# Два отца

Александр Андреевич Малов

Молодой дъякон, возвращаясь домой, становится очевидцем страшной трагедии. Погрузившись в личное горе совершенно чужого человека, дъякон, неожиданно для себя, затягивается в череду еще больших страданий, боли и отчаянье. Теперь молодой служитель церкви оказывается в ситуации, где жизнь его и окружающих людей в большой опасности, а старые душевные раны постепенно открываются вновь.

© Александр Андреевич Малов, 2026


ISBN 978-5-0069-1068-3

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

## Два отца. Глава 1

Подъезжая к перекрестку, я резко почувствовал необъяснимую тревогу. Слишком много движения и суеты впереди. По всему телу прошелся неприятный импульс. Ощущение, словно прикоснулся пальцами к чему-то мерзкому и склизкому. В воздухе как будто возникло удушающее напряжение.

«Опять… паническая атака?!» — первая мысль, что пришла в голову.

На дворе стояла середина сентября, и солнце уже едва грело. Пасмурно.

Сбавив скорость, глубоко вдохнул и… выдохнул. Сердце в груди колотилось в бешеном ритме. Я сжал пальцами руль автомобиля. Костяшки тут же побелели. Свободной рукой инстинктивно потянулся к груди. Нательный крестик всегда при мне. Почувствовал тепло в своей ладони. Тут же успокоился. Еще один глубокий вдох и медленный выдох. Не понимая, что происходит на перекрестке, я начал вглядываться вперед. Почему-то чувство тревоги не покидало меня.

Вереница автомобилей медленно что-то объезжала. У дороги останавливались пешеходы. Некоторые держали в руках смартфоны. Кто-то даже что-то снимал. Я внимательно изучал лица людей. Я видел страх в их глазах. Приближаясь, я услышал крики отчаяния. Женщины были в слезах и исполняли пальцами крестное знамение. Мысленно я повторил их жест. Глаза людей были наполнены печалью. Таким взглядом смотрят на… смерть. На мгновение я поддался панике, но почти сразу же пришел в себя:

«Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй меня грешного. И… прости мне мое маловерие».

Наконец перед моими глазами предстала ужасающая картина. Посреди перекрестка неподвижно в неестественной позе лежал маленький мальчик. На вид ему было не больше девяти лет. Даже на значительном расстоянии, я заметил, насколько бледна кожа этого дитя, особенно в сочетании с кровью. Было похоже, что мальчик без сознания. Рядом с ребенком на коленях стоял взрослый мужчина. Незнакомец содрогался всем своим телом, махал руками, стонал. Нет, не стонал – рычал.

Мое сердце сжалось от горя. Остановившись прямо на перекрестке и включив аварийный сигнал, я выскочил из своего автомобиля.

Обратился к первому встречному:

– Скажите, что здесь произошло?

Мой вопрос был адресован женщине. Она ответила не сразу. Казалось, что она не замечает меня. Страшная картина на перекрестке захватила все ее внимание. Наконец голова женщины начала медленно поворачиваться в мою сторону. При этом взгляд все так же был прикован к несчастному дитя на дороге.

– Ребенок… он переходил дорогу. И вдруг машина. Все случилось так быстро…

– Кто-то уже вызвал скорую помощь?

– Я… не знаю. Водитель скрылся с места аварии, – говорила она медленно и с большим трудом. – А вы полицейский? – вдруг спросила женщина.

– Нет. Я дьякон.

На лице женщины отобразилось непонимание.

Ноги сами повели меня к центру перекрестка. Их воля не зависела от моих желаний. Походка была быстрой и решительной. Однако с каждым новым шагом на сердце становилось тяжелее. Груз горечи и печали огромным камнем сдавливал грудь. Было бы куда легче, будь я слеп в этот миг, потому как видеть происходящее было невыносимо.

Мальчик был смертельно бледен. Но грудная клетка ребенка еле заметно вздымалась и опускалась, что давало надежду. Надежду на жизнь. Сейчас это дитя пребывало в совершенно другом мире. Точнее даже – между двух миров. Из носа и ушей тонкой струйкой сочились алые нити крови.

– Господи…

Мужчина, что стоял на коленях подле ребенка, выглядел полностью опустошенным. Он то и дело судорожно осматривал дитя с головы до ног, покачиваясь взад-вперед. В иной ситуации эти нелепые движения могли выдать в незнакомце умалишенного. Его губы дрожали, глаза были переполнены слезами. Прикоснись к этому несчастному, и он тотчас взорвался бы от переизбытка чувств.

Мужчина все бормотал себе под нос:

– Ванечка, все хорошо, сынок. Ты только не вставай. Ты только… держись… Слышишь? Держись! Я рядом…

В этот момент послышался приближающийся звук сирены скорой помощи.

– Помогите! – застонал мужчина и поднял голову.

Он смотрел на меня словно через пелену. Уголки губ были опущены вниз, веки дрожали, а говорил он так, будто только сейчас обучился человеческой речи. Болезненные стоны незнакомца были полны мучения и отчаяния.

Я присел на колени напротив мужчины. Ваня неподвижно лежал между нами. Неосознанно я прикоснулся к открытой ладони этого дитя. Кожа влажная и ледяная. Этот холод сковал и меня.

– Не трогайте!

Тут же одернув руку, я с глубочайшим сочувствием посмотрел на незнакомца.

– Просто… не трогайте, – произнес мужчина на глубоком выдохе. Буквально чувствовалось, как этого человека покидают последние капли рассудка.

Мужчина смотрел на своего сына. Никогда прежде мне не доводилось видеть на лице человека так много эмоций одновременно. Лицо, подобно тесту, сминалось в самый разносторонний спектр чувств – от истерики и страха до гнева и безумия. Безутешный отец, казалось бы, вот-вот потеряет сознание. И все же остатки стойкости, а, быть может, слепой веры в чудо, сохраняли его разум в сознании.

Подъехавшая скорая быстро погрузила мальчика с отцом в автомобиль и умчалась прочь, разрывая своей сиреной мою уставшую душу.

Ощущение бессилия овладело мной целиком и полностью. Незримая рука принялась скручивать все мои суставы. Какое же отвратительное, гнетущее чувство! Физическая боль подчас не столь мучительна, как неспособность помочь нуждающемуся. Я мысленно обратился к Господу, но чувство вины перед Ним тут же начало жечь меня изнутри.

Мог ли я что-то просить после долгого молчания и обиды на Него?

Оглядевшись вокруг, я заметил в стороне детский ранец и мужскую сумку.

Не знаю, что мной руководило, но я открыл сумку и увидел документы. Там было все: и паспорт, и банковские карты. Полиция еще не приехала.

Быстро запрыгнув в свой автомобиль, я помчался за скорой. В этот момент я совершенно не контролировал свои действия. Я гнал изо всех сил, лишь бы не потерять зримый контакт с машиной скорой помощи.

Мне доводилось много раз видеть плачущих мужчин в Храме. Порой это случалось во время проповеди, а иногда – на литургии. Священники часто говорили о том, что мужские слезы в Храме – дело привычное и совершенно нормальное. Я, конечно, еще не имел права самостоятельно исповедовать. Однако для меня слезы всегда были проявлением высшего показателя искренности. Что уж и говорить, если я сам не смог сдержать эмоций даже во время собственного рукоположения. Тогда слезы текли по моим щекам без остановки.

В тот день мне было радостно как никогда прежде.

Но сейчас я был свидетелем настоящей трагедии. Слезы безутешного отца, на глазах которого умирает родное дитя… Не просто слезы, а нечеловеческий вой до сих пор стоит в моих ушах. И шепот… Отец шепотом все что-то говорил и говорил своему лежащему на дороге сыну. Было ощущение, что если он замолчит, то мальчик уйдет от него навсегда. Говорил о том, как ему жаль. Говорил о том, как сильно он его любит. За этим душераздирающим воем большую часть слов было не разобрать. Да и была ли нужда вслушиваться в эти пронизанные болью речи?

Мог ли я сказать что-то утешающее отцу? Вряд ли.

Я ехал в больницу, не понимая зачем. Официальная версия – отдать документы, но на самом деле я просто хотел быть рядом с этими двумя людьми. С отцом и сыном.

Все, что мне оставалось сейчас, – молиться. Пожалуй, никогда прежде мое обращение к Господу не было столь жарким и пламенным. И пусть я считал, что провинился перед Богом и не заслуживаю прощения, но я молился не за себя… и молитва моя была искренней.

И сейчас не было ничего важнее.

## Глава 2

Наконец я приехал.

Вбежав в холл больницы, я увидел, как врачи с мальчиком на каталке скрываются за дверями экстренного отделения.

У несчастного отца к этому моменту, кажется, истерия перешла в возбуждение: это когда нет сил сидеть на месте, но и нет возможности сделать хоть что-то нужное. Он бежал за сыном, распихивая медперсонал, что усложняло им работу.

– Антон! – крикнул я мужчине вслед. Посмотрев паспорт на месте аварии, я запомнил его имя, как и имя мальчика – Ваня.

Но мужчина меня не слышал. Теперь, когда спасение было так близко, этот человек потерял интерес ко всему, кроме своего ребенка. Я понимаю его. И даже очень.

От меня в данной ситуации ничего не зависело, и мое присутствие здесь никак не помогало, но… я просто не мог уйти. Пусть я не способен помочь мальчику, но я могу оказать поддержку его отцу.

Сейчас это было важно, как никогда. Я в этом уверен.

По дороге в больницу я позвонил своей супруге. Наш брак был еще совсем юн. Священному союзу не было и трех лет. Нас повенчали в нашем Храме, незадолго до моего рукоположения. Моя жена, Ольга, была православной и всегда поддерживала меня на протяжении моего становления дьяконом. Мы познакомились на одном церковном мероприятии несколько лет назад и больше не расставались. Ольга, должно быть, жутко волновалась из-за моего отсутствия. Она ждала меня все это время дома, пока я не вернусь из магазина с покупками. Собственно говоря, оттуда я и возвращался, пока волею Господа не стал свидетелем, а после и участником, всей этой страшной трагедии.

– Привет, дорогая, – я старался не выдавать волнения, но произнес это на болезненном выдохе.

– Дорогой, что случилось? – нежный и звонкий голос супруги медом разлился по моему сердцу.

Боже, как же Ольга тонко чувствует мое душевное состояние! Лишь пара дрожащих ноток в голосе, а я уже был для нее как раскрытая книга. Не теряя времени, я поведал своей супруге обо всем, что произошло со мной за эти полчаса. К концу моего рассказа послышался тихий женский плач. Ее сердце, как и мое, сжималось от боли.

– Я буду молиться за этого мальчика, – тихий голос Ольги был преисполнен грусти и печали. – Делай то, что должно, дорогой.

Я шел за Антоном.

– Антон?

Мужчина медленно повернул ко мне голову. Не удивился, но разглядывал меня так, словно видел впервые.

– Кто вы?

– Я – отец Константин. Хочу сейчас быть рядом с вами.

Заметив мое присутствие, он наклонился ко мне чуть ближе и произнес:

– Мальчик мой уже в операционной…

– Да, все будет хорошо.

С этими словами я взял Антона под руку и потянул за собой. Он поддался мне подобно безвольной кукле. Антон был высоким и хорошо сложенным мужчиной, с легкой небритостью, волевым подбородком, светлыми волосами и ясными серыми глазами. Я же, на голову ниже, имел худощавое телосложение и темные, как сама ночь, волосы и глаза.

Усадив мужчину на сиденье в коридоре напротив операционной, я протянул ему пластиковый стаканчик с водой из рядом стоявшего кулера и произнес:

– Выпейте.

Антон взял стаканчик из моих рук, несколько секунд подержал его в ладонях, а потом просто поставил на соседнее сиденье. Там же лежали и какие-то бумаги, похожие на медицинские документы. Я бегло осмотрел их. Это были бумаги на добровольное согласие родителей на медицинское вмешательство, а также бланк предоставления информации о статусе ребенка.

– Антон, – я осторожно положил ладонь на плечо мужчины, – нам нужно заполнить эти документы.

Антон повернулся в мою сторону. Облизнул засохшие губы и с немного странным, плавающим взглядом, спросил меня:

– Ваню уже оперируют?

– Я… я думаю, да.

– Он в порядке?

– Врачи делают все возможное. В этом я уверен, – каждое сказанное мною слово давалось с тяжелым трудом. Я не хотел врать, ведь не знал о том, что творилось за дверьми операционной комнаты. И все же был уверен в своих словах. – Давайте пока заполним бланки.

По причине того, что Антон был совершенно не в состоянии сосредоточиться, я взял на себя смелость помочь ему с оформлением бумаг. Человека, сидящего рядом, звали Антон Сергеевич Синицев. Ему было тридцать пять лет, что на десять лет больше моего собственного возраста. Прошел военную службу.

А еще он был разведен.

– В графе о матери…

– Нет у нас матери, – раздался хриплый голос Антона, – у Вани есть только я. А эта… пошла к черту.

Я мысленно перекрестился.

– Ваню воспитываю один я. Я! – видимо, тема бывшей супруги была для мужчины болезненной, – а эта… да какая она мать? Дура. В голове одни гулянки. Имеет наглость заявляться в нашу жизнь раз в год и кричать о том, что она тоже родитель. Да она даже не помнит, когда у Вани день рождения! Тварь… ну и где эта мамаша сейчас, а? Где она?!

Я слушал молча. Сказать мне было нечего. Да и был ли в этом какой-то смысл? Сейчас наилучшим выходом было дать Антону выговориться. В конце концов я заполнил всю необходимую информацию в бланках и передал их подошедшей к нам медсестре.

– Скажите, пожалуйста, – начал было я, – как скоро у нас будет какая-либо информация о состоянии мальчика?