили странный эффект частичной свободы, как будто она по ошибке зашла в чужую жизнь, где по вечерам не надо кричать: «Убирай игрушки или я всё продам на блошином рынке».


– Они поедут к его родителям, – делилась она по дороге к Кларе. – Ты же не подумала, что он способен самостоятельно справиться с собственной дочерью. Она даже лучшего адвоката переспорит.


Клара слушала их обеих и думала о своём. Муж уехал в командировку до понедельника, дети вернулись из школы с энергией малых ядерных реакторов, а дом за день успел обрести то состояние, которое дизайнеры каталогов деликатно называют «жизнь в интерьере».


К вечеру пятницы мир сузился до одного‑единственного вопроса: когда они наконец заснут?


Ответ: в двадцать один сорок пять. После третьей сказки, второй кружки воды и одного философского вопроса: «Мама, а если все умрут, кто будет убирать в школе?»


– Спи, – прошептала Клара, чувствуя, как у неё самой слипаются глаза. – Если все умрут, школе будет уже всё равно.


Когда дверь в детскую наконец закрылась, а дом наполнился благоговейной тишиной, которую можно было потрогать руками, на кухне появились Эмили и Сильвия. Они, как настоящие профессионалы вечернего хаоса, принесли с собой вино, сыр и ощущение, что сейчас будет что‑то важное. Или глупое. А может, и то, и другое.


Стол, за которым они уселись, был липким от сока, джема, детских экспериментов и, возможно, следов пластилина. Клара машинально провела пальцем по клейкому кругу.


– Если нас когда‑нибудь будут опознавать, – мрачно заметила она, – по отпечаткам пальцев их можно будет снять прямо с этого стола.


– Отлично, – оживилась Эмили. – Мы оставим жандармерии сувенир. Патрис будет растроган.


Сильвия оглядела кухню – кружки, крошки, детский рисунок на холодильнике, стикер «Операция "Милый медбрат"», гордо прикреплённый к дверце.


– Знаете, – сказала она, – иногда я думаю, что мы не клуб любительниц расследований, а клуб женщин, которые отчаянно притворяются, что у них всё под контролем.


– У меня всё под контролем, – задорно сказала Эмили и чиркнула спичкой. Спичка тут же погасла. – Видишь? Я даже хаос тушу заранее.


Они налили по бокалу. Вино было недорогим, но честным, как большинство их решений.


– Итак, – напомнила Эмили, – «Операция "Милый медбрат"» выходит на новый уровень. Нам нужен отличный предлог, чтобы Клара поговорила с Виталием. Но сначала давайте отсеем плохие идеи. То есть… – она сделала широкое движение рукой, – почти все.


Клара вздохнула.


– Мы не можем просто оставить его в покое?


– Нет, – хором ответили Сильвия и Эмили.


Так рождаются диктатуры и хорошие планы.


План номер один: гастрономический провал


– Вариант первый, – важно произнесла Эмили, выпрямившись. – Ты стучишься к нему с пирогом.


– С *каким* пирогом? – подозрительно уточнила Клара.


– С любым, который выглядит достаточно домашним, – отмахнулась Эмили. – Ты приносишь пирог, говоришь по‑русски: «Вот, Виталий, я тут испекла, подумала, может, вы попробуете…» И дальше по тексту.


Сильвия напряглась.


– Но Клара не печёт пироги. Она печёт… – она поискала подходящее слово, – печёт то, что дети едят, пока не понимают, как *должен* выглядеть пирог.


– Спасибо, Сильвия, – сухо сказала Клара. – Напомню, что твои блины однажды превратились в оружие самообороны.


– Неважно, – Эмили отмахнулась снова. – Купим в булочной, переложим на твою тарелку.


– Великолепно, – сказала Клара. – Если он не убийца, то точно станет им после такого обмана.


– И потом, – вмешалась Сильвия, – пирог – это слишком… интимно. Ну, в смысле, это жест заботы. Он подумает, что ты…


Она запнулась.


– Что я в него влюблена? – обречённо закончила Клара. – Супер. Заменим «Операцию "Милый медбрат"» на «Операцию "Русская соблазнительница"».


Эмили представила это на секунду и прыснула.


– Ладно, согласна. План номер один – провал.


Она нарисовала на стикере жирный крест.


План номер два: медицинская драма


– Вариант второй, – не сдавалась Эмили. – Ты жалуешься на здоровье.


– Нет, – сразу сказала Клара.


– Подожди, подожди, давай рассмотрим, – мягко вступила Сильвия. – Ты встречаешь его у подъезда и говоришь… ну, что‑то про давление. Или про спину. У всех после сорока болит спина, это почти международный язык.


– Мне, между прочим, ещё нет сорока, – возмутилась Клара.


– Тем более, – невозмутимо ответила Эмили. – Ты будешь выглядеть особенно трогательно.


Они начали импровизировать:


– «Виталий, – наигранно жалобным голосом произнесла Эмили, – у меня тут что‑то в груди колет…»


– Отлично! – подхватила Сильвия. – Он нервничает, предлагает помощь, ты отказываешься, но в разговоре упоминаешь мадам Бовуар, режим лекарств, его работу…


Клара смотрела на них всё более мрачнея.


– Вы двое реально сейчас обсуждаете, как инсценировать сердечный приступ, чтобы вытянуть информацию из человека?


– Фигурально выражаясь, – уточнила Эмили.


– Нет, – жёстко сказала Клара. – Меня и так тошнит от всего этого. Я не хочу использовать болезни как рычаг. Тем более, учитывая, с кем он работает.


Сильвия потупилась.


– Она права.


Эмили вздохнула, прикусила губу и, немного посерьёзнев, зачеркнула «План №2».


– Ладно. Медицинская драма отменяется. Без инфарктов, инсультов и симуляций.


Повисла тишина. Они сидели, глядя на липкий стол, на винные бокалы и на маленький жёлтый стикер, на котором оставалось место всего для одной строки.


– Кажется, – тихо сказала Сильвия, – нам нужен план, в котором не придётся врать. Совсем. Ни пирогов, ни болезней, ни театральных эффектов.


Эмили задумчиво постучала ручкой по столу.


– То есть… ужас… быть честными?


– Для разнообразия, – кивнула Клара. – А то мы сами скоро будем не лучше убийцы.


План номер три: честный разговор


И тут, как это иногда бывает в пятничные вечера, когда мозг уже устал сопротивляться, хорошая идея сама вышла из тени.


– Слушайте, – медленно начала Сильвия. – А что, если ты просто скажешь, что… боишься?


Клара моргнула.


– Чего?


– Всего этого, – Сильвия обвела рукой воздух. – Убийств. Слухов. Детей, которые ходят мимо подъезда, где нашли мадам Бовуар. Ты можешь сказать ему по‑русски, как есть: ты переживаешь за свою семью. Ты знаешь, что он ухаживал за старушками. И хочешь понять, что происходит.


Эмили приподняла бровь.


– Без легенды? Без пирогов и «ой, что‑то давит в груди»?


– Да, – твёрдо сказала Сильвия. – Он не дурак. Он всё равно поймёт, что вокруг него ходят кругами. Пусть лучше поймёт *почему*.


Клара молчала. В честности всегда было что‑то пугающее, особенно когда она касалась людей с туманным прошлым и возможной судимостью.


– И как это будет звучать? – шёпотом спросила она.


Эмили, к её удивлению, не стала шутить. Она заговорила спокойно:


– «Виталий, мне страшно. Я знаю, что вы были рядом с мадам Бовуар. Я знаю, что вы работаете с пожилыми. Я не полицейский. Я просто мама, у которой дети играют во дворе, где случилось… это. Я не обвиняю вас. Я просто хочу понять, что происходит».


Сильвия кивнула.


– И добавить, что ты ему веришь. Ну, *хочешь* верить. Что вся эта история с убийствами не имеет к нему отношения, но некоторые вещи выглядят… странно. И ты не знаешь, кому ещё можно задать эти вопросы.


– И всё? – Клара чувствовала себя так, будто её собирались вывести на сцену «Комеди Франсез». – Просто прийти и сказать: «Здравствуйте, вы меня пугаете, давайте поговорим»?


– Ну, можно добавить «пожалуйста», – не удержалась Эмили. – Для смягчения эффекта русского допроса.


Клара закатила глаза.


– А если он развернётся и уйдёт?


– Значит, уйдёт, – спокойно ответила Сильвия. – Но тогда ты хотя бы будешь знать, что он не тот человек, с которым можно говорить честно. Это тоже информация.


Эмили уставилась на стикер, потом решительно дописала:


«План №3: честный разговор (Клара, по‑русски. Без пирога)».


– Без пирога, – трагически вздохнула она. – История кулинарии потеряла сейчас шедевр.


Клара, к собственному удивлению, хмыкнула.


– Если всё пройдёт хорошо, я испеку вам по пирогу в благодарность. Если плохо…


– Тогда пирогов будет больше, – бодро сказала Эмили. – Как минимум поминальных.


– Эм, – осадила её Сильвия. – Может, без этого?


Эмили виновато дернула плечом.


– Ну извините, у меня так тревога проявляется.


Они замолчали.


– Значит, завтра? – спросила Сильвия.


– Почему завтра? – автоматически возразила Клара, уже предвкушая спокойный вечер в пижаме и с сериалом, где убийства происходят строго по сценарию и всегда в конце серии.


– Потому что, – вмешалась Эмили, – если ты не сделаешь это завтра, ты передумаешь. Потом мы снова вернёмся к пирогам, инсультам и *вот этому всему*. А пока у тебя ещё есть кураж и кофеин в крови.


Она была права, что особенно раздражало.


– Завтра, – кивнула Клара. – После обеда. Когда он выйдет из дома мадам Дюваль. Он обычно выходит в половине третьего.


– Ты за ним следишь? – оживилась Эмили.


– Я… выгуливаю собаку Сюзан. Она сама попросила. Это не слежка, это… совпадение.


Эмили одобрительно кивнула.


– Такое у нас теперь совпадение. Хорошо. Тогда план такой: ты идёшь, говоришь с ним по‑русски, узнаёшь всё, что сможешь. Мы с Сильвией… поддерживаем тебя морально.


– Из‑за угла? – подозрительно уточнила Клара.


– Возможно, из‑за угла, – честно призналась Эмили. – Но это же «честный» план, помнишь?


Сильвия смотрела на Клару с таким вниманием, что та почувствовала лёгкое головокружение.


– Если тебе станет слишком страшно, – тихо сказала Сильвия, – просто скажи ему, что не можешь продолжать разговор. Ты никому ничего не должна. Даже в честности можно сделать паузу.


Клара кивнула. Внутри холодно шевельнулась мысль: она собирается обсуждать убийство своей соседки на родном языке человека, у которого… непонятно какое прошлое. И которого дети во дворе уже успели прозвать «добрым великаном». Отлично. Что может пойти не так?


Эмили посмотрела на часы.


– Ладно, мисс Марпл. Мне завтра в шесть тридцать поднимать своего маленького тирана на плавание.

Глава 7.


На следующий день в половине одиннадцатого Клара уже стояла у подъезда мадам Дюваль и нервно наматывала поводок на руку. Поводок заканчивался чихуахуа по имени Мими, которая искренне считала себя дога́м, загнанным в миниатюру.


– Только, пожалуйста, без фокусов, – прошептала Клара. – Сегодня мы просто гуляем. Никаких драм. Никаких…


Мими рванула вперёд и с лаем попыталась наброситься на невинную голубку. Голубка, оскорблённая в лучших птичьих чувствах, взлетела, чуть не зацепив крылом пожилую мадам Леру, которая как раз выносила мусор.


– Мадемуазель Ларош, – прищурилась мадам Леру. – Это ваша… собака?


– Временная, – сдавленно пояснила Клара, подхватывая Мими на руки прежде, чем та решила броситься уже на мусорный бак. – Я просто… помогаю.


– Да-да, вы всё время кому-то помогаете, – многозначительно произнесла мадам Леру. – Вчера – полиции, сегодня – собаке. Осторожнее с этим. Помощь – скользкая вещь.


Сказав это зловеще философское замечание, она величественно удалилась.


Клара перевела дух. План «честный разговор» ещё даже не начался, а уже ощущался как социальный эксперимент, поставленный без согласия подопытной.


Из-за угла показалась Эмили. На ней были солнечные очки такого размера, будто она собиралась не подглядывать за разговором, а лететь в космос.


– Мы незаметны, как тени, – прошептала она, прячась за тонким деревцем.


Сильвия выглядывала из-за урны. Урна, в отличие от дерева, явно не была готова к такой эмоциональной нагрузке.


– Может, вы хотя бы сделаете вид, что просто гуляете? – прошипела Клара.


– Я *гуляю*, – обиделась Эмили. – Исключительно моральная поддержка воздушным путём.


Дверь подъезда мадам Дюваль наконец открылась. Вышел Виталий – высокий, в своём неизменном сером свитере, с папкой под мышкой. Он выглядел уставшим и сосредоточенным, как человек, у которого в жизни точно есть дела поважнее, чем становиться главным подозреваемым в любительском расследовании.


Сердце Клары бухнуло где-то в горле.


«Сейчас, – сказала она себе. – Просто подойти и сказать. Без пирогов. Без инсультов. Без…»


Мими выбралась из её рук с такой скоростью, будто репетировала этот трюк неделю, и, истерично повизгивая, метнулась прямо к Виталию. Поводок размотался, как серпантин, чуть не запутав ему ноги.


– Осторожно! – крикнула Клара по-французски, а потом, по привычке, добавила по-русски: – Стойте!


Виталий остановился, посмотрел на неё – и на собаку, которая уже принялась радостно прыгать ему на ботинки, как будто это была их запланированная романтическая встреча.


– Она вас любит, – сухо констатировал он на хорошем русском. – Или ваши шнурки.


Клара почувствовала, как кураж и кофеин дружно покидают организм.


– Простите, – сказала она по-русски, пытаясь отдышаться и одновременно отцепить Мими. – У нас… небольшой хаос.


Где-то за спиной раздался характерный звук: это Эмили наступила на сухую ветку. Ветка хрустнула с трагическим финалом. Виталий чуть нахмурился и бросил взгляд в сторону «кустарного отдела наружного наблюдения». Сильвия тут же сделала вид, что рассматривает объявления о пропавших кошках. Эмили замерла за деревом, как не очень удачная инсталляция.


– Вы хотели поговорить, да? – неожиданно сказал Виталий. – Я видел вас вчера. Вы… следили.


Клара покраснела.


– Я выгуливала собаку.


– Три раза за день? – уточнил он. – Очень спортивная собака.


Судя по её отдышке, возражать было поздно.


Он вздохнул, кивнул в сторону скамейки.


– Пошли. Пока ваша группа поддержки не упала в обморок от напряжения.


Они сели. Мими, вымотанная собственным темпераментом, свернулась клубком у ног Виталия и захрапела.


Молчание свисло между ними густо и неловко. Клара вспомнила заготовленную фразу, как актриса, внезапно обнаружившая, что вышла не в тот акт.


– Виталий, – начала она, стараясь не думать о том, что Эмили, скорее всего, сейчас читает по губам. – Мне… страшно.


Он смотрел на неё внимательно, но без враждебности. Скорее – с усталой настороженностью.


– Я знаю, что вы были рядом с мадам Бовуар, – продолжила Клара. – Я знаю, что вы работаете с пожилыми. Я не полицейский. Я просто мама, у которой дети играют во дворе, где случилось… это. Я не обвиняю вас. Я просто хочу понять, что происходит.


Он чуть отвёл взгляд, посмотрел на свои руки. Руки были большие, сильные – и в то же время немного растерянные, как у человека, который так и не понял, как именно попал в эту жизнь.


– Я думал, вы будете врать, – тихо сказал он. – Про пирог или про сердце.


От неожиданности Клара хмыкнула.


– У нас был такой план, – честно призналась она. – Но второй – честный. Он победил. Временно.


Он кивнул, и уголок его рта чуть заметно дрогнул.


– Тогда я тоже честно, – сказал он. – Я связался с плохими людьми. По глупости. Там, дома. Маленький город, большие друзья. Понимаете?


– Понимаю, – так же тихо ответила она. И правда понимала – не конкретику, а ощущение: когда кажется, что вокруг все знают, как жить, и только ты отстаёшь.


– Они занимались… ну, не важно. Всё закончилось плохо, – продолжил он. – Для меня – не так плохо, как могло бы. Судья решил, что я молодой, тупой и ещё можно починить. Я отсидел. Немного. Для меня было достаточно.


Он говорил спокойно, без желания вызвать жалость. Как человек, который давно принял тот факт, что его прошлое не прикроешь салфеткой.


– Потом я понял, что если останусь, снова будет… то же. Те же улицы, те же люди. Я уехал сюда. Было стыдно, было страшно, но здесь меня никто не знал. Я пошёл учиться. На медбрата.


Он взглянул на неё, как будто проверяя, не увидит ли в её глазах разочарования: «фу, банальная история реабилитации». Там было только сочувствие и масса вопросов.


– Почему именно… старики? – спросила она.


Он пожал плечами.


– Родители. Они старые, живут там. Я не видел их давно. Деньги высылаю, звоню. Но… – он чуть криво улыбнулся. – Не всё можно закрыть переводами. Когда работаешь с такими, как мадам Дюваль… иногда кажется, что это хоть как-то… за них. За то, что я не рядом.


Клара почувствовала, как подступает тот самый нелепый ком в горле, который всегда появляется не вовремя – как визит свекрови без звонка.


– Так вы… им помогаете, потому что… скучаете по своим? – переспросила она.


– Потому что скучаю, потому что стыдно, потому что умею, – перечислил он. – Три в одном. Хорошее предложение, да?


Она кивнула. Скамейка, казалось, чуть подалась к нему сама.


Из-за кустов раздалось какое-то шуршание, за которым последовало короткое «ай!» – это Эмили, видимо, решила сменить дислокацию и познакомилась с крапивой.


Виталий посмотрел туда, но промолчал. В его глазах мелькнуло что-то вроде обречённого юмора: ну да, конечно, ещё и шпионы-любители.


– Я знаю, что на меня смотрят, – спокойно сказал он. – Смотрят, шепчутся. Про акцент, про прошлое… Я не дурак. И я знаю, что вы тоже думали… – он сделал паузу. – Думали, что я мог сделать что-то плохое.


Клара открыла рот, чтобы возразить, но он поднял руку.


– Всё нормально. Это логично. Я там был. У мадам Бовуар. Часто. Я нашёл её той ночью.


Вот оно. Слова, от которых вокруг всё на секунду стало глуше – даже лай Мими где-то фоном звучал не так навязчиво.


– Вы… нашли её? – шёпотом повторила Клара.


Он кивнул.


– Она не отвечала на звонки. Мадам Дюваль попросила зайти, когда я выходил от неё. Я пошёл. Дверь не была заперта. Это уже было странно. Я зашёл… и увидел.


Он замолчал, будто ещё раз проходя по тому коридору.


– Я вызвал скорую, потом полицию. Дальше вы знаете.


Клара сглотнула. В груди стянуло.


– Виталий, если вы ничего не сделали… полиция не может просто так… – начала она.


Он коротко усмехнулся без радости.


– Полиция может многое, когда у них мало ответов и есть удобный человек с прошлым. Поэтому, – он посмотрел ей прямо в глаза, – если вы решили найти убийцу, мне надо вам кое-что рассказать. Иначе, боюсь, полиция долго думать не будет. И вешать всё будут на меня.


– Нет, – горячо сказала Клара. – Никто не будет на вас ничего вешать. Это… это несправедливо.


– Да ладно, – мягко перебил он. – Вы же тоже на меня подумали.


Она уже собиралась возмутиться – громко, убедительно, с использованием всей палитры французской драматургии, – но в этот момент её телефон взорвался вибрацией. На дисплее высветилось: «Тренер бассейн».


Вселенная, как обычно, выбрала идеальное время.


– Простите, – выдохнула Клара, чувствуя, как сцена их большого откровения сужается до размеров узкого бассейнового коридора. – Алло?


– Мадам Ларош, – взволнованный голос тренера не терпел возражений. – Ваш сын немного… э-э… переусердствовал с соревнованием по брызганию. Вы не могли бы забрать его пораньше? Он отказался выходить из воды, пока не станет «акулой номер один».


Конечно. Почему бы и нет.


– Я буду через десять минут, – обречённо сказала Клара. – Пожалуйста, только проследите, чтобы он не съел чужую шапочку.


Она отключилась и посмотрела на Виталия с таким видом, будто только что лично подвела весь институт частного сыска.


– Мне надо бежать, – виновато сказала она. – Дети. Вода. Акулы.


Он кивнул, будто это было самым логичным продолжением их разговора об убийстве.


– Понимаю. Жизнь, – сказал он. – Я не уйду. Я живу всё там же.


Клара колебалась долю секунды.


– Приходите вечером ко мне, – выпалила она. – После восьми. Дети будут дома, но… мы найдём, где поговорить. Без… – она кивнула в сторону кустов, где, судя по всему, Эмили безуспешно пыталась стать тенью. – Без шума.


Он чуть усмехнулся.


– Хорошо. Вечером – без шума. Обещаю.


Когда она уже бежала к машине, Мими под мышкой и голова, полная вопросов, Сильвия выскользнула из-за урны, а Эмили – из кустов, отряхивая листья с джинсов.


– Ну? – задыхаясь от любопытства, набросилась Эмили. – Он признался? Заплакал? Сказал, что это всё – месть мадам Бовуар за недосоленный суп?


– Он сказал, что нашёл её, – коротко ответила Клара, запихивая Мими в переноску. – И что ему есть, что рассказать. Но уже вечером.


– Вечером, – повторила Сильвия, и в её голосе прозвучала та самая тревога, которая не любит ждать. – У тебя?


– У меня, – кивнула Клара. – Так что, кажется, наш честный план… продолжается.


Эмили улыбнулась так, как улыбаются люди, у которых к концу дня назначено что-то интереснее йоги.


– Отлично, – сказала она. – Я как раз освободила вечер. У меня было свидание с сериалом, но он поймёт.


– Эм, – вздохнула Клара. – Вечером – только я и Виталий.


Эмили возмущённо ахнула.


– Без группы поддержки?


– Без группы поддержки, – твёрдо сказала Клара, сама удивляясь этой твёрдости. – Мы же честный план выбрали, помните?


Эмили закатила глаза к небу, явно мысленно извиняясь перед историей кулинарии, драматургии и частного сыска одновременно.


– Ладно, мисс Марпл, – с тяжёлым вздохом согласилась она. – Тогда вечером ты всё расскажешь. С деталями. И, возможно, с пирогом.


Клара захлопнула дверцу машины и на секунду положила лоб на руль.


Вечером у неё дома будет сидеть человек с тёмным прошлым, который нашёл тело мадам Бовуар и собирается рассказать «кое-что важное». А она в это время будет пытаться одновременно не показывать, как ей страшно, и не забывать, что у младшего по расписанию зубная паста с динозаврами, а не допрос с пристрастием.


Что могло пойти не так?


Она завела мотор.


Как показала практика, *всё*. Но это было уже делом вечера.

Глава 8.


До вечера оставалось достаточно часов, чтобы Клара передумала раз десять. Но любопытство брало вверх, Эмили без остановки скидывала каверзные вопросы, а Сильвия уехала в Довилль на выходные с близнецами и мужем.


К семи тридцати вечера квартира была в более-менее приличном состоянии, а дети были накормлены, вымыты и погружены в мультики, как в гипнотический туман. Мими дремала на спинке кресла, периодически открывая один глаз и оценивая степень безумия ее хозяйки выходного дня.


В 19:52 зазвонил телефон.


– Проверка связи, – торжественно объявила Эмили. – Агент «Тренер бассейн» на линии. Напоминаю протокол: в 21:00 я звоню. Если ты не отвечаешь – я мчусь к тебе. Если ты отвечаешь, но звучишь странно – говоришь кодовое слово.


– «Леденец», – послушно подтвердила Клара, наливая чай в самый приличный чайник.


– Именно, – удовлетворённо сказала Эмили. – Ничего подозрительного: матери всё время говорят о леденцах. Если мы выберем «отвёртка» или «кровавая баня», это может вызвать ненужные вопросы у детей.


– Ты уверена, что «леденец» не вызовет вопросов у полиции, когда ты им будешь объяснять, почему ворвалась в мою квартиру с криком: «Она сказала леденец!»?


– Полиция привыкла к странным заявлениям, – философски отозвалась Эмили. – У них мэр – Антуан Бержер. Они видели всё.


Они попрощались, и Клара на секунду прижала телефон к груди. Наличие кодового слова внушало ощущение порядка. Порядок был иллюзорным, но зато каким уютным.


В 20:06 раздался звонок в дверь.


Клара глубоко вздохнула и пошла открывать. По пути она поймала своё отражение в зеркале и попыталась придать лицу выражение «уверенная в себе женщина, которая, конечно, не боится приглашать свидетеля убийства на чай». Получилось что‑то среднее между стоматологом и сотрудницей школьной столовой.


На пороге стоял Виталий – в той же куртке, с которой, казалось, началась осень. На руках у него был небольшой пакет.


– Я с пустыми руками не хожу, – неловко сказал он. – Это… пирог. Я сам делал. Ну, почти сам. Магазин помог.


Клара улыбнулась неожиданно искренне.


– Заходите, – сказала она. – Магазин мы уважаем.


Он прошёл в кухню, озираясь, этот неловкий момент для всех людей, которые выросли в культуре, где необходимо разуваться при входе в дом. Но Клара, большую часть жизни прожившая во Франции махнула рукой.


– Проходите в обуви, – бросила она. – Я так к этому привыкла, что даже нет тапочек, чтобы вам предложить.


Они сели за стол. Чайник зашумел. Мими подошла и, не стесняясь, обнюхала гостя.


– Я ей нравлюсь, – констатировал Виталий. – Это хороший знак? Или она так делает с подозреваемыми?


– Если бы она так делала с подозреваемыми, полиция давно бы её завербовала, – ответила Клара. – Так что считайте, что вы прошли первый уровень проверки.


Он на секунду улыбнулся – и словно переключился. Лицо стало серьёзнее, взгляд – сосредоточеннее.


– Вы хотели знать, – тихо сказал он, – почему я уверен, что мадам Бовуар не просто умерла. Что это не… обычная смерть.


В доме стало как‑то слишком тихо. Даже мультики в гостиной вдруг зазвучали дальше, чем обычно.


– Отлично, сразу к делу, – кивнула Клара. – Расскажите.


Он обхватил ладонями чашку, будто грелся о неё, хотя чай ещё только настаивался.


– Я работал с многими стариками, – начал он. – Извините… пожилыми людьми. Видел инфаркты, видел, как они засыпали и не просыпались. Это всегда тяжело, но… ну, вы понимаете. Тело… оно… говорит. Оно рассказывает, как это было.


Клара кивнула. Она не очень хотела, чтобы тела с ней разговаривали, но в целом идея была понятна. В ее любимых подкастах она столько раз слышала об этом, что ни страха, ни переживаний его слова не вызывали.


– С мадам Бовуар всё было иначе, – продолжал Виталий. – Дверь… – он поднял на Клару глаза, – дверь была не закрыта. Просто притворена.


– Может, забыли захлопнуть? – осторожно предположила Клара. – У меня дверь тоже иногда…


– Нет, – покачал головой он. – Она всегда закрывала. Всегда. У неё был этот… как вы говорите по‑французски… ритуал. Она три раза проверяла замок. Смеялась, что тренирует память. Даже когда знала, что я жду под дверью, всё равно закрывала и открывала. А тут… просто притворена.


Клара почувствовала, как у неё холодеют ладони. Вспомнились слова Патриса о том, что замок не был взломан.


– Когда я вошёл, – продолжал Виталий, – было странно тихо. Она обычно уже ругалась на новости по телевизору. А тут – тишина. Я нашёл её в кресле. Вид у неё был… спокойный. Но… – он помедлил, подбирая слова. – Положение тела. Руки. Голова. Это не похоже на человека, который заснул. Больше похоже на человека, которого… аккуратно положили.


Клара проглотила ком в горле.


– И ещё, – добавил он, – окно на кухне было приоткрыто. Небольшая щель. Она ненавидела сквозняки. Говорила, что от них приходят простуда, ревматизм и плохие новости. Она никогда бы не оставила окно открытым ночью.


Картина, которую он рисовал, была далека от криминальных сериалов, где всё залито кровью и драматической музыкой. Здесь всё было слишком аккуратно. Слишком правильно. Как чужая рука, поправляющая подушку.


– Вы сказали об этом полиции? – спросила Клара.


– Сказал, – горько усмехнулся он. – Они записали. Потом спросили, а уверен ли я, что всё не показалось. Что я не хочу… ну… сделать из этого историю. Чтобы… – он неопределённо повёл плечами. – Чтобы показать, какой я внимательный и хороший.


– Глупости, – резко сказала Клара. – Это важно. Дверь, окно, положение тела… Это всё не совпадает.


Она сама удивилась, насколько уверенно звучит её голос. Будто внутри у неё сидел маленький Пуаро и одобрительно кивал.


– Вы думаете, кто‑то пришёл к ней ночью? – спросила она.


– Или рано утром, – кивнул Виталий. – Кто‑то, кого она впустила сама. Без страха. Дверь ведь не взломана. И этот кто‑то потом ушёл… не закрыв за собой.


Клара ощутила, как эти слова аккуратно вкладываются в общий пазл – рядом с интересом мэра к домам стариков, с таинственными бумажками, с тем, как нервно ведёт себя Патрис, когда разговор заходит о «верхах».


– Я не доктор, – вздохнул Виталий. – Но я много видел. И это… не похоже на естественную смерть. Слишком аккуратно. Слишком… удобно.


Удобно. Прекрасное слово для чужой смерти.


– Спасибо, что рассказали, – мягко сказала Клара. – Это важно. Очень важно.


Он поднял на неё честный, усталый взгляд.


– Я не хочу в тюрьму, мадам Клара, – тихо сказал он по‑русски. – Я уже был. Хватит.


Она перешла на русский автоматически, даже не заметив.


– Я не дам, – пообещала она с той беспочвенной уверенностью, которой славятся матери и безработные адвокаты телевизионных сериалов. – Мы найдём, кто это сделал.


Он посмотрел на неё как на человека, который только что пообещал остановить поезд руками.


Когда разговор начал естественным образом выдыхаться и чай в чашках остыл до философской температуры, Виталий вежливо наклонился вперёд.


– Мне пора, – сказал он. – Спасибо за чай. И за то, что… – он поискал слово, – слушаете.


– Спасибо за пирог, – ответила Клара. – И за то, что не убежали в Молдову.


Он улыбнулся краем губ. Они встали почти одновременно и направились к двери.


Именно в этот момент замок с другой стороны загремел ключами, как в старом французском фильме.


Дверь распахнулась, и на пороге возник Гийом – с дорожной сумкой, помятой рубашкой и видом человека, который рассчитывал на овации, а попал в подозрительную сцену.


Он застыл. Виталий застыл. Клара мысленно уронила голову на ближайшую стену.


– О, – сказал Гийом, оценивая композицию: жена у двери, мужчина у двери, пирог на столе. – Я, значит, вернулся на день раньше. Сюрприз. А у нас… гости.


– Это не то, что ты думаешь, – автоматически выдала Клара, прекрасно зная, что нет в мире фразы, которая звучит более виновато.


– Да? – с интересом откликнулся Гийом. – А что я думаю?


Он поставил сумку и скрестил руки на груди. В этот момент он был поразительно похож на петуха, который внезапно обнаружил на своём дворе другого петуха, да ещё и с пирогом.


– Это Виталий, – вздохнула Клара. – Наш… медбрат. Тот, о котором я тебе рассказывала. Он нашёл мадам Бовуар.


– Ага, – кивнул Гийом, бросив на Виталия взгляд, в котором смешались ревность, усталость и лёгкий интерес к показаниям свидетеля. – Медбрат. Конечно. Медбрат с пирогом.


– Я купил его в магазине, – честно вставил Виталий, словно хотел облегчить преступление. – Я только принес.


Клара и Виталий переглянулись. Клара закатила глаза так выразительно, что этим движением вполне могла бы подписывать петиции против ревнивых сцен.


– Мы обсуждали расследование, – максимально буднично произнесла она. – Ты же знаешь, что полиция его подозревает. Я не могла…


– Конечно, конечно, – протянул Гийом, уже чувствуя, как внутренний петух сдувается, как воздушный шарик после праздника. – Я уезжаю на три дня, а ты тем временем устраиваешь у нас дома клуб убийств по четвергам.


– Сегодня суббота, – заметила Клара. – И никакого клуба. Только чай и труп.


Она осеклась.


– В смысле… разговор о трупе.


Ситуацию спас Виталий. Он вдруг улыбнулся – открыто, по‑мальчишески.


– Месье Ларош, – вежливо сказал он. – Вы можете не ревновать. Если бы я хотел романтики, я бы выбрал место, где нет игрушек под ногами.


Гийом посмотрел на него, потом – на пару машинок, припрятанных под тумбочкой, и, наконец, хмыкнул.


– Ладно, – сказал он. – Допустим. Но в следующий раз я тоже хочу участвовать в вашем расследовании. А то чувствую себя… лишним полицейским.


– Патрис уже занял эту роль, – машинально отозвалась Клара.


В этот момент в воздухе зазвонил телефон.


«Леденец» и отбой тревоги


Эмили, как и обещала, позвонила ровно в 21:00. В этом было нечто пугающе военное.


– Ну? – без прелюдий спросила она. – Жива? Мигни два раза в трубку, если тебя связали.


Клара поняла что Эмили слышно даже без громкой связи и, встретившись взглядом с Гийомом и Виталием, вдруг почувствовала, как смех поднимается где‑то из груди.


– Все хорошо, я потом перезвоню тебе и расскажу рецепт моей лазаньи, до скорого – плохо врала Клара


На том конце провода Эмили так переживала, что невольно игнорировала сообразительность.


– Простите, ЧТО? – взвилась Эмили. – Он там, что ли? Он рядом? Клара, если он держит тебя на мушке, скажи «шоколадный»!


Клара рассмеялась – уже не сдерживаясь.


– Всё нормально, Эм, – сказала она, удаляясь в другую комнату. – Я жива, дети живы, медбрат жив. Никто никого не отравил, не задушил и не заколол ложкой для мороженого. Мы просто… получили долгожданные улики.


– Ну слава богу, – пробормотала Эмили. – А то я уже переобулась в кроссовки и мысленно репетировала, как буду давать показания Патрису. Ладно. Завтра всё расскажешь. С подробностями. И, пожалуйста, без слова «леденец» в контексте мужчин. Это пугает.


– Договорились, – улыбнулась Клара и отключила звонок.


Виталий вежливо попрощался, ещё раз поблагодарил за чай и, под не слишком грозным, скорее уже смущённым взглядом Гийома, вышел в коридор. Дверь захлопнулась – на этот раз с характерным щелчком замка.


Гийом вздохнул, подошёл к ней и обнял со спины.


– Я так и знал, я так и знал, – театрально разыгрывал ревность Гийом. – Я устал, но приехал к любимой жене, а тут такое. Мужчина с пирогом на нашем пороге. Это для любого организма стресс.


– Понимаю, – тихо сказала она. – Но этот мужчина с пирогом только что подтвердил: мадам Бовуар не просто умерла. Кто‑то был у неё ночью. И ушёл, не закрыв дверь.


Он чуть крепче сжал её.


– Значит, – сказал он, – у вас действительно есть улики.


– Долгожданные, – кивнула она. – И, боюсь, очень неудобные.


Он отпустил её и посмотрел в сторону детской.


– Ладно, миссис Марпл, – устало, но с теплом сказал он. – Я пойду уложу акулу номер один. А ты… запиши всё, что он сказал. Пока не забыла.


Она смотрела, как он уходит по коридору, как привычно нагибается, чтобы не наступить на кубики, и думала о незакрытых дверях, приоткрытых окнах и аккуратно уложенных телах.


Мими потёрлась о её ногу, как будто подтверждая: вечер прошёл без жертв. По крайней мере, физических.


Клара взяла блокнот, села за стол и стала записывать: дверь, окно, положение тела, привычки мадам Бовуар. С каждой строчкой её тревога приобретала форму. А с формой, как известно, всегда проще работать.

Глава 9.


Воскресенье пролетело так, как пролетают самолёты над Парижем: громко, хаотично и с ощущением, что ты определённо куда-то опаздываешь, хотя вроде бы никуда не собирался.


С утра Клара твёрдо решила: никаких расследований, никаких трупов, никаких разговоров о странных окнах и подозрительно положенных телах. Только семья, дети, блины и максимум – один подкаст про серийных убийц в наушниках во время мытья посуды. Для фона.


Реальность, впрочем, внесла коррективы.


К обеду в квартире стоял устойчивый запах теста, маркеров, пластилина и лёгкого отчаяния. Дети устроили «магазин», который по ощущениям был смесью супермаркета, ломбарда и сомнительного аукциона: на полу лежали вперемешку игрушки, книги, половина содержимого кухонных шкафчиков и почему-то один ботинок Пьера.


– Мама, ты должна заплатить за вход! – объявила дочь. – Это элитный магазин!


– Я уже плачу, – мрачно ответила Клара, собирая с пола макароны. – Своей жизнью.


Папа детей благополучно затерялся где-то между «я только на минутку отойду» и «ой, уже вечер, как быстро время летит», что в отцовском переводе означало просмотр футбола и героический вынос мусора один раз за день. Впрочем, он честно подкидывал детей к потолку, пока Клара в третий раз за день мыла пол, так что жаловаться совсем уж не получалось.


Игры сменяли друг друга: «школа», «звериный доктор», «мы все феи» (Кларе достались крылья, которые впивались в лопатки, и волшебная палочка, которой она в итоге размешивала соус). Где-то в середине дня, когда младший устроил истерику из‑за того, что у его динозавра «слишком грустное лицо», Клара поняла, что да, про убийства думать нельзя – у неё перед глазами и так достаточно драм.


К вечеру она рухнула на диван с той самой благостной пустотой в голове, когда ни один интеллект – даже любительский детективный – уже не включается. Лёгкий мультик, дети под боком, тарелка с чем‑то углеводным – и вот уже мир снова кажется относительно безопасным. Ну, как минимум до понедельника.


***


Понедельник начался бодро, как всегда, с квеста «успей за тридцать минут сделать сорок дел».


Кларе удавалось одновременно:


1. уговаривать сына надеть носки одного цвета (не победила, но хотя бы оба оказались чистыми);

2. искать исчезнувшие ключи (они были в холодильнике, разумеется);

3. отвечать на философский вопрос дочери: «А если я не приду в школу, они заметят?».


К моменту, когда дети были по местам – один в саду, другая в школе, – Клара почувствовала себя человеком, совершившим небольшое подвиг. Идеальным завершением утренней эпопеи стало напоминание в телефоне: «15:30 – логопед».


Жизнь мамы: даже если расследуешь убийство, дикция ребёнка важнее.


***


К десяти утра уютное кафе на углу, давно ставшее их штаб‑квартирой, уже наполнялось смесью запахов кофе, круассанов и заговорщического настроения. Это был тот редкий час, когда мамы свободны, отцы на работах, а до первого «мамааа, а где мой…» ещё есть время.


Клара пришла первой и заняла столик у окна. На всякий случай она достала блокнот. В обычной жизни в этом блокноте значились списки покупок, расписания кружков и «не забыть купить подарки на день рождения трём одноклассникам, которых я едва различаю». Сегодня же он был официально «рабочим инструментом по делу».


Эмили влетела, как всегда, с лёгким опозданием и ощущением, что жизнь – это сцена, а она всё ещё не получила свою статуэтку за лучшую драматическую роль.


– Извини, – бросила она, стаскивая пальто. – Лиза решила, что у нее аллергия на морковку. Восемь лет живёт, но аллергия проявилась именно в понедельник утром, перед школой.


– У меня сын аллергичен на понедельники, – вздохнула Клара. – Хочешь кофе?


– Если крепкий – да. Если нет – несите просто вино, – серьёзно ответила Эмили.


Сильвия появилась чуть позже, аккуратная, как всегда, с лёгким беспокойством в глазах, которое она пыталась спрятать за идеальной причёской.


– Я на минуту задержалась, – прошептала она вместо приветствия. – Мне позвонила мама. Она уверена, что в новостях про очередной грабёж говорят именно о нашей улице.

Она никогда там не жила, но уже страдает.


Заказав кофе и что‑то мучное «для мозга», они наконец перешли к делу.


Клара открыла блокнот, чувствуя себя почти профессионалом. Почти.


– Итак, – торжественно произнесла она. – У нас есть подозреваемый.


– У нас их, между прочим, несколько, – поправила Эмили. – Мы же не какие‑нибудь любители. Мы – мамы. Мы подозреваем всех.


– Предлагаю идти по списку, – мягко вмешалась Сильвия. – Иначе мы опять уйдём в обсуждение моей мамы и её способности запоминать лица всех соседей и их собак.


На странице появилась первая строчка: «Виталий».


Эмили придвинулась ближе, с интересом следя за тем, как Клара обводит имя.


– Ну признай, он же идеальный подозреваемый, – сказала Эмили. – Таинственное прошлое, судимость, Восточная Европа, мрачные наблюдения о положении тел…


– Восточная Европа – не улика, – сухо заметила Клара. – И прошлое тоже. У половины нормальных людей в Париже что‑то тёмное в прошлом. Вспомни хотя бы твой первый брак.


– Мой первый брак был не тёмным, а ошибочным, – фыркнула Эмили. – Это разные статьи.


Сильвия осторожно вмешалась:


– Но всё‑таки… он же сам сказал, что считает смерть мадам Бовуар странной. Зачем ему это? Если он виноват… логично было бы делать вид, что ничего не заметил.


Клара энергично закивала.


– Именно. Если бы он был убийцей, он бы тихо занимался своими… как он там говорил… гериатрическими буднями. А тут сам приходит, звонит, всё рассказывает. Это не похоже на человека, который хочет скрыться.


Эмили не сдавалась:


– Может, это хитрый ход? Знаешь, как в книгах: преступник вливается в расследование, чтобы направлять всех не туда. Такой двойной блеф. Тьма, маски, вот это всё.


– Это не книги, – парировала Клара. – В реальной жизни у людей нет времени на такие театральные постановки. Особенно у сиделок.


Она вспомнила, как Виталий держал чашку с чаем, как напрягались у него пальцы, когда он говорил о мадам Бовуар. Там было много чего – злость, вина, растерянность. Но не хладнокровие.


– Я не говорю, что он идеален, – добавила Клара. – Но он… не укладывается у меня в образ убийцы. Слишком много чувств.


Эмили задумчиво постучала ногтем по кружке:


– Ладно. Тогда что у нас ещё?


Она наклонилась и большими буквами приписала: «ограбление? маньяк? родственники?».


***


– Ограбление, – начала Сильвия, удобно устроившись. – Это звучит… по‑приземлённому. Кто‑то влез, хотел денег или драгоценностей…


– И вышел ни с чем? – перебила Клара. – Там ничего не пропало. Патрис отказывается рассказывать детали, но если бы это было ограбление, то он нам бы рассказал. Чтобы мы оставили его в покое.


– Может, искали что‑то конкретное? – предположила Эмили. – Документы, завещание, швейцарский счёт, коллекцию редких марок… Не знаю.