Вячеслав Гот
Смерть в саду с камелиями

Глава 1. Письмо из прошлого

Дождь начался за час до заката – тот особый, мелкий дождь западного графства, что не столько мочит, сколько окутывает мир серой вуалью, проникая повсюду без спешки и без злобы. Он струился по стеклянным крышам оранжереи Эшерли-холла, шелестел листьями камелий, чьи восковые бутоны, белые и розовые, склонялись под его нежной тяжестью, будто кланяясь невидимому собеседнику. Воздух в саду стал густым от аромата влажной земли и сладковатого благоухания цветов – запаха, который леди Эвелин Монтгомери называла «духом воспоминаний».

В библиотеке поместья, где огонь в камине едва боролся с вечерней сыростью, она сидела в глубоком кресле из потёртой кожи, укрыв колени шалью ручной работы. На столике рядом – чашка остывшего чая, серебряная пепельница с единственной недокуренной сигаретой (привычка, оставшаяся с военных лет, когда она работала медсестрой в полевом госпитале), и конверт. Простой, кремового цвета конверт без обратного адреса, доставленный сегодня утром последней почтой.

Леди Эвелин не торопилась. Её пальцы – тонкие, с выступающими суставами, украшенные лишь обручальным кольцом из белого золота – медленно провели по краю конверта. Сорок два года назад она получила другое письмо – тоже без подписи, тоже в этот дом. Тогда ей было двадцать три, и мир казался безграничным полотном возможностей. Теперь ей шестьдесят пять, и границы мира сузились до стен Эшерли-холла, сада камелий и воспоминаний, которые она тщательно хранила под замком – вместе с некоторыми комнатами второго этажа, ключи от которых лежали в шкатулке из красного дерева.

Она вскрыла конверт ножом для бумаг – подарком мужа, полученным ещё до войны. Внутри лежал лист плотной почтовой бумаги с несколькими строками, выведенными чётким, угловатым почерком:

«Дорогая Эвелин,

Приближается годовщина. Вы думали, что время стирает следы? Но камелии помнят. Я приеду в субботу. Нам нужно поговорить о том, что произошло в ночь дождя 1923 года.

Ваш бывший друг».

Чашка выскользнула из её пальцев и с глухим стуком упала на ковёр, не разбившись. Чай расплылся тёмным пятном по узору в стиле Уильяма Морриса – алые розы и зелёные листья, некогда купленные мужем в Лондоне как символ их будущего. Эвелин не заметила пятна. Её взгляд был прикован к дате: 1923. Год, которого она не произносила вслух уже десятилетия. Год, когда в этом самом саду, среди белых камелий, погиб человек.

За окном ветка магнолии стукнула по стеклу – резкий, неожиданный звук, от которого она вздрогнула. Сердце заколотилось так, будто ей снова двадцать три. Она поднялась, опершись на подлокотник, и подошла к окну. Сад тонул в сумерках. Камелии, обычно такие стройные и гордые, теперь казались призрачными фигурами в тумане – безмолвными свидетелями, хранящими секреты четырёх десятилетий.

– Миссис Ходжсон, – позвала она, не оборачиваясь.

Горничная появилась бесшумно, как всегда. Женщина лет пятидесяти, с лицом, выточенным из серого камня, и руками, знавшими толк в уборке, глажке и молчании. Она служила в Эшерли-холле тридцать два года – с тех пор как вернулась из Лондона после смерти мужа-железнодорожника.

– Пятно на ковре, – сказала леди Эвелин, указывая на чай. – И… прикажите мистеру Пемберти подготовить гостевые комнаты. На выходные к нам приедут… гости.

Миссис Ходжсон кивнула, не задавая вопросов. Но её взгляд скользнул по конверту, лежащему на столе, и в её глазах мелькнуло нечто – не любопытство, нет. Скорее, узнавание. Как будто она тоже помнила 1923 год.

– Ещё что-нибудь, миледи?

– Да. Попросите мистера Фелпса – садовника – осмотреть оранжерею. Особенно ту часть, где растут белые камелии. И… пусть проверит замок на двери со стороны старой беседки.

Горничная снова кивнула. На этот раз её лицо оставалось непроницаемым, но леди Эвелин заметила, как слегка дрогнули пальцы женщины, сжимавшие подол чёрного платья.

Когда миссис Ходжсон вышла, Эвелин вернулась к креслу и снова взяла письмо. «Камелии помнят», – прочла она вслух, и слова повисли в воздухе библиотеки, смешавшись с запахом старых книг и воска. Она подошла к книжному шкафу, отодвинула том «Поэмы» Теннисона – фальшивую панель открылась с тихим скрипом. Внутри лежала шкатулка из чёрного дерева. Открыв её, она достала фотографию в потускневшей серебряной рамке.

На снимке – трое молодых людей на фоне сада камелий. Она сама, в белом платье с широкими рукавами, смеющаяся, с цветком в волосах. Рядом – Артур, её будущий муж, высокий, с чопорной осанкой офицера, но с тёплыми глазами. И третий… третий – Майкл Эшерли, двоюродный брат Артура, наследник поместья, с лицом поэта и руками художника. Его взгляд на фотографии был устремлён не в камеру, а на неё – Эвелин. И в том взгляде читалось нечто, что она тогда не поняла, а позже – не захотела вспоминать.

Она провела пальцем по стеклу рамки, касаясь лица Майкла. В ту ночь дождя 1923 года он исчез из этого дома. Официально – уехал в Лондон, затем в Америку. Неофициально… неофициально в поместье ходили слухи. Слухи, которые замяли благодаря влиянию семьи Монтгомери и молчанию всех причастных. Слухи, которые, как оказалось, не умерли – они лишь спали, подобно корням камелий под зимним снегом, ожидая своего часа.

Эвелин вернула фотографию в тайник и закрыла панель. Затем подошла к письменному столу и написала два письма. Первое – своему племяннику, Джеймсу, молодому адвокату из Лондона, с просьбой приехать в гости на выходные «по семейным обстоятельствам». Второе – мисс Агате Финч, дальней родственнице со стороны матери, женщине лет шестидесяти, ботанику по образованию, живущей в Кенте и слывущей чудачкой, но обладающей, как однажды заметил сам Артур, «проницательностью, достойной Шерлока Холмса».

Она не знала, почему именно мисс Финч пришла ей в голову. Возможно, инстинкт. Возможно, предчувствие, что над Эшерли-холлом сгущаются тучи, и в одиночку ей не справиться с бурей, которая вот-вот разразится.

Запечатав конверты, она позвонила в колокольчик. Миссис Ходжсон появилась мгновенно.

– Отправьте эти письма завтра первым же поездом. И… миссис Ходжсон?

– Да, миледи?

– Вы ведь помните Майкла Эшерли?

Горничная замерла. На мгновение её маска безмолвного служения дрогнула, обнажив что-то древнее и болезненное.

– Помню, миледи. Всё помню.

– Он возвращается.

Миссис Ходжсон не ответила. Но в её глазах Эвелин прочла не страх и не удивление. А скорее – печаль. Глубокую, выстраданную печаль человека, который слишком долго хранил чужие тайны.

Когда горничная вышла, леди Эвелин подошла к окну. Дождь усилился. В саду камелии качались под порывами ветра, их белые лепестки падали на мокрую землю, образуя причудливый узор – почти как символ. Или предупреждение.

Она прошептала слова, которые не произносила с той самой ночи:

– Прости меня, Майкл.

Где-то вдалеке ударили часы – семь раз. В доме погасили свет в коридорах. Эшерли-холл погрузился в вечернюю тишину, нарушаемую лишь шумом дождя и тиканьем старинных часов в холле. Но тишина эта была обманчива. Под её покровом шевелились тени прошлого, а в саду камелии, молчаливые хранительницы тайн, готовились раскрыть свою первую лепесток за лепестком.

Глава 2. Дом у подножия холмов

Эшерли-холл не был построен – он вырос из земли, как старый дуб, корнями вросший в красную глину холмов Девоншира. Снаружи дом казался собранием случайных архитектурных эпох: южное крыло с эркерами в стиле королевы Анны соседствовало с готической башенкой времен Виктории, а кухонный флигель с толстыми стенами и узкими окнами помнил ещё Тюдоров. Но эта внешняя пестрота обманчива – внутри царила гармония, продуманная до мелочей поколениями Эшерли, для которых дом был не просто жилищем, а живым существом, требующим заботы и уважения.

Дом стоял у подножия холмов, как будто приютившись от ветров, дующих с Атлантики. С севера его защищала гряда поросших буком холмов, с юга расстилалась долина с лентой реки Экс – той самой реки, чьи воды питали корни камелий в оранжерее. Подъездная аллея, выложенная гравием местного карьера, извивалась между двумя рядами старых вязов, чьи кроны смыкались над дорогой, образуя зелёный туннель. В конце аллеи, за поворотом, дом являлся взору сразу во всём своём величии – странно, скромно и уютно одновременно.

В тот вечер, когда дождь наконец прекратился, а туман пополз вверх по склонам холмов, словно призрачное одеяло, мистер Фелпс – садовник Эшерли-холла сорок лет от роду – стоял у калитки оранжереи и курил короткую глиняную трубку. Его лицо, изборождённое морщинами от солнца и ветра, было непроницаемо, но глаза – светло-голубые, почти прозрачные – внимательно изучали белые камелии. Особенно тот куст у западной стены, чьи лепестки сегодня утром он обнаружил слегка пожелтевшими у основания.

– Не по сезону, – пробормотал он, выпуская дым в прохладный воздух. – Не по сезону цветёшь, красавица.

Мистер Фелпс знал каждое растение в саду, как мать знает своих детей. Он знал, что камелия японская у восточной стены расцветает на три дня раньше своих сестёр, что старый куст магнолии у террасы любит тень после полудня, а розы у кухонной двери болеют ржавчиной, если их поливать после заката. Но камелии… камелии были особенными. Их посадил ещё дед леди Эвелин, сэр Реджинальд Эшерли, вернувшись из экспедиции в Китай в 1887 году. Говорили, что он привёз саженцы в специальных ящиках с влажным мхом, рискуя жизнью во время шторма у мыса Доброй Надежды. С тех пор камелии стали символом рода – их изображение красовалось на серебре, на гербовой печати, даже на вышивке постельного белья.

Но мистер Фелпс помнил и другое. Он пришёл в поместье мальчишкой пятнадцати лет, в 1919 году, и застал ещё старого садовника – мистера Хиггинса, ирландца с рыжей бородой и любовью к виски. Тот, набравшись хмеля у кухонной двери, рассказывал истории… истории о ночи 1923 года, когда молодой Майкл Эшерли вышел в сад во время грозы и не вернулся до рассвета. А утром на белых лепестках камелий обнаружили бурые пятна – не от дождя и не от грязи. «Кровь», – шептал тогда мистер Хиггинс, крестясь. «Кровь на белом, как грех на душе».

– Глупости старого пьяницы, – сказал вслух мистер Фелпс, отгоняя воспоминания. Но взгляд его снова вернулся к западному кусту. Он присел на корточки, осторожно отодвинул нижние ветви и замер.

У основания ствола, в сырой земле, виднелся обломок фарфора – кусочек чашки с тонкой золотой каемкой. Такие чашки использовались только в столовой для особых гостей. И ещё кое-что: влажный след на дорожке, ведущей к старой беседке у дальнего края сада – след, слишком узкий для мужской ноги, но и не совсем женский.

В этот момент скрипнула калитка оранжереи. Мистер Фелпс быстро спрятал осколок в карман и выпрямился.

– Миссис Ходжсон, – кивнул он горничной, появившейся на пороге.

Женщина стояла, держа в руках корзину с выстиранными салфетками. Её лицо, обычно непроницаемое, сегодня казалось напряжённым.

– Миледи просила проверить замок на двери со стороны беседки.

– Проверил утром. Всё в порядке. – Фелпс указал кивком на западную стену. – Но куст у стены… что-то с ним не так. Листья желтеют.

Миссис Ходжсон проследила за его взглядом. Её пальцы, сжимавшие корзину, побелели.

– Возможно, слишком много влаги после дождя.

– Влага не делает пятна на лепестках по форме капель, – тихо сказал садовник. – А сегодня утром я видел именно такие пятна. Бурые. Как… – он не договорил.

Горничная резко повернулась:

– Не стоит ворошить старое, мистер Фелпс. Некоторые корни лучше оставить в земле.

И, не дожидаясь ответа, она зашагала прочь по гравийной дорожке, её чёрное платье колыхалось в вечернем тумане, будто тень, растворяющаяся в сумерках.

Мистер Фелпс остался один. Он достал из кармана осколок фарфора и внимательно его рассмотрел. На обратной стороне, почти стёртая временем, виднелась буква «М». Майкл. Или Монтгомери. Или… Мэри – имя горничной, ушедшей из поместья в 1924 году и больше никогда не вернувшейся.

Он бросил осколок обратно в землю и закопал ногой. Некоторые вещи действительно лучше оставить в земле.

Тем временем в доме леди Эвелин поднялась в восточное крыло – в комнату, которую называли «голубой гостиной». Здесь она не бывала с тех пор, как умер Артур десять лет назад. Комната сохранилась нетронутой: тот же шёлковый диван цвета весеннего неба, те же акварели с видами Италии на стенах, тот же секретер из красного дерева у окна, где Артур писал свои письма.

Она подошла к секретеру и открыла верхний ящик. Внутри лежали письма – пачка пожелтевших конвертов, перевязанных лентой. Письма Майкла. Она не читала их с 1925 года, когда сожгла почти все, оставив лишь эти – самые ранние, написанные ещё до той роковой ночи. Тогда они были полны восхищения жизнью, поэзией, мечтами о путешествиях. Майкл писал о камелиях как о «цветах-призраках, хранящих души ушедших» – странные слова для двадцатидвухлетнего юноши.

Её пальцы дрогнули, касаясь бумаги. Она вытащила одно письмо, датированное июнем 1923 года:

«…и когда я гулял сегодня в саду, Эвелин, мне почудилось, что камелии шепчут мне тайны этого дома. Они знают всё – о сэре Реджинальде и его китайской возлюбленной, о тайном ребёнке, рождённом в оранжерее в 1899 году, о деньгах, украденных из семейного фонда… Дом хранит память не в стенах, а в корнях растений. Однажды я расскажу тебе всё. Но не сейчас. Сейчас я просто хочу смотреть, как ты смеёшься среди белых цветов…»

Эвелин отложила письмо. «Тайный ребёнок». Эта фраза всегда приводила её в замешательство. Официальная история семьи не знала ничего подобного. Но слухи… слухи ходили. Особенно после того, как в 1901 году умерла первая жена сэра Реджинальда – леди Кэтрин – при странных обстоятельствах. Официально – туберкулёз. Неофициально – горечь и одиночество после рождения «незаконнорождённого».

Она подошла к окну. Внизу, в саду, мелькнула фигура мистера Фелпса, направляющегося к беседке. За ним, почти невидимая в тумане, шла миссис Ходжсон. Оба направлялись к тому самому месту, которое леди Эвелин просила осмотреть.

«Они знают что-то», – подумала она с холодком в сердце. – «Все они знают. И ждут».

Внезапно в холле зазвонил телефон – редкий звук в этом доме, где линия была проведена лишь пять лет назад. Эвелин вздрогнула. Кто мог звонить в такой час? Она спустилась по лестнице, минуя портреты предков – строгих мужчин в париках и женщин с высокими причёсками, чьи глаза, казалось, следили за каждым её шагом.

Трубку уже снял дворецкий – мистер Кроу, мужчина лет семидесяти, служивший в доме ещё при отце Артура.

– Для вас, миледи, – сказал он, протягивая трубку с выражением глубокого неодобрения на лице. – Мужчина. Голос… американский.

Эвелин взяла трубку. В ухе зазвучал голос – низкий, с лёгкой хрипотцой, но безупречно чистый английский с едва уловимым акцентом:

– Эвелин? Это Майкл. Я буду завтра к обеду. И я привезу кое-что… кое-что, что принадлежало нашему деду. То, что он привёз из Китая вместе с камелиями.

Щёлк. Гудки.

Эвелин медленно положила трубку. Руки её были ледяными. Майкл не просто возвращался. Он возвращался с чем-то из прошлого – с предметом, связанным с камелиями. А камелии, как он однажды написал, «хранят души ушедших».

Она подняла взгляд на портрет сэра Реджинальда над камином – старика с пронзительными глазами и тонкими губами. В его руках, на полотне, виднелась маленькая фарфоровая ваза с изображением белой камелии.

И впервые за сорок лет леди Эвелин Монтгомери почувствовала настоящий страх. Не страх перед человеком. Страх перед тем, что камелии наконец-то готовы были раскрыть свою тайну.

Глава 3. Хозяин и его гости

Утро следующего дня выдалось необычайно ясным – такой резкий контраст с вчерашним дождём, что казалось насмешкой природы над тревогами леди Эвелин. Солнце, ещё не набравшее полной силы, золотило верхушки холмов и заставляло капли росы на лепестках камелий сверкать, как бриллиантовая пыль. Воздух пах влажной землёй и чем-то острым, почти лекарственным – ароматом самих цветов, чьи восковые бутоны источали терпкий, слегка горьковатый запах.

Леди Эвелин встала рано. Она не спала почти всю ночь, прислушиваясь к каждому скрипу половиц, к каждому шороху за окном. К рассвету приняла решение: одеться в тёмно-синее платье с высоким воротником – цвет строгости и достоинства, цвет, в котором она встречала важных гостей ещё при жизни Артура. Волосы, седые у висков, она уложила в аккуратный узел, а на шею повесила жемчужное ожерелье – подарок мужа на десятую годовщину свадьбы. «Пусть видят, что я не сломлена», – прошептала она своему отражению в трюмо, хотя в глубине души чувствовала, как трещины прошлого вновь разрывают душевную броню.

Первым прибыл племянник Джеймс Монтгомери. Его автомобиль – элегантный «Роллс-Ройс» серого цвета – появился на подъездной аллее ровно в десять утра, подняв за собой облачко пыли на ещё влажном гравии. Из машины вышел мужчина лет тридцати пяти: высокий, стройный, в безупречно сидящем костюме тёмно-серого сукна. Его лицо обрамляли аккуратные усы, а в руках он держал кожаный портфель и небольшой чемоданчик для ночёвки.

– Тётя Эвелин! – воскликнул он, целуя её в щёку. Его прикосновение было тёплым, но в глазах читалась настороженность. – Вы выглядите… уставшей. Всё в порядке?

– Всё прекрасно, Джеймс, – ответила она, взяв его под руку. – Просто старею. А ты, как всегда, пунктуален, как швейцарские часы.

Она провела его в библиотеку, где уже дымились чашки свежего чая и стояла тарелка с бисквитами – последние приготовила повариха миссис Бентли, женщина с лицом, похожим на тесто для пудинга, и руками, знавшими толк в выпечке.

– Вы написали, что речь пойдёт о «семейных обстоятельствах», – начал Джеймс, отхлебнув чай. – И упомянули Майкла Эшерли. Он… вернулся?

– Он будет сегодня к обеду.

Племянник поставил чашку на блюдце с чётким звоном.

– Четыре десятка лет молчания – и вдруг визит? Тётя, вы уверены, что это разумно? После всего…

– После чего, Джеймс? – Её голос стал тише, но в нём прозвучала сталь. – После того, как его обвинили в том, чего он не совершал? Или после того, как мы все молчали, чтобы сохранить репутацию семьи?

Молодой адвокат отвёл взгляд. Он знал историю лишь понаслышке – семейные легенды, шёпот за закрытыми дверями, намёки в старых письмах, которые мать однажды показала ему в подпитии. Говорили, что в ночь дождя 1923 года между Майклом и Артуром произошла ссора из-за наследства. Говорили, что Майкл угрожал Артуру. Говорили, что на следующее утро в саду нашли окровавленный платок с монограммой Майкла. Но тело так и не нашли. Официально – человек пропал без вести. Неофициально – все знали, что Майкл бежал, чтобы избежать ареста.

– Я приехал не для того, чтобы судить прошлое, – мягко сказал Джеймс. – Я здесь, чтобы защитить вас. Если Майкл вернулся с претензиями на поместье…

– Поместье принадлежит мне по завещанию Артура. Юридически это безупречно.

– Юридически – да. Но если он представит доказательства… что Артур действовал незаконно при оформлении прав…

Леди Эвелин впервые за утро улыбнулась – горько и устало.

– Ты хороший адвокат, Джеймс. Но некоторые тайны не поддаются юридическим формулировкам. Они живут в саду камелий.

В этот момент миссис Ходжсон бесшумно вошла в библиотеку.

– Мисс Финч прибыла, миледи.

Мисс Агата Финч оказалась женщиной необычной внешности. Ей было около шестидесяти, но держалась она с той прямой осанкой, что обычно присуща гораздо более молодым. Её седые волосы были закручены в тугой узел на затылке, а на носу сидели очки в тонкой металлической оправе, за которыми скрывались проницательные серо-зелёные глаза. Платье – простое, из тёмно-зелёной шерсти – явно не следовало моде, но на ней смотрелось как нечто цельное и осмысленное. В руках она держала не сумочку, а корзинку с книгами и небольшой полевой сумкой, из которой выглядывали блокнот и карандаш.

– Эвелин! «Какое удовольствие», – сказала она, пожимая руку хозяйке. Её голос был низким, с лёгкой хрипотцой, но в нём чувствовалась внутренняя сила. – Я привезла вам кое-что из сада. – Она достала из корзинки небольшой горшок с растением, покрытым мелкими белыми цветочками. – Камелия сетчатая. Редкий вид. Думала, вам будет приятно.

Леди Эвелин замерла. Её пальцы дрогнули, касаясь лепестков.

– Вы знали… что я коллекционирую камелии?

– Я знаю многое, дорогая. – Мисс Финч улыбнулась уголком губ. – Ботаник не может не знать, что Эшерли-холл славится своей коллекцией. А ещё я знаю, что вы писали статьи для «Садовода» в двадцатых годах под псевдонимом «Э.М.». Очень талантливо описывали взаимосвязь между составом почвы и окраской лепестков.

Джеймс с интересом наблюдал за этой сценой. Он никогда раньше не встречал мисс Финч – родство было дальним, почти мифическим.

– Позвольте представить моего племянника, Джеймса Монтгомери, – сказала леди Эвелин. – А это мисс Агата Финч, ботаник и, как выясняется, знаток моих юношеских трудов.

– Рад знакомству, – кивнул Джеймс. – Вы приехали из Кента?

– Из небольшой деревушки под Кентербери. Там у меня сад – скромный, но любимый. – Она окинула взглядом библиотеку, задержавшись на полках с книгами по ботанике. – А здесь… здесь настоящий храм знаний. Особенно тома по азиатской флоре.

Обед был назначен на час дня. До этого времени гости расположились в разных уголках дома: Джеймс уединился в кабинете с документами, которые привёз с собой («на всякий случай», как пояснил он тёте), а мисс Финч попросила разрешения осмотреть сад.

– Я бы хотела взглянуть на камелии до прихода… гостя, – сказала она, и в её слове «гостя» прозвучал особый оттенок.

Леди Эвелин согласилась. Миссис Ходжсон проводила ботаника к оранжерее, но сама осталась на террасе, наблюдая за ней издали.

Мисс Финч двигалась по саду не как обычный посетитель, восхищающийся красотой цветов. Она останавливалась у каждого куста, наклонялась, изучала листья с нижней стороны, пробовала землю пальцами, записывала что-то в блокнот. У западной стены она замерла дольше обычного – именно у того куста, который беспокоил мистера Фелпса. Провела пальцем по лепестку с бурым пятном, понюхала, нахмурилась.

– Любопытно, – пробормотала она. – Совсем не похоже на грибок…

В этот момент к ней подошёл садовник.

– Мисс Финч? Мистер Фелпс. Я отвечаю за сад.

– Прекрасная коллекция, – сказала она, не отводя взгляда от куста. – Но этот экземпляр болен. Или… нет. Не болен. На нём следы воздействия алкалоида. Возможно, церезина.

Мистер Фелпс побледнел.

– Алкалоида? Но камелии не содержат ядовитых веществ…

– Не содержат естественным путём. Но если в почву внести определённые соединения… – Она подняла на него спокойный взгляд. – Вы давно здесь служите?

– С девятнадцатого года.

– Значит, помните 1923-й.

Садовник отступил на шаг. Его руки, обычно спокойные, задрожали.

– Я… я был мальчишкой. Многое не помню.

– А многое и не нужно помнить вслух, – мягко сказала мисс Финч. – Но земля помнит всё. И камелии – тоже.

Она отошла к центральной аллее, оставив его стоять у больного куста. Но прежде, чем уйти, обронила:

– Кстати, мистер Фелпс… тот осколок фарфора, что вы вчера закопали у основания ствола. Его уже нет. Кто-то выкопал его этой ночью.

Садовник смотрел ей вслед с выражением чистого ужаса на лице.

К часу дня в столовой собрались все. Леди Эвелин сидела во главе стола, Джеймс – справа от неё, мисс Финч – слева. Место напротив хозяйки оставалось пустым – для Майкла.

Обед подавали молча: суп из дикого чеснока, запечённую форель с травами, свежие овощи из огорода. Миссис Бентли превзошла саму себя – блюда были безупречны. Но атмосфера за столом оставалась напряжённой. Разговоры велись о погоде, о книгах, о садоводстве – обо всём, кроме главного.

В час пятнадцать минут миссис Ходжсон вошла в столовую и склонилась к уху леди Эвелин:

– Он здесь, миледи. В холле.

Эвелин поднялась. Её руки были холодны, но спина прямая.

– Джеймс, Агата… пойдёмте. Пора встретить нашего гостя.

Они вышли в холл.

У камина стоял мужчина. Ему было за шестьдесят, но он держался с удивительной энергией. Седые волосы были аккуратно зачёсаны назад, лицо – морщинистое, но сохранившее следы былой красоты: высокие скулы, прямой нос, глаза цвета тёмного янтаря. Он был одет в костюм из дорогой ткани, но без излишеств – сдержанно, по-американски. В руках он держал небольшой деревянный ящик, обитый кожей.

При виде леди Эвелин его губы дрогнули в подобии улыбки.

– Эвелин. Ты почти не изменилась.

– Майкл. – Её голос не дрогнул. – Прошло сорок три года.

– Для камелий это лишь одно цветение, – ответил он, и в его словах прозвучала та же фраза, что и в письме.

Он повернулся к остальным:

– Джеймс Монтгомери. Я видел твои фотографии в газетах – ты стал известным адвокатом. А это… – его взгляд остановился на мисс Финч. – Мисс Финч? Ботаник из Кента? Какое любопытное совпадение.

– Не совпадение, – спокойно ответила она. – Я приехала по приглашению леди Эвелин.

Майкл кивнул, но в его глазах мелькнуло что-то настороженное. Он поставил ящик на столик у камина.

– Я привёз то, о чём говорил по телефону. То, что нашёл в старом сундуке в Нью-Йорке. Вещь, которая принадлежала сэру Реджинальду. – Он открыл крышку ящика. Внутри, на бархатной подушке, лежала фарфоровая ваза – точная копия той, что была изображена на портрете сэра Реджинальда в холле. Только эта ваза была расписана не белыми, а кроваво-красными камелиями.

– Китайский фарфор династии Цин, – сказал Майкл. – Но не совсем обычный. В глазури этой вазы… содержится секрет. Секрет, который унёс с собой наш дед. Секрет, из-за которого погиб человек в этом саду в 1923 году.

В холле воцарилась тишина. Даже часы на камине, казалось, замедлили свой ход.

Леди Эвелин смотрела на вазу, и в её глазах читалось не страх, а странное облегчение – будто она ждала этого момента десятилетиями.

– Расскажи, Майкл, – прошептала она. – Расскажи правду.

Но прежде, чем он успел открыть рот, дверь оранжереи со стороны сада распахнулась с грохотом, и на пороге появилась миссис Ходжсон. Её лицо было искажено ужасом, а в руках она держала сломанную ветку камелии – с белыми лепестками, усеянными свежими бурыми пятнами.

– Миледи… – задыхаясь, выдохнула она. – Кто-то… кто-то уже начал. Как в ту ночь. Кровь на камелиях…

Майкл Эшерли медленно повернулся к окну, за которым виднелся сад. Его лицо стало каменным.

– Нет, – сказал он тихо. – Это не кровь. Это яд. И кто-то только что использовал его снова.

В доме, где сорок три года царило молчание, впервые за десятилетия раздался звук, похожий на смех – короткий, безрадостный и полный предчувствия новой трагедии.

Глава 4. Сад камелий в закатном свете

Закат над холмами Девоншира в тот день был необычайным – небо окрасилось в оттенки персикового, розового и глубокого багрянца, будто само небо пыталось загладить напряжение, повисшее в воздухе после слов миссис Ходжсон. Солнце, склоняясь к западному хребту, бросало длинные тени через сад, и камелии в оранжерее превратились в причудливые силуэты: их восковые лепестки, обычно белые или нежно-розовые, теперь отливали медным светом, а бурые пятна на некоторых цветах казались почти чёрными – как капли чернил на пергаменте.

Майкл первым вышел в сад. Он не стал дожидаться разрешения хозяйки – просто взял фарфоровую вазу из ящика и направился к оранжерее. Леди Эвелин, после мгновенной паузы, последовала за ним. Джеймс и мисс Финч обменялись взглядом и двинулись следом. Миссис Ходжсон осталась в холле, её лицо было бледным, как известка.

Сад камелий занимал центральную часть оранжереи – пространство размером с небольшую гостиную, окружённое стеклянными стенами, сквозь которые проникал закатный свет. Кусты были расположены не хаотично, а по замысловатому плану, составленному ещё сэром Реджинальдом: белые камелии японские образовывали внешний круг, розовые сибирские – средний, а в самом центре, у небольшого пруда с чёрной водой, возвышался один-единственный куст с цветами цвета старой крови – камелия сетчатая, редчайший экземпляр, привезённый из гор Юньнань.

Майкл подошёл к центральному кусту и опустился на колени. Его пальцы, украшенные лишь простым серебряным перстнем, осторожно коснулись лепестка с бурым пятном.

– Церазин, – прошептал он. – Алкалоид, содержащийся в некоторых видах камелий при определённых условиях. Не ядовит сам по себе, но в сочетании с определёнными металлами… особенно с медью…

Он поднял взгляд на леди Эвелин.

– Ты помнишь ту ночь, Эвелин? Дождь хлынул внезапно. Мы все были в гостиной. Артур спорил с дедом о деньгах. А я вышел сюда – подышать воздухом. И увидел… увидел, как кто-то наливал что-то из маленького флакона в воду у корней этого самого куста.

– Кто? – голос Эвелин дрогнул впервые за весь день.

– Я не разглядел лица. Было темно. Но я видел руку – тонкую, женскую. И запястье с браслетом в виде змеи. Твоим браслетом, Эвелин.

Она отшатнулась, как от пощёчины.

– Мой браслет был в шкатулке! Я не выходила в сад той ночью!

– Тогда чей? – Майкл встал, и в его глазах вспыхнул огонь старой обиды. – На следующее утро Майкл Эшерли исчез. Нашли только его платок с пятнами этой самой жидкости. Все решили, что он пытался отравить Артура – чай заваривали именно из лепестков этих камелий. Но это была подстава. Кто-то знал о свойствах этого растения. Кто-то очень умный.

Мисс Финч, до этого молчавшая, подошла ближе к центральному кусту. Она достала из кармана увеличительное стекло и внимательно изучила пятно.

– Не церазин, – сказала она наконец. – Слишком тёмное. Церазин даёт желтовато-коричневые пятна. А это… это похоже на окисление. Медь в сочетании с кислотой. Возможно, уксусная эссенция с примесью медных солей.

Она подняла глаза на Майкла.

– Вы упомянули медь. А ваза, которую вы привезли… из какого материала её основание?

Майкл замер. Он открыл ящик, достал вазу и перевернул её. На дне, под бархатной подушкой, виднелась тонкая медная пластина с китайскими иероглифами.

– Дед говорил, что эта пластина усиливает «дух цветка», – пробормотал он. – Но я никогда не понимал, что это значит.

– Это значит, что ваза – не просто украшение, – сказала мисс Финч. – Это сосуд для ритуала. В китайской традиции некоторые растения, политые водой, настоянной на медных пластинах с определёнными символами, приобретают… особые свойства. Не всегда целебные.

Джеймс, стоявший у пруда, вдруг наклонился и что-то поднял из воды. Маленький предмет, блестевший в закатных лучах.

– Что это? – спросила леди Эвелин.

– Ключ, – ответил племянник, протирая его о платок. – Старый, латунный. На бородке выгравирована буква «М».

Майкл вздрогнул.

– Это ключ от тайника деда. Я видел его однажды – висел у него на цепочке. Говорил, что там хранятся «семена правды».

– Тайник? «Где?» – спросила мисс Финч.

– В библиотеке. За портретом сэра Реджинальда. Но он пуст уже много лет. Я проверял перед отъездом в Америку.

– Возможно, кто-то вернул туда содержимое, – тихо сказала леди Эвелин. – Или добавил новое.

В этот момент закатный свет пронзил стеклянную крышу оранжереи под особым углом, и на мгновение всё изменилось. Лепестки камелий вспыхнули внутренним светом, а бурые пятна на них образовали узор – почти правильный круг, как будто кто-то намеренно распределил жидкость по определённой схеме. Мисс Финч ахнула и подошла ближе.

– Это не случайность, – прошептала она. – Это символ. Древний китайский символ – «обрученный круг». Означает завершённость цикла. Или… возмездие.

Она обернулась к остальным:

– Кто-то воспроизводит события той ночи. Точно, методично. Сначала письмо с упоминанием 1923 года. Затем появление Майкла с вазой. Теперь – пятна на лепестках в форме символа. Это не угроза. Это… ритуал. Кто-то завершает начатое сорок три года назад.

Леди Эвелин подошла к западной стене оранжереи, где рос куст с пожелтевшими листьями. Она провела рукой по влажной земле у корней – и её пальцы наткнулись на что-то твёрдое. Она вытащила из земли маленький флакон из тёмного стекла с серебряной крышкой. Внутри оставалось несколько капель густой жидкости цвета высушенной крови.

– Это не мой флакон, – сказала она, но голос её дрогнул. – Но я видела подобные… у моей тётки Маргарет. Она увлекалась китайской медициной. Умерла в двадцать четвёртом.

– От лихорадки, – добавил Майкл без тени сомнения. – Официально.

Тишину прервал голос миссис Ходжсон, раздавшийся у входа в оранжерею:

– Миледи… к вам гость. Неожиданный.

Все обернулись. На пороге стоял пожилой мужчина в чёрном костюме – высокий, с лицом, иссечённым глубокими морщинами, и глазами цвета мокрого камня. В руках он держал старую кожаную папку.

– Доктор Эдмунд Прайс, – представился он, кланяясь. – Бывший семейный врач Эшерли. Я узнал, что Майкл вернулся. И подумал… пришло время рассказать правду о той ночи.

Леди Эвелин побледнела.

– Доктор Прайс… вы уехали в Шотландию в двадцать пятом году. Мы думали, вас нет в живых.

– Я жил. Молчал. Но больше не могу. – Он вошёл в оранжерею, и закатный свет упал на его лицо, обнажив шрам над бровью – свежий, несмотря на возраст. – Потому что сегодня утром мне прислали вот это.

Он открыл папку и достал письмо. На конверте была изображена белая камелия с бурым пятном на лепестке.

– Тот же почерк, что и в письме к вам, Эвелин. Только адресовано мне. И в конце… одна фраза: «Цикл завершается. Приходи и свидетельствуй».

Мисс Финч подошла ближе и взяла письмо. Её глаза сузились.

– Почерк… он искусственно изменён. Но специалист бы заметил – наклон букв, расстояние между словами… это женская рука. Очень уверенная.

– Женщина? – переспросил Джеймс. – Но кто из женщин мог знать все детали той ночи?

Все замолчали. В саду камелий в закатном свете повисла тишина, нарушаемая лишь шелестом листьев и далёким кукованием. Каждый думал об одном и том же: миссис Ходжсон. Миссис Бентли, повариха. Тётя Маргарет – если она не умерла. Или… кто-то третий. Кто-то, кого все забыли.

Майкл подошёл к доктору Прайсу.

– Вы были в доме той ночью?

– Да. Артур вызвал меня – у него болел желудок после ужина. Я приехал около десяти. Остался до полуночи. И видел… видел, как Майкл вышел в сад в одиннадцать тридцать. А в двенадцать пятнадцать я услышал крик. Женский крик. Из оранжереи.

– Чей? – спросила леди Эвелин, и её голос был едва слышен.

Доктор Прайс посмотрел на неё с жалостью.

– Я не знаю. Было темно. Но когда я добежал до оранжереи, там никого не было. Только Майкл стоял у пруда, мокрый до нитки, с пустым флаконом в руке. А на лепестках камелий… уже были пятна.

– И вы поверили, что это он? – спросила мисс Финч.

– Я не верил. Но Артур настаивал. И… я молчал. Потому что видел кое-что ещё. Перед криком я заметил тень у западной стены. Тень женщины в длинном платье. С браслетом на запястье. Но не с змеёй, как сказал Майкл. С браслетом в виде цветка камелии.

Леди Эвелин закрыла лицо руками. На её запястье, под манжетой платья, виднелась тонкая золотая цепочка – без браслета. Но миссис Ходжсон, стоявшая в дверях, машинально прикрыла своё запястье рукавом.

Закат угасал. Последние лучи солнца скользнули по лепесткам камелий, и на мгновение бурые пятна вспыхнули алым – как свежая кровь. Затем свет погас, и сад погрузился в синие сумерки.

Мисс Финч тихо произнесла, обращаясь к пустоте:

– Цикл завершается. Но кто его начал? И кто станет последней жертвой?

Никто не ответил. В оранжерее пахло цветами, сыростью и чем-то ещё – острым, металлическим. Запахом страха. Или предвкушения.

Глава 5. Первый ужин: разговоры за столом

Столовая Эшерли-холла была вытянутым помещением с тяжёлыми дубовыми панелями и потолком, украшенным резными балками времён Якова I. За столом из цельного дуба, способным вместить двадцать человек, сейчас сидели лишь шестеро – и это создавало ощущение странной пустоты, будто призраки прежних пирушек всё ещё занимали свободные места. Свечи в серебряных подсвечниках отбрасывали дрожащие тени на портреты предков, чьи глаза, казалось, следили за каждым движением гостей. Воздух был густым от аромата воска, старого дерева и чего-то ещё – едва уловимого запаха камелий, проникшего сюда из оранжереи сквозь приоткрытую дверь.

Леди Эвелин сидела во главе стола, в том самом кресле, где сидел её муж Артур на протяжении тридцати лет брака. Справа от неё расположился Майкл Эшерли – жест, который не ускользнул от внимания остальных: хозяйка сознательно поместила бывшего изгнанника рядом с собой, словно желая показать, что прошлое больше не имеет власти над настоящим. Слева сидела мисс Финч, её спокойствие контрастировало с напряжённой осанкой Джеймса, устроившегося напротив Майкла. Доктор Прайс занял место у дальнего конца стола – позицию наблюдателя. Миссис Ходжсон стояла у двери, готовая подавать блюда, но её присутствие ощущалось как немой укор.

Первым блюдом была подана уха из лосося – нежная, с ломтиками огурца и веточками укропа. Миссис Бентли превзошла себя, но никто не спешил есть.

– Вы так и не объяснили, Майкл, – нарушила тишину леди Эвелин, осторожно опуская ложку в тарелку, – почему вы ждали сорок три года, чтобы вернуться? Почему именно сейчас?

Майкл поднял бокал с белым вином, но пить не стал – лишь покатал жидкость, наблюдая за игрой света.

– Потому что только сейчас я нашёл вазу. А без неё любые слова были бы лишь словами. Пустыми звуками. – Он поставил бокал на стол с чётким стуком. – Но вы ведь знаете ответ лучше меня, Эвелин. Вы получили письмо. То же письмо получил и я. И доктор Прайс. Кто-то собрал нас здесь. Не я. Не вы. Кто-то третий.

Джеймс подался вперёд:

– Вы утверждаете, что получили анонимное письмо с угрозами?

– Не с угрозами. С приглашением. «Цикл завершается. Приходи и забери то, что принадлежит тебе». Почерк тот же, что и в письме к Эвелин. Только подпись… – Майкл сделал паузу. – Подпись была: «Тот, кто помнит камелии».

Мисс Финч, до этого молчавшая, отложила ложку.

– Любопытно. В китайской поэзии камелия символизирует не только долголетие, но и… вечную скорбь. Цветок, который не увядает даже после срезания. Как память о преступлении.

Все повернулись к ней. Даже миссис Ходжсон на мгновение отвлеклась от своих обязанностей.

– Вы много знаете о символике камелий, мисс Финч, – заметил доктор Прайс, и в его голосе прозвучала лёгкая настороженность.

– Я изучаю растения всю жизнь. А камелии… камелии особенные. Они не прощают ошибок. Их корни помнят каждую каплю яда, впитанную из почвы. – Она подняла взгляд на леди Эвелин. – Вы ведь знали об этом, когда писали статьи для «Садовода»? О том, как камелии накапливают токсины?

Эвелин побледнела.

– Я писала о ботанике, а не о… отравлениях.

– Разумеется, – мягко согласилась мисс Финч и вернулась к ухе.

Подали второе блюдо – запечённую курицу с травами и молодыми овощами. Миссис Бентли вошла в столовую с блюдом в руках, её лицо было красным от жара кухни, но глаза блестели с необычной живостью.

– Миссис Бентли, – окликнула её леди Эвелин, – вы ведь служите в доме с двадцать второго года?

Повариха замерла.

– С двадцать третьего, миледи. Пришла после… после того случая.

– Какого случая? – спросил Джеймс.

– После исчезновения мистера Майкла, – тихо ответила женщина, опуская блюдо на стол. – Предыдущая повариха… она ушла. Говорила, что в этом доме нечисто. Что камелии по ночам шепчутся.

– Глупости, – резко сказал Майкл. – Люди всегда придумывают истории, чтобы объяснить то, чего не понимают.

– А вы понимаете, что произошло той ночью? – спросила мисс Финч, не глядя на него.

– Я знаю, что меня подставили. Кто-то подбросил мой платок с пятнами у пруда. Кто-то подменил чайные лепестки. Кто-то…

– Кто-то знал о ваших чувствах к леди Эвелин, – закончила за него мисс Финч.

Тишина, повисшая над столом, была гуще любого тумана. Даже свечи, казалось, горели тише.

Майкл медленно поднял глаза на Эвелин.

– Это правда. Я любил её. До того, как она вышла за Артура. После – тоже. Но я никогда не пытался отравить брата. Никогда.

– Артур не был вашим братом, – тихо сказала леди Эвелин. – Он был вашим двоюродным братом. Разница есть.

– Для крови – да. Для сердца – нет. Мы росли вместе. Делили всё… кроме тебя.

Джеймс откашлялся.

– Простите, но мы отвлекаемся. Факты таковы: в ночь дождя 1923 года в этом доме произошло нечто, что привело к исчезновению Майкла Эшерли. Официально – человек пропал без вести. Неофициально – все подозревали убийство. Но тело так и не нашли. Теперь, спустя сорок три года, появляются анонимные письма, пятна на камелиях, ключ в пруду… Кто-то воспроизводит события той ночи. Вопрос: зачем?

– Чтобы завершить то, что было начато, – ответил доктор Прайс. – Или чтобы очистить имя невиновного.

– Или чтобы скрыть правду ещё глубже, – добавила мисс Финч.

В этот момент миссис Ходжсон подошла к столу с графином вина. Её рука дрогнула, и несколько капель упали на скатерть – алые, как кровь на белых лепестках камелий. Она поспешно вытерла пятно, но леди Эвелин заметила, как дрожат её пальцы.

– Миссис Ходжсон, – мягко сказала хозяйка, – вы ведь были здесь той ночью? Вам было… двадцать два года?

Горничная замерла.

– Я… я пришла сюда в двадцать первом. Да, я была здесь.

– И что вы помните?

– Помню дождь. Сильный дождь. Помню, как мистер Артур кричал на мистера Майкла в библиотеке. Помню… – она запнулась, – помню, как леди Маргарет ушла в оранжерею одна, за час до полуночи.

– Леди Маргарет? – переспросил Джеймс. – Тётя Артура? Но она умерла в двадцать четвёртом от лихорадки.

– Официально, – повторил Майкл те же слова, что и ранее. – Но я всегда считал странным, что она умерла так быстро после моего исчезновения. Она была единственной, кто верил в мою невиновность.

– Она знала что-то, – прошептала миссис Ходжсон и тут же прикусила губу, словно сказала лишнее.

– Что именно она знала? – спросила мисс Финч.

– Я… я не должна…

– Вы должны, – твёрдо сказала леди Эвелин. – Если мы хотим узнать правду, все должны говорить. Даже если это больно.

Миссис Ходжсон опустила глаза.

– Леди Маргарет говорила мне однажды… что в семье Эшерли есть тайна. Тайна, связанная с Китаем. С ребёнком. Она говорила, что сэр Реджинальд привёз из экспедиции не только камелии. Он привёз… человека. Девочку. Дочь китаянки. И спрятал её в доме. Официально – горничная. Неофициально…

– Неофициально – наследница, – закончила мисс Финч.

Все обернулись к ней. Её лицо было спокойным, но в глазах читалась странная грусть.

– Вы знали об этом? – спросила леди Эвелин.

– Я знала, что в вашей семье есть секрет. Но не знала деталей. До сегодняшнего дня.

Доктор Прайс вдруг поднялся из-за стола.

– Мне нужно выйти на воздух. Эти воспоминания… они тяжелы.

Он направился к двери, но у порога остановился и обернулся.

– Кстати, Эвелин… вы так и не сказали, почему позвали именно мисс Финч? Дальнюю родственницу, с которой не общались десятилетиями?

Леди Эвелин посмотрела на ботаника. И в её взгляде мелькнуло что-то – не страх, не вина, а скорее… признание.

– Потому что Агата – не просто родственница. Она дочь леди Маргарет. Её незаконнорождённая дочь. Та самая девочка из Китая.

Свечи на столе вздрогнули от сквозняка, хотя окна были закрыты. Мисс Финч не удивилась – лишь кивнула, будто подтверждая давно известное.

– Мать рассказывала мне о вас, Эвелин. Перед смертью. Она говорила, что вы – единственная, кто знал правду и молчал. Чтобы защитить Артура.

– Я молчала, чтобы защитить всех, – тихо ответила леди Эвелин. – Включая тебя, Агата.

В столовой повисла тишина, нарушаемая лишь тиканьем старинных часов в холле. За окном сгущались сумерки, и тени камелий на стекле оранжереи превратились в причудливые узоры – почти похожие на человеческие фигуры.

Джеймс первым нарушил молчание:

– Значит, леди Маргарет знала, кто подстроил исчезновение Майкла. И за это была убита.

– Не убита, – возразила мисс Финч. – Отравлена. Медленно. Той же самой смесью, что использовалась на камелиях. Церазин в сочетании с медью даёт эффект, похожий на лихорадку. Особенно при длительном применении.

Майкл смотрел на неё с изумлением.

– Вы знаете об этом так, будто изучали дело.

– Я изучала его всю жизнь, – ответила мисс Финч. – С тех пор как мать умерла у меня на руках. С тех пор как она прошептала перед смертью одно имя…

Она не договорила. В этот момент раздался звон разбитого стекла со стороны кухни, и миссис Бентли вбежала в столовую с искажённым от ужаса лицом.

– Миледи! В кухне… на столе… кто-то оставил это!

В её дрожащих руках лежал маленький предмет – фарфоровая статуэтка камелии, расписанная кроваво-красной глазурью. Такая же, как на вазе Майкла. Только на этой статуэтке, у основания стебля, была выгравирована дата: 12 октября 1923.

Ночь дождя. Ночь исчезновения.

Мисс Финч взяла статуэтку и повертела в руках. Её пальцы нащупали едва заметную щель у основания.

– Здесь что-то внутри, – сказала она и, надавив, открыла потайной отсек.

Из отсека выпала сложенная вчетверо записка. Мисс Финч развернула её и прочла вслух, и её голос, обычно такой ровный, дрогнул:

«Первая жертва пала в саду камелий. Вторая – в доме. Третья падёт до рассвета. Цикл требует завершения».

Леди Эвелин поднялась из-за стола. Её лицо было бледным, но спокойным.

– Значит, это не воспоминания. Это начало новой трагедии.

За окном ветка магнолии стукнула по стеклу – три раза, отчётливо, как будто кто-то стучал в дверь.

Три удара.

Предупреждение.

Или приговор.

Глава 6. Утренний туман и отсутствие леди Эвелин

Рассвет над Эшерли-холлом наступил необычным образом – не золотистым проблеском над холмами, а серой пеленой, выползшей из долины и окутавшей дом со всех сторон. Туман был густым, почти вещественным: он проникал в щели оконных рам, цеплялся за ветви камелий в оранжерее, превращая их в призрачные силуэты, и стелился по коридорам поместья, словно живое существо, ищущее свою жертву. Воздух стал влажным и холодным, несмотря на июнь. Часы в холле пробили семь раз, но их звон потонул в белой пустоте за окнами.

Миссис Ходжсон, как всегда, встала первой. Её день начинался в шесть утра – тридцать два года подряд, без единого пропуска. Она разожгла огонь в кухонной плите, поставила чайник и направилась к лестнице, чтобы разбудить хозяйку. Но у двери спальни леди Эвелин её остановило странное ощущение – дверь была приоткрыта на несколько дюймов. Никогда. Леди Эвелин всегда запирала дверь на ночь с внутренней стороны. Привычка, оставшаяся с военных лет.

– Миледи? – тихо позвала горничная.

Ответа не последовало.

Она толкнула дверь. Спальня была пуста.

Постель нетронута – одеяло аккуратно расправлено, подушки лежат ровно. На ночном столике – чашка остывшего чая, выпитая наполовину. Рядом – очки в тонкой оправе и раскрытая книга: «Сонеты» Шекспира, страница 116. Стихотворение о неизменной любви, подчёркнутое карандашом много лет назад.

Но самое тревожное – туфли. Чёрные лаковые туфли леди Эвелин стояли у кровати, аккуратно поставленные носками к стене. Она никогда не выходила из спальни без обуви – даже ночью, чтобы попить воды.

Миссис Ходжсон почувствовала, как холодок пробежал по спине. Она спустилась в холл и первым делом подошла к двери оранжереи. Заперта изнутри. Ключ торчал в замке – с внутренней стороны.

– Миссис Ходжсон? – раздался голос Джеймса с верхней площадки лестницы. Он спускался в халате поверх пижамы, с взъерошенными волосами. – Что происходит? Я слышал, как вы звали тётю.

– Леди Эвелин… её нет в спальне.

Молодой адвокат на мгновение замер, затем бросился вверх по лестнице. Через минуту он вернулся, лицо его было бледным.

– Её нигде нет. Ванная, гардеробная, библиотека наверху – всё пусто. Вы проверяли оранжерею?

– Дверь заперта изнутри. Ключ на месте.

– Тогда она должна быть там.

Джеймс подошёл к двери и постучал.

– Тётя Эвелин! Вы здесь?

Тишина.

Он попытался повернуть ключ, но тот не поддавался – будто что-то мешало изнутри.

– Нужно разбить стекло, – сказал он, сжимая кулаки.

– Подождите, – раздался спокойный голос мисс Финч. Она стояла в дверях гостиной, одетая полностью – платье, чулки, даже шляпка с вуалью. – Я не спала. Слышала шаги в три часа ночи. Тихие. Женские. Направлялись к лестнице.

– Вы видели, кто это был? – спросил Джеймс.

– Нет. Но я вышла в коридор и увидела… следы. На ковре у лестницы. Влажные. Как будто кто-то прошёл босиком по сырой земле.

Она подошла к двери оранжереи и присела на корточки.

– Вот. Видите?

На полу у порога действительно виднелись отпечатки – маленькие, изящные, без следов обуви. И между пальцами – едва различимые капли влаги тёмного оттенка.

– Это не грязь, – сказала мисс Финч, коснувшись пятна пальцем и понюхав. – Это сок камелии. Горький, с металлическим привкусом. Сок того куста у западной стены – того, что с пятнами.

В этот момент к ним присоединился Майкл. Он был одет, но лицо его выдавало бессонную ночь – глаза красные, движения резкие.

– Что случилось?

– Эвелин исчезла, – коротко ответил Джеймс.

Майкл подошёл к двери оранжереи и прислушался. Потом припал ухом к стеклу.

– Там кто-то есть. Я слышу дыхание.

Он отступил и разбежался – плечо со всего размаху ударило в стеклянную панель рядом с замком. Звон разбитого стекла оглушительно отразился эхом по дому. Майкл протянул руку внутрь, повернул задвижку и распахнул дверь.

Туман хлынул из оранжереи в холл, неся с собой запах цветов и чего-то ещё – острого, металлического.

Сад камелий был пуст. Ни души. Только белые и розовые лепестки колыхались в утреннем ветерке, проникавшем сквозь разбитое стекло. Но у пруда, в центре оранжереи, на мокрой дорожке лежал предмет – чёрный шёлковый шарф леди Эвелин. Тот самый, который она носила накануне вечером.

Мисс Финч подняла шарф. На концах виднелись тёмные пятна.

– Кровь? – спросил Джеймс, подходя ближе.

– Нет. Сок камелии. Но… – она перевернула шарф. – Смотрите.

На изнаночной стороне, почти незаметно, был вышит крошечный символ – китайский иероглиф, означающий «молчание».

– Это работа леди Маргарет, – прошептала мисс Финч. – Мать вышивала такие символы на все вещи семьи. Говорила, что это обереги. Но этот… этот символ она вышивала только на вещах тех, кто знал слишком много.

Майкл тем временем осматривал пруд. Вода была чёрной, неподвижной. Но у края он заметил что-то блестящее.

– Ключ, – сказал он, вытаскивая из воды латунный ключ с выгравированной буквой «Э». – Ключ от спальни Эвелин. Зачем он здесь?

– Возможно, его бросили туда, чтобы замедлить нас, – предположил Джеймс. – Чтобы мы не сразу поняли, что она исчезла.

– Или чтобы указать путь, – возразила мисс Финч. – Посмотрите на расположение ключа. Он лежит точно на линии, соединяющей пруд с западной стеной. Там, где растёт больной куст.

Она направилась к западной стене. Остальные последовали за ней.

У куста камелии с пожелтевшими листьями мисс Финч остановилась и опустилась на колени. Её пальцы осторожно раздвинули нижние ветви.

– Здесь кто-то копал. Недавно. Почва взрыхлена.

Она начала отгребать землю руками. Сначала показался уголок белой ткани – носовой платок с монограммой «Э.М.». Затем – что-то твёрдое. Маленькая жестяная шкатулка, покрытая ржавчиной.

Майкл взял шкатулку и открыл её. Внутри лежали три предмета:

1. Фотография 1923 года – та самая, которую леди Эвелин доставала из тайника накануне. Только на этой копии кто-то чёрной тушью зачеркнул лицо Майкла.

2. Записка на пожелтевшей бумаге, написанная дрожащим почерком леди Эвелин: «Если вы читаете это, значит, цикл начался. Простите меня. Я должна вернуть долг камелиям».

3. И последнее – браслет. Золотой, в форме змеи, с глазами из рубинов. Тот самый браслет, о котором говорил Майкл – браслет, который якобы был на руке той, кто отравлял камелии в ночь 1923 года.

– Но это же ваш браслет, тётя Эвелин! – воскликнул Джеймс. – Я видел его на ней на прошлой неделе!

– Не мой, – тихо сказала мисс Финч, взяв браслет в руки. – Посмотрите на застёжку. Она новая. А само золото… слишком блестящее для вещи сорокалетней давности. Это подделка. Кто-то изготовил её специально.

– Зачем? – спросил Майкл.

– Чтобы обвинить Эвелин в том, чего она не совершала. Как когда-то обвинили вас.

В этот момент из дома донёсся крик миссис Бентли:

– Миледи! Миледи вернулась!

Все бросились к дому.

Леди Эвелин стояла в холле, одетая в то же платье, что и накануне, но босиком, с мокрыми до колен юбками. Её волосы были растрёпаны, лицо бледно, как мел. В руках она сжимала маленький горшок с камелией – редким экземпляром с белыми лепестками и алыми крапинками по краям.

– Эвелин! Где вы были? – бросился к ней Джеймс.

Она подняла на него пустые глаза.

– В саду. Я… я не помню. Проснулась и шла. Шла к камелиям. Они звали меня.

– Кто звал? – спросила мисс Финч, подходя ближе.

– Цветы. Они шептали моё имя. Говорили: «Приди. Заверши цикл».

Майкл взял её за плечи.

– Эвелин, с тобой говорит кто-то живой. Не цветы. Кто-то использует их как ширму. Кто был с тобой этой ночью?

Она моргнула, и в её глазах мелькнуло осознание.

– Я… я видела тень. У пруда. Женскую тень в белом платье. Она держала в руках вазу – такую же, как твоя, Майкл. И говорила… говорила на китайском. Я не понимала слов, но поняла смысл: «Третья жертва должна пасть до рассвета».

– Третья? – переспросил Джеймс. – Но если первая – Майкл в 1923-м, вторая – леди Маргарет в 1924-м… то третья…

– Третья – я, – закончила леди Эвелин. – Или… нет. – Она вдруг схватила мисс Финч за руку. – Агата! Ты в опасности! Она говорила «третья жертва» – но не имела в виду меня. Она имела в виду тебя. Дочь Маргарет. Последнюю наследницу.

Мисс Финч не дрогнула.

– Я знаю.

– Вы знали? – изумился Джеймс.

– Я знала с того момента, как увидела статуэтку прошлой ночью. Дата 12 октября 1923 года – это не только ночь исчезновения Майкла. Это ещё и день рождения моей матери. И день, когда сэр Реджинальд привёз её из Китая.

Она подошла к леди Эвелин и взяла из её рук горшок с камелией.

– А это… это не просто цветок. Это камелия розовая с мутацией «санквина». Её сок ядовит. И именно её лепестки использовались для отравления моей матери.

– Но кто…, кто всё это устроил? – спросил Майкл, оглядывая лица присутствующих. – Кто мог знать все детали? Кто мог подделать браслет, изготовить статуэтку, подбросить шкатулку?

Мисс Финч медленно повернулась к двери кухни, где в тени стояла миссис Ходжсон. Горничная держала в руках поднос с чаем, но её пальцы так крепко сжимали ручку, что костяшки побелели.

– Тот, кто был здесь с самого начала, – сказала мисс Финч. – Тот, кто служил в доме ещё до 1923 года. Тот, кто видел всё собственными глазами. И тот, кто молчал сорок три года, чтобы защитить кого-то.

Миссис Ходжсон не отрицала. Она лишь опустила поднос на стол и подняла глаза.

– Я не убивала никого, – сказала она тихо. – Но я знаю, кто это сделал. И я знаю, почему камелии снова покрылись пятнами.

– Говори, – потребовал Майкл.

– Не здесь, – ответила горничная. – Не в доме. Там, где всё началось. В старой беседке у дальнего края сада. Там лежит то, что сэр Реджинальд велел мне закопать в ночь дождя 1923 года.

Она повернулась и направилась к выходу из оранжереи. Её чёрное платье колыхалось в утреннем тумане, будто тень, ведущая их к разгадке.

Леди Эвелин сделала шаг вслед за ней, но мисс Финч остановила хозяйку, положив руку ей на плечо.

– Останьтесь здесь, Эвелин. Вы слишком слабы. И… – она понизила голос, – я не уверена, что миссис Ходжсон ведёт нас к правде. Возможно, она ведёт нас в ловушку.

За окном туман начал редеть, открывая холмы в первых лучах солнца. Но в саду камелий тени сгустились – длинные, искажённые, почти человеческие.

И в тишине, нарушаемой лишь пением птиц, каждый из присутствующих понял одно: ночь прошла, но опасность только начиналась. Цикл требовал завершения. И третья жертва ещё не пала.

Глава 7. Белая камелия с пятном румян

Старая беседка стояла у самого края поместья, там, где сад переходил в дикую поросль холмов. Построенная ещё в эпоху королевы Виктории из тёмного кедра, она покосилась на одну сторону, будто устав от бремени прошлого. Крыша, некогда покрытая черепицей, теперь была усыпана мхом и плющом, а сквозь щели в полу пробивались побеги дикого шиповника. Воздух здесь пах прелой листвой, сыростью и чем-то ещё – сладковатым, почти приторным ароматом увядающих цветов.

Миссис Ходжсон шла впереди, её чёрное платье колыхалось в утреннем ветерке, поднимавшемся с долины. За ней следовали Майкл, Джеймс и мисс Финч. Леди Эвелин осталась в доме под присмотром доктора Прайса – её состояние после ночной прогулки вызывало опасения.

– Здесь, – остановилась горничная у входа в беседку. Её голос был тихим, почти шёпотом. – Именно здесь сэр Реджинальд велел мне закопать вещь. Ночью. Под дождём. Он держал в руках маленькую шкатулку из чёрного дерева и говорил: «Если кто-то спросит – ты ничего не видела. Ничего не знала. Иначе камелии заберут и тебя».

– Что было в шкатулке? – спросил Майкл, его голос дрогнул несмотря на попытку сохранить спокойствие.

– Я не видела. Он закопал её сам, под центральной доской пола. А потом… потом пришла леди Маргарет. Она кричала на него. Говорила, что это убьёт ребёнка. Сэра Реджинальд ответил: «Лучше один ребёнок, чем позор всего рода».

Мисс Финч шагнула вперёд.

– О каком ребёнке шла речь? О моей матери?

– Нет, – горничная покачала головой. – О другом. О ребёнке леди Кэтрин. Первого ребёнка сэра Реджинальда. Родившемся в тысяча восемьсот девяносто девятом году. Официально – мертворождённый. Неофициально… – она замолчала, глядя на мисс Финч. – Неофициально – живой мальчик. Спрятали его в деревне. А миру объявили, что ребёнок умер при родах.

– Почему? – спросила мисс Финч.

– Потому что мать мальчика… не была леди Кэтрин. За месяц до родов леди Кэтрин подменили. Привезли китаянку из экспедиции сэра Реджинальда. Та самая девушка, которую он привёз вместе с камелиями. Её звали Ли Мэй. Она родила сына. А настоящую леди Кэтрин… – миссис Ходжсон опустила глаза, – её тело нашли в пруду оранжереи через неделю. Официально – самоубийство. Но я видела пятна на её шее. Не от воды. От рук.

Джеймс побледнел.

– Вы говорите, что мой прадед убил свою жену?

– Я говорю, что он сделал всё, чтобы сохранить тайну. И камелии стали его соучастниками. Он поливал их особым составом – соком камелий розовых с добавлением медных солей. Говорил, что это «укрепляет дух цветка». Но на самом деле… это делало лепестки ядовитыми. Их нельзя было использовать в чай. Но в ту ночь 1923 года кто-то заварил чай именно из этих лепестков. Для Артура.

– И вы думаете, это сделал Майкл? – спросила мисс Финч.

– Нет. Я видела, кто это сделал. – Миссис Ходжсон подняла глаза на Майкла. – Это была леди Маргарет. Сестра Артура. Она ненавидела его за то, что он отказался признать сына Ли Мэй наследником. Говорила, что настоящая кровь Эшерли течёт в жилах того мальчика, а не в жилах Артура, рождённого от «мертвой» матери.

Майкл отступил на шаг.

– Но… но Маргарет любила Артура. Она всегда защищала его.

– Защищала публично. Ненавидела втайне. А в ту ночь… в ту ночь она вышла в сад и налила яд в корни камелий. Я видела это из окна кухни. Но я молчала. Потому что сэр Реджинальд пообещал мне золото, если я сохраню тайну. А когда Майкл вышел в сад и нашёл флакон… я поняла, что его обвинят. Но я ничего не сказала. Я позволила ему исчезнуть.

Тишина повисла над беседкой, нарушаемая лишь шелестом листьев. Майкл смотрел на горничную с выражением не столько гнева, сколько глубокой усталости.

– Сорок три года, – прошептал он. – Сорок три года я жил изгнанником за чужое преступление.

– Но Маргарет умерла в двадцать четвёртом, – вмешалась мисс Финч. – Отравленная тем же ядом. Кто это сделал?

– Артур, – ответила миссис Ходжсон без тени сомнения. – Он узнал правду незадолго до её смерти. От самого сэра Реджинальда на смертном одре. И он отомстил. Медленно. Капля за каплей в её чай. Как она хотела отравить его.

– А мать? – спросила мисс Финч, и в её голосе впервые прозвучала личная боль. – Моя мать… она знала?

– Она знала всё. Она была дочерью Ли Мэй. Та самая «горничная», о которой ходили слухи. Сэр Реджинальд признал её в своём завещании, но при одном условии: она никогда не должна была раскрывать тайну о брате. О настоящем наследнике Эшерли-холла.

Мисс Финч замерла.

– О каком брате?

– О тебе, Агата. Ты не дочь Маргарет. Ты её племянница. Дочь Ли Мэй и сэра Реджинальда. А брат твой… брат твой жив. Его зовут Томас. Он работает садовником в этом поместье уже тридцать лет.

Все обернулись к входу в беседку.

На пороге стоял мистер Фелпс. Его лицо, обычно спокойное и замкнутое, было искажено смесью страха и облегчения. В руках он держал маленький горшок с белой камелией – той самой, что цвела у западной стены оранжереи. Но теперь, в утреннем свете, на одном из лепестков виднелось пятно – не бурое, не коричневое, а нежно-розовое, почти как румяна.

– Я слышал всё, – сказал он тихо. – С самого начала. Миссис Ходжсон права. Я – сын Ли Мэй. Настоящий наследник Эшерли. Но я никогда не хотел этого дома. Я хотел лишь одного – чтобы правда вышла наружу.

Он подошёл к мисс Финч и протянул ей горшок.

– Эта камелия… её посадила наша мать. Ли Мэй. Она привезла семена из Китая в своей одежде. Говорила, что белый цветок с пятном румян – символ невинной жертвы. Той, кого обвинили в грехе, которого она не совершала.

Мисс Финч взяла горшок. Её пальцы дрожали.

– Почему ты молчал все эти годы?

– Потому что сэр Реджинальд сделал мне то же, что и миссис Ходжсон – пообещал золото. Но я отказался от денег. Я остался здесь, чтобы следить за домом. Чтобы ждать момента, когда можно будет рассказать правду. И этот момент настал, когда пришли письма. Когда кто-то начал воспроизводить события той ночи.

– Кто прислал письма? – спросил Джеймс.

Мистер Фелпс и миссис Ходжсон обменялись взглядом.

– Не мы, – сказала горничная. – Мы хотели правды, но не через страх. Не через угрозы.

– Тогда кто? – настаивал Майкл.

В этот момент из-за угла беседки раздался мягкий, почти мелодичный голос:

– Я.

Все обернулись.

Из тени вышла миссис Бентли – повариха с лицом, похожим на тесто для пудинга. Но сейчас это лицо преобразилось: глаза горели внутренним огнём, спина была прямой, движения – грациозными. В руках она держала фарфоровую вазу – точную копию той, что привёз Майкл, только расписанную белыми камелиями с одним-единственным пятном румян на лепестке.

– Здравствуйте, брат, – сказала она, глядя на мистера Фелпса. – Сестра.

Мисс Финч побледнела.

– Вы… вы дочь Ли Мэй?

– Третья дочь. Младшая. Меня тоже спрятали. Отдали в приёмную семью в деревне. Я вернулась сюда пятнадцать лет назад – как повариха. Чтобы наблюдать. Чтобы ждать.

– Зачем письма? «Зачем пятна на камелиях?» – спросила мисс Финч.

– Чтобы завершить цикл, – ответила миссис Бентли. – Цикл лжи. Цикл молчания. Цикл смертей. Майкл невиновен – это правда. Маргарет убила Кэтрин – это правда. Артур отравил Маргарет – это правда. Но есть одна ложь, которую никто не раскрыл. Самая главная.

Она подошла ближе и поставила вазу на скамью беседки.

– Сэр Реджинальд не убивал Кэтрин. Её убила Ли Мэй. Из ревности. А сэр Реджинальд лишь скрыл это. Он создал легенду о самоубийстве, чтобы спасти честь семьи. Но Ли Мэй умерла с этой тайной в сердце. И я поклялась – её имя будет очищено. Даже если для этого придётся напугать вас всех до смерти.

– Вы рисковали жизнью Эвелин! – воскликнул Джеймс.

– Нет. Я никогда не причинила бы вреда леди Эвелин. Она единственная, кто был добр к моей матери. Той ночью Эвелин не выходила в сад – это была я. Я надела её халат, её туфли. Я создала иллюзию её исчезновения, чтобы вы наконец начали искать правду. А шарф с пятнами… я сама испачкала его соком камелий.

Майкл смотрел на неё с изумлением.

– Но зачем такие сложности? Почему не рассказать правду просто?

– Потому что правду не слышат, пока она не становится необходимостью. Вы все молчали сорок три года. Только страх заставил вас говорить.

Она повернулась к мисс Финч.

– Ты искала правду о матери. Теперь ты знаешь: она была не жертвой, а убийцей. Но она любила тебя. И она умерла с раскаянием.

Затем к мистеру Фелпсу:

– Ты молчал, чтобы защитить дом. Но дом строится не на тайнах, а на правде.

И наконец – к миссис Ходжсон:

– Ты молчала ради золота. Но золото не купит покой душе.

Горничная опустила голову.

– Я знаю.

Миссис Бентли подняла вазу и посмотрела на белую камелию с пятном румян.

– Этот цветок – символ моей матери. Белый – её невинность в глазах мира. Пятно румян – её грех в глазах бога. Но даже с пятном она была прекрасна. Как все мы – с нашими тайнами, ошибками, раскаяниями.

Она поставила вазу на землю у входа в беседку.

– Цикл завершён. Больше никто не умрёт. Больше никто не будет обвинён ложно. Правда вышла на свет – горькая, но честная.

В этот момент из-за холмов показалось солнце, и его лучи упали на белый лепесток с розовым пятном. Цветок вспыхнул внутренним светом – не ядовитым, не зловещим, а скорбным и прекрасным одновременно.

Мисс Финч подошла к брату и сестре. Она протянула руку мистеру Фелпсу – жест, которого не было между ними сорок три года.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.