# Нити

Мария Косовская

Рассказ «Нити» из сборника «Смотри, как я ухожу» – одна из самых пронзительных и пугающих историй. Его героиня, оказавшись в посмертном состоянии, пытается понять причины своей гибели. Через эту призму автор исследует вечные вопросы: о смысле жизни и природе несправедливой трагедии. Книга содержит нецензурную брань.

© Мария Косовская, 2026


ISBN 978-5-0069-1007-2

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

## Нити

«Юрик совсем на тройки скатился. Последний класс. Куда он со своими оценками поступит? Почему ему плевать на будущее? Я в его возрасте не такая была. К чему-то стремилась. У него это началось, как мы с Гошей расстались. Интересно, какой бы он был?..»

Загорелся и замигал на светофоре зелёный. Вика осторожно перешагнула снежную слякоть у бордюра и ступила узконосым замшевым сапогом на проезжую часть.

Думая о сыне, Вика ощущала тревогу, от которой вставал в горле острый ком. Вика переключилась на другое: «После парикмахерской зайти на почту. Продуктов купить. Чёрт, список на столе оставила. Творог не забыть – завтра сырников сделать. Пилку электрическую для натоптышей. Стара я уже на каблуках ходить».

Она смотрела под ноги, обходя серую клейковатую жижу и увиливая от столкновения со встречными пешеходами. Слева завизжала женщина. Вика повернулась. На женщину неслась серебристая машина с широко расставленными фарами, между которыми блеснул перечёркнутый логотип. Вика увидела вытянутое в безмолвном крике лицо водителя. «Не старше Юрика», – подумала она. Удар подбросил женщину, перевернул, швырнул на капот и выкинул под колёса. Водитель затормозил, но машину протащило ещё несколько метров, увлекая колёсами мёртвое уже тело.


Вика стояла на другой стороне дороги рядом со светофором и смотрела на сбитую женщину. Тело было изуродовано: голова вывернулась назад, лицо залито кровью, руки, раскинутые в стороны, похожи на крылья. С ноги слетел сапог. Вика недавно купила себе такие же: замшевые, с острыми носами, на тонких, высоких каблуках. Как такой узкий сапог мог слететь? Вика посмотрела на лицо погибшей и брезгливо отвела взгляд. Стало жаль её, только что была жива и, наверное, даже не думала, что всё закончится. «Интересно, что станет с телом?» – подумала Вика.

Кто-то кричал: «Вызовите скорую! Скорую, срочно!» Кто-то уже вызывал. Водитель – белобрысый ушастый парень с бледным лицом – вышел из машины и тоже смотрел на мёртвую женщину. Его застывшая фигура показалась Вике мертвее лежащего на асфальте тела, которое в силу своей неестественности будто лишалось всего человеческого и переходило в класс вещей. Водитель шептал: «Это неправда! Не может быть! Господи. Не может быть, неправда», но губы его почему-то не шевелились.

Приехали скорая и полиция. Водителя увели в полицейскую машину. Вика хотела было последовать за ним, но мёртвое тело казалось интереснее. Какое-то непонятное любопытство приковывало её к трупу неизвестной женщины. Тело неловко укладывали на носилки, грузили в скорую, везли, накрытое салатовой простынёй, по вечерним пробкам. Вика видела всё из салона скорой и как бы сверху, одновременно снаружи и изнутри. Всё было в лёгкой дымке, будто где-то пожар и дымом заволокло воздух. Но запаха не было. И Вика не могла понять, снится ей сон или всё взаправду.


Вика проснулась раньше будильника. Или будильник не звонил? Она не могла вспомнить, какой сегодня день – выходной или рабочий. Посмотрела на календарь в часах. Четверг, 24 ноября. Рабочий.

Вика вскочила и поняла, что чувствует себя непривычно. В каждом движении, в каждой мысли были лёгкость и чистота, кристальная ясность в окружающих предметах. Вика будто трогала их взглядом. Бирюзовое постельное бельё лежало крупными выпуклыми складками, дверца шкафа казалась рельефной под слоем лака: древесные линии жизни и янтарная глубина, переход из тёмно-коричневого в светло-серый. Репродукция Матисса светилась: танцовщицы будто выдвинулись из полотна, мускулы их красных тел переливались, доставляя телесную радость Вике, будто это она сама несётся в хороводе на зелёном лугу посреди синего неба. Даже пыль на мебели была чем-то удивительным: бархатистая, ощутимо-мягкая.

За окном, над крышами, начиналась мистерия, всходило солнце. Ширилась оранжево-пурпурная линия рассвета, приоткрывая завесу в иной мир, из которого уже выглядывало красное, остекленевшее со сна око. Вика засмотрелась, чувствуя себя не столько зрителем, сколько частью всего.

Наконец она оглядела себя. Одетая в ночную рубашку, она выглядела как обычно, но тела не чувствовала. Не было привычных тянущих по утрам ощущений, от которых с возрастом всё сложней избавляться: не болела поясница, не ныл низ живота, в голове не пульсировал отдалённо нерв. Тела будто не было. Совсем как в молодости, когда она этого ещё не ценила. Теперь Вика понимала, какое счастье – не ощущать тела, не чувствовать постоянно его ноющей боли.

«Может, я была в каком-то удивительном спа, из которого вышла обновлённой и лёгкой?» – подумала она.

Вика улыбнулась и открыла дверь ванной. Хотелось посмотреть на своё лицо, может быть, и оно каким-то чудесным образом изменилось после процедуры, про которую Вика не помнила. Краем глаза она заметила на краю стиральной машинки синий стакан с зубными щётками, показалось, что задела его локтем. Вика дёрнулась, чтобы поймать, но стакан стоял на месте. «Странно…» Она подошла к раковине, посмотрела в перламутровое зеркало. В нём отражались кафельные стены ванной комнаты, полосатая шторка из «Икеи», дверь. Вики не было. Она поднесла к зеркалу руку и помахала. Отражения не было. Вика потрогала своё лицо, всё было ощутимо: нос, лоб, щёки. А в зеркале – пустота. Вика попробовала включить воду, взялась за кран, но пальцы прошли сквозь металл и встретились друг с другом. Она попыталась ещё раз, но рука снова прошла насквозь. В ужасе Вика хваталась за все предметы: зубная щётка, раковина, крем, ополаскиватель для рта – ничего из этого больше не являлось материальным.

В ванную зашла бывшая свекровь. Откуда она?

– Зеркало надо занавешивать, когда покойник, – раздражённо сказала она кому-то. Вику она не заметила – и тянулась, пытаясь зацепить наволочку за край зеркала сверху. – Да господи ты боже мой! – выругалась она.

Вика вышла из ванной. На кухне сидели Юрик и его отец. Оба сидели ссутулившись, будто что-то давило на них.

– Что будешь делать, сын?

– Не знаю, – Юрик пожал плечами.

– Гошенька, пойди помоги мне, – раздался из ванной голос свекрови.

Юрик остался один. Худые подростковые плечи его выпирали, он низко опустил голову. Вика подошла и обняла сына. «Почему я ничего не чувствую? Абсолютно ничего. Я – урод. Моральный урод. Пластиковый, как пакет. И всё как будто нереальное. Может, она просто уехала. Сейчас откроется дверь, войдёт и скажет: „Снусмумрик, чего сидишь? В школу опаздываешь“».

Вика поняла, что слышит мысли сына.

– Снусмумрик, – ласково позвала она. Он не откликнулся, даже не обернулся. – Я здесь, я не уехала! – Она погладила его по голове, но он не обратил внимания. Какая-то страшная догадка зашевелилась в ней неприятным холодным беспокойством.

Вошёл отец Юрика:

– Ну что, сын, надо решить, когда переедешь.

– Не собираюсь никуда переезжать, – тихо, враждебно сказал Юрик.

– И что, будешь один жить? – Георгий испытующе посмотрел на сына. – Ты пока несовершеннолетний. И я не могу позволить…

– Ты потерял право позволять, когда бросил мать.

– Зачем ты так?

– Как?

– Ты не знаешь, что такое жить с женщиной, которая всегда несчастна.

– Она не была несчастной.

– Ты не знаешь её, как я.

В Вике поднялось почти забытое, но хорошо знакомое, как вкус овсянки, чувство, которое она испытывала к бывшему мужу. Жалость и презрение, которые, поворачиваясь разными сторонами, то умиляли, то раздражали Вику. Она так чётко ощутила сейчас эту двусторонность, из которого лепилась её любовь.

Вика всмотрелась в бывшего мужа. Что такого он знал о ней, чего она не знала сама?

Она попыталась прочитать его мысли, но вместо этого почему-то перенеслась в прошлое. Воспоминания казались живыми, будто она снова переживала их.