# Пустой протокол

Альбина Горшина

«Пустой протокол» это напряжённый психологический детектив о работе отдела по делам несовершеннолетних, где каждый день стирает грань между правосудием и жестокостью, а подростковые преступления становятся зеркалом больного общества. Новичок Марина и циничный ветеран Михаил сталкиваются с серией тревожных дел: поджоги из ревности, драки за смартфоны, игры-самоубийства и таинственный «Архитектор», превращающий детей в пешек своей смертельной игры. В мире, где система не спасает, а лишь формирует новых жертв, героям предстоит решить: быть щитом или стать частью механизма. Это история не только о преступлениях, но и о том, как сохранить человечность – в себе и в других.

## Глава 1

Дверь скрипнула резко, не громко, но так, будто кто-то впервые нарушил покой этого кабинета за многие годы. Она даже не обернулась сразу: думала охрана, или начальник. Но шаги были другие: неровные, с паузами, будто их тянули за невидимые поводки. Когда она подняла голову, в дверях стояли двое. Подростки. По четырнадцать, не больше. Одеты в одинаковые серые толстовки с потёртыми локтями, шнурки развязаны один нарочно, второй просто забыл. Их вели двое сотрудников, но руки не держали их за локти. Не было необходимости. В первые она посмотрела в глаза мальчишек, там не было страха. Не было злобы. Было нечто другое. Пустота. Гладкая, непроницаемая как у стеклянных шаров в старом музее, где она бывала в детстве. Те, в которые смотришь и видишь своё отражение, но не чувствуешь себя внутри. Она встала. Автоматически. По инструкции: «Вставать при введении подозреваемого. Демонстрировать уважение к личности, независимо от обвинения». Но ноги её дрожали.

– Присаживайтесь, – сказала она. Голос вышел ровным. Удивительно ровным.

Они сели. Молча. Не переглянулись. Нарочно оставили стул между собой, как будто даже в этом пространстве дистанции был последний клочок свободы. На столе лежало дело. Пока ещё закрытое. Она не успела открыть его до их прихода, хотела взглянуть на них сначала. Но сейчас… сейчас ей казалось, что дело началось до них.

– Как вас зовут? – спросила она. Мальчик слева пожал плечами. Не дерзко. Просто не имеет значения. Второй посмотрел в окно. За стеклом – дождь, серая полоса, и ворона, сидящая на перекладине забора. Она смотрела на него. Он на неё. Может, понимали друг друга. Она открыла дело. «Поджог дома №3. Погибших нет. Пострадавших, нет. Подозреваемые – К., 14 лет, и М., 14 лет. Признательные показания частично. Мотив: « Ненависть к пострадавшей.» Рука замерла над листом. «Надоело смотреть, смотреть как Отец ходит к этой дуре.»

Она вдруг поняла: в этих глазах не безразличие. Это подростковая ревность. Это эмпатия, доведённая до точки кипения. Она закрыла досье и обратилась к ним.

– Ну давайте теперь по порядку? – Но в ответ молчание, ни движения, ни взгляда. Как у зверей в клетке перед нападением, самая опасная тишина, когда даже дыхание экономят. Но она не ждала ответа. Вопрос был не для них, скорее для себя.

– Значит, будем играть в молчанку. – она со злостью закрыла досье. Положила руки на стол ладони вниз, пальцы ровно. Поза «я контролирую пространство».

– Имена. По порядку. Без я не помню, без я забыл. Или начнём с отпечатков, и тогда уже точно вспомните. – сказала она заученную фразу. Мальчик слева моргнул. Впервые за две минуты.

– Костя, – бросил он. Не представился. Просто выдавил имя, как вырвал занозу быстро, чтобы не чувствовать боль.

– Фамилия?

– …Ковалёв.

– Второй. – Тот молчал. Сидел, уставившись в угол потолка, как будто искал там сигнал экстренной эвакуации.

– Максим, – подсказал Костя. Коротко. Без интонации. Как будто называл марку разбитого телефона.

– Максим что? – спросила она. Голос был ровный, но не злой. Немножко уставший.

– Максим не дурак, – сказал Костя. – Он ждёт, когда вы скажете, что уже знаете. Или когда начнёте врать, что у вас всё записано. – Она не двинулась. Не изменила выражение лица.

– У меня и правда всё записано. Но мне нужно, чтобы вы сказали правду. Потому что если вы не скажете, я подумаю, что вы не контролируете ситуацию. А если вы её не контролируете… – она сделала паузу, достаточную, чтобы мозг сам додумал угрозу, – …то тогда вы соучастники, и пойдете вы в колонию для несовершеннолетних. Вам ясно!

Тишина. Максим медленно опустил взгляд, и посмотрел на неё. Впервые прямо в глаза. Это был не вызов, не страх а оценка.

– Максим Соколов, – сказал он. Голос низкий для возраста. Как будто его уже дважды сломали и плохо починили. Она кивнула. Без одобрения. Просто – зафиксировано.

– Хорошо. Теперь кто поджёг? И не говорите вместе. Вместе не бывает. Один бросил. Второй отвлёк. Чистосердечное признание. Кто что делал? – Она не шевельнулась. Не открыла досье. Просто ждала правды.

Это был её первый день в отделе по несовершеннолетним. И она уже знала главное: Жалость, для прокурора. Надежда, для психиатра. А её задача – не спасать. Её задача не дать им снова решить, что мир это место, где можно всё сжечь… и уйти. Камера №4. Два топчана. Окошко под потолком, 30 на 30, решётка, пыль на стекле. Дверь захлопнулась. Замок щёлкнул не громко, но окончательно. Она не смотрела, как их ведут. Не провожала взглядом. Уже через три секунды после признания, доклад начальнику, подпись под протоколом, передача дела дежурному по изолятору.

Работа – сделана. Она вышла в коридор. Серый линолеум, запах хлорки и старого кофе. Коллега из отдела по связям с общественностью, с ноутбуком и улыбкой:

– Поздравляю с первым делом! Говорят, взяла по горячим следам?

Она кивнула.

– По холодным. Просто они не успели оттаять. – Она не улыбнулась. Шла гордо к кабинету, но не в кабинет прошла мимо. Мимо автомата с водой, мимо доски объявлений, мимо зеркала в конце коридора. В зеркале отражалась девушка в форме без единой заломинки. Волосы собраны в пучек. Лицо идеальное. Никаких изъянов. Но на сердце у неё, не тяжесть, не мука. Не угрызения совести, а была пустота. Не как отсутствие, как пространство, в котором что-то должно быть, но его вырезали. Аккуратно. Без крови. Без шума. Она остановилась у окна. За стеклом внутренний двор. Бетон, лужа, ворона клюёт что-то мягкое и белое. Может, булку? Она достала телефон. Открыла заметки. Набрала: Ковалёв К. – агрессия через контроль. Говорит за другого значит, боится, что тот «сломается первым». Соколов М. – молчание как щит. Не слабость. Тактика. Сохранила, потом удалила историю просмотра. Ей нравилась её работа. Не из-за власти. Не из-за адреналина. А потому что здесь всё ясно. Преступление, следствие, наказание. Никаких «если бы», «вдруг», «они же дети». Только: Они сделали. Я установила. Система их примет. Пустота в её сердце не болела. Она помещала в себя всё. Как герметичный контейнер для радиоактивного. Она отошла от окна.

Направилась к своему кабинету. Первый день. Первые два подростка. А дальше, что будет дальше? Она не знала ответов, что ждёт её дальше, может быть судьба подкинет ей проблем. А пока следующее дело. Следующие глаза. Следующий холод.

## Глава 2

Михаил.

Напротив лейтенанта сидел пацан. Четырнадцать, на паспорте. Тридцать по глазам. Глаза без будущего, без прошлого, только сейчас: настороженность, скука и тупое ожидание, что будет дальше. Как у зэка на этапе.

– Подписывай протокол. – говорит ему Михаил.

– Ни че я подписывать не буду. Я несовершеннолетний. – отвечает ему пацан. Голос хриплый. Не от крика. От курева, дешёвого алкоголя и постоянного «отвали».

– Ты пацану череп пробил, утырок. В реанимации лежит. Молись выживет, не выживет… – лейтенант не отрываясь от экрана, говорит пацану, а потом поднял взгляд. Коротко, без злобы. Как механик на сломанный агрегат.

– Восемнадцати тебе нет, да. А на «малолетку» всё равно поедешь. Лет на восемь. Минимум. – Говорит Михаил ему.

– Другим на уши приседай. – Отвечает ему наглый малец. Михаил не дёрнулся. Не повысил голос. Просто повернулся к стажёру, та стояла у шкафа с делами, руки за спиной, будто по стойке «смирно».

– Маманьку вызвали?

– Едет. – Отвечает она.

– Лучше с ней говорить. Этот придурок не понимает ничего. – Пауза, в кабинете оглушающая тишина. Михаил аккуратно постучал пальцем по столу раз, два. А потом добавил, обращаясь к стажеру. – Бывает так, что мамаша ещё хуже.

Через три минуты дверь распахнулась. Влетела женщина в пальто без пуговицы, одна висела на нитке, вторая отсутствовала, волосы собраны в хвост, но выбившиеся пряди прилипли ко лбу от пота. Вбежала, а не вошла. Сразу к сыну. Стажёрка инстинктивно шагнула вперёд думая «Она его ударит, и тогда всё». Но женщина обняла, своё чадо. Крепко.

– Андрюшечка… родной мой… кто это с тобой сделал?.. – А потом резко развернулась к столу и посмотрела на лейтенанта: – На каком основании?! По какому праву вы задержали моего ребёнка?!

– На основании нанесения тяжкого вреда здоровью. Пострадавший, в реанимации.

– А он тут при чём?! Это не он!

– Камеры. Очевидцы. Видео. Ваш… Андрюшечка, остановил парня на тротуаре, вывернул у него карманы. Когда тот закричал, ударил чугунной трубой по виску. – Михаил потянулся к ноутбуку. Щёлкнул мышью. – Вот. Смотрите. Трубу он держал с самого начала. Не вырвал. Не схватил. А принёс с собой.

Видео шло 47 секунд, женщина внимательно всё просмотрела.

– Ну…и что? – голос женщины дрожал, но не от страха. От ярости. – Уже защищаться от нападения нельзя?!

– Он снимал, как парень отдавал смартфон. Потом сам начал орать. А ваш сын… – лейтенант остановил запись на кадре: рука с трубой в замахе, – …решил, что шум это угроза.

Он закрыл ноутбук.

– Доказательства неоспоримы. Разбой. Тяжкий вред. Подозреваемый задержан на 72 часа. До решения суда, в спец приёмнике.

– Вы не имеете права арестовывать ребёнка! – Кричит мамаша.

– Имею право задерживать преступника. – Михаил встал. Впервые повысил свой голос. Он не кричал, просто сказал так как заслужила эта женщина. – Социальная опека уже в курсе. А вам рекомендую обратиться к адвокату.

И тут началось. Женщина орала так, что пена у рта буквально вылетала, слюна на подбородке. Обвинения в «фашизме», «издевательствах», «заговоре». Попытка схватить протокол, но стажёрка едва успела отодвинуть папку.

– Не подходи, – тихо сказал Михаил молодой стажерки, не глядя на неё. – Будет кричать, что мы её крутим.

Он нажал кнопку связи:

– Саня, скорую в 307 кабинет. И феназепам или какое-нибудь успокоительное.

Через семь минут женщина сидела на стуле, прижимая ко рту носовой платок, в глазах муть, движения вялые. Саня ушёл, бросив слова: «Часа два отлежится. Потом обратно в бой».

Лейтенант отвёл пацана, без наручников, но с сопровождением. Перед дверью тот вдруг остановился и оглянулся:

– А если он сдохнёт?

– Тогда не восемь лет.

– А …сколько?

– Статья 105. До 15. Но… – лейтенант посмотрел ему в глаза, – …на зоне для малолеток с такими, как ты, особое отношение. Не отсидишь, не выживешь.

Пацан кивнул. Не испугался. А запомнил. На улице лейтенант закурил. Стажёрка Марина вышла следом держала папку с делом, будто щит.

– Вы… всегда так? – Он затянулся. Выпустил дым вверх, туда где не было окон.

– Нет.

– А как?

– Раньше объяснял. Доказывал. Верил, что меня услышат. – Он стряхнул пепел. – А потом понял: Мамы не хотят знать. Сыновья, не могут остановиться. А мы просто должны не дать им сжечь всё заживо… пока не подошла очередь твоего дома.

Стажёрка молчала, смотря на лейтенанта Михаила, в непонимание. Впервые за день она улыбнулась, не по инструкции. А потому что поняла: это не начало службы. А лейтенант впервые заметил её прекрасную улыбку.


Марина.

Утром она надела ту же самую форму, которая как по мнению её родителей она сидела на ней великолепно. Она не была красоткой, просто обычной девушкой с голубыми глазами, пухлыми губами. Кабинет номер 307. Кофе в одноразовом стаканчике, она любит с молоком. Отчёт по «Андрюше» уже в архиве. Теперь новое дело: девочка, 13 лет. Конфликт в TikTok. Родители врачи, семья считается благополучной. Лейтенант протянул ей протокол.

– Девочку не пугай. Говори тихо. Но не ласково. – Сказал он, она кивнула.

– А если она заплачет? – Михаил посмотрел на неё. Впервые, не как на «новенькую», а как на потенциальную помеху.

– Запишешь в протокол: эмоциональный срыв, не влияет на достоверность показаний. – Паузу, она округлила глаза. – Плакать, её право. Верить слезам, твоя ошибка.

Допрос длился почти 52 минуты. Девочка не плакала. Сидела, скрестив ноги, рисовала на коленке кружочки ручкой. Говорила чётко: «Он сказал, что выложит видео. Я сказала не надо. Он засмеялся. Я достала нож».

Марина не дрогнула. Не спросила: А что было потом? Не стала уточнять: Ты жалеешь? Просто записала. «Подозреваемая не выражает раскаяния». К обеду ещё двое. Один молчал. Второй врал так убедительно, что сам начал верить. Она уже не проверяла, где правда, а где ложь. Она просто фиксировала версии. Как сортировщик на конвейере: годно / брак / на перепроверку.

В пять Михаил зашёл, поставил перед ней стакан с кофе. Это было мило с его стороны, но что-то её насторожило, его не уверенный взгляд. Будто он специально её проверяет на устойчивость.

– Спасибо. – Ответила она. – Но я люблю с молоком.

– Хорошо я запомнил. – ответил он, и забрал кофе себе. – Не пью на ночь кофе, но выливать жалко. Я старался.

Она с сожалением на него посмотрела, но ничего не ответила.

– Завтра слушание по делу Андрея. Приговор условный. Мамашка наняла адвоката, бывший прокурор Заболонский.

– Но ребенок же в реанимации… – она с ужасом вскакивает со своего места.

– Выжил. С сотрясением и трещиной височной кости. Через месяц в школу пойдет. – Он посмотрел на неё. Взгляд не мягкий, серьёзный. Она злится.

– Улыбнись. – Говорит он Марине, а у самого улыбка не спадает с губ. Она моргнула.

– Что?

– Улыбнись. Сейчас. Попробуй посмотреть всё под другим углом.

– Зачем? – Она попыталась улыбнуться. Губы её дрогнули. Получилось как то натянуто и неубедительно.

– Не для них, – сказал он. – Для себя. Чтобы мозг не забыл, улыбка это самое важное в нашей работе.

Она вышла в шесть, и направилась домой. Сначала села на автобус и смотрела в окно, мимо проносились улицы. Выйдя на своей остановке она зашла в магазин, купив бутылку воды, шоколад без орехов. И чипсы с поп корном. Дома оглушающая тишина. Не как уют. Не как отдых. Просто отсутствие требований. Приняв душ, она включила ноутбук. Выбрала фильм Титаник, не случайно. Не ради любви. Не ради Леонардо Ди Каприо, ради катастрофы. Ради того момента, когда гигант, построенный на вере в «непотопляемость», начинает тихо, неотвратимо уходить под воду – и все ещё продолжают играть в оркестре, пить шампанское, врать себе: «Ещё минута. Ещё одна». Она смотрела, как вода поднимается по коридорам. Как люди выбирают, прыгать или ждать. Как капитан идёт в рубку и закрывает за собой дверь. На экране, 2 200 человек. А в её голове лица: Андрюша который знал, что труба решит всё и стал этим пользоваться. Мать, которая решила, что любовь сильнее доказательств, и решила любым путем отмазать сыночка; девочка с ножом, которая перестала верить в слова. И вот, Марина уже смотрит финал, любимого фильма. Роза бросает алмаз в океан. И выключает звук за три секунды до этого. И до неё начинает доходить слова Михаила. И впервые она осознает что катастрофа не тогда, когда всё рушится. А когда ты уже чувствовал трещину – но не сказал вслух. Она закрыла ноутбук. Поставила его на край стола так, чтобы не упал. А пока одинокая тишина. И пустой стакан из-под чая. И улыбка, которую она потренировала перед зеркалом. Она никогда не покажет свою настоящую улыбку больше никому.

## Глава 3

Михаил

Михаил Серов пришёл на заседание суда по делу того самого отморозка с чугунной трубой. Как всегда, у здания толпился народ: зеваки, родственники, пара адвокатов в поношенных пиджаках и конечно менты. Не по долгу, а по привычке: кто-то курил у фонаря, кто-то переминался с ноги на ногу, кто-то обсуждал вчерашний выезд, будто футбол. Серов стоял у самого крыльца, прислонившись к колонне и курил, перебрасываясь короткими фразами с коллегами из районного:

– Слышал, у них сегодня ещё по делу Баранова слушания?

– Да там отложили. Прокурор в отпуске. Как всегда вовремя.

Он уже собирался выбросить сигарету, когда вдалеке, сквозь серую дымку утреннего тумана, заметил её. Напарницу. Марину. Она шла быстро, слегка сутулясь, будто пыталась стать незаметной. Как будто в этом здании можно было остаться незамеченным. На ней была та самая форма: без единой заломинки, пуговицы блестели, погоны сидели строго по линейке. Но лицо… Серов усмехнулся. На зрение он не жаловался, и издалека увидел, что помада размазана по щекам. Кофе что ли неудачно пила и так вытирала рот, выглядело очень забавно. Розовая полоса помады тянулась от уголка рта почти до скулы. Сейчас она пойдёт через двор полный ментов, Серов уже знал, что у неё будут спрашивать. Вот она подошла к первой группе и поздоровалась, нахмурилась, не поняла вопроса, не смотрела Тёмный рыцарь. Следующая группа, снова непонимание.– Мужики, подойдёт, молчите. – сказал он, и внимательно посмотрел на идущую Марину. Наконец совсем растерянная девчонка подошла к крыльцу, все затаили дыхание и Серов спросил.

– Чё ты такая серьёзная? – Все радостно заржали, а девчонка уже начала злиться.

– Это пранк такой? – Спросила она, краснея от злости. Лида Сазонова, капитан убойного отдела, смеясь, молча вытащила из нагрудного кармана маленькое зеркальце, такое что носят в компактных пудреницах – и, всё ещё смеясь, протянула его Марине. Та посмотрела. Медленно. Потом закрыла глаза.

– …Блин.

– Кофе пролила? – спросил Серов, уже серьёзно.

– Уронила кружку. Вытирала рукавом. Думала всё.

– А потом побежала, не глядя в зеркало. – Она кивнула.

Марина

Сегодня она чуть не опоздала. Не из-за будильника, он зазвонил в 6:00, как всегда. Всё пошло наперекосяк с того момента, как она налила себе кофе. Горячий, чёрный с двумя ложками сахара, и на автомате с молоком, хотя знала: сегодня нужна резкость. Чёткость во взгляде. Внутренний стержень, как говорил ей отец. А молоко делает вкус мягче. А она не могла позволить себе быть мягкой. Суд. Дело Андрея. Она стояла у плиты, одной рукой поправляя погон на плече, получалось все равно криво, второй держала кружку. Потом звонок в дверь. Пришёл курьер. Посылка от мамы: банка варенья и записка «Не забывай есть». Она улыбнулась. Поставила кружку на край стола. А та упала. Шлёпнулась боком, будто её кто-то толкнул. Кофе хлестнул на блузку тёплый, тёмной жидкостью, оставляя маленькое пятно на идеальной блузки.

– Чёрт! – Она схватила кухонные полотенце. Вытерла живот, грудь, подол. Потом руки. Она не видела, как это случилось. Наверное, пыталась удержать кружку локтем, а ладонь прошлась по лицу там, где ещё с утра легла помада. «Нюдовая роза», как написано на тюбике. Да ладно. Не так уж и страшно, подумала Марина. Всё равно в зале будут смотреть на папки, на судью, на подсудимого. Но не на мою блузку.

Двор суда. Она шла быстро, пятнадцать минут до начала. Время ещё есть. Но уже у ворот почувствовала: что-то не так. Первая группа у скамейки. Трое. Один в форме, двое в штатском, но с видом своих.

– Доброе утро, – сказала она, кивнув им.

– Слышала про «Тёмный рыцарь», где Джокер говорит: «Почему так серьёзно?» – бросил один, не отрываясь от телефона, смотря на неё. Почему так серьёзно? Что это значит? Цитата? Шутка? Предупреждение? Она не смотрела «Тёмный рыцарь». Не было времени. Последний фильм был «Титаник». И то – не ради любви.

– Простите? – осторожно спросила она. Они переглянулись. Один хмыкнул. Второй отвёл взгляд в усмешке. Она пошла дальше. У входа ещё двое. Старший сержант и парень лет двадцати пяти явно стажёр, по тому как держал портфель: как бомбу.

– Эй, напарница Серова! – крикнул сержант. – Ты чё, на Хэллоуин уже готовишься?

Она обернулась. На Хэллоуин? Сегодня октябрь. Почти ноябрь. Никакого Хэллоуина.

– Я… извините, я не понимаю… – Он усмехнулся, но уже не злобно скорее, жалостливо. Сердце стучало не от страха. От непонимания. Как будто она вошла в комнату, где все уже час обсуждают фильм, а она не только не видела его, она даже не знала, что он вышел. Остановилась в двух шагах от двери. Взяла папку в обе руки, чтобы не дрожали пальцы. И тогда тишина. Действительно. Все замолчали. Даже птицы. Даже ветер. Она подняла глаза и встретилась с взглядом. Михаил Серов смотрел на неё. Не насмешливо. Не строго. А… так, будто ждал этого момента. Будто знал, что он когда-нибудь будет. Он отнял сигарету от своих губ, чуть наклонил голову и спросил, почти ласково:

– Чё ты такая серьёзная? – Смех взорвал воздух. А она стояла. И чувствовала: в ней что-то ломается. Не гордость. А уверенность в иллюзию, что если ты пришла вовремя ну почти, надела форму без заломин, выучила протокол наизусть дважды, то тебя примут как свою. Но она ошиблась. А они смеялись. Потому что видели. Потому что знали. Потому что это было не впервые.

– Это пранк такой? – вырвалось у неё. Голос дрогнул. Но она этого не хотела. Рядом всё ещё смеясь, Лида Сазонова капитан легенда убойного, женщина которая как говорят, вывела на чистую воду целую банда по одному пятну крови на подошве, молча протянула ей зеркальце. Маленькое. В потёртом серебряном корпусе. Она посмотрела. И всё поняла. Розовая полоса. Как след от пощёчины. Она закрыла глаза.

– …Блин.

– Кофе пролила? – спросил Михаил.

– Уронила. Вытирала рукавом. Думала всё.

– А потом побежала, не глядя в зеркало. – сказал он. И в его голосе не было насмешки, был сарказм. Она хотела ответить. Сказать что-то резкое, умное, достойное. Но в горле стоял ком. Не от стыда. От того, что она не плакала. От того, что не ушла. От того, что уже хотела знать, как они это делают? Как смеются, зная что через час отпустят убийцу? Она подняла глаза и с вызовом сказала.

– Пойдёмте внутрь, заседание начинается.

Михаил кивнул. И проходя мимо тихо добавил:

– Сегодня ты научишься главному.

– Чему?

– Что в этой системе смех, не слабость.

– А что, тогда? – Он открыл дверь. Оглянулся и посмотрел на неё.

– Щит.

Михаил

В зале было душно. Запах старой мебели, пота и дешёвого лака для волос. Судья пожилой, уставший с лицом, вытесанным из мрамора и трещиной посередине лба. Слушания шли по накатанной:

– Запись с камеры наблюдения – размыта, низкое разрешение…

– Видео с телефона пострадавшего – не прошло экспертизу, возможна монтажная вставка…

– Показания свидетелей – противоречивы…

Серов сидел в третьем ряду, локти на коленях руки сложены. Слушал и понимал: прокурора снова купили. Устроили так, чтобы всё выглядело законно.

Условка. Всего два года, и свобода. При том, что парень в реанимации до сих пор. Когда судья объявил приговор.

– Два года условно, испытательный срок три года. – Зал взорвался. Не кричали только адвокаты. Полиция и те, кто ещё вчера участвовал в задержании, видел как этот «мальчик» стоял над поверженным с трубой в руке и улыбался, вскочили с мест. Один даже ударил кулаком по спинке стула.

– Да вы что, охренели?! – вырвалось у кого-то сзади. Но уже тише, почти шёпотом, чтобы услышали только свои, Серов произнёс:

– Так просто это не кончится.

Он не смотрел на судью. На адвоката. На мать подсудимого, которая уже рыдала теперь от облегчения. Он смотрел в окно. Туда, где за решёткой сидела ворона и клевала что-то белое.

– Будет резонанс. Обсуждение в прессе. В соцсетях. В школах. Он сделал паузу. Потом, чуть наклонившись к напарнице, добавил, почти ласково: – Надо бы… кстати… это тихонько устроить.

Марина

Она не понимала эту систему. Не то чтобы не верила в неё. Она просто не понимала. Как так? Два года условно. За трубу. За кровь. За намерение убить замаскированное под «вспыльчивость». Она вышла из здания и пошла туда, где слова не нужны. Где всё решает – точность. Учебный полигон. Сегодня он совершенно пустой. Только дежурный у оружейной кивнул, не спросив «зачем». Она взяла ПМ. Холодный. Знакомый по курсам, но сейчас чужой. Тяжёлый не столько в руке, сколько в голове.Она встала в стойку, ноги на ширине плеч, локти прижаты. Дышит ровно. Поднимает пистолет. Мушка. Прицел. Цель. Щёлк. Пуля ушла в землю.

– Тихо, – буркнула она себе. – Спокойно у тебя всё получится.

Перезаряжает и поднимает снова, сжимая сильнее, пистолет в руках. Бах. Опять мимо. Взяла прицел выше. Бах. Мимо. Левее, её руки стали дрожать, от напряжения. Она смотрит на мишень. Круги как насмешка. Ты не туда смотришь. Ты не так дышишь. Ты вообще не там стоишь. Капли пота стекает на виске, она не вытирает. Снова поднимаю пистолет. И тогда она почувствовала, движение. Она не оборачивалась, уже знала кто. Михаил Серов. Он не подходит сразу. Стоит у входа в тир, в тени навеса. Смотрит. Потом шаги. Медленные. Равномерные. Он останавливается в двух метрах от неё. Молчит. Она опускает руку. Пистолет вниз, ствол в землю. По уставу.