Игорь Лисицын
Деньги

Аркадий

Осенний луч, пыльный и холодный, пробивался в окно. Он косо падал на линолеум и освещал пустую бутылку из-под «Жигулёвского». Бутылка отбрасывала длинную, ущербную тень, похожую на дорожный столб.

В квартире стояла густая, звонкая тишина. Её не могли нарушить ни ругань соседей за стеной, ни звуки улицы за окном.

Аркадий стоял у открытого холодильника. Полпакета кефира, вздувшегося бочонком. Банка с тремя огурцами, побелевшими от рассола, и пачка масла, обёртка которой пожелтела и слиплась по краям. На двери, на магните с надписью «Москва» – когда-то блестящем, – висела квитанция за квартиру. Цифры не пугали, они просто были. Как дата на надгробии.

Он поймал своё отражение в тёмном экране телевизора. Чёрная бездна вернула ему призрака: измождённое лицо, трёхдневная щетина, серая и жёсткая, как проволочная мочалка. Глаза, которые слишком много видели, чтобы гореть. Они были как два задымлённых стекла, за которыми тлели угли воспоминаний. В них всплывали дым горелой резины и комки земли, вперемешку со снегом после разрыва, ледяная сырость окопа, въевшаяся в кожу до костей, и тот специфический, металлический привкус страха на языке. Не страха смерти. Страха сделать шаг не туда, не так повернуть голову, не среагировать вовремя на звук. Русская рулетка, растянутая на годы. Он вернулся живым и здоровым. А вот эта часть, за глазами, – она не вернулась. Она застряла где-то между «там» и «здесь», и каждую осень напоминала о себе гулкой пустотой в груди. И нулями на счету.

«Ну что, герой? – мысленно спросил он у своего отражения. – Опять осень, опять ноль. Пенсии хватит на воду и свет. Или на водку. Выбирай». Отражение молчало. Оно знало, что выберет Аркадий. Не сейчас. Вечером. Когда темнота снаружи сравняется с темнотой внутри и можно будет сделать вид, что они – одно целое.

Одинокое пьянство – это ритуал. Аркадий совершал его с мрачной обстоятельностью сапёра, проверяющего давно обезвреженное поле. Сперва – «Магнит». Поллитровка водки, солёные огурцы в банке, батон и сигареты. Потом – приготовление. Тарелка, нож тупой, как мысль о завтрашнем дне, кувшин с отбитым горлышком. Он разбавил в нём водой старое сливовое варенье, получился тягучий, мутный морс, цветом похожий на ржавую воду. Потом – музыка. Он включил «Танцы минус», последний альбом «Дальше будет», где голос Петкуна был похож на стон усталого бога в разрушенном мире, на скрип натянутого нервного волокна.

«Золотом, пираты платят золотом! Пока не станет всё вокруг одно сплошное золото! Скукота!»

Первый глоток водки, резкий, обжигающий, прожигающий дорожку от языка до желудка. Аркадий зажмурился, закусил огурцом, хруст отдался в черепе глухим ударом. Всплыло: лицо того технического директора, самодовольное, с тонкими губами, которые двигались, словно пережёвывали его, Аркадия, унижение. Глоток. Аркадий представил, как бьёт его, не в драке, а методично, молча, снося всё накопившееся презрение одним точным, монотонным движением. Написал заявление. Глупо? Да. Но терпеть не мог. Теперь терпел безденежье.

Второй глоток. Война. Не бой, а быт. Сидишь в окопе мокрый и всегда что-то ждёшь: либо снаряда, либо приказа, – уже всё равно чего. Сосед по окопу, Санёк, что-то мычит себе под нос. Где он сейчас, Санёк? Жив ли? Глоток. Аркадий включил погромче. Музыка заполняла квартиру, билась в стены. Она была просто звуковой дорожкой к его личному кино про безысходность, где не было ни кульминации, ни развязки, только тягучий, пьяный монтаж. Он пил, заедал, запивал сладковатой бурдой из кувшина. Один. И осень за окном была его единственным зрителем, холодным и равнодушным.

Проснулся от сухости во рту, будто наглотался песка, острого, как битое стекло. Голова гудела в такт вчерашнему басу, низкому и давящему на виски. На кухне – последствия пира: пустая бутылка, валяющаяся на боку как подстреленная птица, окурки, утопленные в склизкой тарелке из-под огурцов, и огрызок батона. На счету, как и ожидалось, ноль. Цифры на экране телефона светились всё тем же мёртвым светом.

Шёл в спальню, пошатываясь, задевая плечом косяк. И увидел. Из-под двери в ту самую комнату, где летний ремонт застыл на стадии голых стен и висящих проводов, как вскрытый труп, торчал уголок. Чёткий, прямоугольный, нахальный. Бумажный.

Аркадий замер. Дыхание спёрло где-то под рёбрами. Потом медленно присел на корточки. Суставы хрустнули предупреждением. Потянул. Бумага вышла с лёгким шорохом, с сопротивлением, будто её там прижимало что-то тяжёлое, нежелающее отпускать. Пятитысячная купюра. Новая, хрустящая, с резким, почти агрессивным переливом цвета под потолочной лампой. Он покрутил её в пальцах, ощущая шершавую, ребристую поверхность водяных знаков, запах свежей типографской краски – странный, небытовой, химический запах, чужеродный в его затхлой, пропахшей табаком и тоской квартире.

Сердце заколотилось не от радости, а от животной, первобытной настороженности. Что-то было не так. Слишком тихо. Слишком чисто. Слишком правильно. Он упёрся плечом в дверь. Древесина скрипнула жалобно. Она поддалась на пару сантиметров, упёрлась во что-то мягкое и невероятно плотное. Аркадий сунул руку в щель, в темноту, пахнущую пылью и бумагой. Его ладонь, мозолистая, со шрамами от колючей проволоки, упёрлась не в стену, а в ребро спрессованной пачки денежных купюр. Он вытащил несколько кирпичиков с картонными накладками, перемотанными бандерольными лентами. Каждая пачка – ровно сто купюр. Пятьсот тысяч рублей в каждой его руке. Вес был ошеломляющим, притягивающим к полу.

Эмоции накатывали волнами, смывая одну другой. Первая – недоверие, попытка найти рациональное объяснение (галлюцинация, чей-то розыгрыш, помутнение). Потом – осторожная, дикая, щемящая радость, вспышка в груди, как от глотка спирта. Он засмеялся, сидя на полу в трусах среди строительной пыли и осколков штукатурки, сжимая в руках полмиллиона, смеялся хрипло и бесшумно, только плечи тряслись. Потом пришёл страх. Холодный, тошнотворный, подползающий из живота. Откуда? Почему здесь? Что это значит – плата, насмешка, испытание? Он захлопнул дверь, будто запирая не комнату, а ящик Пандоры, из которого уже вырвался один дымчатый демон надежды.

«Надо опохмелиться», – единственная связная, якорная мысль пронеслась в голове, заглушая гул. Ритуал, знакомый, как молитва, как перевязка.

В «Магните» у кассы он протянул кассирше, девчонке лет девятнадцати с синими тенями на веках, пятитысячную. Она взяла купюру пальцами с облупленным лаком, проверила её машинально, без интереса, будто это была не новая хрустящая купюра, а мятая сотенная. В её глазах не было ничего, кроме скуки ночной смены, растворённой в сиянии экрана смартфона, лежащего рядом.

–Пачку «Явы» и два «Жигуля», – буркнул Аркадий, голос скрипел от напряжения.

–С вас двести восемьдесят, – отщёлкала она кассой, отсчитала сдачу старыми, потрёпанными купюрами, положив пачку сигарет и бутылки в тонкий белый пакет.

Весь мир оставался прежним. Мир не сходил с ума. Небо не упало, земля не разверзлась. Сходил с ума только он, Аркадий. Он шёл домой по тёмным дворам, и мозг его лихорадочно работал, выстраивая воздушные замки на зыбком фундаменте: «Квартиру. Не эту, новую. Машину. Не новую, но чтоб заводилась. Помочь пацанам, тем, кто вернулся калекой… Саньку разыскать…». Мысли путались, набегали, как пена, и тут же оседали, наталкиваясь на внутреннюю стену неверия.

Дома он тут же, забыв про пиво, бросился к той комнате. Распахнул дверь, ударив ею об стену.

Пустота. Голые, ободранные до бетона стены, пронизанные тенями от уличного фонаря. Серый, пыльный пол, на котором не было ни следа, ни вмятины. Ни одной купюры. Только в углу, у плинтуса, одиноко валялась та самая, первая, вытащенная им из-под двери пятитысячная, смятая теперь, как осенний лист. Всё остальное испарилось. Растворилось в воздухе. Как сон, от которого осталось только чувство стыда. Как пьяный бред, наутро обнажающий реальность во всей её ясности.

Была лишь знакомая тишина. Аркадий медленно опустился на пол в дверном проёме, достал сигарету из новой пачки, закурил. Руки не дрожали. Зажигалка сработала с первого щелчка. Внутри была ледяная, тяжёлая пустота, ещё более густая и окончательная, чем утром, будто на дно колодца насыпали свинцовой дроби. Он сидел не двигаясь, смотря в темноту комнаты-призрака, пока сигаретный пепел длинным цилиндром не осыпался ему на колени. Потом подошёл к окну, прижался лбом к холодному, почти ледяному стеклу. За окном горел фонарь, и в его конусе света, как в цирке под куполом, кружились в немом безумии жёлтые листья. Осень. Бесконечная. Безответная.

Утром он проснулся от странного, щекочущего чувства где-то в солнечном сплетении. Не похмелье, нет. Похмелье было привычным фоном, старым знакомым. Это было иное. Чувство, что баланс мира сместился на миллиметр. Тишина в квартире была иной – прислушивающейся, напряжённой, словно квартира сама затаила дыхание. Он вышел в коридор, босиком, ощущая липкую прохладу линолеума.

Дверь в комнату была приоткрыта, будто кто-то тихо вошёл или вышел.

Он толкнул дверь. Она открылась легко и беззвучно. Сердце Аркадия забилось чаще, глухо, как барабан в подземелье. В комнате, прислонённые к самой дальней, голой стене, ровно, по струнке, стояли две пачки денег. Не горы, не стены из кирпичей – просто две пачки, аккуратные, перемотанные бандерольными лентами. Один миллион. Скромно. Деликатно.

Аркадий взял их в руки, одну за другой. Вес был знакомым, реальным, отягощающим ладонь. Он всё понял. Это не подарок судьбы. Это – система. Немая, необъяснимая, но обладающая логикой. Механизм с неизвестными, но жёсткими правилами. Либо нельзя брать слишком много за раз. Либо тратить нужно сразу, иначе они тают, как лёд в тёплой руке. Либо это плата за что-то. За его осени. За его выживание, которое, возможно, было ошибкой. За его одиночество.

Он положил пачки в старую спортивную сумку. Правила предстояло выяснить. Методом проб и ошибок. Как в жизни, где ошибка – это продолжение жизни, только ещё более кривое.

«А может быть, я не жив? – мелькнула старая, привычная, почти утешительная мысль. – А может, это уже другая жизнь, и здесь другие законы?»

Осень за окном была бесконечной, плоской, как экран. Но теперь у него были деньги. Он вышел, чтобы купить хлеба, молока и новую зарядку для телефона. Жить-то надо. Пока система позволяет.

Питер

Питер встретил его звоном трамваев, стуком каблуков по брусчатке и гулкого эха под арками. Воздух был тяжёл и влажен, пахнул бензином, речной тиной и сладковатым дымом уличных кофеен. Город не стоял – он двигался, переливался: от мраморной неподвижности Исаакия к суетливым очередям у метро. Аркадий шёл, подхваченный этим потоком, и город показывал ему своё нутро: внезапные прохладные дворы-ущелья, где висело мокрое бельё; ослепительные вспышки солнца в витринах Невского; тяжёлые, как предчувствие, тучи над Зимней канавкой. Это был механизм, работавший на контрастах, и Аркадий чувствовал себя шестерёнкой, которую город на время принял в свой состав.

На улице Марата поток замедлился. Фасад музея Митьков резал глаз своей нарочитой простотой – яркая, будто детская, роспись человека в тельняшке и неуклюжая гипсовая фигурка кошки Тиши Матроскиной на карнизе. Аркадий на ходу достал телефон, поймал кадр. И в эту секунду его сумка дернула плечо вниз, будто на дно упал камень.

Внутри лежали деньги. Плотные, новые пачки. Он отошёл обратно на три метра – тяжесть испарилась. Шагнул вперёд – вернулась.

Аркадий шагал туда-сюда, расстёгивал сумку и анализировал:

Граница – три метра. Объект воздействия – только его старая дорожная сумка. Материализация – исключительно пятитысячные купюры, вес до пяти килограммов. Главное правило: за пределами зоны всё исчезает. Явление было чётким, как инструкция, и абсолютно бесполезным. Оно просто существовало – локальное нарушение правил, привязанное к куску стены.

– Гражданин, предъявите документы!

Голос был сухим, без эмоций. К Аркадию подошёл полицейский – молодой, с острым, оценивающим взглядом. Он стоял так, чтобы блокировать путь к фасаду.

Аркадий молча протянул паспорт и туристическую путёвку.

–Цель визита в Санкт-Петербург? – Офицер изучал документы, сверяя фотографию с лицом.

–Туризм. Осматриваю город.

– Вы что то искали? Я наблюдал, как вы пять раз подходили и отходили от стены, каждый раз заглядывая в сумку.

—Фотографировал фасад. Поправлял ремень сумки, – ответил Аркадий, делая голос немного рассеянным, каким говорят уставшие туристы.

–Откройте пожалуйста вашу сумку.

Это был уже приказ. Аркадий попытался сделать шаг в сторону, но рука полицейского легла на его предплечье – не грубо, но недвусмысленно.

–Прямо здесь. Откройте, пожалуйста.

Аркадий расстегнул молнию. Полицейский заглянул внутрь – и его лицо изменилось. Глаза сузились. Он быстрым движением вытащил три плотные пачки банкнот.

–Откуда у вас такая наличность?

–Какая наличность? – Аркадий смотрел прямо на него, его лицо выражало чистое, почти наивное недоумение. – У меня там только личные вещи.

– Это что? – Офицер потряс пачками перед его лицом.

–Бумага какая-то. Не знаю. Может, реклама.

Полицейский, крепко сжимая купюры, второй рукой вызвал наряд по рации. Его голос был жёстким, отрывистым: «Задержание на Марата, Подозрительный гражданин, крупная наличность, ведёт себя неадекватно».

Отделение на Марата 28, встретило их ярким светом люминесцентных ламп и запахом – едкой смесью дезсредства, старого линолеума и остывшего кофе. Помещение было тесным: зелёные стены, протёртый до дыр пол, длинная стойка, заваленная бумагами. За ней сидел дежурный – мужчина лет пятидесяти с лицом, на котором профессиональное безразличие вытеснило все другие эмоции.

Молодой офицер, волнуясь, выложил на стойку сумку Аркадия.

–Товарищ капитан, задержал при подозрительных обстоятельствах. У гражданина в сумке обнаружена крупная сумма наличными. Отказывается признавать, откуда деньги.

–Покажите, – сказал дежурный устало.

Полицейский с торжествующим видом начал вытряхивать содержимое. На стойку полетели вещи Аркадия, потрёпанный блокнот, зарядное устройство и шоколадка. Пачек денег не было.

–Где наличность? – спросил дежурный, поднимая глаза от бумаг.

–Они были! Я держал их в руках! – голос молодого полицейского сорвался на повышенные тона.

– Сколько было пачек? Какие купюры?

– Пятитысячные! Полная сумка! Я точно видел!

–Оформили изъятие? Внесли в протокол? Видеофиксация есть? Свидетели? Понятые?

–Я… я вызывал наряд, думал, здесь оформят…

Дежурный медленно поднял на него глаза. В его взгляде была не злость, а глубокая, беспросветная усталость от такой повторяющейся некомпетентности.

–То есть вещественных доказательств нет. Протокола изъятия нет. Свидетельств нет.

Дежурный скользнул взглядом по Аркадию, потом снова посмотрел на молодого полицейского.

–На основании чего задерживаем гражданина?

–Но он вёл себя подозрительно! И деньги были!

–Я вижу носки и блокнот, – ровным голосом сказал дежурный. – И не вижу оснований для задержания. Гражданин, ваши документы в порядке. Можете быть свободны. – Он вернул Аркадию паспорт и удостоверение ветерана, развернулся к компьютеру, демонстративно завершая разговор.

В номере было тихо. Дождь стучал по крыше уже ровно, как метроном. Аркадий лежал в темноте, и в голове, отсекая всё лишнее, выстраивалась логическая цепь.

Было два правдоподобных объяснения. Первое: пространственная аномалия, порождённая специфической энергией места – художественной, несистемной, как само искусство «митьков». Деньги были её побочным продуктом, материальным «шумом». Второе: сбой, вызванный наслоением истории. Точка, где давление прошлого исказило реальность, и она стала генерировать простейший символ ценности – купюры.

Но смысл был не в деньгах. Смысл был в самом факте аномалии. Город продемонстрировал ему, что содержит в себе зоны с иными законами. Это была проверка на восприятие. Аркадий её прошёл – заметил, проанализировал, сохранил хладнокровие. Этого было достаточно. Возвращаться, ломать планы – не требовалось. Знание само по себе стало результатом.

Завтра он уезжал. Но Питер теперь был для него не просто точкой на маршруте, а местом, где возможны сбои в программе реальности. Местом, которое может преподнести сюрприз тому, кто смотрит не только по сторонам, но и чуть глубже. Он закрыл глаза. Последней чёткой мыслью было понимание: самое странное в этой истории – не волшебные деньги, а абсолютная, почти механическая правильность, с которой это волшебство работало.

Белое море

Сентябрь на Белом море – не время, а состояние души. Воздух стал прозрачным и острым, как лезвие. Море, утратившее летний синий блеск, колыхалось тяжелой свинцовой массой, а ветер гулял по пустынному берегу, срывая с чахлых сосен последнюю рыжую хвою. Аркадий приехал в «Соловецкую Слободу» когда туристический сезон уже выдохся. Из его окна открывался двойной вид: на одну сторону – хмурая бесконечность воды, на другую – серая бетонная стена и деревянная вышка музея ГУЛАГа. История здесь не была за стеклом витрины; она висела в самом воздухе – беззвучная и давящая.

Лену он встретил в пустой столовой на ужине. Она сидела у окна и смотрела, как за стеклом бьется о фонарь одинокая мошка.

–Холодно стало, – сказал он, ставя поднос за её стол.

–Да, – согласилась она, оторвав взгляд от окна. – Осень здесь приходит не по календарю. Она приплывает на льдине.

Они пили чай, и разговор тек медленно, как смола. Её жесты были экономны, паузы – значительны. Она не спрашивала, зачем он здесь. Казалось, она и так знала ответ.

Они не гуляли под руку. Они ходили рядом, разделенные невидимой дистанцией в полшага – безопасным пространством для двоих, привыкших к одиночеству. Вечерами Аркадий разводил костер на берегу из плавника – коряг, выбеленных соленой водой и временем. Лена приходила, приносила с собой походный плед и молчаливо садилась на валун. Огонь освещал её лицо и волосы.

Их разговоры не были сердечными излияниями. Это было осторожное прощупывание почвы.

–Война, – как-то сказал Аркадий, бросая в огонь щепку, – она ведь не в атаках. Она в этом странном вакууме после боя. В тишине, которая гудит в ушах громче любого взрыва.

Лена долго молчала, глядя, как искры уносятся в темноту.

–Понимаю, – наконец произнесла она. – У меня был похожий звук. Тишина в квартире, которая стала вдруг слишком просторной. Я ходила и прислушивалась к этому гулу, как к болезни.

Они не делились подробностями. Они обменивались сухими фактами, как паролями, и по этим обрывкам каждый угадывал весь пейзаж чужой катастрофы.

В тот день ветер стих, и море улеглось в низкую, усталую зыбь цвета охры. Они дошли до каменистого мыса. Песок под ногами был холодным и вязким.

–Похоже на конец света, – сказала Лена, закуривая. – Красиво и безжалостно.

Аркадий кивнул. Он чувствовал странное умиротворение, почти забытое. Улыбнулся ей, снял ботинки и пошел к воде, чувствуя, как ледяной песок обжигает ступни.

И когда под его ногой что-то хрустнуло он замер. Поднял ногу. В ямке, отпечатанной его пяткой, лежала мокрая, но целая пятитысячная купюра, присыпанная песком.

– Господи, – услышал он за спиной удивленный вздох Лены. – Смотри…

Он поднял глаза. И мир перевернулся.

Следующая волна, накатившись и отхлынув, оставила на песке не пену. Она оставила десяток мокрых бумажных прямоугольников. Еще одна волна – и ещё. Будто где-то в глубине лопнула гигантская сейфовая ячейка. Берег, на сотни метров, стал покрываться скользкими, блестящими под тусклым светом деньгами. Они лежали повсюду: целые пачки, разорванные купюры, прилипшие к камням. Шуршащий, абсурдный ковер из денег, рожденный морем.

Аркадий стоял, не в силах пошевелиться. Это было за гранью реальности.

–Аркадий? – голос Лены прозвучал приглушенно.

Он обернулся. Она не смотрела на море. Она смотрела прямо на него, и в глазах её не было ни страха, ни алчности, а была ясность, и та самая практичная решимость, которую он в ней замечал и раньше.

– Что… что это? – сумел выговорить он.

Лена не ответила. Она резко наклонилась, схватила первую попавшуюся под руку мокрую пачку, потом вторую.

–Не стой! – её голос прозвучал резко, по-командирски. – Помоги собрать!

–Собрать? – переспросил он, ошарашенный. Его мозг отказывался переходить от шока к действию. – Ты не видишь? Это же… это невозможно!

– Или соберём сейчас, или их унесет обратно! Или заметят другие!

Но других не было. Берег был пуст. Только они двое и это безумие, ползущее из моря.

Аркадий вдруг, совершенно не думая об опасности, рванулся к набегающим волнам и прыгнул. Ледяная вода ударила в грудь, заставив сердце больно забиться. Он сделал несколько неуклюжих гребков, нырнул и открыл глаза. Темнота, холод, соленый вкус во рту, напомнивший почему-то вкус крови. Ничего он там не увидел. Вынырнул и откашлялся.

– Аркадий! Назад! – кричала Лена с берега. – Назад, я же тебе сказала! Вернись!

Но он уже не слышал. Рассудок отключился, остался лишь животный импульс. Аркадий поплыл дальше, отчаянно и настойчиво ныряя в мутную желто-зеленую пучину, надеясь найти источник появления всех этих новых денег. Один раз он занырнул до самого дна и поплыл горизонтально. Но руки нащупывали только скользкие водоросли. Ничего похожего на трубу, выплёвывающую пачки денег или что-то подобное. А должно быть! И он плыл и плыл, и в ажиотаже поиска даже не понял, что воздух в лёгких закончился. Паника, острая и холодная, сдавила горло, сжала сердце и заставила онеметь ноги.

Он едва выгреб обратно, обессиленный, давясь ледяной водой. Выполз на берег и рухнул на колени, трясясь от холода и шока.

Когда он смог поднять голову, картина снова изменилась.

Денег на берегу почти не было. Лишь несколько жалких, размокших клочков бумаги валялись у кромки воды. Весь абсурдный клад исчез, будто его и не было. Как мираж. Как сон.

Только у его собственных колен, из-под небольшого камня, торчал аккуратный уголок пачки. Сухой. Он машинально сунул её в карман мокрых штанов. Руки дрожали. Одна была обмотана водорослями.

Войдя в свой номер, он первым делом услышал ровный шум фена. Дверь в смежный номер Лены была приоткрыта. Он вошел.

Комната была превращена в сушильную камеру. На всех свободных поверхностях – на столе, тумбочках, спинке стула, даже на подоконнике – лежали деньги. Аккуратные стопки, разложенные в одиночку. Многие были еще влажными. Лена, в сухом халате, стояла на коленях перед обогревателем и осторожно сушила очередную купюру.

Она обернулась. Её лицо было спокойным и уставшим. Даже слегка равнодушным и, как показалось Аркадию, неуловимо брезгливым. Что это вдруг?

–Живой, – констатировала Лена, выключая фен. – Хорошо.

– Ты знаешь… – его голос был хриплым от соленой воды. – Ты… Я же видел…

– Пока ты топил себя, словно старый тюлень, я нашла старую сеть выше по берегу и собрала всё, что смогла найти, – перебила его Лена и победно улыбнулась, показав рукой на свое «богатство».

Аркадий молчал, глядя то на неё, то на разложенные деньги. Две реальности сталкивались в его голове, ни на йоту не уступая одна другой.

–Но я видел… Их были сотни, тысячи… Весь пляж был усыпан… Это как?

– Это так, Аркадий, – ответила Лена. – Я видела просто проблему. И возможность её решить.

Она подошла к своему чемодану, вытряхнула из него одежду на кровать.

–Теперь помоги. Их нужно досушить и упаковать. А потом – решить, что с этим делать.

–И… что мы будем делать? – спросил он, всё ещё чувствуя под ногами зыбкую почву.

–Не знаю, – честно ответила Лена. – Но решать будем вместе. Это теперь наше общее… происшествие.

Ночью они не спали. Деньги, уже почти сухие, лежали аккуратными кирпичиками на полу. Аркадий и Лена сидели у окна, курили и смотрели в темноту, где угадывалось неспокойное море. Они не говорили почти ничего. Они просто делили это тяжёлое, тихое пространство между чудом и реальностью, между безумием и расчётом. А за окном ветер снова крепчал, начиная новую историю.

Последние Врата

Норильск с высоты птичьего полета был похож на чертёж сумасшедшего инженера. Геометрические сектора промзон, прямые как стрелы дороги и круглые озёра-отстойники. Город лежал в чаше, укутанный собственным дыханием – жёлто-серой дымкой, которая даже в полдень не пропускала солнце, а лишь рассеивала его в матовом сиянии. Это не было место для жизни. Это был инструмент, вгрызающийся в планету, и люди здесь были частью технологии – двигателем, крепежом и расходным материалом.

Аркадий вышел из самолёта, и первый глоток воздуха обжёг лёгкие. Ну, что ж, здравствуй, здравствуй, Норильск! Воздух твой пахнет серой, пылью металлической и мерзлотою вечной – тем холодным, древним запахом земли, которая здесь никогда по-настоящему и не оттаивала. Его бегство на край света внезапно показалось ему абсолютно детским жестом, нелепостью. Здесь, в царстве чистой функциональности, его внутренний хаос не был трагедией, а был простой неисправностью, которую предстояло либо починить, либо списать.

Дорога к «Норильской Голгофе» внезапно обрывалась, и Аркадию открылась широкая, вымершая долина у подножия горы Шмидта. Это место не напоминало кладбище. Оно напоминало обнажённую нервную систему истории.

Мемориал начинался с Аллеи памятников. Они стояли, как немые послы исчезнувших здесь народов, каждый на своём клочке вечной мерзлоты. Памятник полякам – яростный, динамичный взлёт рельсов к небу, где те обрывались, осыпаясь вниз стальными крестами. Рядом – строгий гранитный блок для евреев. Чуть в стороне – скромная, почти стыдливая стела японским военнопленным с иероглифами, теряющими смысл в северном ветре. Были памятники прибалтам и русским, всем, кого перемололи жернова Норильлага. Они не были объединены стилем, только болью. От этого возникало жуткое ощущение не общности, а разобщённости даже в смерти.

За аллеей, вверх по склону, стояли воссозданные остатки лагерной зоны: серые, покосившиеся бараки-призраки. Сквозь окна был виден хмурый свет, падающий на чёрные нары. Ветер гудел в окнах низко, на одной ноте – звук пустоты, которая никогда уже не заполнится.

А над всем этим, венчая долину и принимая на себя всю тяжесть неба и памяти, возвышались «Последние врата».

Это была не скульптура и не просто инженерное сооружение. Это была архитектурная мистерия. Две массивные, грубо отлитые из бетона стены сходились воротами под углом, образуя гигантский, незамкнутый треугольник, а пространство между ними формировало крест.

Вертикальная балка расплывалась, превращаясь в глубокую, неровную трещину – как разлом в самой реальности, чёрную бездну, уходящую вглубь. А горизонтальная перекладина рассыпалась в виде вытянутых человеческих силуэтов. Они были лишены лиц и деталей, лишь тени, замершие в вечном ожидании.

Свет, пробивавшийся сквозь щели, делал это превращение живым: крест дышал, трескался, множился, собирался вновь. Это была не архитектура, а мистический аппарат, показывавший сам процесс превращения веры в боль, личности – в массу, жизни – в память.

Аркадий стоял, не в силах отвести взгляд. Его собственная раздробленность, его жизнь, рассыпающаяся на трещины прошлого и призраки несостоявшихся версий себя, нашла здесь своё абсолютное, грандиозное воплощение.

– Они не только защищают мемориал от стоков с горы, – раздался рядом голос.– Они удерживают нас от падения в ту память.

Лена стояла, запрокинув голову, изучая «Врата» с видом скучающего знатока.

– Ты как тень, – сказал Аркадий, не глядя на неё.

–Я появляюсь там, где происходит давление реальности – поправила она. – Здесь оно зашкаливает, а ты притягиваешь точки напряжения. А это место – их концентрат.

– Я пока не очень понимаю, о чём ты говоришь, – ответил Аркадий. – Может, объяснишь?

Лена кивнула, как врач перед тяжёлым разговором с пациентом.

Они отошли немного в сторону, к грубо сколоченной скамье. Гул ветра в «Вратах» был похож на отдалённый прибой.

Лена повернулась к нему.

– Ты слышал про теорию квантового бессмертия? В двух словах: каждый раз, когда твоя жизнь висит на волоске, вселенная расщепляется. В одной ты выживаешь, в другой – нет. Твоё сознание всегда идёт по «живой» ветке. Для тебя смерти не существует, только бесконечное продолжение.

– Звучит очень странно.

– Потому, что с тобой этот закон дал сбой. Твоё сознание… застряло. Оно не движется чисто по одной линии. Оно задевает соседние ветки, те, где твой путь обрывался. Ты не просто живёшь, Аркадий. Ты тащишь за собой шлейф собственных не случившихся смертей. Как магнит притягивает железные опилки.

В голове у Аркадия всплыли обрывки: кровь на ступеньках в тёмном подъезде, внезапный, ничем не вызванный ужас при виде тонкого льда; сон, где он горел, запертый в стальном корпусе танка.

– Подъезд в девяностых, – тихо сказала Лена, глядя на него. – Война. Танк. Растрескавшийся лёд под ногами. Их было несколько таких точек. Ты проходил через них, как через сито. И часть тебя оставалась там.

– А деньги? —спросил Аркадий. – Откуда взялись деньги?

– Побочный продукт. Материя пытается компенсировать разрыв, «залатать» твою нестабильность. Рождается лишняя энергия. В твоём случае – в самой универсальной, абстрактной форме. В форме денег. Это симптом. Признак того, что ты – ходячая трещина в этом мире.

И в этот момент мир содрогнулся.

Не с грохотом, а с резким, сухим хлопком, будто порвалась гигантская ткань. Сверху, с чистого, казалось бы, неба, посыпались пачки банкнот. Они падали не как снег, а как обломки, стремительно и неумолимо, с глухим стуком ударяясь о землю, о бетон «Врат». Это было похоже на катастрофический сбой в системе, на материализацию ошибки в коде реальности.

Одна из пачек, угодив Аркадию в висок, ударила с неожиданной, твёрдой тяжестью.

Всё поплыло. Звуки ушли. В последние секунды ясности он увидел, как крест на «Последних вратах» перестал дробиться. Его разломы слились, силуэты растворились. Остался только чистый, цельный, неподвижный крест. Знак остановки. Конец пути.

Тьма.

Он очнулся от того, что замёрз. Лежал на земле, один. Тишина была оглушительной.

Внутри не было пустоты. Было странное, непривычное чувство цельности. Как будто разрозненные части его самого, долгое время вибрировавшие на разных частотах, наконец, зазвучали в унисон.

Память о боли— и своей, и чужой – никуда не делась. Она просто перестала разрывать его на части. Она стала просто памятью.

Он увидел, что Лена стоит у дальнего конца площадки. Рядом с ней вибрировал воздух, отражая её силуэт. Она встретилась с ним взглядом и чуть заметно кивнула. Не как надзиратель, а скорее как коллега, завершивший сложную работу. Затем она махнула ему рукой и зашла в своё отражение, исчезнув из вида. Аркадий поднялся и пошёл следом за ней.

Новости этого мира

Аркадий очнулся на лавочке во дворе. Хотелось курить.

Он пошарил по карманам. Пятитысячная купюра внутри успокоила, но пачки сигарет не было. Придется идти в магазин.

«Магнит» был за аркой. Но на вывеске красовалось «МагХит». «Сменили название! », – равнодушно констатировал Аркадий. Над кассой стояли странные сигаретный пачки: «№1 красные», «№2 синие», «№3 компакт» … «Новый завоз» – решил Аркадий.

–Разрешение на сигареты есть? – спросила кассирша.

Аркадий, повидавший всяких чудаков за жизнь, бодро ответил:

–Конечно. Дайте мне две пачки «№3 компакт». И зажигалку.

–Одноразовую? – уточнила она. Аркадий кивнул и положил на кассу пятитысячную.

Кассирша замерла, уставившись на неё.

–Наличные? – проговорила она тихо. – Тогда… разрешение не нужно.

Пока она отсчитывала сдачу, он разглядывал шоколадки «Stikers» и «Blapunti». «Шагнуло импортозамещение», – констатировал он про себя.

На улице зажигалка чиркнула один раз, выдала жалкий огонёк и замолчала навсегда. Аркадий развернулся и пошел назад.

–Зажигалка не работает! – объявил он кассирше.

–Так она же одноразовая, – пожала та плечами, как будто объясняла очевидное. – Многоразовая – пять тысяч и паспорт.

Аркадий, уже теряя терпение, от таких шуток достал из кошелька старую дисконтную карту «Магнита» и швырнул её на кассу.

– Спишите баллы!

Кассирша вдруг съежилась, ее тон мгновенно поменялся.

–Что же вы сразу не… – прошептала она и, не глядя, сунула ему новую зажигалку. – По такой карте бесплатно. Извините.

Он вышел из магазина и закурил. Группа мужчин в чёрных водолазках, проходившая мимо, тут же развернулась в его сторону.

–Патруль «Русской Общины». Здесь курение запрещено!

Аркадий оглянулся— никаких запрещающих знаков.

Главарь патруля, коренастый мужчина попросил у него документы. Аркадий протянул ему своё удостоверение.

–Ветеран… Шамбалы? – в голосе патрульного исчезла вся официальность. – Извиняемся. Ты кури спокойно. Заходи к нам. Нам такие нужны.

Они ушли так же быстро, как и появились.

Шамбала. Слово отдавалось в памяти глухим эхом чего-то забытого, а теперь звучало как место службы по контракту.

У подъезда на той же лавочке сидела Лена. При виде её сердце Аркадия сжалось – не от чувств, а от всплывшего обрывка памяти: Норильск, ледяной ветер и «Последние Врата». Он машинально потрогал голову – под волосами нащупывалась свежая шишка.

–Привет, – сказала она. – Мир уже не кажется таким чужим?

–Кто ты? «И что это за мир?» —спросил он прямо.

–Твой куратор. Мы попали в сдвиг реальности. У тебя редкое свойство – память не стирается полностью. Поэтому ты здесь и видишь все эти… несостыковки. А я здесь, чтобы помочь тебе в них не сломаться.

–Сдвиг? – Аркадий сел рядом, чувствуя, как почва уходит из-под ног уже в который раз.

–Да. Правила, названия, история – всё может быть немного другим. Или очень другим. Сегодня ты видел только лёгкие искажения. Отдыхай. Завтра поговорим подробнее.

Она встала, достала брелок. Lada OK припаркованная у подъезда пискнула. Аркадий смотрел, как она уезжает, и чувствовал, как в голове щелкает невидимый замок. Острые углы страха сглаживались, замещаясь привычной усталой настороженностью.

Аркадий покачал головой и пошёл к своему подъезду.

«Бульвар Николая Рериха. д. 20.». – прочитал он табличку с адресом своего дома.

На доске рядом с подъездом висело несколько объявлений:

«Компьютерный мастер Никита. 50 лет опыта!

СоrpOS с нуля с сохранением на кристаллах данных или на голо карту. Перенастрою ваш neural-port. Новый нейроинтерфейс в подарок!

Пенсионерам скидка!».

«Служба по контракту в закрытой зоне Шамбалы.

Все социальные гарантии, разрешение на сигареты и алкоголь, выдача наличных и карт лояльности!».

Он закинул сумку на плечо и открыл дверь ключом домофона. Домофон, к его удивлению, сработал, издав знакомый гудок.

Он вошёл в знакомый подъезд, где пахло сырым подвалом и едой из квартир. Всё было на своих местах. Почти.

Телевизор был на месте. Чёрный и плоский, будто каменные плиты на фоне бледных обоев. Дом стоял немой и застывший, пыль висела в косых лучах заката, и всё в нём казалось знакомым до боли. Почти всё. Ибо при входе Аркадия встречала огромная голова дикого кабана, торчавшая прямо из стены, будто вломившаяся с разбега. Морда была искажена немым рыком, клыки желтели, а маленькие глаза холодно светились малиновым. Аркадий шагнул ближе – рука прошла сквозь мерцающее изображение. Голограмма. И не просто голограмма, а ночник: кабан источал призрачное сияние, отбрасывая на потолок подвижные тени-клыки.

«Модный местный декор», – с горькой усмешкой подумал он. Прежде чем опуститься в кресло, толкнул его ногой – материальное, настоящее, кожзам потрескался. Он нашёл телевизионный пульт. Щёлк.

На экране бушевало ток-шоу. В студии, увешанной хоругвями и двуглавыми орлами, выступал человек, от вида которого у Аркадия ёкнуло где-то под рёбрами. Живой, дышащий, распираемый энергией, но неузнаваемо преображённый. Он потолстел, раздался в плечах, а вместо костюма на нём была богатая черная ряса священника, перехваченная массивной цепью с золотым крестом. Длинные волосы развевались, будто он стоял на ветру, широкие рукава взмывали при каждом размашистом жесте.

– Агинский округ в Забайкалье оккупирован временно! – гремел его высокий, наглый прошибающий голос. – Так называемые «просветлённые», маскирующиеся под мирных гуру, вероломно вторглись на исконные земли, явившись из недр горы Алханай! А знаете, как переводится сие название на чистый русский? «Убивают»! Да-да, не верьте лукавым словарям! Все местные жители попали под дурман их пропаганды и отгородились от нас так называемой «Сферой»! Явление, повторю, до конца не изученное, но работа, поверьте, ведётся! И наша наиглавнейшая задача – не допустить продвижения этой метафизической заразы! Именно поэтому наш президент объявил о начале Специальной Эзотерической Операции!

Он ударил кулаком по ладони, и крест звякнул о пуговицу микрофона.

–Мобилизованы тысячи православных священнослужителей! Сейчас по всей границе «Сферы» идут непрерывные молебны, возводятся храмы-крепости! Наши православные бойцы стоят плотным кордоном, выполняя задачу Верховного Главнокомандующего! Да, есть потери от пси-воздействий и происков нечисти! Россия впервые сталкивается с такой войной! И потому блокировка западных соцсетей – мера вынужденная! Америка и Европа…

Аркадий ткнул в кнопку на пульте. Звук исчез, но буря на экране продолжалась: Преображенный, но живой политик говорил что-то, тряс бородой, в его глазах горел знакомый фанатичный огонь, но обличье… Сан принял? Властитель дум в роли воинствующего инока? Аркадий, движимым старым рефлексом, на всякий случай перекрестился – коротко, от лба к животу.

В ту же секунду в кармане джинсов жужжануло и завибрировало. Он вытащил смартфон. На экране горело системное уведомление:

«Баллы списаны за действие [Крестное знамение]. Зачислено на счет Фонда Единого Фронта (строительство Храма-Цитадели у рубежа "С"). Как участнику СЭО, вам начислен кэшбек: +15 баллов. Текущий баланс: 1247.»

Аркадий уставился на текст, будто на шифр с Марса. Потом медленно, намеренно, снова перекрестился.

Ж-ж-ж!

«Повторное действие идентифицировано как системный сбой/ритуал. Кэшбек не начислен. Рекомендуется разнообразие практик во славу Фронта.»

«Что за…», – начал он мысленно, но голос в голове оборвал сам себя. Он переключил канал.

На экране был другой старик. Худой, как журавль, в белоснежном, морщинистом, как его лицо, костюме без галстука. Длинные седые волосы и такая же борода обрамляли лицо с орлиным носом, на который были водружены круглые стёкла очков. Он смотрел прямо в камеру, и взгляд его был нестерпимо ясным и спокойным. Рука Аркадия снова дрогнула, поползла к груди – но он сжал её в кулак.

«Джон Уинстон Оно Леннон. Президент Соединённых Штатов.» – плыла строка внизу.

– Твою в бога душу мать! – вырвалось у Аркадия громко, сдавленно, в тишину комнаты.

Смартфон азартно затрещал, как игровой автомат.

«Обнаружено вербальное нарушение 4-й категории (богохульство). Штраф: 50 баллов. Отменено в связи со статусом "Участник СЭО". Предупреждение зафиксировано. Кэшбек-программа приостановлена до совершения трёх одобренных действий.»

Аркадий швырнул телефон на диван, провёл руками по лицу. В глазах плавало.

«Надо выпить, – чётко и ясно приказал себе Аркадий. – Прямо сейчас. И много».

В этот момент голова кабана на стене издала оглушительный, пронзительный визг, от которого задребезжали стёкла в серванте. Аркадий, сорвался с кресла и бросился в коридор. Под светящейся мордой он заметил небольшую сенсорную панель с единственной иконкой – стилизованной дверью. Ткнул в неё.

– Пустишь? – раздался из пасти кабана голос Лены. Спокойный, обыденный. Аркадий отшатнулся, будто его ударили.

–Это всего лишь домофон, – продолжил «кабан» тем же тоном. – Ещё раз на кнопку нажми, чтобы дверь открыть!

Ошеломлённый, Аркадий нажал снова. Через пару минут послышались шаги на лестнице, щелчок замка. В квартиру вошла Лена. В руках она держала трёхлитровую банку с абсолютно прозрачной жидкостью. Её содержимое переливалось неестественным аквамариновым светом.

– Ну что, – сказала Лена, оценивающе глядя на его бледное лицо и на немой телевизор, где теперь показывали репортаж с поля, где священники окропляли святой водой колючую проволоку. – Посмотрел новости нашего дивного мира?

Она протянула ему банку. Аркадий взял её. Стекло было холодным, а свет от него падал на руки, делая пальцы похожими на призрачный.

– Да, – хрипло ответил Аркадий, поворачивая банку в руках. В жидкости что-то медленно плавало – тонкая, как паутина, серебристая нить. – Посмотрел. Объяснять будешь, или сразу пить?

Лена усмехнулась, скидывая куртку.

– Объясню. Но начинать, – она кивнула на банку, – всегда лучше с этого. Называется «Кристалл Веры». Говорят, после третьего стакана даже кабан на стене начинает давать дельные советы. Ну, или хотя бы перестаёт казаться самым странным предметом в квартире.

Она прошла на кухню, оставив его в коридоре. Мир сдвинулся с оси, и теперь ему предстояло найти в нём точку опоры. Или хотя бы понять, где тут у них открывается эта чёртова банка.

Банка стояла на кухонном столе, и от неё исходило тусклое, но назойливое свечение. Стекло было пронизано тончайшими неоновыми нитями, которые пульсировали холодным синим светом, выхватывая из полумрака крошки на скатерти и стаканы на столе. Аркадий смотрел на это свечение, и оно казалось ему единственно живой точкой в застывшем мире.

Он поднял пульт и включил телевизор. Экран включился, и проступило изображение: на сцене, залитой лиловым светом, молодой советский эстрадный певец в костюме из латекса пел что-то под бешеный блатной шансон. Рядом с ним, отплясывая ламбаду, вертелся дряхлый Юрий Хой в разорванной майке.

–Боже правый, – простонал Аркадий. – Кто это делает? И главное – зачем?

–Нейросеть. «People’s Choice», —равнодушно сказала Лена. – Она анализирует глубинное, коллективное «хочу» и генерит контент. Видимо, масса желает видеть легенд молодыми, в неожиданных амплуа. Ностальгия, помноженная на абсурд. Пойми, здесь телевидение – это не про информацию. Это про… удовлетворение внутренних демонов.

Смартфон Аркадия коротко и сухо прозвенел дважды, фиксируя богохульство, сказанное вслух.

Он молча налил. Жидкость в стаканах засветилась изнутри стакана тем же неоновым синим светом, будто впитав его.

–На вкус – как будто текилу разбавили антифризом, – скривился Аркадий после глотка.

–Это и есть антифриз, но с правильными примесями, – пошутила Лена. – Местный колорит. Пей, не думай.

Он выпил. Огонь в груди оказался настоящим. Мир слегка поплыл, его края стали мягче. Аркадий переключил канал. Шли «Новости культуры»: престарелый Джо Дассен давал мастер-класс по игре на баяне в московском Доме молодёжи.

Утро было похмельным и беспощадно ярким. Он поднялся и прошёлся по квартире. Лена спала, свернувшись калачиком на диване.

Чтобы заглушить тревожное похмелье, он подошёл к кабану-домофону. Световая проекция отреагировала на движение, и свинья повернула к нему голову, издав тихое, вопросительное «хрю?».

–Спой! – скомандовал Аркадий.

Кабан замигал. В его внутренностях, сложенных из лучей, что-то щёлкнуло. И из невидимого динамика полился нарочито пафосный баритон:

«Расплескалась си-и-инева, расплескалась! По тельняшкам разлилась, по беретам!»

Лена даже не пошевелилась.

Аркадий вышел на балкон. Утренний воздух был свеж и пуст.

Когда Лена проснулась, он молча протянул ей стакан кофе. Она приняла его и, глядя на него поверх края, вдруг спросила:

–Нашёл третью комнату?

–Какая третья комната? – удивился Аркадий. – У меня двушка.

Лена медленно поставила стакан. Её лицо стало серьёзным, деловым.

–Пойдём.

Она повела его в конец коридора. И там, где всегда была глухая стена с обоями в мелкий цветочек, теперь зиял прямоугольник темноты. Не было двери в привычном понимании. Был портал – чёрный, непроницаемый, словно вырезанный в самой ткани реальности. Края его мерцали, как плёнка бензина на воде.

– Что… это? – прошептал Аркадий.

– Пространство, которое реальность выделила под твою потребность. Оно не принадлежит до конца ни этому миру, ни какому-либо другому. Это буфер. Карман.

– И что там? – спросил Аркадий.

–Давай посмотрим! – предложила Лена и прошла сквозь стену.

Аркадий выдохнул и протянул руку к темноте. Рука погрузилась без ощущений. Он сделал шаг и пересёк портал.

Внутри было просторно, тихо и… нейтрально. Словно он попал в чистый, белый, беззвучный симулятор. Пол, стены, потолок – всё было выкрашено в идеальный матовый белый цвет, поглощающий звук и искажающий перспективу.

Аркадий обернулся. Вместо тёмного проёма, через который он вошёл, теперь была такая же белая стена. Но в ней угадывался контур – прямоугольник чуть другого оттенка. Он подошёл и прикоснулся. Стена под пальцами дрогнула и стала прозрачной. За ней была не его квартира, а… детская комната. Яркие обои с машинками, разбросанные игрушки, и большое окно, в котором кружилась осенняя листва. Это видение длилось мгновение, потом стена снова стала белой и непроницаемой. Картинка была настолько живой, что он инстинктивно отдернул руку.

Он понял. Эта комната была не хранилищем. Она была интерфейсом. Своего рода его личным укрытием. Но реальность, выполняя запрос, открыла ему доступ к чему-то большему – к другим слоям, другим реальностям. Каждая стена была потенциальным окном. Или дверью.

Он нажал ладонью на стену, откуда зашёл, – и оказался обратно в своём коридоре. Лена стояла напротив, скрестив руки на груди.

–Ну что? – спросила она. – Уютно?

–Там… другие места, – с трудом подбирая слова, сказал Аркадий. – Я их видел.

Лена кивнула без удивления.

–Буферная зона. Это не просто комната, Аркадий. Это – предложение.

–Какое предложение?

–Ты устал от этой реальности? От кабанов, светящейся текилы и оживших мертвецов в телевизоре? Там, внутри, – она кивнула на чёрный проём, который снова висел в стене, – ты можешь выбрать другую реальность.

Аркадий молчал. Он смотрел на тёмный прямоугольник, который вдруг показался ему не просто дверью, а зевом, пастью, готовой его поглотить.

–Ты хочешь сказать, что отсюда есть выход? Так чего же мы ждём?

Аркадий сделал шаг вперёд, к темноте, и обернулся. Лена улыбалась.

Мир детства

Пол стал мягким и неровным под ногами – его покрывал слой плюшевых зверей, пластмассовых кубиков и мелких деталей от чего-то разобранного. Обои, которых не было в комнате секунду назад, теперь пестрели прыгающими зайцами и улыбающимися солнцами. Воздух пах ванилью и пылью со старой полки.

Но всё это мозг Аркадия отметил краем сознания. Всё его внимание вытягивал, как магнитом, ровный прямоугольник в стене. Окно. Его там не было. Не могло быть. За ним, под куполом неба, слишком синего, как на детском рисунке, тихо вращалась карусель. Деревянные лошадки, яркие, свежеокрашенные, кружились в вечном галопе.

– Сигареты кончились, – пожаловался он Лене, – А без них я в этой вашей системе с ума сойду через час.

– В момент перехода между измерениями твои наличные трансформируются в местный эквивалент. Посмотри.

Он полез в карман и вытащил не пачку хрустящих купюр, а стопку листков, вырванных из школьной тетради в косую линейку. На них были тщательно, с нажимом выведены каракули – спирали, заборчики, человечки с огромными головами. Одни – синей шариковой ручкой, другие – ядовито-розовым или зелёным фломастером.

– Что это? – спросил он, протягивая стопку Лене.

Она взяла один лист, поднесла к свету, провела пальцем по продавленным линиям.

– Локальная валюта. Основана не на золотом обеспечении, а на… энергетике усилия. На искренности выражения. Детской непосредственности, если угодно. Видишь эти продавленные линии? Этот «художник» вложил сюда всё своё внимание. Следовательно, ценность высока. На это можно купить не только сигареты.

Аркадий не ответил. Просто сунул каракули обратно в карман, кивнул и вышел, не захлопывая дверь, а прикрыв её с тихим щелчком.

Подъезд пах мелом и мокрыми варежками. На ступеньке лежал грузовик-самосвал, нагруженный настоящим, влажным песком. Выходя из подъезда, он нечаянно наступил на песочный кулич.

За спиной раздался не детский визг, а именно вопль – обиженный, властный.

Перед ним стоял карапуз в курточке цвета морской волны. Лицо, пухлое от младенческой полноты, было искажено совсем не детской гримасой старческого раздражения. Маленькая рука угрожающе поднялась и погрозила ему пальчиком.

– Ты совсем охренел, да? – карапуз выпалил это чётко, без запинки, как заученную скороговорку. – Кто так ходит? Топчет, ломает! Нет, вы только посмотрите на него! Типичный представитель поколения икс! Безответственный!

Он обращался к двум девочкам у песочницы, лепившим куличики. Девочки подняли головы. Их лица, веснушчатые, с большими глазами не выражали ни удивления, ни страха, ни даже любопытства. Как смотрят на неисправный механизм. Они кивнули почти синхронно, и их взгляды, одинаково пустые и осуждающие, уставились на Аркадия.

– Да, Сергей Сергеич, совсем дегенераты, – произнесла одна из них.

–Потерянное поколение, – добавила вторая, волоча за собой тряпичную куклу за ногу.

–Чего? – Аркадий физически почувствовал, как реальность под ним дрогнула.

–Ничего! – отрезал карапуз, и в этом «ничего» была вся тяжесть бюрократического бесправия. – Внуки, кто твои? Ты из какой квартиры?

Аркадий почувствовал, как земля уходит из-под ног в прямом и переносном смысле. Он оглянулся, ища точку опоры, логики. На лавочке у подъезда сидела парочка. Мужчина и женщина, лет шестидесяти на вид, в простой одежде. Аркадий сделал шаг в их сторону.

– Эй, товарищи! Это ваши… дети? Объясните ему…

Парочка встрепенулась. Их глаза, секунду назад сонные, расширились в животном ужасе. Они вскочили как по команде, и не глядя друг на друга, побежали прочь, странно шаркая ногами.

– Нет, вы только гляньте! – тон карапуза стал визгливо-торжествующим. – Он ещё и к младшим пристаёт!

Из подъезда вышла женщина с восторженно-радостным лицом, на вид лет тридцати, в жёлтом детском платьице в ярко-красный горошек. Проходя мимо, она кивнула карапузу:

– Доброе утро, Сергей Сергеевич!

Тот деловито, как директор, кивнул в ответ.

– Девушка! – шагнул к ней Аркадий. – Вы знаете этого… ребёнка? Объясните, что ему надо?

Женщина остановилась. Её взгляд скользнул с Аркадия на карапуза и снова на Аркадия, наполняясь смущением.

– Сергей Сергеевич – наш старший по дому, – сказала она тихо, как бы извиняясь. – Ты тут накуролесил, вот он и ругается. Он добрый, просто скажи, что больше не будешь.

–Чего не буду? – не понял Аркадий.

–Он больше не будет, Сергей Сергеевич! – быстро, испуганно выпалила женщина и, вцепившись Аркадию в руку, потащила его прочь от подъезда.

–Смотри, Лариска, под твою ответственность! – донёсся им вслед тонкий, но неумолимый голосок.

Женщина потянула его к небольшому скверу. Сквер был обычным: качели, горка, пара скамеек. В центре, на постаменте из грубого бетона, возвышался памятник. Не Ленину и не воину-освободителю. Это был Синий Трактор. Тот самый, из мультика. Ядовито-голубой, с улыбающейся мордой и огромными колёсами. Краска на нём уже облупилась, обнажив ржавый металл, но он всё равно сиял неестественной голубизной под блёклым солнцем. На скамейке у его подножия валялись несколько потрёпанных плюшевых зверей и пластиковое ведёрко.

Женщина развернулась, и на её лице снова расцвела беспечная улыбка.

–Привет, я Лариска!

–Аркашка, – буркнул он.

–Аркашка-какашка! – залилась она звонким, чистым смехом, и в её глазах светилась неподдельная радость одиннадцатилетней девочки, запертой в теле взрослой женщины.

–Оригинально, – проворчал Аркадий, но углы его губ дрогнули.

–Ты смешной! – фыркнула она.

–Где тут сигареты продают?

–В «Детском Мире», за домом. Пойдём, я покажу!

Магазин «Детский Мир» был похож на «Красное и Белое» но словно пропущенное через лупу детского восприятия. Полки ломились от бутылок, но на этикетках сияли мультяшные герои. Водка «Давайте жить дружно» с котом Леопольдом. Пиво «Ну Погоди!», коктейль «Смешарики» с целой вереницей героев мультфильма, с разными вкусами. Медовуха «Маша и Медведь». Аркадий замер перед настройкой «Дуремар. На лечебных пиявках», где тощий персонаж с сачком строил ему глазки. Лариска, причмокивая, взяла из, холодильника банку пива «Весёлые пузырьки» с нарисованным смеющимся бегемотом.

За кассой, на высоком стуле, сидела девочка лет семи, сосредоточенно подсчитывая что-то на калькуляторе. Рядом мальчик, чуть старше, строго следил за порядком. Аркадий молча протянул купюру-каракулю. Девочка, не глядя, взяла её, приложила к какой-то светящейся панели, которая мигнула зелёным, и швырнула ему пачку сигарет «Чебурашка» с ушастым силуэтом на бледно-жёлтом фоне. Шрифт на пачке был стилизован под «СAMЭL». Сдачу она отсчитала фантиками от каких-то конфет и тремя гладкими стёклышками, похожими на морскую гальку.

На улице он закурил. Дым оказался просто дымом, горьким и знакомым. Лариска, пристроившись рядом, протянула ему открытую банку.

–Будешь?

Он взял и залпом осушил тёплую, сладковатую жидкость. Она захныкала, но когда он отдал ей фантики и стёклышки, мгновенно просияла, бережно спрятав сокровища в свою бисерную сумочку.

Они стояли на улице обычного спального района. Узнаваемые панельные пятиэтажки, серый асфальт и фонари. Но всё это было тотально, до основания, перерисовано. На глухой торцевой стене дома во всю его высоту синим баллончиком был выведен динозавр с глупой улыбкой и подписью «I'll be back». Окна первого этажа были обведены неровными разноцветными рамками, как в детской раскраске. На асфальте яркой несмываемой краской были нарисованы классики с цифрами. На стене трансформаторной будки чьей-то старательной рукой была изображена сложная, многоэтажная схема «как дойти до солнца», со стрелочками и пояснениями неразборчивым почерком. Воздух вибрировал от этой немой, навязчивой активности. Казалось, сама реальность была покрыта плёнкой детского перманентного восторга, слой за слоем.

Отсюда была видна соседняя улица, уходящая вперёд. И там, на перекрёстке, возвышалась огромная, в три человеческих роста, фигура плюшевого медведя. Тот самый, коричневый, с нашитыми чёрными пуговицами-глазами и растянутым в доброй улыбке ртом. Он сидел, прислонившись спиной к девятиэтажке, и его голова почти касалась балкона четвёртого этажа. Медведь был потрёпан, из его бока торчала клочьями серая вата, но он смотрел на мир с неизменным, идиотским благодушием. Вокруг него, как вокруг древнего идола, копошились маленькие фигурки людей.

– Это что? – пробормотал Аркадий.

–Мишка? – Лариска посмотрела туда же, равнодушно. – Он всегда там был. С ним фотографируются.

Мозг Аркадия лихорадочно пытался совместить несовместимое: утилитарность панельных многоэтажек и это безумие спонтанного, гигантского детского творчества.

– Тебе сколько лет? – спросил Аркадий Лариску.

–А что такое лет? – искренне удивилась Лариска.

–Когда ты… родилась?

–Пробудилась? – она поправила его с важным видом отличницы. – У меня только первый этап от Пробуждения. Детство.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.