Дурное влияние
18+
Андрей Шейко

– Господи, какой ужас. И вы еще хотите, чтоб посреди всего этого скотства на моей физиономии появлялась улыбка?

– Ну хоть иногда, доктор Гарлик!

(М. Шлехтервитц «Вивисекция Гильгамеша»)

© Андрей Шейко, 2026

ISBN 978-5-0069-0915-1

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Дикарь

Мне бы хотелось носить густейшую бороду,
Чтобы скрывать свою скорбь и стигматы чумы.

Мне бы хотелось в кармане иметь много денег,
Чтобы ты крепче любила (желательно, только меня).

Мне бы хотелось сбежать голышом к побережью,
Чтоб выстрел люгера скрыли песок и волна.

Мне бы хотелось напиться сивухой в Кронштадте,
Чтоб матросня мне играла балтийский романс.

Мне бы хотелось порезать Хемингуэя,
Чтоб его колокол треснул, трезвоня по нам.

Мне бы хотелось наполнить свой череп бензином,
Чтоб позабыть твои руки и платье в цветок.

Мне бы хотелось утратить невинность в Калькутте,
Чтобы бенгальская шлюха прочла мне Тхёдол.

Мне бы хотелось остаться с тобой в темной комнате,
Чтоб наша юность опять не сбежала в окно.

Мне бы хотелось увидеть хоть что-то красивое,
Чтоб в этом царствии Молоха стать дикарем.

29.05.2016

Мультисентименталист

В прожилках красных нитей крутится зрачок.
Весной окутана, как яростью похмелья.
«Ты делаешь мне больно, дурачок», —
Стыдливо прячешь юность меж коленей.

Распятые ужели будут святы?
Иль нам с тобой, свалившись со креста,
Как брат вонзает вилку в горло брату,
Толпа пробьет ногами черепа?

И не буди меня среди руин мечты
Надсадным скрежетом расхристанной гортани.
Схватись за гриву черной пустоты,
Глазницы вывернув за горизонт сознанья,

Пришпорь ее и посмотри, что будет,
Когда на скользком подоконнике юлой
Завертятся куски сожженных судеб,
И ты попросишь проводить тебя домой.

Лаская демонов на привязи у входа
В наше больное прошлое ты шепчешь,
Что лучше сдохнуть голой под забором,
Чем в маске клоуна скакать под дудку смерча.

02.06.2016

В предчувствии осени

Минет закончится поездкой в неотложке,
И осень будет верещать фальцетом через стекла
От боли, что приносит каждый павший лист.
Как старый мореход, убивший альбатроса чайной ложкой,
Я буду выходить к заливу в полдень мокрый,
Чтоб получить карт бланш на сальто вниз.
Дурак, мот, бессеребренник, пропойца, эскапист —
Вот, что я есть, и не хрипи мне в ухо,
Что все пройдет: и осень, и раскаянье и борозда на шее.
Нам время, как слепой горбун-таксидермист,
Набьет соломой, нафталином и гвоздями брюхо.
Ты б поняла все это, будь ты чуть умнее.
Смердит кровь в жилах, как прокисший сидр,
И осень-балетмейстер в порванных пуантах
Кружит до тошноты нас по проулкам сна.
Тебе бы поскорей под плед, пить чай и наслаждаться видом,
Мечтать о счастье, верить, слушать звуки альта…
А мне бы женщин, томик Рильке и стакан вина.

20—21.08.2016

Марти МакФлай

Проснулся в пять утра, снедаемый похмельем и судьбой
Калеки-лекаря с потухшими глазами и лицом ребенка.
Марти МакФлай взмолился: «Док, поехали со мной!»
«Вся жизнь – клистир!», – вопил Франсиско Гойя мне вдогонку.

Я вылетел из старого ДеЛориана пробкой, проломив
Приборную панель своим костистым лбом, попутно
Задев по морде Гойю грязным найком и пролив
Аперитив на окровавленного Марти. Утро. Мутно.

Герои снов погибли в вязкой предрассветной мгле,
И на тахте скрипучей вновь нас только двое.
Запах беды из форточки открытой, твой Герлен,
Вонь латекса от пальцев, перегар. Тошнит. Ты стонешь.

Нужно немного времени, чтобы проснуться,
Чтоб воссиять как Лиам Гэллахер в лучах утренней славы.
Иль истреблять скотов начать подобно Куртцу?
Не знаю. Встал. Упал. Пополз по направленью к ванной.

В гипнагогическом мерцаньи кафеля и мыла
Мне мнится, что я смог бы стать другим. Нет. Бред. Не смог.
А жизнь, любовь, ты, я, наш дом суть производные эфира.
И незнакомца в зеркале намалевал Ван Гог.

ноябрь 2016

Lux Aeterna

В седых объятиях трепещущей зимы,
Глотая комьями колючий пьяный снег,
Как пёс слепой ищу средь сизой мглы
Твой тихий свет.

И грубым росчерком вселенная пустая
Пишет знакомый профиль грифелем комет —
В густом черничном небе проступает
Твой тихий свет.

Бойся даров, дворов и бойся человека,
Когда сжимаются углы – прыгай в кювет,
Где я сижу и жду уж четверть века
Твой тихий свет.

Черный атлáс обид окутывает память,
Кристаллизуя пустоту в звенящий бред,
Но зверя в темноте рыдать заставит
Твой тихий свет.

Мертвых домов неоновые ногти
Впиваются в наш искалеченный хребет,
Но глотка города в миг треснет – не проглотит
Твой тихий свет.

Не отпускай моей руки. Не вздумай! Слышишь?
И в вихре этих бледных дней мне дай обет:
Что будет озарять мне путь, пока ты дышишь,
Твой тихий свет.

декабрь 2016

«Виски́ гудят от пустой болтовни, нищеты и отчаяния…»

Виски́ гудят от пустой болтовни, нищеты и отчаяния.
Слышу отчетливо, как чеховские топоры рубят сады воспоминаний.
Сажусь не на тот автобус, но все равно приезжаю к тебе,
Курю у пустого подъезда, пока ты на кухне под радио готовишь обед.

Чечеточник-январь пробил снегопадом тоннель через темя:
Считать окурки, звезды, мелочь, маршрутки, секунды, дни и недели,
Ждать тебя, пряча глаза от прохожих, на углу Суздальского и Восточной,
Как ждал свою Клэр плакса Газданов в утробе Парижа, а ночью

На па́ру бродить голышом по холодной съемной квартире, пытаясь
Спастись от кошмаров, в которых жадные снеговики раздирают
Нашу пергаментную плоть носами из переспелой моркови,
Просыпаться наутро от запаха талого снега и запекшейся крови,

Искать спасения в твоих губах, плечах, шее и подбородке,
Подспудно мечтая уплыть по заливу вдвоем на прохудившейся лодке,
Чтобы унылый хромой полицейский ранним утром на галечном пляже
Обнаружил навечно сплетенными наши тела, и, может быть, даже

Мы станем супер-героями семичасовых новостей… А может и нет.
Пора принимать фенибут, дочитывать Зебальда, смотреть на рассвет,
И ты все так же красива и сумрачна, как в тот первый вечер возле собора,
Когда пустоглазый июнь заливал твои волосы охрой и гладил ладони

Северным ветром, шелестом тополя, претенциозной игрой облаков,
И мне все еще мнится, что ты собрана мной из скриншотов фантазий и снов.
И я прикасаюсь опять к тебе, спящей, тщетно пытаясь понять:
Так кто же из нас двоих настоящий? Может, мы оба? Как знать.

январь 2017

Голод

Так дай хотя бы куры отведать
С губ твоих,
Когда город превращается в слякоть,
И не спасают больше балконы от голода
Сталинок и хрущевок,
Равно как курево
С капсулой перечной мяты.

Как девочка с флейтой на паперти,
Желудок стонет.
И не надо вопить мне в лицо
Про мои постылые тридцать.
Крепче скорби́!
По поэту из синего олова,
Хоть он и говно.

28.01.2017

«Подлей себе еще и не читай литературы…»

Подлей себе еще и не читай литературы,
Лучше считай слонов на выцветших обоях,
Ходи из угла в угол, поплачь вволю,
Взгляни в окно, шепча под нос: «И х*ли?..»

Измерь шагами кубатуру кабинета,
Слепи из мякиша фигурку Будды Гаутамы,
Потренируй слегка свое сопрано в ванной,
Помедитируй на фаянс ватерклозета.

Девиц на чай, пожалуй, не зови,
Их репутация сомнительна, а взгляд суров,
Пообещай себе не сочинять стихов,
А все, что сочинил, сожги.

Ты – взрослый мальчик, нечего желать,
Чтоб бренный мир разверзся под тобою,
Тоска, в отличие от благородной боли,
Не Беатриче Портинари, а всего лишь б**дь.

январь 2017

Зимние урбанистические фантазии

Кофе неплохо пить с грушами.
Зима продолжалась полгода.
Надломлены вёсла в уключинах
на макушке уснувшего бога.
Снег падал и падал так медленно
перхотью старой луны,
что, казалось, застыла вселенная
на краю воспалённой губы.
Прохожий, горем навьюченный,
корабликом чёрным плывёт
от рюмочной и до рюмочной,
пряча за пазухой лёд.
Какая-то смелая женщина
шепчет в автобусе «нет»
на крик контролёра с проплешиной
предъявить счастливый билет.
Даже уличный фокусник выдохся
заряжать цветами ружьё,
хочет выбросить, но не выбросит
фотокарточку той, что не ждёт.
Стужа набила оскомину,
громыхая по полости рта.
Обесцвечена и обескровлена
над крышами пляшет заря.
Кофе неплохо пить с грушами.
В межсезонье желанья просты:
чтоб на теле зимы непослушной
расцвели метастазы весны.

февраль 2017

Лобби-бар

Как тот мальчик из девяностых
в замызганной рваной рубахе
платок разворачивал пестрый
с копеечной мелочью, в страхе,
что так и не хватит на булку
белого теплого хлеба…
(Я видел его в переулке.
Он ни с чем возвращался к обеду).

Нет, я не очень в порядке.
Не в порядке я, если быть точным.
И какого порядка порядок
может быть упорядочен ночью?
В лобби-баре тихо и пьяно.
Корейцы шуршат на своем.
Девочка в блузке МаксМара
допивает двенадцатый ром.
Нет, не в порядке совсем я.
Раздобыть бы сейчас аспирин
и забыть все прошедшее время,
впитаться мочой в ковролин.

Вижу ба́рмен зевает несмело,
пряча взгляд от седеющей хостес.
Все мы молоды и престарелы.
(Лобби-бар вдруг напомнил мне хоспис).
Поскорее бы выйти на воздух
покурить, посмотреть на огни.
Но там мальчик из девяностых
ждет меня через двадцать лет мглы.

09—10.02.2017

Коммутатор

Так что же осталось?
Лишь вечное бдение
Среди буйного скотства и липкой жратвы?
Прильнув к скрипучим половицам, слушать вакуум?
Искать губами горловину мысли?
Не найти и выйти
В окно гремучего сезона доморощенной тоски?
Что толку? Джизус, братец,
Подскажи.
Ты крутишь это колесо так долго,
Что у вселенной стерлись ляжки до костей.
Так паства или бестиарий?
Мордасы подставлять иль по мордасам бить?
Пасти овец иль языком чесать?
Ходить конем иль бритву наточить?
Молчишь.
(А городской безумец за окном вопит,
Что страшный суд грядет.
Напился пьяным в доску.
Чрез щелку штор держу его на мушке взгляда:
Вот он плетется, воет,
Бах!
Упал в канаву).
О, Джизус, ты в своей манере.
Лишь перекатной голи суждено
Узреть твой лик сквозь полуночный полог.
А что же мне осталось?
Верлибр унылый и юдоль печали?
Пойду хоть вытащу беднягу из канавы.
Он, как и я, бездушный горлопан.

19.02.2017

«Я слышал, они готовы…»

Я слышал, они готовы.
Хочу видеть их рабами.
Вонь привокзальной шоблы.
Даже Бротиган не спасает.

Стер ботинками пятки.
Московская борзая.
В метро из метро – гадко.
Ты знаешь все, а я – черт знает.

16.03.2017

Элегия Свободе

И в тот же час
Неясный свет в Ее глазах погас.
И та рука, что скрещивала пальцы над ямайским ромом
В миг рухнула на ипподром стола.
И в горле крик застрял слюнявым комом:
«Доколе?!!» Дальше – тишина.
Соседская девчонка перестала мучить
Корявым пальцем нервы пианино.
Скрипеть, канючить, драть углы, мяучить
Кот за стеной устал. Мне видно,
Как пустота роится в вакууме улиц.
Борись за красный свет!
Нет. Больше нет автомобилей.
Как нет мечты на перекрестке лет.
Они желают сделать мысль стерильней,
Но мне доподлинно известно, сколько стоит хлеб,
Изъятый из вонючей пасти тех,
Кто в шесть утра натачивает нож,
Чтоб к десяти подать Тебя к столу.
Кто уравнял сентиментальность и грабеж?
Кто бросил грош в Твою могилу?! Подлецу,
Скупцу, ублюдку, прихвостню, лжецу
Все сходит с рук, коль скоро Ты мертва.
«Доколе?» Дальше – тишина.

Мы с Джоном Стейнбеком стоим на остановке.
Мы безопасны, мы чисты, неловки.
Свобода умерла. Как и из нас – один.
И гроздья гнева ныне – пластилин.

19.04.2017

Ржаные тосты с апельсиновым джемом

Вопль, народившийся в сердце апреля,
Разносится гулом в жерле почившего города.
В голове твоей – мокрые пули, в моей – гантели,
Обелиск страшной жажды повального мора.

Весна поставит печать на стене влагалища
Тюрьмы, забитой негоциантами и макаками.
Я Улиссом таскаюсь по алебастровым капищам.
Взгляды псов мироточат красными маками.

В консервной банке, спрятанной в груди, —
Густой бульон болезней, букв, барьеров, бесов, бед.
Моя рука хватает рукоять входной двери.
Твоя – готовит тосты с джемом на обед.

22.04.2017

МЕДУЗА

(пьеса для двоих)

Сцена погружена во тьму. Включается прожектор 1. Свет направлен в центр сцены, где стоит ванна, до краев наполненная водой. В ванне, лицом к залу, сидит М. Волосы взъерошены, на носу очки в толстой роговой оправе, руки под водой, видны лишь голова и верхняя часть черной рубашки-мандарин, глаза закрыты. Включается прожектор 2, направленный на правую кулису, из которой медленно выходит Ж (прожектор 2 на протяжении всего действия следует за Ж.). Одета в черное строгое платье-футляр с воротом под горло; рыжие волосы забраны в хвост; губы ярко красные; босиком. Сделав три шага, Ж. останавливается в неуверенности, вздыхает, поправляет волосы, продолжает идти к центру сцены, садится на край стула около ванны, зачерпывает воду в ладонь и медленно льет ее на темя М. М. открывает глаза.

М.: Ты пришла. Если это ты, конечно.

Ж.: Ты еще кого-то ждешь?

М.: Голос твой. Значит это действительно ты.

Ж.: Поверни голову и посмотри сам. Это я.

М.: Нет.

Ж.: Что нет?

М.: Поворачивать голову не в моих правилах, ты же знаешь. Придется поверить тебе на слово.

Ж.: Зачем ты звал меня?

М.: Перестань капать мне на голову. Поговаривают, от этого можно сойти с ума.

Ж. (перестает, опускает руки на колени): Зачем ты звал меня?

М.: Хотя возможность помутнения рассудка иногда кажется мне весьма привлекательной. Было бы не так скучно. Кто знает, возможно, я смог бы даже вылезти из ванны.

Ж.: Давно ты здесь?

М.: Тридцать три года, два месяца и восемь дней.

Ж.: Я имела в виду в воде.

М.: О… Не помню. Какой сегодня день?

Ж.: Ноябрь.

М.: Ноябрь… Ты уверена? Боже мой. Я пропустил первый снег?

Ж.: Не знаю. Может быть.

М.: Но ты же шла по улице? Ты не заметила снега?

Ж.: Я взяла такси.

М.: Жаль. Я всегда любил первый снег.

Ж.: Я помню. Зачем ты звал меня?

М.: Мы оба стареем, правда? Раньше я никогда не пропускал первого снега. О, это чувство. Небесная канцелярия, как опытный хирург, восстанавливает девственность растерзанного лона осени и выставляет его на всеобщее обозрение. Схожее ощущение испытываешь, прикрывая дерьмо белым листом бумаги… Обманчивая и весьма ненадежная эстетика, не находишь?

Ж. (вздыхает): Ты позвал меня, чтобы поговорить о дерьме?

М.: А, по-твоему, о чем мы с тобой всегда говорим?

Ж. (встает со стула): Ты несносен. Я ухожу.

М.: Нет. Если ты уйдешь, тебе придется прийти снова. Не уходи. Как мне быть без тебя?

Ж.: С чего ты взял, что я приду снова?

М.: Ты всегда приходишь.

Ж.: Ты прав. (садится обратно на край стула)

М.: Почему ты всегда приходишь?

Ж.: Потому что ты всегда зовешь. Кроме того… (задумывается, кусает губы)

М.: Кроме того что?

Ж. (встрепенувшись): Что?

М.: Кроме того что?

Ж.: Кроме того, с тобой реальность заворачивается в спираль… И на какое-то время я перестаю видеть сны.

М.: Реальность… В спираль. Если бы я знал, как это. Реальность… заворачивается. Знаешь, что такое реальность?

Ж.: Нет. Никогда не могла понять.

М.: Но ты ведь только что говорила о реальности.

Ж.: Правда? Ах да. Ну… так ее называют газеты.

М.: Хочешь знать, что есть реальность?

Ж.: Нет.

М.: Реальность – это медуза.

Ж.: Медуза?

М.: Медуза. Осклизлая полупрозрачная полуэфемерная мерзкая сволочь, запускающая свои тошнотворные щупальца во все, что попадается ей на пути. Попробуешь ухватить ее за горло и все – будешь зализывать ожоги до смертного одра.

Ж.: Не знала, что у медузы есть горло.

М.: Ну. Горло у всех есть, уж будь уверена. Горло – это не анатомия, это метафизика.

Ж.: Как скажешь.

М.: Что за сны?

Ж.: Сны?

М.: Сны. Ты говорила про сны. Откуда уверенность, что ты и сейчас не спишь?

Ж.: Нет, не сплю. Совершенно точно… Да… Я почти уверена.

М.: Почти… А я почти уверен, что сплю… или почти не сплю… или почти сплю… или почти не сплю, но думаю, что сплю, хотя лучше бы и в самом деле спал. Спал ли я когда-нибудь вообще? Просыпался ли я когда-нибудь хоть на мгновение? Ни в чем нельзя быть уверенным. Ни. В. Чем.

Ж.: Ты прав. Ни в чем. Особенно в ноябре.

М.: Особенно в ноябре… Первый снег…

Ж.: Пыль с крыльев ангелов…

М.: Последняя евхаристия перед долгим прыжком в пасть зимы… Расскажи мне про сны.

Ж.: Нет.

М.: Я настаиваю.

Ж.: Нет. Зачем тебе?

М.: Мне скучно.

Ж.: Тебе всегда скучно.

М.: Рассказывай. Интрига – не твой конек.

Ж. (вздыхая, кусая губы): Помню, (пауза) бык-каннибал водил меня по каменным лабиринтам ночного города. Была метель, была стужа, был февраль… Да… Наверняка, это был февраль. Мы ели снег, мешая его с теплой кровью. Попутно вглядываясь в лица проходящих, пытаясь… Пытаясь найти… Пытаясь поймать знакомый образ. Образ живого человека. И что же?

М. (нетерпеливо): Что же? Ну?

Ж.: Все попадавшиеся нам в пути были мертвы, безжизненны, сухи, изъедены могилой. Бык-каннибал лишь недовольно фыркал, пуская из ноздрей горячий пар. Но с прежним упорством продолжал вести меня куда-то. И вот…

М. (нетерпеливо): И вот? Ну?

Ж.: Мы оказались посреди гостиной старого дома. Помню, пахло молью, прелой листвой и каплями от кашля. В углу в инвалидном кресле восседал седой, как снег, старик. Его руки были по локоть в саже, а череп так плотно обтянут кожей, что казалось, она вот-вот лопнет. Бык-каннибал ушел, оставив меня наедине с этим калекой. Я подошла ближе, пытаясь рассмотреть цвет его глаз. Старик поднялся и, шаркая, направился мне навстречу. Мы стояли друг напротив друга посреди этой пыльной гостиной. Он протянул мне руку. В ладони его лежала пригоршня мелкого гнилого гороха. Он сказал мне…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.