# 30 дней

Лея Сантер

Она встретила его случайно и влюбилась, не зная, что времени почти нет.
Всего тридцать дней. Чтобы смеяться, бояться, надеяться и любить так, будто это навсегда.
Нежная и пронзительная история о чувствах, которые не спрашивают разрешения и не ждут идеального момента. О любви, которая приходит слишком поздно и всё равно становится самой важной.

## Глава 1: Дождь между нами

Дождь в Лондоне не просто лил – он обрушивался с небес, злой и настойчивый, словно сама природа решила проверить город на прочность, испытывая его жителей на прочность. Каждая капля была тяжелой, холодной, пронзительной, превращая привычные, вечно спешащие тротуары в скользкие, мерцающие реки, а знакомые, некогда четкие очертания домов и витрин – в монотонную, размытую палитру серого и стального, безликую, но при этом по-своему грандиозную. Воздух наполнился густым, пронизывающим запахом мокрого асфальта, свежести, озона и легкой горечи городских испарений, которые обычно раздражали, но сейчас казались частью общей, величественной симфонии стихии. Амелия Картер, прижимая к груди свою изрядно намокшую холщовую сумку, доверху набитую еще не прочитанными рукописями и черновиками, словно это были драгоценные сокровища, на мгновение замерла под крошечным, но спасительным козырьком кофейни, пытаясь перевести дыхание и глубоко вдохнуть промозглый воздух. Ее взгляд, полный обреченной решимости, метался между неприветливой водной стеной, казавшейся непроходимой, и вожделенным, уютным сиянием вывески книжного магазина «Письменное слово», что виднелся всего в нескольких десятках метров, словно маяк в шторм. Это было ее убежище, ее храм, ее личное пространство, где она проводила бесчисленные часы, погружаясь в чужие миры, забывая о собственных тревогах и невзгодах, о том, как одиноко бывает в большом городе.

Ее старенький, видавший виды тренч, верный спутник многих лондонских осеней, сегодня сдавал позиции по всем фронтам, пропуская ледяную влагу прямо к телу. А волосы, обычно послушно уложенные каскадом рыжеватых локонов, сегодня отказались подчиняться любой дисциплине, распускаясь и мокрыми прядями прилипая к щекам и лбу, создавая ощущение полного, отчаянного хаоса. Она невольно выругалась себе под нос, тихий, расстроенный звук мгновенно был поглощен мощной, барабанной дробью ливня, словно вселенское ухо решило проигнорировать ее мелкие, но такие досадные неурядицы. Из всех дней, когда можно было забыть зонт дома, когда погодные сводки кричали о штормовом предупреждении и просили оставаться дома, она, конечно же, сделала это именно сегодня, в один из самых откровенно враждебных, непредсказуемых и промозглых дней года. Ее хроническая рассеянность, которая в обычных, солнечных условиях казалась милой особенностью, добавляющей ей шарма, сейчас воспринималась как фатальный недостаток, за который приходилось расплачиваться.

Она сделала несколько решительных шагов, почти перепрыгивая через самые глубокие лужи, которые уже угрожающе приближались к кромке ее старых, но любимых ботинок. Хлюпающие звуки, издаваемые обувью при каждом шаге, казалось, лишь усиливали общее ощущение сырости, холода и какой-то странной, легкой безнадеги, которая прокрадывалась в душу. Мысли о горячем чае с лимоном и имбирем, о теплом, сухом пледе и уютном уголке с новой книгой, которую она так предвкушала прочесть, под мягким светом торшера, казались теперь не просто фантазией, а несбыточной мечтой из параллельной вселенной, где зонты никогда не забываются, а погода всегда благосклонна. Наконец, Амелия достигла широкого, гостеприимного, хоть и продуваемого всеми ветрами, проема книжного магазина, ее легкое, секундное облегчение было слишком преждевременным. Она уже почти нырнула под спасительный защитный навес, когда внезапный, мощный порыв ветра, словно невидимая рука хулигана, выхватил из ее ослабевшей от холода и напряжения хватки тонкий томик поэзии. Это было недавнее, импульсивное приобретение – сборник малоизвестного, но интригующего современного поэта, который, по отзывам, мог подарить несколько часов глубоких размышлений и эстетического наслаждения, призванный скрасить ее одинокие вечера, наполнить их смыслом и красотой. Книга, словно легкое перышко, или скорее, брошенный листок осенней листвы, совершенно безвольно выскользнула из сумки, пролетела несколько сантиметров по мокрому воздуху и с мягким, удручающим шлепком приземлилась прямо в стремительно разрастающуюся лужу, у самой кромки бордюра. Ее нежная, кремовая обложка, только что пахнувшая типографской краской и предвкушением новых строк, мгновенно начала впитывать темную, грязную воду, словно жадная губка. «О, нет…» – прошептала Амелия, чувствуя настоящий, острый укол разочарования, почти физическую боль, которая отдалась где-то глубоко в груди. Это была не просто книга; это был маленький, личный момент покоя, кусочек мечты и надежды, который она предвкушала, словно ребенок, ожидающий рождественского подарка, а теперь он был безжалостно растоптан реальностью, ставшей такой агрессивной.

Именно в этот момент, когда она уже приготовилась смириться с утратой, склоняясь над лужей с отчаянной, но почти безнадежной надеждой хотя бы попытаться спасти хоть что-то из своего сокровища, рядом с ней, словно из ниоткуда, возникла чья-то фигура. Она не слышала приближения, словно человек материализовался из плотного полотна дождя, ставшего таким густым и непроницаемым. Темная, ухоженная рука, с длинными, сильными пальцами и едва заметными венами на тыльной стороне, на удивление невозмутимая среди этого бушующего хаоса, ловко протянулась мимо нее. Большой, прочный черный зонт, словно по волшебству появившийся из ниоткуда, мгновенно изменил угол, чтобы прикрыть падающую книгу от дальнейшего намокания, создав микроскопический оазис относительной сухости посреди потоков воды. Затем, плавным, уверенным движением, эта же рука бережно, почти с нежностью, подняла промокший томик из его водяной могилы. Амелия успела отметить про себя, что это движение было необычайно изящным для такого крепкого мужчины, в нем чувствовалась какая-то внутренняя гармония и даже уважение к предмету, несмотря на его нынешнее плачевное состояние.

«Похоже, у нас тут утопленник, который едва не отправился в дальнее плавание по Темзе», – произнес низкий, резонансный голос прямо у ее уха. В нем не было и тени насмешки, лишь легкий оттенок сочувствия и едва уловимой, теплой иронии, которая, однако, была лишена любой колкости и скорее приглашала к пониманию. Амелия резко выпрямилась, ее сердце сделало какой-то странный, совершенно неожиданный кульбит, словно споткнувшись, и она медленно, с опаской, обернулась. Ожидая увидеть кого-то из персонала магазина, привыкшего к таким ситуациям, или просто доброжелательного прохожего, она была застигнута врасплох. Перед ней стоял человек, который совершенно не вписывался в ее обычный, предсказуемый мир.

Рядом с ней, совсем близко, так, что их плечи почти соприкасались, стоял мужчина. Высокий, безусловно, с широкими плечами и уверенной, даже величественной осанкой, облаченный в темное, безупречно сшитое пальто из дорогой, плотной ткани, которое, казалось, совершенно не поддавалось натиску стихии, отталкивая капли, словно невидимым, но мощным щитом. Его волосы, густые и темно-каштановые, были аккуратно, но без излишней зализанности, зачесаны назад со лба, открывая высокий, интеллигентный лоб и четкие, выразительные брови. Его лицо было влажным от мельчайших капель дождя, которые придавали ему еще больше загадочности и некоей романтической ауры. Но это были его глаза, что приковали ее взгляд, не давая отвести его ни на секунду – поразительный оттенок серого, глубокий и переменчивый, как штормовое небо за мгновение до того, как оно разразится ливнем, но при этом удивительно теплые, понимающие и полные какой-то скрытой, внутренней печали, словно отголосок давно пережитой боли, когда они встретились с ее собственными, растерянными и чуть испуганными глазами. Призрак легкой, едва заметной улыбки играл на его губах, смягчая строгие, четкие линии подбородка и придавая его лицу оттенок задумчивой загадочности, словно он знал какую-то тайну, о которой она могла лишь догадываться, а возможно, и разгадать. Его взгляд был долгим, проницательным, но без наглости, он словно заглядывал ей в душу, в самые ее потаенные уголки, обнажая то, что она тщательно скрывала от посторонних.

«Ох, простите», – пробормотала Амелия, ее голос прозвучал куда более глупо, чем ей хотелось, тонким и высоким, почти детским. Она чувствовала, как нелепый, совершенно неуместный румянец заливает ее шею, поднимаясь к щекам, которые, должно быть, стали ярко-малиновыми. Она остро осознавала свой собственный растрепанный вид: мокрые, непослушные пряди волос, прилипшие к коже, капли дождя на ресницах, легкая, нервная дрожь в руках от холода и внезапной, ошеломляющей встречи, и, конечно, общая неловкость ситуации, которая выбила ее из привычной колеи. «Я… я такая рассеянная. Просто… совсем забыла зонт. Это моя вечная проблема. Спасибо вам огромное. Я… я даже не знаю, как… это очень мило с вашей стороны. Вы буквально спасли мою… моё вечернее настроение».

Он протянул ей книгу, его длинные, крепкие пальцы едва ощутимо коснулись ее на долю секунды. И в этот момент, в этом мимолетном, почти незаметном прикосновении, Амелия почувствовала нечто необычное, что-то, что выходило за рамки обыденного. Это была не статическая электричество, не просто дрожь от холода, а что-то гораздо глубже, что-то сродни узнаванию, пронзившему ее насквозь, до самых костей, до мозга. Это было такое необычное, почти мистическое ощущение, словно она уже знала это прикосновение раньше, в другой жизни, в другом сне, где их пути уже пересекались, где они были знакомы тысячи лет. Ощущение дежавю было настолько сильным, настолько физически осязаемым, что на мгновение перехватило дыхание, и мир вокруг словно замер, став менее реальным. Она быстро взяла книгу, бережно прижимая ее к себе, словно раненого, драгоценного птенца, хотя и понимала, что спасти ее прежний вид уже не удастся. Обложка, к ее глубокому сожалению, была безнадежно испорчена, промокнув и разбухнув, но страницы, к счастью, казались в основном целыми, лишь слегка влажными по краям, что давало надежду на прочтение.

«Не стоит благодарности», – ответил он, его взгляд задержался на ней на мгновение дольше, чем это было бы прилично в обычных, светских обстоятельствах, но в этой необычной ситуации, под покровом бури, это казалось совершенно естественным, даже необходимым. Его улыбка стала чуть шире, открытее, искреннее, обнажая ровный ряд безупречных зубов. «Лондонский дождь ошибок не прощает, особенно забывчивым книголюбам, которые осмеливаются выходить из дома без должной экипировки, полагаясь на авось. Тем более, если дело касается такой тонкой материи, как поэзия». Он жестом поднял зонт, наклоняя его так, чтобы он эффективнее укрывал их обоих, создавая небольшой, но надежный купол над их головами, невольно притягивая ее на долю дюйма ближе к себе. Амелия почувствовала, как между ними сокращается расстояние, и это не вызывало отторжения или дискомфорта, а наоборот, какое-то странное, необъяснимое притяжение, словно две половинки магнита. Нежный, но четкий аромат его одеколона – тонкий, древесный, с легкими нотками пряностей и цитруса, несомненно мужественный и дорогой – смешался с чистым запахом дождя, мокрой листвы и влажной земли, создавая удивительно гармоничную и обволакивающую симфонию, которая заполнила ее легкие. Она почувствовала себя под защитой, словно вдруг оказалась в безопасном пузыре посреди бушующей снаружи бури, словно весь мир вокруг них исчез.

«Да, я уже поняла это на собственном горьком опыте», – Амелия сумела выдавить слабый смешок, ее голос все еще немного дрожал от холода и волнения, но теперь в нем появилась нотка самоуничижительной, мягкой иронии. Ее взгляд невольно задержался на крошечных, идеально круглых каплях, цеплявшихся за его длинные, густые ресницы, которые, казалось, были такими же безупречными, как и его пальто, не поддающиеся стихии. «Мне следовало бы уже обзавестись десятком зонтов. По одному на каждом углу улицы, где я обычно бываю, или к каждой своей сумке. Или, что еще надежнее, привязать один к запястью, чтобы уж наверняка никогда его не забывать».

«Или просто всегда иметь под рукой кого-то с зонтом, кто готов прийти на помощь в нужный момент», – парировал он, его глаза искрились весельем, а в голосе проскользнула легкая игривость, которая была одновременно дерзкой и обаятельной. Он слегка приподнял бровь, и этот жест показался Амелии удивительно привлекательным, добавляя его образу легкой непринужденности. «Хотя, это, пожалуй, менее практично, да и найти такого "кого-то" постоянно под рукой – задача не из легких, согласитесь. Это требует удачи или, по крайней мере, тщательного планирования». Он сделал небольшую паузу, давая ей возможность ответить, но Амелия лишь продолжала смотреть на него, ощущая, как все ее чувства обостряются, словно она видела и слышала мир вокруг себя более ярко и четко, чем когда-либо прежде.

«Возможно, но иногда удача сама приходит к нам, даже в самые дождливые дни», – тихо произнесла Амелия, ощущая совершенно неожиданную легкость, которой еще несколько минут назад, стоя под проливным дождем с мокрой книгой, и представить себе не могла. Неловкость, эта тонкая вуаль первого знакомства, все еще присутствовала, висела в воздухе, словно легкая дымка, но под ней уже пробивалась странная, очень комфортная теплота, которая начала медленно, но уверенно распространяться по всему телу, прогоняя остатки холода. Она поймала себя на том, что внимательно, почти изучающе разглядывает его лицо – мягкий, но прямой изгиб носа, едва заметные, почти незаметные морщинки вокруг глаз, которые могли свидетельствовать о частой, искренней улыбке или глубоких размышлениях. В нем была какая-то тихая, глубокая интенсивность, внутренняя сосредоточенность, глубина, которую она пока не могла расшифровать, словно он хранил в себе какую-то древнюю, забытую историю или тяжелую ношу. И все же, в его облике проскальзывала и некая уязвимость, мимолетная тень, пробежавшая по его чертам в тот момент, когда он поймал ее взгляд. Она не могла понять, что это за чувство, которое так сильно и необъяснимо притягивало ее к этому незнакомцу, но оно было мощным и притягательным, как прилив к луне, как магниту. Это было странно, почти пугающе, но в то же время невероятно притягательно, словно она чувствовала, что перед ней стоит часть ее самой, которую она давно искала.

«Я Тео», – предложил он, словно почувствовав, что пора прервать эту молчаливую игру взглядов, которая грозила затянуться, и снова протянул руку – ту самую сильную, уверенную руку, что спасла ее книгу. Его ладонь была теплой, сухой, а пальцы длинными, ухоженными, но без излишней изнеженности, скорее, они казались артистичными, способными к тонкой работе. «Тео Морган». Его голос был низким, обволакивающим, словно старое вино.

«Амелия», – ответила она, пожимая его руку, позволяя его теплу проникнуть в себя. Ее собственная ладонь была прохладной и слегка влажной, но его тепло, казалось, мгновенно передалось ей. Его хватка была крепкой, но не сжимающей, деликатной, и эта теплота отправила очередную порцию непонятного, но очень приятного электричества вверх по ее руке, пробегая по предплечью и доходя до самого сердца, заставляя его биться в непривычном ритме. «Амелия Картер».

«Приятно познакомиться, Амелия Картер, спасительница утопающих книг, или, если быть точнее, почти утопающих, благодаря моему своевременному вмешательству», – сказал он, и то, как он произнес ее имя, немного растягивая слоги, придало ему почти лирическое звучание, словно он читал стихи, или скорее, произносил заклинание, которое должно было открыть перед ними что-то новое, неизведанное. Он улыбнулся, и в этой улыбке было столько искренности, что Амелия почувствовала, как стены ее внутренней крепости начинают медленно рушиться.

Она снова почувствовала, как румянец разливается по ее щекам, мягкий розовый оттенок на бледной коже, которая, как ей казалось, была уже совершенно бесцветной от холода и потрясения. «Ну, скорее, вы спаситель. Я была на грани полного отчаяния, готовая оплакивать свою поэзию, словно потерю давнего, дорогого друга. А вы… вы явились, как рыцарь в сияющих доспехах, только без коня, но с зонтом и невероятным чувством юмора». Она улыбнулась, и на этот раз улыбка была искренней, от сердца, и в ней сквозила благодарность.

«Отчаяние по поводу мокрой поэзии – это серьезно, это я понимаю, вполне себе благородная причина для скорби, достойная сочувствия», – Тео задумчиво произнес, его улыбка теперь была совершенно искренней, лишенной всякой тени иронии, лишь легкая, добродушная насмешка промелькнула в его глазах, придавая им глубины. Он чуть сместил вес с одной ноги на другую, его присутствие было удивительно властным, но при этом совершенно не подавляющим, оно лишь наполняло пространство вокруг них. В его манерах чувствовалась внутренняя сила и спокойствие, которые были особенно заметны в контрасте с хаосом вокруг них. «Раз уж такая внезапная и драматичная встреча свела нас под одной крышей… вернее, под одним зонтом, который, кажется, выдерживает напор всех небес и их гнева, и даже, смею сказать, немного наслаждается этим… могу я предложить вам согреться, прежде чем вы превратитесь в ледяную статую, достойную Британского музея? Неподалеку, буквально за углом, есть отличное, очень уютное кафе с камином. Их горячий шоколад, клянусь, творит чудеса после такого ливня, возвращая к жизни самых отъявленных пессимистов и заставляя их поверить в лучшее. И, кстати, их брауни – это отдельная песня, достойная самых высоких похвал и воспевания. Словно маленький кусочек рая, упавший прямо на тарелку, способный утешить любую печаль».

Амелия заколебалась, привычная, выстраданная осторожность начала медленно, но верно подниматься в ее душе, словно туман, который, однако, не был таким уж плотным. Она не была из тех, кто с легкостью соглашается на спонтанные приглашения от незнакомцев, особенно от таких, которые казались настолько… привлекательными и идеальными, что это вызывало невольное подозрение. Ее жизнь, особенно после недавнего болезненного разрыва, который оставил глубокие, еще кровоточащие рубцы на сердце, была построена на предсказуемости, на четком планировании и, самое главное, на самозащите. Она привыкла к собственному обществу, к уединению, которое стало для нее убежищем, крепостью от любых возможных разочарований и боли. И вот теперь этот мужчина, с его серыми глазами, которые, казалось, видели ее насквозь, и загадочной, но теплой улыбкой, предлагал разрушить ее тщательно выстроенную стену, сделав это так легко и непринужденно. Но что-то в Тео – его тихая, глубокая интенсивность, удивительная, почти пронзительная теплота в его серых глазах, странное, необъяснимое ощущение знакомства, которое окутывало его, словно запах дождя и старых книг, смешанный с ароматом свежего кофе – заставляло ее хотеть сказать «да», несмотря на все доводы разума и многолетний опыт. Это был мимолетный, иррациональный порыв, шепот судьбы, который бросал вызов всей ее обычной логике и здравому смыслу, словно невидимый магнит притягивал ее, и сопротивляться ему было невозможно. Она словно чувствовала, что это что-то большее, чем просто вежливость, нечто, что может изменить ход ее жизни. И, кроме того, мысль о густом, горячем шоколаде в уютной атмосфере кафе с камином после такого пронизывающего холода казалась ей совершенно божественной, почти спасительной, способной прогнать любую тоску.

Она бросила последний взгляд на испорченную, но теперь уже спасенную книгу в своих руках, затем снова подняла глаза на него. Его терпеливое ожидание, лишенное какого-либо давления, лишь усиливало ее симпатию и доверие. Он просто стоял, держа зонт, и смотрел на нее с такой искренней надеждой и легким предвкушением, что отказать ему казалось почти жестоким, немыслимым. «Горячий шоколад, говорите? С брауни? И, возможно, даже с взбитыми сливками и щепоткой корицы?» Она позволила себе улыбнуться, чувствуя, как остатки напряжения медленно покидают ее плечи, словно тяжелый груз.

«И, возможно, сухая беседа, которая, я искренне надеюсь, будет более приятной, чем мокрые стихи, хотя и их прелести я ни в коем случае не отрицаю, особенно если их читает такая очаровательная леди», – добавил он, и в его глазах вспыхнул озорной, но очень искренний огонек надежды, который мгновенно растопил последние остатки ее сомнений. Он выглядел так, словно его искренне радовала сама возможность ее согласия, а не просто желание завязать мимолетное знакомство. Это было нечто гораздо большее, нечто, что чувствовалось как начало.

Легкая улыбка тронула ее губы, превращаясь в полноценную, искреннюю. Она почувствовала, как тепло разливается по ее груди, прогоняя остатки холода, который пропитал ее до костей, заменяя его новым, приятным волнением. «Думаю, это было бы прекрасно, Тео Морган. Очень прекрасно. И даже, если честно, очень нужно. Мой день определенно нуждается в таком спасении».

Он ответил ей такой же улыбкой, и Амелия заметила, как глубокое чувство облегчения, почти нескрываемой радости, промелькнуло на его лице, прежде чем он снова взял себя в руки, словно пытаясь скрыть слишком сильные эмоции, которые могли бы показаться неуместными. «Отлично. Тогда пойдемте. Кафе совсем близко». Он повернулся, ненавязчиво, но уверенно ведя ее прочь от входа в книжный магазин, его зонт теперь был темным, защитным куполом, преграждающим путь неумолимому лондонскому дождю, который, казалось, и не думал стихать. Под ним они оказались в своем собственном, маленьком мире, отрезанные от бушующей снаружи бури.

Их путь до кафе занял всего несколько минут, но для Амелии это время словно растянулось, наполнившись новыми ощущениями. Они шли плечом к плечу, почти касаясь друг друга. Тео держал зонт так, что большая часть защиты доставалась ей, а его левое плечо слегка намокало. Она заметила это, но не стала говорить, чувствуя, что это его сознательный жест. Мимо них проносились красные двухэтажные автобусы, расплескивая воду из луж, смеялись, спешащие куда-то люди под своими зонтами, гудели такси. Но все это, казалось, происходило за толстым стеклом, не достигая их маленького, сухого островка. Она чувствовала его присутствие рядом – тепло, исходящее от его тела, легкое движение его пальцев по рукояти зонта, тихий шелест его пальто. Каждый шаг, казалось, был наполнен невысказанным смыслом. Она поймала себя на мысли, что ей нравится быть рядом с ним, чувствовать его ненавязчивую защиту. Это было странно, ведь она всегда считала себя независимой, не нуждающейся ни в чьей опеке. Но сейчас, в его компании, под этим черным зонтом, в ее душе зарождалось новое, неизведанное чувство уюта и безопасности. Мир за пределами их общего круга, казалось, растворялся, уступая место лишь ритмичному шуму падающих капель по ткани зонта и тихому, едва слышному гулу зарождающейся связи, словно струны настроенного инструмента начинали вибрировать в унисон. Амелия не могла избавиться от ощущения, что это была не просто случайная встреча; это было похоже на распахнувшуюся дверь, на прелюдию к чему-то значительному и, возможно, пугающе прекрасному, что должно было изменить всю ее жизнь. Дождь продолжал лить, образуя завесу между ними и остальным миром, отмечая начало их истории, написанной на мокром асфальте лондонских улиц. Она чувствовала, как ее сердце бьется немного быстрее, чем обычно, как в ожидании чего-то важного, и это было одновременно волнующе и тревожно, но вместе с тем и невероятно притягательно. Впереди лежало что-то совершенно неизведанное, и, несмотря на всю ее природную осторожность, все ее попытки оградиться от мира, Амелия не могла отделаться от мысли, что ей отчаянно хочется узнать, что это. Она чувствовала себя так, словно только что сделала шаг в неизвестность, но при этом совершенно не жалела об этом. Наоборот, впервые за долгое время в ее душе зародилась искорка настоящей, неподдельной надежды, которая обещала что-то чудесное.

* * *

## Глава 2: Вопрос в кафе

Амелия осторожно отпила остывающий чай, прислушиваясь к мерному шуму дождя, который, казалось, никогда не прекращался в Лондоне, барабаня монотонной мелодией по старинным оконным стеклам уютного кафе на тихой улочке Челси. Воздух здесь всегда был пропитан непередаваемой смесью ароматов: терпкий запах свежесваренного кофе, сладковатая ванильная нотка круассанов, только что вынутых из печи, и легкий, едва уловимый аромат влажной шерсти, приносимый посетителями с улицы. Именно такие места, полные мягкого, золотистого света от старых ламп и приглушенного гула разговоров, они с Тео выбирали для своих свиданий – маленькие островки тепла и спокойствия посреди шумного мегаполиса.

Месяц. Прошел всего лишь месяц с их первой, случайной встречи под навесом старого книжного магазина, когда внезапный ливень застал их врасплох и заставил искать укрытие. И за этот короткий, но невероятно насыщенный период, каждый день, каждый час, проведенный с Тео, только укреплял ее уверенность в том, что этот человек занимает совершенно особое, никем прежде не занятое место в ее жизни.

Ее сердце, обычно такое осторожное, такое запертое на все замки и обороняющееся от мира, вдруг распахнулось настежь, подобно старой, пыльной книге, которую долгое время никто не читал, а теперь бережно раскрыл на первой странице, с трепетом разглаживая пожелтевшие листы. Она чувствовала, как привязанность к Тео пускает глубокие корни в самой ее сущности, сплетаясь с ее собственным существом, становясь неотъемлемой частью ее самой. Его мягкий, обволакивающий голос, его внимательный взгляд, который, казалось, видел все ее потаенные уголки души, но при этом принимал ее такой, какая она есть, без осуждения и без попыток изменить, его способность слушать, не перебивая, его тонкое, интеллектуальное чувство юмора, которое всегда умело вызвать у нее искреннюю улыбку и заставить забыть о тревогах, – все это стало для нее невероятно, жизненно важным.

Амелия с ужасом осознавала, что мысли о будущем, где Тео не будет рядом, вызывали у нее удушающую, паническую тоску, пробирающую до самых костей. И это означало только одно, самое главное: она влюбилась. Влюбилась по-настоящему, безоглядно, со всей той силой, на которую способна ее душа, долгие годы прятавшаяся от мира за стенами самозащиты и цинизма.

Тео сидел напротив, легко улыбаясь, иногда отвлеченно глядя на дождевые струйки, стекающие по стеклу, но чаще возвращая свой взгляд к ней, словно она была самым интересным и важным явлением в этом кафе, в этом мире. Его глаза, глубокие, цвета темного шоколада, и задумчивые, казалось, видели ее насквозь, но при этом в них не было ни капли осуждения, только тепло, понимание и безграничное принятие. Он говорил о какой-то новой, авангардной выставке в Тейт Модерн, о странном, но талантливом уличном музыканте, которого встретил утром у метро, о своих планах на вечер – кажется, он собирался пересмотреть старый французский фильм Новой волны, что-то с Жанной Моро, и приглашал ее присоединиться. Его слова текли легко и непринужденно, заполняя пространство между ними мелодичной, успокаивающей музыкой, которая так гармонировала с шумом дождя за окном, создавая ощущение уюта и защищенности.

Но Амелия почти не слышала его. В ее груди билась пойманная птица, отчаянно пытаясь вырваться наружу, разбить стенки клетки, в которой она сидела, и взлететь к свету. Вопрос, который она так долго носила в себе, жёг ее изнутри, требуя ответа, словно раскаленный уголь, который она неосторожно проглотила. Она понимала, что их отношения вышли далеко за рамки легкого флирта и случайных свиданий. Их прикосновения стали более нежными, мимолетные, но ощутимые, взгляды – более глубокими, полными невысказанных обещаний и желаний. Каждое прощание теперь казалось слишком долгим и мучительным, каждое новое утро – предвкушением новой встречи, нового взгляда, нового касания, нового слова. И теперь ей нужна была определенность. Ей нужно было знать, куда они идут, готовы ли они оба сделать следующий шаг, или все это было лишь мимолетной сказкой, которая должна была закончиться так же внезапно, как и началась. Страх, что он скажет "нет", был почти физически ощутим, сдавливая горло, мешая дышать, но желание ясности было сильнее – сильнее любых опасений. Она не могла больше ждать.

Сердце колотилось так сильно, что, казалось, его стук отдается не только в ее ушах, но и в висках, и в кончиках пальцев, отбивая бешеный ритм. Амелия поставила почти полную чашку на блюдце, звук фарфора показался ей оглушительным в этой внезапно наступившей внутренней тишине. Она сцепила руки под столом, пытаясь унять предательскую дрожь, пробирающую ее пальцы, и избежать прямого взгляда Тео, который, казалось, уже почувствовал ее беспокойство, уловив изменение в ее настроении.

«Тео», – начала она, и ее голос предательски дрогнул, словно струна, задетая чьей-то неосторожной рукой, издавая фальшивую ноту. Ей пришлось прокашляться, чтобы прочистить горло, и начать снова, стараясь придать голосу больше уверенности, которой у нее совершенно не было. Она чувствовала, как ее ладони потеют. «Тео, мне нужно с тобой поговорить. Серьезно. О нас. О… нашем будущем».

Улыбка мгновенно сползла с его лица, растворившись, как легкий туман под лучами утреннего солнца. В его глазах мелькнула тень, настолько быстрая, что она почти ее пропустила, но он кивнул, внимательно и с какой-то новой, непонятной ей тревогой глядя на нее, словно ожидая удара. «Слушаю, Амелия. Что-то не так? Ты выглядишь бледной».

«Нет, не так… То есть, я надеюсь, что не так», – она нервно усмехнулась, но смех получился каким-то сдавленным и совсем невеселым, больше похожим на всхлип, на звук, застрявший в горле. Она на мгновение отвела взгляд, собирая последние крохи мужества, прежде чем снова посмотреть ему прямо в глаза. «Просто… Мы провели вместе столько времени. И мне… мне невероятно хорошо с тобой. Мне очень дорог каждый наш момент. И… я чувствую, что это больше, чем просто симпатия. Это… это нечто глубокое, что меняет меня».

Она сделала глубокий, судорожный вдох, собираясь с духом, как перед прыжком с большой высоты в неизвестность. Это было самое откровенное признание, на которое она когда-либо решалась, самое уязвимое, что она могла показать ему, открывая свою душу. «Я… я привязалась к тебе. Очень сильно. Неожиданно сильно. И я хотела спросить… куда мы движемся? Я готова… готова к чему-то более серьезному. К долгосрочным отношениям, Тео. К будущему, которое мы могли бы построить. А ты? Готов ли ты к этому? Хочешь ли ты этого?»

Тишина, густая и тяжелая, как предгрозовая туча, накрыла их столик, окутав их непроницаемым коконом. Шум кафе, казалось, отдалился, растворился в небытии, превратившись в неразличимый фон, в далекий шепот. Только мерный стук дождя по стеклам продолжал отмерять секунды, которые вдруг стали казаться бесконечными, тягучими, как расплавленный воск, и каждая из них звенела в ее ушах, усиливая напряжение. Тео не отвечал. Он смотрел на нее, и его взгляд был полон такой боли, такого невыносимого отчаяния, что сердце Амелии сжалось от предчувствия чего-то ужасного, непоправимого, что-то, что навсегда изменит их жизни. Его обычно светлые глаза потемнели, приобретя оттенок грозового неба, уголки губ опустились, и она увидела, как под его кожей напряглись желваки, словно он сдерживал крик, внутреннюю агонию, пытаясь собрать воедино разрозненные мысли.

«Амелия», – произнес он наконец, и его голос был хриплым, едва слышным, словно он говорил из глубокой, темной бездны, где не было ни света, ни надежды. Каждый слог давался ему с неимоверным усилием, каждый звук был наполнен горечью. «Я… я не могу. Не могу предложить тебе этого. Всего этого, о чем ты говоришь. Ни будущего, ни долгосрочных отношений».

Ее внутри все оборвалось. Отказ. Резкий, безжалостный, как удар кинжала в самое сердце. Она почувствовала, как к горлу подкатывает ком, глаза защипало, предвестники слез, которые уже готовы были хлынуть. Но прежде чем она успела отреагировать, прежде чем успела произнести хоть слово, прежде чем успела осознать глубину его отказа, Тео продолжил, и его слова обрушились на нее, как ледяной водопад, как лавина, которая сметала все на своем пути, не оставляя ничего живого.

«Дело не в тебе, Амелия. Никогда не было в тебе», – он сделал паузу, глубоко, судорожно вздохнув, словно собираясь нырнуть в ледяную воду, из которой не было пути назад, из которой он уже не мог выбраться. Его глаза горели лихорадочным, отчаянным блеском. «Дело во мне. Я… я смертельно болен, Амелия. У меня рак. В последней стадии. И врачи… врачи сказали, что мне осталось… около тридцати дней. Может быть, чуть больше, может, чуть меньше. Но это все».

Мир вокруг нее рухнул. Нет, он не просто рухнул – он разлетелся вдребезги на миллион крошечных осколков, каждый из которых вонзился ей в сердце, причиняя невыносимую, жгучую боль. Слова Тео пронзили ее насквозь, вырвав из груди воздух, мысли, саму способность дышать, саму жизнь, саму надежду. Она почувствовала, как кровь отхлынула от лица, оставляя его ледяным и онемевшим, как будто ее ударили по голове тупым предметом. Тридцать дней. Тридцать дней? Это было немыслимо, невообразимо, жестоко, абсурдно. Она не могла понять, не могла принять. Ей показалось, что она оглохла – шум кафе, стук дождя, все звуки внешнего мира исчезли, растворились, остались только слова Тео, звенящие в ее голове, словно похоронный колокол, предвещающий неминуемый, скорый конец.

Она смотрела на него, но ее глаза, казалось, не видели, ее мозг отказывался обрабатывать информацию, ее сознание бунтовало. Его лицо расплывалось, становилось нечетким, как акварельный рисунок, смытый проливным дождем. Он был здесь, перед ней, такой же живой, такой же прекрасный, такой же любимый, и в то же время… уходящий, уже почти исчезнувший, словно растворяющийся в тумане, тающий на глазах.

«Нет», – прошептала Амелия, ее голос был не ее собственным, чужим, тонким и дрожащим, словно ее связки были сжаты невидимой рукой. «Нет, Тео. Этого не может быть. Ты врешь. Ты просто не хочешь… ты не можешь быть…»

Он покачал головой, и в его глазах, которые теперь были полны невыносимой боли и отчаяния, стояли слезы. Он не плакал открыто, не всхлипывал, но его взгляд был таким мокрым, таким полным невыносимой тоски, такого глубокого, молчаливого горя, что она поняла: он не врет. Это правда. Ужасная, беспощадная, неотвратимая правда, которая разрывала ее на части, крошила ее мир на мелкие осколки.

«Я бы хотел, чтобы это была ложь», – его голос стал еще тише, почти шепотом, голосом человека, который смирился со своей участью, но все еще испытывал боль. «Я бы все отдал, чтобы это было неправдой, Амелия. Но это так. Я не хотел говорить тебе. Я не хотел… втягивать тебя в это, в свой уход. Не хотел причинять тебе боль. Я хотел, чтобы ты просто ушла и забыла меня, как мимолетное приключение, как красивый, но недолговечный сон».

Но он уже причинил. Боль была острой, невыносимой, пронзающей ее до самых костей, до мозга костей, до каждой нервной клетки. Это было не просто разочарование от несостоявшихся отношений, это было горе, глубокое и всепоглощающее, по человеку, которого она только что нашла, которого только что впустила в свое сердце, в свой закрытый мир, и который теперь ускользал у нее из рук, как песок сквозь пальцы, как вода сквозь решето, оставляя после себя лишь пустоту. Внутри нее что-то сломалось, что-то хрустнуло и рассыпалось в пыль. Защитные механизмы, которые она так тщательно выстраивала годами, рассыпались в прах, обнажая ее самую уязвимую часть – ее душу.

Слезы хлынули из ее глаз, горячие, обжигающие, оставляющие мокрые дорожки на холодных щеках, словно раскаленная лава, текущая по лицу. Она не пыталась их остановить. Они текли бесконечным потоком, унося с собой осколки ее надежд, ее мечты, ее внезапно обретенного, такого хрупкого счастья, которое так быстро угасло. Она смотрела на Тео сквозь пелену слез, и его образ двоился, троился, размывался, словно мираж в пустыне, он был так близко, но так недосягаем. Он был здесь, но его уже не было.

Ей нужно было уйти. Немедленно. Сейчас же. Ей нужен был воздух, пространство, возможность дышать, возможность осознать, переварить эту чудовищную новость. Она не могла оставаться здесь, смотреть на него, на его боль, на свою собственную, такую невыносимую, такую острую. Все ее существо кричало о бегстве, о спасении, о том, чтобы спрятаться от этой чудовищной, всепоглощающей правды.

Амелия резко встала, опрокинув свой стул. Громкий стук эхом прокатился по кафе, привлекая внимание нескольких посетителей, которые до этого погрузились в свои разговоры, но ей было все равно. Она ничего не видела, кроме расплывчатого, искаженного горем лица Тео, ничего не слышала, кроме внутреннего крика, который разрывал ее изнутри, оглушая все остальные звуки.

«Я… я не могу», – прошептала она, отступая назад, спотыкаясь о ножку стола. «Я не могу. Прости». Эти слова были едва слышны, но Тео, казалось, уловил каждое из них, его взгляд был прикован к ней.

Она повернулась и бросилась к выходу, почти пробежав мимо официанта, который нес поднос с аппетитными пирожными, не обращая внимания на его изумленный взгляд и едва не столкнувшись с ним. Дверь распахнулась перед ней, впуская внутрь порыв холодного, дождливого, пронзительного ветра, который мгновенно пробрался под одежду, до самых костей. Амелия выбежала на улицу, не ощущая холода, не замечая льющегося с неба дождя, который мгновенно промочил ее легкое пальто и волосы, стекая по лицу вместе со слезами, смешиваясь с ними, делая ее горе зримым. Она бежала, куда глаза глядят, сквозь серый, промозглый лондонский вечер, мимо мерцающих витрин магазинов, мимо спешащих куда-то прохожих, которые казались ей такими далекими и беззаботными, погруженными в свои обыденные жизни, не знающими о ее трагедии, о ее разрушенном мире.

Каждый шаг отдавался острой, колющей болью в груди, в ребрах, в самом сердце. Ее легкие горели, но она не могла остановиться. Ей казалось, что если она остановится, то боль поглотит ее целиком, раздавит, уничтожит, оставив от нее лишь пустую оболочку, бездушный фантом. Она бежала от правды, от неизбежности, от того, что мир, который только что начал расцветать новыми, яркими красками, вдруг превратился в беспросветную, мрачную тьму, поглощающую все вокруг.

Слезы душили ее, мешали дышать, застилали глаза, превращая окружающий мир в размытые пятна, в акварельные разводы. Она уткнулась в воротник пальто, пытаясь скрыть свое лицо от редких взглядов прохожих, которые могли заметить ее горе, ее разбитость. Ей было стыдно за свою слабость, за свою панику, за этот животный ужас, который сковал ее, но она ничего не могла с собой поделать. Она чувствовала себя обманутой, преданной самой судьбой, хотя разумом понимала, что Тео не виноват. Он просто жил, не зная, что влюбляется в нее за тридцать дней до своего конца. И она тоже не знала, что ее любовь расцветет так пышно, чтобы потом быть так жестоко вырванной с корнем, оборванной на полуслове.

Она свернула в узкий, темный переулок, где не было ни людей, ни ярких вывесок, только мокрые кирпичные стены и запах сырости, плесени и одиночества. Там, прислонившись к холодной, шершавой стене, она медленно сползла на мокрый асфальт, чувствуя, как холод проникает сквозь одежду, пробирается до самых костей, до мозга. Колени подкосились, она обхватила себя руками, пытаясь хоть как-то удержать рассыпающуюся на части внутреннюю крепость, свой мир, свою душу, которая крошилась на глазах. Дождь смывал ее слезы, смешиваясь с ними, создавая горький, соленый поток, который стекал по ее лицу, растворяясь в дожде.

Сколько она просидела так, свернувшись в комок, дрожа от холода и отчаяния, Амелия не знала. Время потеряло для нее всякий смысл, растянулось в бесконечность, превратилось в густую, вязкую субстанцию. Перед ее мысленным взором проносились обрывки их свиданий, как кадры старого, немого фильма, ускоренно показывающего счастливые моменты: его улыбка под зонтом, когда они гуляли по Риджентс-парку; его рука, нежно сжимающая ее в темноте кинозала; его заразительный смех над ее шутками за ужином; его глаза, полные тепла, когда он говорил о своих мечтах о путешествиях, о будущей жизни, которой у него уже не будет, но которая казалась такой реальной. Все это было так живо, так реально, так ощутимо, и теперь это должно было исчезнуть. Исчезнуть через тридцать дней.

Мысль о том, что она оставила его там, одного, в этот ужасный момент, когда он открыл ей свою самую страшную тайну, свою рану, вдруг пронзила ее острым уколом вины, пронзила насквозь. Он был болен. Он был одинок. Он только что поделился с ней своей невыносимой болью, своим приговором. И она, та, кто только что призналась ему в своих самых глубоких чувствах, просто сбежала, как трусливый заяц, покинула поле боя. Что это говорит о ней? Что она за человек, если бросает того, кого любит, в самый трудный час его жизни? Разве это любовь, которая испаряется при первых же трудностях?

Ее паника начала отступать, уступая место другой волне чувств – вине, а затем и невероятной, упрямой решимости, которая стала прорастать сквозь слои отчаяния, как росток сквозь асфальт. Да, это страшно. Да, это больно. Это самая невыносимая боль, которую она когда-либо испытывала, боль, которая разрывала ее на части. Но разве ее чувства к нему были так поверхностны, так мимолетны, что могли исчезнуть при первом же столкновении с жестокой реальностью? Разве ее любовь была всего лишь удобной иллюзией, которая рассыпалась, как карточный домик, при малейшем дуновении ветра, при малейшей угрозе, при первом же испытании?

Нет. Тысячу раз нет. Она любила его. Она чувствовала это всем своим существом, каждой клеточкой своего тела, каждым ударом своего сердца, каждой мыслью. И эта любовь была сильнее страха, сильнее боли, сильнее даже самой смерти. Что такое тридцать дней, когда речь идет о целой жизни, вмещенной в этот короткий, но такой драгоценный, такой невыносимо важный отрезок времени? Разве не в этом смысл любви – быть рядом, когда тяжело, когда мир рушится, когда надежда умирает, когда ты нужен больше всего? Любовь не отворачивается. Любовь остается.

Она подняла голову, мокрая челка прилипла ко лбу, вода стекала по волосам, по щекам. Глаза, красные и опухшие от слез, смотрели теперь не с ужасом, а с иной, новой решимостью, с холодной ясностью. Ей было страшно, да, но еще страшнее было жить потом с осознанием того, что она отвернулась от человека, которого полюбила, в самый роковой момент его жизни. Она не могла этого допустить. Она не была такой. Она не хотела быть такой. Она не могла позволить себе такую трусость.

С трудом поднявшись на ноги, Амелия пошатнулась, но устояла, опираясь на стену. Ее мышцы ныли от холода и напряжения. Ей нужно было вернуться. Прямо сейчас. Она вспомнила дорогу: тусклые уличные фонари, отражающиеся в лужах, как разбитые звезды, шумные перекрестки, силуэты автобусов, несущихся сквозь дождь. Каждый шаг теперь был не бегством, а возвращением. Возвращением к нему, к их истории, к тому короткому, но невыносимо прекрасному времени, которое у них оставалось. К их тридцати дням.

Когда она вновь вошла в кафе, ее сердце стучало в ушах, заглушая все остальные звуки, превращая их в приглушенный гул. Она почти не удивилась, увидев Тео все еще сидящим за их столиком. Он не ушел. Он сидел точно так же, как она его оставила – с опущенной головой, сжав руки в кулаки на столе, словно пытаясь удержать себя, не рассыпаться на части, не потерять последние остатки самообладания. Вокруг него словно повисла аура глубокого, невыносимого одиночества и горя, которая ощущалась даже на расстоянии, пропитывая воздух. Посетителей стало меньше, и в воздухе царила напряженная тишина, словно все в кафе чувствовали трагедию, произошедшую здесь, и почтительно молчали, не смея нарушить ее.