Светлана Александровна Потапова
Зелёная война
Роман

© Потапова С. А., 2025

© Курбанова Н. М., иллюстрации, 2025

© Оформление серии. АО «Издательство „Детская литература“», 2025

* * *

Часть I. Саша

1

Добежать бы до дерева!

Вот оно – передо мной. Сосна. Коричнево-янтарная кора с отслаивающимися чешуйками. Близко. Но за мной – выстрел.

Он похож на залп домашнего праздничного фейерверка. Не такой уж громкий. Но он – В МЕНЯ.

Дерево принимает мои ладони, я с силой отталкиваюсь от него и протискиваюсь (смотря на свои движения, как в замедленной съемке, не глазами, а будто изнутри себя, откуда-то из области сердца) вперед, в чащу спутанных тонких стволиков, веток! Мои ноги сами расталкивают их, то ищут опору во внезапной пустоте, то спотыкаются о кочки; я почти падаю, и ветка тыкается мне возле глаза. Вонзаются со всех сторон в бока, руки, щеки острые сучья; на ладони, как чужой, мелькнувшей перед глазами, я замечаю капли крови, но еще сильнее раздвигаю руками и ногами то, что на пути, продираюсь вперед. Позади – еще выстрелы. Как хорошо, что я худая! ИМ тут пройти труднее. Но что если они обойдут?

Я на секунду останавливаюсь. Куда я вообще двигаюсь?

Блестит впереди вода. Берег! Оттуда я пришла. По бокам от леска, где пробираюсь я, к счастью, нет полянок. Везде только эта худосочная чаща питерского леса. Наверное, еще питерского? Или нас занесло в Карелию?

Передо мной открывается голый бугор и – спуск с него к берегу. Я бегу изо всех сил и преодолеваю эту смертельную линию, на которой выстрел достал бы меня на сто процентов.

На берегу даю себе секунды осмотреться. Кусты у воды тянутся сплошняком. В одном месте между ними выдается макушка косо лежащего, наверно, поваленного сильным ветром толстого дерева. Я бегу к нему.

Почему? Не знаю. В этом решении голова будто не участвовала. Что-то понесло меня туда. Инстинкт? Уже присев за стволом, оглядываюсь: от него под небольшим углом отходит мощная ветвь, сама толщиной почти с дерево. Ветвь вместе со стволом и кустами загораживает меня с берега, и, если ОНИ начнут высматривать с озера, меня тоже не будет видно. И тут же я испуганно думаю: а что если и ОНИ рассудят точно так же? И придут искать именно сюда?

Но времени нет перепрятываться. Я как можно глубже заползаю под толстую ветвь.

Краем глаза вдруг замечаю затащенный на берег катер. Привязан веревкой к дереву. Если б я умела управлять катером! Но даже если бы умела – нет времени и сил развязать веревку. И катер мне, наверное, не столкнуть! И – на бугре уже – ИХ голоса!..

…Всего, кажется, десять минут назад я вышла на полянку и увидела ИХ. Я так обрадовалась сначала: это же – люди!!! Ура!!! Мое спасение!

А потом один из них вдруг достал автомат. И взвел курок или что-то такое. Как в боевиках.

Я сначала не поняла. Потом не поверила. А потом побежала к сосне. Всё это вместе, наверно, за секунду.

И вот теперь я лежу под веткой дерева и слышу ИХ. Их было на полянке трое. Наверное, все тут.

Один кричит ласковым фальшивым голосом:

– Девочка, ты где?! Я пошутил! Мы тут играем. В войну. У нас пейнтбол. Ты играла когда-нибудь в пейнтбол? Выходи, поиграем вместе! Будет весело! Обещаю!

Я молчу. Ага, пейнтбол. На них, конечно, были, я помню, костюмы цвета хаки. Но шлемов не было, вот что. И защитных нагрудников. А может, они просто не успели их надеть? Я сомневаюсь. Но зачем он выстрелил в меня? И зачем они за мной гнались и еще стреляли? Приняли за кого-то из своих игроков? Я не знаю, как звучит выстрел пейнтбольного ружья. Никогда не играла. Только по телику видела. Но мне кажется, звук должен быть другим…

О чем я вообще думаю?! Я-то сама была БЕЗ пейнтбольного костюма!

На мне – голубая ветровка, футболка и шорты!

Я тихо прижимаю к себе ногу, которую уже начала вытаскивать из-под ветки.

Второй голос говорит (ой, совсем рядом со мной!):

– Лёха, брось. Ты ребенка будешь мочить? Она не поняла ничего. К тому же она не с неба ведь упала. С родителями небось приехала. Или вообще какой-нибудь… лагерь. Вот зараза. Давайте валить отсюда скорей!

– На чем приехала? – усомнился первый. – В этом-то и вопрос. На озере – ни лодки, ни катера, кроме нашего. По земле, сами знаете, сюда хода нет. Болота кругом. Поэтому и выбрали это место. Че за девка? Может, шторм? С утра волны были нехилые. ЧП кто-нибудь смотрел? А, блин, здесь связь не берет.

– Какая разница, откуда она, – раздался третий голос. (Мне стало совсем жутко: такой он был… неживой. Страшный.) Голос спокойно продолжил: – Девку надо убрать в любом случае. Она видела место. И потом – сразу в катер.

– У меня патронов не до фига., – возразил первый голос.

– Ну, тогда воспользуемся моей чуйкой. Профессиональной. – И третий, неживой, голос засмеялся с придыханием. – Дай мне калаш.

И по кустам, где я сидела, загремели выстрелы.

Я, лежа на животе, лицом вниз, прижимала к земле затылок, – фантастика какая-то! – не трогая его руками. Но даже больно, честное слово, было от этого затылку. Глаза закрыла. Ни о чем не думала. Нет, думала одно. «Это неправда. Этого не может быть. Я не верю. Почему это случилось именно со мной? Так не бывает. Не бывает. Не бывает…»

Ой! Удар в щеку. Я закусила руку зубами, чтобы не вскрикнуть. Больно ужасно. Но это была – щепка, которую, видимо, выстрел выбил из дерева. Вон эта щепка, лежит недалеко. А раньше ее не было… Я тут, пока лежала, изучила каждую травинку…

Потом ОНИ еще ходили и шарили по кустам. Кусты были густые, так что к моему дереву им было близко не подобраться. Они же взрослые. Большие, широкие. Они еще о чем-то поспорили, сели в катер и уехали.

А я осталась на берегу. Одна.

2

Всего за день до этих событий, 18 июня 2021 года, я, Саша Танина, коренная петербурженка, спокойно проживавшая себе в трехкомнатной квартире на Второй Советской улице в центре Питера недалеко от Эрмитажа, бывшая семиклассница, перешедшая в восьмой, между прочим, без троек, тринадцати от роду лет, черноволосая и с синими глазами (это у нас фамильное), небольшого роста, худая, но, по-моему, довольно симпатичная, начала бы эту историю так.

Вторая Советская – Комарово. Элита

Если ты родилась в Петербурге, и твоя семья – профессора СПбГУ («Раньше – ЛГУ!» – обязательно уточнит бабушка) аж в двух поколениях, и профессора эти провели жизнь на кафедре биологии, то путь тебе один. Нет, не в профессора биологии мне путь, это уж фигушки. Пускай родственники сами свои цветочки-пестики разбирают. А мне в школе древнего прозвища «ботаник» хватает – еще более обидного тем, что оно древнее. Совершенно незаслуженное прозвище, потому что ботанику и всякую биологию в целом я ненавижу!

Когда я сказала «путь», то имела в виду прямое значение. Почти у каждого человека, мне кажется, есть такой основной путь. Семейный. Это – абсолютно материальная и крайне скучная дорога, по которой ты в течение жизни ездишь часто и далеко. Или более-менее далеко.

Точка приезда – дача или какая-нибудь деревня. Там жили или и сейчас живут какие-нибудь, обычно дряхлые, родственники.

По этому навязанному семейному пути человек вынужден перемещаться из пункта А в пункт Б сначала ребенком, каждое лето на каникулах. Потом человек становится старше и сам уже возит своего ребенка по этой же дороге на каникулы. Потом человек превращается в старушку или старичка и часто остается навсегда в этом пункте Б, и тогда уже ездят к нему. Или эта старушка или старичок ездит иногда в обратном направлении, из пункта Б в пункт А. Сам же путь остается неизменным.

У нашей семьи такой путь – из-за того, что мои предки в двух поколениях профессора биологии, – имеет в качестве точки Б Комарово.

Комарово, кто вдруг не знает, – это элитный поселок… Постойте, я сейчас расскажу вам про Комарово, только дайте мне минутку, чтобы поорать про себя: «Как же мне все это надоело!!!»

И кому бы не надоело на моем месте!

Каждый вечер каждой пятницы в течение всей моей тринадцатилетней жизни, какую я помню и не помню тоже, вся наша семья в полном составе обязательно тащится на дачу в Комарово.

Чтобы вернуться в город на Вторую Советскую вечером воскресенья.

Эта тоска повторяется на всех моих каникулах. И всех праздниках. Взрослые нашей семьи все отпуска проводят в Комарово.

Похоже, им это нравится. А у меня… пожалуй, смешанные чувства. Нет, я не могу ненавидеть Комарово. Я к нему привыкла. Там у меня куча друзей. На Второй Советской у меня тоже – куча друзей. Эти компании регулярно перемешиваются и перемещаются вместе со мной между моими А и Б – Второй Советской и Комарово.

Моя мама и бабушка – люди гостеприимные. Так что все мои подружки с детства в обоих пунктах А и Б могли рассчитывать на еду на столе и запасные кровати или раскладушки с чистым бельем для ночевки.

Комарово я, наверное, все-таки люблю, и Вторую Советскую тоже. Но – понимаете – мне становится не по себе, когда я думаю, что вся жизнь нашей семьи – а главное – вся моя жизнь! – это только перемещение между пунктами А и Б. Никакого разнообразия в этом счастье!

Сегодня как раз таки вечер пятницы. А значит, мы всей семьей едем в Комарово.

Мы, собственно, сейчас тем и занимаемся, что передвигаемся туда в машине. Так что у меня куча зря пропадающего времени, и я могу рассказать вам о Комарово, что будет занятно, и о тех, кто сидит в машине вместе со мной.

Комарово – знаменитый дачный поселок на северо-западе Питера. И даже воспетый в одной советской песне, которую в данный момент бубнит себе под нос мама: «На недельку до второго я уеду в Комарово»… От нашей квартиры на Второй Советской до Комарово на навигаторе – пятьдесят километров. Час езды на машине, если нет больших пробок.

Комарово, как я уже сказала, – поселок элитный. Как московская Рублёвка, но не совсем. Комарово означает элиту происхождения, а не денег.

Вот у нашей семьи, например – денег нет, а элитная история рода есть. Поэтому мы – настоящие комаровцы. Каждый из нас это осознаёт. И, если каждый из нас будет честным сам с собой, должен признать: приятно ходить по дорожкам Комарово, думая, что ты принадлежишь к избранной части человечества, и здороваться с такими же избранными.

Когда Санкт-Петербург был столицей Российской империи, все самые знатные дворяне страны жили в нашем городе. Чтобы не тратить много времени на переезды, они строили себе дачи недалеко от Петербурга. Так что теперь их несколько, исторических и элитных поселков по дороге из Питера на Выборг и Финляндию. Их привычные названия мелькают передо мной каждый раз из окна нашей машины, когда мы движемся к Комарово: Репино, Солнечное… Все эти поселки в наше время относятся к Курортному району Петербурга и тянутся вдоль Финского залива, который плещется в нескольких метрах от шоссе. Слово «Курортный» говорит само за себя.

Во всех этих поселках сохранились старые дачи, где жили всякие знаменитости. В Репино жил, как можно догадаться, Репин. А еще (как я читаю для вас сейчас в «Википедии») Чуковский, Горький, Маяковский и разные другие. В Зеленогорске жили Салтыков-Щедрин, Менделеев, Блок. В нашем Комарово жила Анна Ахматова, балерина Галина Уланова, при царе балерина Матильда Кшесинская и Фаберже. В общем, цитирую «Википедию», – Комарово – «дачный поселок для выдающихся деятелей искусства, науки, литературы и кино». Бабушка всегда обязательно вспоминает, что в Комарово жил Иван Павлов – академик, первый нобелевский лауреат России – естественно, по биологии. Или что-то там такое, похожее на биологию.

С Павлова это началось или нет, не знаю, но именно в Комарово уже при СССР раздавали бесплатно дачи профессорам биологии. Не только им, конечно, – Ахматовой здесь тоже подарили дачу и всяким другим, при СССР людям бесплатно давали и жилье, и дачи, прежде всего тем, кто считался крут. Но если ты профессор биологии – тогда ты был просто обязан кучковаться со своими друзьями-ботаниками почему-то именно в Комарово!

Я как-то додумалась: может, советская власть специально так дачи распределяла, по профессиям, чтобы точно знать, кто из известных людей где находится?

Иметь дачу в Комарово в наше время тоже престижно. Но те, кто получил тут землю и дом по наследству, и те, кто просто купил здесь недавно даже самый распрекрасный особняк, сильно отличаются. Наша семья относится к первой категории. Мы – элита рода и духа, а не денег. То есть – настоящая элита!

Мне скучно в машине, и я фантазирую. Если бы кто-нибудь догадывался, какая детская чушь лезет иногда в голову тринадцатилетнего подростка! Я размышляю о том, что в прежние времена люди перемещались не на машинах, а на лошадях. Так что в какой-нибудь такой же июньский день какого-нибудь девятнадцатого века какая-нибудь девочка, как я сейчас, так же сидела и скучала, только не в семейном внедорожнике, а в карете. Которая несла ее из пункта А в пункт Б. По привычному семейному пути. Из особняка в Петербурге до дачи в поселке.

Я представляю, что на девочке был капор с лентами – синими, под цвет ее глаз. И красивое белое летнее пышное платье.

А вдруг родительский особняк этой девочки, еще оживленнее придумываю я, в Петербурге находился на нынешней Второй Советской? А ее дача – в нынешнем Комарово?! Тогда, получается, я двигаюсь сейчас точным образом по ее пути из пункта А в пункт Б. Хотя семейный путь этой девочки был, пожалуй, тяжелее моего. Ведь в карете ей приходилось ехать… Я задаю вопрос в инете и выясняю – ого – полдня, не меньше!

Открытие не открытие, если им не с кем поделиться. Я смотрю на сидящих со мной в машине.

За рулем – конечно, мама.

Маме сорок восемь, но выглядит она на десять лет моложе. У нее, как и у меня, черные волосы и синие глаза. Это у нас семейное. И фигура девочки-подростка. Маме некогда толстеть и стареть. Мама работает, как трактор, и обеспечивает всю семью.

Рядом с ней сидит мамин третий муж Сева. Ее бывший одноклассник и, как и предыдущие два ее мужа, безработный бездельник.

На заднем сиденье за Севой – моя старшая сестра Анфиса. Тоже безработная бездельница. И даже в институт не поступила. Ей двадцать один год. Анфиса – от первого маминого мужа, а я от второго, так что мы не похожи. Оба наших отца – к слову, чтобы уж не вспоминать о них больше – исчезли навсегда. Анфиса высокая, а я мелкая. У Анфисы карие глаза, каштановые вьющиеся волосы и профиль греческой богини. Между Анфисой и мной сидит Андрей. Бабушка называет Андрея в старинном стиле «Анфисин молодой человек».

Я не удерживаюсь и шепчу Андрею про девочку девятнадцатого века в карете.

– Не получится, – вполголоса и вполоборота ко мне бесстрастно сообщает Андрей. Умничает, чтобы Анфиска слышала. – Комарово и все поселки в этом направлении возникли после 1900-х.

Вместе со строительством железной дороги. Раньше там был лес.

Фрру-уу или как там – тпрру-у! Кони резко останавливаются, карета чуть не валится набок. С девочки в капоре снимают капор, спешно переодевают в менее пышное платье, в волосах у нее теперь уже ленточка, и она пересаживается в вагон железной дороги.

А мы приехали! Наша машина заезжает в Комарово и здоровается правым зеркалом с зелеными ветками деревьев.

Родовое гнездо. Праправнучка двух мегазвезд. Анфиса сомневается

Мы едем по улочкам Комарово – асфальтовым, узким, зеленым, пахнущим хвоей. Елки, сосны. Дома – двух—, одноэтажные, за длинными заборами.

Дома здесь, как знатные леди, гордятся своим происхождением, одеты по-старомодному и не стремятся ярко краситься. Наша дача покрыта узкими досками бледно-салатового цвета. Она точно такая, какой ее получили от государства родители бабушки, оба – профессора ЛГУ – в 1950-х. Иногда салатовую краску подновляют, но больше ничего не трогают. У дачи два этажа. Со второго выходит открытая веранда в форме полукруга.

В данный момент, когда наша машина подъезжает к даче, нам виден за забором второй этаж и эта веранда.

С веранды, взмахнув руками, с криком падает человек.

Второй человек, оставшийся на веранде, бросает на пол пистолет, выразительно плюет вниз, видимо, на упавшее тело, и смеется дьявольским смехом.

Мамин муж Сева меланхолично выходит из машины и отворяет ворота. Мама, улыбаясь, ведет машину с нами по песчаной, покрытой хвоей дорожке к дому.

Внизу под нашей верандой люди. Один сидит с рупором на пластиковом стуле. Кто-то весело бегает вокруг него – кажется, тот, кто упал с веранды. Куча техники и кабелей.

Мама подходит к человеку с рупором.

– Да-да, – говорит он. – Мы закончили на сегодня. Снято!

Наша старая выцветшая дача в Комарово приносит нам двадцать пять тысяч рублей за день киносъемки. Столько получала бы Анфиса в месяц, если бы работала. Ее (дачу, а не Анфису) можно увидеть в двух десятках современных телесериалов, в основном исторических или «ментовских». Есть большая база объектов для киносъемки в Питере и окрестностях, наша дача – в ней. И внешне, и внутри дача снята в одном из культовых российских сериалов, в котором главную роль играла мамина (и Севина) одноклассница, известная киноактриса.

Я могу пройти по нашей даче даже самой темной ночью без света или с закрытыми глазами.

Два шага по старому каменному крыльцу с двумя ступеньками, на которых лежит хвоя и растет мох. Дверь, бардак в первом, полукруглом пространстве с большими окнами: сюда составлены поцарапанные, лишенные части ножек или пробитые шкафы с деревянной резьбой и стулья с обивкой из ткани, какой не производят уже лет семьдесят; повсюду в кадушках и горшках цветы на толстых стеблях с мясистыми листьями; скалит на входящих зубы чучело медведя с подносом в лапах – единственная сохранившаяся материальная ценность от очередной погибшей маминой бизнес-идеи открыть совместное кафе с подругой. Груда обуви и домашних тапочек. Обувь снимаем, надеваем тапочки – снова ступенька и снова, уже двойные, стеклянные двери – и мы входим в гостиную-столовую.

У большого овального стола, покрытого линялой скатертью, спиной к нам стоит худая женщина в выцветшем халате; черные волосы с седыми ниточками собраны в пучок. Она держит на руках грудного ребенка.

Она не слышит, что мы вошли, и не оборачивается. Ее доброе, я знаю, лицо обращено к ребеночку.

– Добрый день, Ирина Александровна, – здоровается с бабушкой Сева.

– Мама, нельзя же так! – укоризненно восклицает моя мама, втаскивая в обеих руках тяжелые сумки с продуктами. – Снова калитка и дверь в дом нараспашку! Заходи кто хочешь.

– Съемочная группа же здесь, – без успеха пытаясь забрать у мамы сумки, заступается за бабушку Андрей.

– У нее все равно всегда двери открыты. Днем и ночью, – не сдается мама. – Твой же собственный ребенок тут, Андрей!

Это правда. Здесь вообще – два ребенка. На руках у бабушки – семимесячная Алёнка. И из комнат к нам выбегает двухлетний Стёпочка.

Алёнка и Стёпочка – дети Анфисы и Андрея. Только Анфиска и Андрей не женаты. Анфиса не хочет. Почему, объясню потом.

Мы разносим вещи по своим комнатам.

Проходя по первому этажу, вижу в открытую дверь Анфисину спальню. Сестра, сев на кровати, вздыхая, глядит на линялые обои, потертую мебель. На кухне мама, уже в домашней, растянутой и бесформенной, кажется, Севиной, футболке, варит в старой высокой медной толстостенной турке на плите кофе на всех, и что-то кипит в трех кастрюлях рядом. На стенах кухни простая белая плитка: еще советская, мама ее называет «кафель», когда-то это было круто. За маминой спиной у противоположной стены – три старые большие прямоугольные соединенные между собой стальные емкости, какие можно увидеть в школьных столовках за спинами поварих, они завалены горами немытых чашек и тарелок. По винтовой лесенке поднимаюсь на второй этаж. На маленькой переходной площадке, сколько себя помню, всегда лежат перевязанные веревками высокие пыльные кипы советских книг и журналов. Моя любимая комнатка с круглым небольшим окном, похожим на иллюминатор корабля, – еще мамина детская. В ней помещаются старая кровать, облезлая тумбочка и книжные полки. Я бросаю на застиранное блеклое покрывало на кровати свой рюкзачок. Заглядываю в круглое оконце.

За окном в тонкой поросли сосенок – простой синий деревянный одноэтажный домик. Это – дача соседа, академика-географа и по совместительству классика, написавшего всего одну приключенческую книгу, которая вошла в золотой список русской литературы и стала основой культового фильма. Академик давно помер, а меня интересует, приехала ли его праправнучка Дашка, моя подружка. У синего домика движения не видно. Хочется есть, и я спускаюсь.

– С этой лестницы сегодня девочка падала, – сообщает нам бабушка.

– Что вы говорите, Ирина Александровна?! Случайно? – тут же интересуется Сева. Он вообще к бабушке подлизывается. Боится, наверное, что бабушка будет его ругать за то, что он не работает, а пашет на всю семью моя мама.

Но Сева хоть и женат на маме три года, а бабушку не знает. Бабуля в жизни ни на кого не ругалась.

– Нет, знаете, Сева, специально. Съемка! – поясняет бабушка. – И так деточка падала, жалко очень, все бока, наверно, отшибла. А шесть этих… как их… дублей! Девчушке лет восемь, наверное!

Анфиса хмурит красиво изогнутые брови. Я знаю – Анфиска мечтает сняться в кино. Но нас с сестрой только раз в массовку взяли. Хотя мама хлопотала за Анфису, предлагала бесплатно снимать нашу дачу, но режиссеры не соглашаются. Есть вещи, для которых деньги не имеют значения.

Андрей, поцеловав Алёнку и Стёпочку, прощается со всеми и идет к выходу.

– Андрюша! Поужинать с нами! – всплескивает руками бабушка, и голос ее облекается в сталь. – Слушать ничего не хочу! Незамедлительно к столу!

Но Андрей – кремень, крепче бабушки. Он спокойно поясняет:

– Мама ждет. Это святое.

Открывает двойные стеклянные двери и выходит.

Все это похоже со стороны на обыкновенные малозначащие семейные разговоры. Но мама глубоко вздыхает.

– Мама, опять?! – резко реагирует Анфиска.

Я не знаю, кто в нашей семье больше подросток – Анфиса или я. Мама за Анфису переживает. За меня пока еще рано переживать, наверное.

– Такой хороший молодой человек! – восклицает мама.

Анфиса резко встает из-за стола, грохочет тяжелым стулом и быстрым шагом идет к себе в комнату. Мама спешит за ней. Дверь за ними закрывается, но мы слышим, что Анфиса кричит на маму. Та тихо оправдывается. Мы делаем вид, что ничего не происходит, и пытаемся светски беседовать за овальным столом.

Если бы в этот момент в нашей гостиной снималось историческое кино и бабушку и Севу одели соответственно эпохе, они двое смотрелись бы в кадре достоверными аристократами. А реквизитщика или как его называют – того, кто отвечает за предметы для фильма, – режиссер похвалил бы.

Над нами висит антикварная медная люстра с четырьмя рожками, в двух из которых, впрочем, отсутствуют лампочки, – Сева ничего не умеет, а у мамы не до всего доходят руки. На пятно на льняной скатерти бабушка водружает серебряный старинный молочник. Чай заварен в фарфоровом старом чайнике. Из большого шкафа-буфета темного дерева, украшенного резными листьями и цветами, достается коробочка с серебряными чайными ложками. Сева, как хрустальную, берет чайную чашку и многословно благодарит бабушку за отлично заваренный чай.

Алёнку унесли спать. Мы – кроме Стёпочки, у которого детский стульчик с личным столиком, – сидим на старых деревянных стульях с изогнутыми ножками. Бабушка называет их венскими. На нашу трапезу завистливо глядят от противоположной стены столовой два Атланта. Это деревянные барельефы еще одного шкафа – книжного.

Атланты стоят симметрично, с обеих сторон, держа на плечах верхушку шкафа. Под ними открыли рты с высунутыми языками два деревянных Мефистофеля, с узкими глазками, бородками и позолоченными рожками. Мефистофелям есть от чего высунуть языки – атлетические Атланты стоят на их головах. Над головами Атлантов идет поперечная широкая полоса с резными конями и причудливой растительностью. В стеклах шкафа отражаются мелкие квадраты английской рамы окна гостиной, а в глубине, как солнце в черных водах лесного озера, на темном, ветхом тускло блестит золото – буквы на корешках старинных томов. Одно только дореволюционное собрание энциклопедии Брокгауза и Ефрона занимает несколько полок.

На верху шкафа с Атлантами и Мефистофелями стоит большой деревянный корабль. Надпись по борту: «Севастополь». Тоже прадедушкиного времени. То ли самоделка, то ли купили. Мне корабли неинтересны, я не спрашивала.

Шкаф с Атлантами и Мефистофелями – приданое какой-то, кажется, сестры прадедушки. То есть отца моей бабушки. Когда семья получила эту дачу в 1950-х, шкаф перевезли сюда с другими вещами из города. Шкаф не сожгли даже в блокаду, когда были морозы. В шкафу – только старые книги: занятные, если начать разглядывать. По одному справочнику по химии, дореволюционному, с твердыми знаками на концах слов, я вдруг поняла химию. До этого не давалась мне химия никак, наш школьный учебник – отстой. Но однажды от нечего делать я достала из шкафа тот старинный справочник, раскрыла на теме «Валентность» – за валентность я до этого «пару» схватила – и вдруг с хода быстро эту валентность поняла. Там как-то всё просто и по-человечески написано, хоть этой книжке и больше ста лет. Читаешь и чувствуешь себя умным и понятливым. Вот бы по такому учебнику в школе учиться – все стали бы отличниками!

Перед атланто-мефистофельским шкафом располагается фортепьяно. Обыкновенная, даже поцарапанная груда старого дерева с надписью «Blüthner». И не заподозришь, что это, как говорит мама, – золотой запас нашей семьи на черный день!

Фортепьяно нам подарили соседи по даче.

Все настоящие комаровские семьи элитные, но у этих наших соседей семья – суперэлитная, причем… дважды!

В их семье во времена СССР поженились сын мегазвезды-писателя и дочь мегазвезды-композитора. Или наоборот. Это и сейчас такие известные фамилии, что члены их семьи могут вообще не работать. Они все так и делают. Я здороваюсь из этих потомков с двумя, теми, кого часто вижу в Комарово. Первый и живет всегда тут, на даче. Это молчаливый дяденька лет шестидесяти. Он говорит соседям только «Здравствуйте», «Хорошая погода» и «Доброй ночи», принципиально не дает интервью журналистам и ничем не занимается. Его внучка Ксения, студентка, часто – обязанность семейного пути из пункта А в пункт Б! – бывает в Комарово. Ксения – подружка нашей Анфисы.

Ксения и молчаливый дяденька и подарили нам фортепьяно своего предка – гения-композитора. Сказали, у них есть еще два в состоянии получше, а это им ставить некуда. Не продавать же – позорить честь фамилии.

Я не умею играть на фортепьяно. Но помню, когда нам занесли в столовую этот инструмент гения – мне было лет десять, – я, пока взрослые куда-то ушли, села просто так постучать по клавишам.

Не очень верю в ангелов и загробную жизнь, но как будто что-то… дышало тогда надо мной.

И я, собравшаяся, спотыкаясь пальцами, потренькать «Собачий вальс», вдруг что-то такое заиграла, не имевшее четкой мелодии, но… в этих звуках была – душа. Причем я не уверена – моя ли? И как будто я играть УМЕЛА.

Я даже испугалась тогда. Больше я никогда нигде так не играла. И за это фортепьяно с тех пор не садилась.

Хотя, если рассуждать с научной точки зрения, – может, это просто сила самовнушения открыла во мне скрытые резервы?

Если б я была ботаником-биологом, занялась бы такой любопытной темой…

Но нет! Я – не ботаник!

Какие еще предметы в нашей столовой, кроме старинных шкафов, фортепьяно и прочей рухляди, обожают киношники?

Про то, что фортепьяно принадлежало гению, кстати, киношники не знают. Мама всем нам приказала об этом молчать. Так что золотой запас нашей семьи на черный день стоит невидимкой у всех на виду.

Живописны еще изразцы на камине.

Камин в нашей столовой был с 1950-х. А изразцы для него мама с Анфисой лет пять назад притащили с помойки. Ну, это я так дразнюсь, не с помойки – с дачи одной старушки-графини. Графиня умерла, наследников не осталось, и ее дом в Комарово постепенно развалился. Мама с Анфисой увидели: под открытым небом лежат каминные изразцы необыкновенной красоты. Мама с сестрой отбивали их от кирпичей и таскали на себе два дня. Глянец. Квадраты изразцов обрамлены полосками цвета темного дерева с завитками на пересечении линий. Внутри квадратов на кремовом фоне – переплетения нежно-розовых цветков с бирюзовыми листочками. На самом верху камина – мама с Анфисой отыскали эти куски – повторяется тот же рисунок из цветков и листьев, но в форме короны. Камин со старинными изразцами мы не топим – давно засорен. Когда киношники его не снимают, на нем сидят в ряд Стёпины мягкие игрушки.

Что еще в столовой интересного древнего? Советский большой черный телефон с цифрами на диске. Когда моя бабушка была молодая, телефон на даче и даже в квартире был роскошью. Невероятно, но телефон рабочий. Мы звоним бабушке по нему сюда, в Комарово, а она нам – на Вторую Советскую, где тоже сохранен городской телефон. Наша бабушка живет в Комарово постоянно. Наверное, молодой она ездила сюда из пункта А в пункт Б, а потом осталась тут навсегда. Черный советский телефон стоит на Стёпином игровом столике с ярким мультяшным рисунком.

И такой микс старого и нового во всем. Фоном идет разруха: камин дымит, потолок гостиной протекает после дождей, а при подведенных трубах – это тоже была роскошь на дачах в прежние времена, да и сейчас не на каждой даче есть водопровод – в ванной течет ржавая вода и унитаз плохо смывает. Сева ничего не умеет, а мама умеет не всё…

…В столовую после скандала возвращаются мама с Анфисой. Анфиса с видом оскорбленной королевы садится за стол. Кроткая бабушка забывает налить Анфисе чаю. Все беседуют. Анфиска встает, наливает себе чай и идет вместе с чашкой к шкафу-буфету – за ложечкой.

Вжих! – с буфета летит рыжий вихрь.

Это – белка! Мы забыли: бабушка приютила белку, которую покусала собака. Белка живет где хочет, а туалет у нее исключительно на буфете.

В Анфисину чашку с верха буфета с бульканьем падают коричневые шарики.

Вечером к нам приходит Ксения – та самая праправнучка двух гениев, писателя и композитора. У нее розоватое, словно сияющее изнутри, без единого прыщичка или пятнышка лицо с вежливым-мечтательным-слегка-восторженным выражением. Она в очочках, хороших джинсах и белоснежной кофточке. Ксения всерьез считает нашу Анфису равной себе. Оторвалась совсем барышня от жизни! Забавно, как уважительно Ксения разговаривает с Анфиской. Впрочем, сестра умеет сделать деловую физиономию. А ум нашей Анфисе заменяет резкость, которую можно принять за уверенность – свойство великих. Анфиса сидит с Ксенией на скамье возле нашего дома.

– Я не могу выйти за Андрея замуж, – с вытаращенными от напряжения глазами объясняет Анфиска Ксении, стараясь подбирать культурные слова. – Он не нашего круга!

«Однако ж ты родила от него двоих детей», – возражаю про себя я. Беседа двух девиц хорошего происхождения мне слышна через открытую форточку. Я сижу в гостиной вместе с племянниками. Алёнка в данный момент тащит в рот мой палец, а Стёпочка прилежно отрывает голову игрушечному зайцу.

Праправнучка двух великих деликатно поворачивает разговор на какое-то забавное происшествие, которое случилось с ней в Комарово в отсутствие Анфиски, и попутно – гены гения-писателя! – нечаянно рождает изящный каламбур. Мне даже хочется его записать для истории, но Стёпочка кусает Алёнку за нос, и я каламбур забываю.

Потом Ксения с Анфиской выходят на вечернюю прогулку по улице. Минут через сорок сестра возвращается.

– Ксении надоело писать постоянную авторскую колонку в журнал «Сноб»! Она, видите ли, отказалась! – язвительно докладывает нам Анфиса.

– Да? (Мама втайне мечтает быть писательницей. Но наши почтенные предки, увы, не имели отношения к литературе, и продвинуть маму некому.)

– Да. Тридцать тысяч за одну колонку в месяц ей, видите ли, не нужны!

– Тридцать тысяч?! – прищелкивает языком Сева.

– Ну, может, за две колонки в месяц тридцать тысяч. Или шестьдесят. Или шестьдесят – за одну колонку, – привирает, морщась, Анфиса. – Я не помню.

«Конечно! О чем ты можешь помнить, кроме самой себя?» – сердито думаю я.

Вы, может быть, подозреваете, что я тайно влюблена в Андрея?

В него сложно влюбиться. Худой. Лицо нервное. Одет, как я догадываюсь, в секондхэнд. У него отца нет, а мама – присядьте, чтобы не упасть, – уборщица в Комарово!!! У Андрея нет образования, он шабашит на ремонтах дач. Это просто нонсенс. Как Анфиса его выбрала?!

Ну, если ты ездишь всю молодость по семейному пути из пункта А в пункт Б, то по теории вероятности познакомиться имеешь шанс в этих пунктах преимущественно. В пункте Б, в Комарово, притом – романтика: море, сосны, воздух, черника, домик Ахматовой. Компании.

Я не знаю, почему Анфисе понравился Андрей.

А почему он в нее влюблен – понятно.

До и после поцелуев

На следующее утро в Комарово происходит неслыханное событие.

– Саша, Анфиса! Нужно вернуться в город! – сообщает мама.

– В субботу? Раньше вечера воскресенья? Что это случилось? – интересуется, разглядывая новенький шеллак на ногтях, сестра.

Оказывается, мы забыли привезти бабушке тетрадь.

– Ой, ну Андрей где-нибудь достанет. Что тут, в Комарово, канцтоваров нет?! – делает гримаску Анфиса.

Я знаю, ей хочется погулять с Ксенией вечером вдоль дач. Мне иногда кажется: Анфиска мечтает встретить в Комарово какого-нибудь молодого олигарха. А может, и немолодой сойдет. Я все-таки очень плохо думаю про сестру.

– Это – не простая тетрадь. Семейная реликвия! Бабушкин дневник. Который она ведет с пяти лет, – напоминает мама. – Который кто-то, – мама выразительно смотрит на Анфису и меня, – обещал бабушке перевести в цифровой формат. Но так как от кого-то этого не дождались, то бабушка решила дневник перепечатать сама.

Точно. Теперь я вспоминаю. Бабуля, действительно, освоила компьютер – еще в последние годы работы на кафедре СПбГУ, уже будучи пенсионеркой, научилась бодро жать на клавиатуру. И вот теперь, на досуге, решила взяться за этот труд.

Дневник бабули остался на Второй Советской. А бабушка ждала, что мы его привезем.

– Может быть, ей мало осталось, – шепчет нам с Анфисой мама. – Тридцать третьего года рождения все-таки. Нужно исполнить ее просьбу!

Да, тридцать третьего, это правда. Моя мама у бабушки поздний ребенок, как и я у мамы.

– Ты и десять, и пятнадцать лет назад говорила то же самое, – морщится Анфиса. – Что ей сделается? Не пьет, не курит. Живет на природе. Ладно. Позвоню Андрею.

Андрей появляется после Анфисиного звонка через пять минут. Мама отдает ему ключи от машины.

– Хойю еще привезите! Цветок, цветок! Бабушка просила! – кричит и машет вслед рукой мама.

Я вытираю ладонью рот. Мама на прощание нас поцеловала – меня и Анфису в губы, Андрея – в обе щеки. По три раза! Притиснула и чмокнула. Ненавижу эту мамину привычку. Как… целующийся советский Брежнев! Старинный, видите ли, русский обычай. Вирусы вообще, между прочим!

Мы едем. Андрей за рулем. Анфиса рядом в айфоне. Последняя модель. Андрей ей купил. Андрей, не отрывая взгляда от дороги, спрашивает:

– С пяти лет дневник бабушка вела? Интересно!

– Тогда все вели, – равнодушно отзывается Анфиска.

– А этот… цветок ей зачем?

– О, это – семейная легенда! – восклицаю я немного иронично. – Цветок в нашей семье уже триста лет.

– Да ладно? Круто! – почтительно оценивает информацию Андрей.

– Цветок как цветок. Воняет сильно. Вообще надоели эти ахи, – срывается резкая Анфиса. – Ах, дневник, ах, блокада! А у нас никто даже не воевал.

Я молчу. Тут я сестру – редкий случай – почти поддерживаю. Да, не воевал, дедушка карты какие-то рисовал для фронта. И в блокаду от голода у нас никто не умер. Только какой-то дядя Володя случайно погиб при обстреле. Наша семья как ученые получала повышенные спецпайки. Прадедушка, отец бабушки, тот самый, которому потом дачу дали в Комарово, умудрился в блокаду защитить докторскую диссертацию по ботанике или чему-то такому. Позор, по-моему. Все мужчины на фронт ушли. А он в институте отсиживался. И не старый совсем уж, ему лет сорок тогда было. Подумаешь, ценность – ботаник. На фронт уходили и писатели, и актеры знаменитые. В общем, девятого мая мне за нашу семью бывает стыдно. Все одноклассники несут портреты родных в «Бессмертном полку». Эссе сдают по истории, о своих предках в блокаде и на фронте рассказывают. А мне портрет нести некого, и от эссе я каждый раз ищу причины уклониться.

Дальше мы едем молча. Андрей неодобрительно – я вижу это по его спине, а потом по глазам в зеркальце водителя – молчит.

Начинается Питер. В окне машины ничего интересного. Сплошная реклама. А что еще увидишь в мегаполисе? Баннеры, вывески на каждом доме. Этот город думает только о еде, одежде, мебели и всем другом, что можно купить за деньги. Я утыкаюсь в телефон.

Наконец, мы приезжаем в нашу квартиру на Второй Советской.

Особняк актрисы. Анфиса ревнует. Внезапное решение

Едва мы трое перешагиваем порог квартиры – позади раздается звонок в дверь.

– Ну, еще бы! – язвит Анфиса. – Если б наша Саша очутилась где-нибудь на Северном полюсе или необитаемом острове, к ней через пять минут в дверь позвонил бы друг.

Это правда. Друзей у меня много. В данный момент давит кнопку звонка и, не дожидаясь ответа, топает через порог моя подружка с этажа ниже Лиза Охапкина.

Мы с Лизой влетаем в детскую. Там для меня и моих подруг даже трехъярусная кровать – Андрей сколотил два года назад. (Несколько подруг живут в пригородах и, если заканчивает ходить транспорт, остаются у нас ночевать.) Мы с Лизой машем руками и обмениваемся новостями. С Лизиной новостью я влетаю обратно в гостиную. Попутно лезу в холодильник и открамсываю криво ножом гигантский кусок сыра для Лизы, плюхаю сверху шматок масла и всю конструкцию маслом вниз, как фокусник, переворачиваю на булку. Мамино-бабушкино правило: накормить пришедшего гостя. Такой же бутер делаю для себя и нахожу чайник.

Анфиса ушла к себе в комнату валяться на кровати. Я тащу Андрея к чаю. Он отказывается. Наши препирания слышит Анфиска и возвращается.

– Пасиб. У вас очень интересная квартира, – не зная, что сказать при старших, говорит с набитым ртом Лизка. – Прям как в музее.

– Ага. Очень интересная. Путешествие на машине времени в пятидесятые, – нехотя поддерживает беседу с малявками Анфиса, восседая на диване.

Андрей, пользуясь тем, что от него отстали, ретируется в ванную комнату. Там он сейчас увидит сломанный замок на двери. Через пару минут оттуда раздается стук молотка. Увидел!

Про пятидесятые – это да. Тут сестра опять попала в точку!

Я уныло обвожу взглядом нашу квартиру. Нет, не так, не так убого и бедно должно выглядеть семейное гнездо петербургской интеллигенции, хотя бы и трехкомнатное и в старинном доме в центре!

Анфиска вздыхает. Я думаю, что она сейчас, вероятно, вспомнила про Марсово поле.

На Марсовом поле, в суперэлитном районе Питера, живет мамина одноклассница, та самая, которая известная киноактриса.

Мы с мамой и Анфиской раз были у нее в гостях.

Дом – особняк девятнадцатого века. В нем актриса выкупила коммуналки у… одиннадцати семей! Сделала из них четыре комнаты. Небольшой такой себе двухуровневый дворец.

Пятиметровой высоты потолки с натуральной лепниной и позолотой. Гостиная с белыми колоннами и белым роялем. Стены, как в музее, сплошь увешаны картинами и гигантскими зеркалами в позолоченных рамах. Парчовые, как одежда Ивана Грозного в учебнике истории, занавеси на окнах. За панорамным окном гостиной близко – девять куполов храма, расписанного, как старинная резная шкатулка.

– Лежу в спальне в мраморной ванне в пене, окруженная зажженными свечами, и любуюсь в открытую дверь на храм Спаса на Крови, – хвасталась актриса таким тоном, будто она этот храм купила тоже.

Камин актрисы в столовой – это вам не изразцы, которые Анфиса и мама таскали с помойки.

Каждый актрисин изразец вылеплен известным питерским скульптором. А позолоту камина выполнил знаменитый театральный художник. Реставраторы сделали для актрисы кровать – копию кровати какой-то царицы – с ручной резьбой и золочением.

Все комнаты «дворца» соединены по кругу дверями, видимыми и потайными. Актриса сказала: чтобы можно было бегать, как в исторических фильмах дворянские дети бегают по дому, открывая двери поочередно. Только у актрисы никто не бегает. Живут в этом дворце всего двое: актриса и ее дочка, моя ровесница. У меня трехъярусная кровать, а у актрисиной дочки – двухуровневая детская комната размером с нашу квартиру.

Сам дом актрисы на Марсовом поле – исторический. В «Википедии» пишут: «Охраняется государством. Памятник архитектуры классицизма в стиле ампир». А про ампир пишут, что это – театральный стиль. В доме – историческая витая лестница. Но на этом подлинность кончается. Вся актрисина роскошь внутри квартиры – не старинная. Актриса играет в старину. Все предметы, от мраморных колонн до столовых ложек, на самом деле новенькие. Из настоящего старинного здесь лишь несколько антикварных вещей на мраморных полках. Они старинные, но не актрисиных предков. Она эти фигурки купила. Купила себе чужое прошлое и играет в него.

Вспыхнувшее в моей памяти золото актрисиной квартиры гаснет в пыли.

Мне стыдно за нашу квартиру. Вся она – выцветшая, старая.

В ней, по сравнению с актрисиным особняком, наоборот, нет ни одной новой вещи, да что там – нет ни одной вещи, купленной в двадцать первом веке. За исключением нашей одежды, телика и некоторых предметов кухонной утвари. Именно некоторых: например, мама давит чеснок чеснокодавилкой времен СССР. Мощная, скажу вам, штука. А бабушка хранит уксус в стеклянном графине для уксуса, допластиковой эпохи, со стеклянным шариком-пробкой.

Анфиса сидит на потертом диване. В актрисиной квартире были масляные картины в массивных рамах. А над Анфисиной головой и повсюду на стенах – очень старые рисунки простым карандашом в тонких деревянных рамочках и есть пара небольших акварелей, на всех них – деревья, кустарники, природа. Ботаника, в общем! Всюду у нас – книги. Не новенькие глянцевые, как художественные альбомы в актрисиной квартире, а старые, с истертыми обложками. На книжном шкафу в гостиной всегда стоят знакомые мне с детства статуэтки: Добчинский и Бобчинский, Хлестаков, Чичиков, Плюшкин, Коробочка и еще несколько героев Гоголя. Ленинградский фарфоровый завод, 1950–1960-е годы. Общая стоимость девяти статуэток серии – 300 тысяч рублей в Интернете. Анфиса смотрела. Но бабушка и мама никогда не продадут семейную реликвию.

У моей сестры давно подсчитаны также стоимость рояля гения, шкафа с Атлантами и Мефистофелями, собрания энциклопедий Брокгауза и Ефрона и других старинных книг, шкафа-буфета с резными листьями и цветами, старинной посуды, самой профессорской дачи в Комарово и даже квартиры, в которой мы сейчас сидим. Анфиска мечтает продать все это и купить квартиру себе и какое-нибудь жилье для остальных членов семьи. То, что Анфиса могла бы для начала хотя бы пойти работать, сестре в голову не приходит.

В чем сестра абсолютно права, так в том, что почти всё здесь, в квартире, – не имеющая ценности рухлядь. Мне стыдно сейчас перед Лизой. Я была у Лизки дома: у них нормальная квартира с евроремонтом. Но пока в нашей семье работает одна мама, денег на ремонт нам не накопить.

…С антикварного деревянного буфета, похожего на комаровский шкаф-буфет, спрыгивают прямо на стол, за которым мы едим, два кота и задирают хвосты перед нашими тарелками. Котов зовут Шалун и Коврик. Они так и были найдены, парой, еще крошечными котятами, пять лет назад мамой во дворе. Когда мы уезжаем в Комарово, оставляем бандитов с запасом еды в квартире.

Лиза вздрагивает. До этого коты сидели наверху буфета совершенно неподвижно, как две симметричные большие статуэтки.

Наглые животяры бродят по застиранной скатерти с желтыми пятнами и лезут в тарелки. Бабушка и мама не гоняют их со стола, чудовища привыкли.

Я сбрасываю котов на пол и вспоминаю, о чем Лиза рассказала мне в детской.

– Лиза и ее семья приглашают меня в поход! По Ладожскому озеру! На двух моторных лодках! На восемь дней! Ночевка в лесу в палатках!

– Ну, поезжай, – пожимает плечами Анфиса.

– Ты с ума сошла? Ребенок один с чужими людьми. Ладога, кто не слышал, коварна! И поход – в первый раз в жизни, как я понимаю?

Это Андрей вернулся из ванной.

На его вопрос я только морщусь, словно меня кто-то кусает. Я не могу Андрею соврать.

– Значит, не поедет, – равнодушно меняет решение сестра.

– Я хочу! Хочу-хочу-хочу! – воплю я. – Мне что – все лето провести в Комарово?! Хочу пе-ре-мен!!!

И в такт этому самостийному рэпу стучу ложкой по скатерти. Лизка смотрит на меня виновато.

– Значит… Я поеду. С Сашей. Тебя, видимо, спрашивать бесполезно, – говорит Анфисе Андрей. Пожалуй, резковато. Что это с ним? Обычно он ей не перечит.

Анфиса удивленно приподнимает красивые брови. Смотрит на Андрея. На меня. На Лизу.

Лиза меня постарше. У нее длинные распущенные кудрявые волосы. Она блондинка от природы. И глаза голубые. Лизка, наверное, будет красивая. Когда вырастет. Ей сейчас лет пятнадцать, кажется. А может, шестнадцать?

И тут вдруг Анфиска говорит:

– Ладно. Я с вами поеду.

Что это с ней? Не ради меня же. Анфисе тоже надоело Комарово? Но не до такой же степени, чтобы она согласилась на такую некомфортную и нетеплую вещь как путешествие по озеру!

У меня закрадывается подозрение: Анфиса не хочет, чтобы Андрей ехал один со мной и Лизой? Ревнует Андрея к красотке Лизе? Но Лизка же еще ребенок! И вообще – чтобы моя королевна-сестра ревновала своего слугу?! Невиданное дело!

– Восемь дней – не так уж долго. Маме позвоню, что приедем позже, – говорит Анфиска нарочно растянутым голосом. Как будто царица принимает решение, а все ее почтительно ждут.

Так и не поняв до конца это невероятное происшествие, я бросаю над ним раздумывать. Ур-ра! Мама Анфиске точно разрешит что угодно! Я вырвалась из плена! Мой заколдованный путь из А в Б, от Второй Советской до Комарово, впервые резко поворачивает в сторону!..

3

…Долго вглядываюсь в воду озера. Кажется, можно выходить. Шум уходящего катера тех, кто стрелял в меня, стих.

Я выползаю из-под толстой ветви дерева, под которой пряталась, и бегу изо всех сил в лес.

Тут тишина. Сосны качаются вверху – полная медитация, чтоб ее. Только сердце стучит. И живот бурчит. Я вспоминаю, что с утра ничего не ела.

Сегодня утром мы выплыли на озеро. А до этого на завтрак съели котлеты и кашу. Гречневую. Кашу сварил Андрей, а котлеты он купил в магазине. И велел всем до ушей налопаться перед походом. Так и сказал. Я съела две котлеты. Молодец Андрей!

Я дрожу. Футболка и шорты почти высохли, мокрые волосы тоже, но все равно холодно. Конец июня в Ленобласти: среднесуточная температура плюс четырнадцать. Солнце медленно уходит к левой стороне озера.

Я сажусь на землю, утыкаюсь носом в коленки и реву, реву, реву. Всё мое отчаяние прорывается в слезы. Где Анфиса? Где Андрей? Где Лиза и ее родные? Я забыла, забыла про них…

* * *

…Когда сегодняшним утром мы вышли на моторках, светило солнце. Потом Андрей заметил тучку. Все, кроме меня и Лизы, объявили его паникером.

Все – это Анфиса. В лодке были мы вчетвером. Лизины родители и взрослая Лизина сестра с мужем плыли во второй моторке.

– Если будут тучи, надо приставать к берегу, – хмуро сообщил Андрей.

А на Анфисины возражения спросил:

– Кто знает, зачем вдоль берега Ладожского озера прорыты два канала? По сто с лишним километров каждый?

– Чтобы туристам кататься. Бабло. Типо́ Венеция, – лениво предположила Анфиса.

– Ответ непросвещенного человека. Каналы прорыли потому, что при Петре Первом на Ладоге гибло по тысяче судов за лето. Торговых. Из-за внезапных штормов. Бабло минус, – поддразнил Анфису Андрей.

Они спорили, а всё вокруг понемногу мрачнело.

Сотовые здесь не брали. Андрей махнул рукой Лизиной маме, смотрящей на нас с лодки, идущей впереди. Показал: пойдемте, мол, к берегу! Она весело помахала рукой ему в ответ и отвернулась, болтая с Лизиной сестрой.

– Мы вообще три раза ходили так. Два в прошлое лето и один в это. И ничего не случилось! – бодро сказала Лиза.

Через полчаса обрушился ветер, поднялись волны.

Лодка с Лизиными родственниками в это время зашла за поворот и исчезла из вида. Когда мы приближались к этому же повороту, вдруг нашу лодку захлестнула волна. Мы перевернулись. Мотор моментально замолчал.

Волна накрыла меня с головой и потащила вниз, но я успела захватить кусочек воздуха. Этот кусочек я старалась задержать, но он сам выталкивался из легких по капельке и кончался, кончался… Я боролась с тем, чтобы не вдохнуть воду, и понимала с ужасом, что вот-вот вдохну. В этот момент спасжилет вытолкнул мое тело над водой. Я закашляла.

Кругом – никого.

Вижу берег вдалеке.

Волна играет моим телом, как безвольным мячом – бросает вперед к берегу и откидывает назад.

После долгой борьбы с водой я, наконец, упала на этом берегу.

Было ужасно холодно. Ужасно!!!

Я, стуча зубами, стала вспоминать: что там Андрей говорил? Он говорил что-то нудно, пока собирались в дорогу на Второй Советской, а мы с Лизкой хихикали и почти не слушали.

«Выжать мокрую одежду» – вот что он сказал.

Спотыкаясь, как старуха, я пошла на дрожащих ногах по берегу. Стянула с себя спасжилет и любимый маленький рюкзачок. Рюкзачок был сначала один за моими плечами, но Андрей настоял, чтобы я сверху надела спасжилет. Рюкзачок уже я настояла оставить: он плоский, зато в нем косметика и зеркальце.

За кустами я выжала и надела обратно майку, шорты, нижнее белье. Догадалась, пока все это выжимала, повесить на ветку ветровку. Она тонкая и от ветра моментально почти даже высохла.

Следующей мыслью было – разжечь костер. Его увидят и с воды, и с воздуха, когда будут меня искать. И я согреюсь!

Ура! Нащупала в кармане ветровки с молнией спички. Андрей дал мне, Анфисе и Лизе при сборах спички в полиэтиленовой упаковке. Сам заклеил полиэтилен утюгом.

Меня швыряло от оптимизма к депрессии, как недавно волной к берегу и от берега.

А если никто не будет меня искать? Если все, кроме меня, утонули?!

Тогда еще восемь дней мама и бабушка нас не хватятся. Ведь Анфиса позвонила им и сказала о поездке и что связи не будет. Я умру здесь.

Слезы хлынули. Рассуждаю тут. А Андрей, Лиза, Анфиса, все мои любимые люди утонули?! Ну почему же утонули?! Может быть, даже обязательно живы! И уже собрались вместе! Та, первая, лодка вернулась и подобрала моих. И прямо сейчас все начнут поиски меня!

А мне холодно. Очень-очень-очень. От ветра и того, что я мокрая.

Я, конечно, услышу моторку! Так что надо пройти немного вперед – искать сухие ветки для костра. Вон лесок впереди. А здесь, на берегу, – сосны и чуть-чуть елок. По бокам от какого-то песчаного бугра.

Но все ветки мокрые. Здесь явно прошел ливень.

Из памяти снова выплыл голос Андрея: «Еловые ветки греют. Их, если постараться, можно оторвать. Подстелить под себя. И накрыться сверху».

Я, скуля откуда-то из живота, как зверек, дрожа от холода, бегу мелкими шажками к еловым веткам и обеими руками с силой дергаю их вниз. Получается!

Еще удача, просто гигантская! С одной стороны песчаного бугра выворочено, наверно, бурей с корнем большое дерево. Получилась в песке дыра-нора. Я в нее помещусь, если скорчусь, – я маленькая и худая. И погреюсь!

Я стряхиваю капли с еловых веток и стелю их на песок норы. На мне поверх выжатой одежды – немного влажная ветровка. Спасжилет и рюкзачок пусть побудут в кустах. Я немножко согреюсь и…

…Я просыпаюсь. Сквозь еловые ветки, которыми я прикрылась с головой в норе, пробивается слабый луч света. Солнце, нехотя выглядывающее из-за облаков, значительно спустилось к краю озера. Ой, сколько же прошло времени? Не узнать: сотовый утонул, я держала его в руках, когда нашла волна…

Вдруг приходила моторка? А я не слышала?!

Точно! Теперь я вспоминаю, что сквозь сон слышала звук мотора. Ах, я овца! Растяпища!!! Устала она, видите ли. Коленки у нее, понимаете ли, дрожали и подгибались. Проспала свое спасение! Что если меня искали и… уехали?!

Где-то в глубине леса мне слышатся как будто приглушенные голоса!

Так я побежала навстречу ТЕМ троим убийцам. Еще даже кричала по дороге, кажется, что-то вроде «Эй! Ау-у! Я ту-уут!!!» Потом увидела на полянке их. А потом в меня начали стрелять…

* * *

…Так. Это все прошло, прошло! ТЕ уехали. Сегодня точно не вернутся. Ночь впереди.

А вдруг вернутся? Нужно разжечь костер, но как-то, чтобы огонь не был виден.

Я брожу по кустам и ищу спасжилет. Он яркий, оранжевый. Вдруг ТЕ его нашли? И главное – рюкзачок! В нем – моя жизнь, мое богатство: еда!

В рюкзачке должны быть: маленькая палка копченой колбасы и пакет с сухарями. Андрей мне, Анфисе и Лизке на Второй Советской перед походом раздал разную еду, а больше всех нагрузил собственный рюкзак, всякими котелками, посудой и прочим.

Только бы ТЕ не взяли мой рюкзачок, думаю я. Тогда у меня будет еда. Спичками разведу костер. Подумаю потом, как вскипятить воду из озера! Главное сейчас – тепло от костра! Надену спасжилет, он меня согреет. Ноги оберну полиэтиленовым пакетом, я читала про одного мальчика, заблудившегося весной в Ленобласти, что если бы он на ночь обернулся полиэтиленовым пакетом, то остался бы жи… В общем, хорошо, что пакет есть точно – в нем лежит колбаса.

Диких зверей я не боюсь, бодро рассуждаю я, бродя вдоль кустов в поисках рюкзачка и спасжилета. К костру звери не подойдут. Ура-ура-ура! Вот и мои вещи! Видимо, погоня за мной была чуть левее этого места, и ТЕ их не увидели. Вот рюкзачок! В нем – еда!!!

Я дергаю молнию на влажной материи рюкзачка. Разворачиваю полиэтиленовый пакет. Ого, тут даже два пакета! Один обернут другим, так что внутри первого почти сухо. Прекрасно!

Колбасы в рюкзачке нет.

Сухарей нет.

Ни крошки еды.

В пакете – только тетрадка.

И цветок.

Большой отросток цветка хойи, завернутый в полиэтилен, и бабушкин дневник, которые мне надо было отвезти в Комарово.

Часть II. Ира

…Добежать бы до дерева!

Вот оно – передо мной. Сосна. Коричнево-янтарная кора с отслаивающимися чешуйками. Близко. Но за моей спиной – завывание и взрыв. Бомба! Бегом в лес! Спасительный лес!

Дерево принимает мои ладони, я, быстро приобняв его туловище, отталкиваюсь от него и протискиваюсь (смотрю на свои движения, как в замедленной съемке, не глазами, а будто изнутри себя, откуда-то из области сердца) вперед, в чащу спутанных тонких стволиков, веток! Мои ноги сами расталкивают их, то ищут опору во внезапной пустоте, то спотыкаются о кочки; я почти падаю. Вонзаются со всех сторон в бока, руки, щеки острые сучки; на ладони, как чужой, мелькнувшей перед глазами, я замечаю капли крови, но еще сильнее раздвигаю руками и ногами то, что на пути, продираюсь вперед. Гремят взрывы. Их повторяет эхо от стволов деревьев. О, не пугай меня, мой добрый лес! Еще больше меня испугать невозможно!..

…Я просыпаюсь. Тикают старые часы с маятником в моей комнате. Я на даче в Комарово. Мне – восемьдесят восемь лет. У меня взрослая дочь, зять Сева, две внучки, Саша и Анфиса, я прабабушка двоих правнуков, Алёнки и Стёпочки. Но иногда, как сегодня ночью – какая тревожная нынче ночь, сердце мое болит отчего-то! – мне снятся сны, в которых я – маленькая девочка. И мне всегда в этих снах – восемь лет… Ровно восемьдесят лет назад… Отчего моя память возвращается туда? Разве можно назвать это время лучшим? Лучшие годы – пора любви родных, когда все они еще живы…

Решительно не спится нынче. Думаю о дневнике, который обещали привезти из города мои внучки Саша и Анфиса. Стану перепечатывать его. Это – первая тетрадка моего дневника, в которую я записывала с 1938-го, с пяти до девяти лет. Самая ценная изо всех, потому что в ней оказались в тот год записи Володи.

Помню день, когда мамочка подарила мне эту синюю тетрадь и сказала своим ласковым, мелодичным, как колокольчик, голосом: «Записывай, дочка, пока коротко, самое важное, что случится с тобою. Это поможет тебе самой понять, что у тебя на уме и в сердце». Я умела писать в пять лет печатными буквами и написала тут же что-то…

Я закрываю глаза и вновь чувствую себя ребенком, любящим и любимым всеми вокруг. Я чувствую счастье…

И всего лишь позавчера, 18 июня 1941 года, я, Ирочка Танина, коренная ленинградка, проживающая в центре в коммунальной квартире на улице Четвертой Красноармейской, будущая первоклассница, восьми лет, синеглазая, с черными косичками (синий цвет глаз и черные волосы – это у нас фамильное), по-моему, довольно симпатичная, начала бы эту историю так.

Колокольчики и Ниагарский водопад

Сколько же здесь белых колокольчиков! Белое море!!!

Сколько их расцветало недавно,
Словно белое море в лесу!
Теплый ветер качал их так плавно
И берег молодую красу, —

декламирует папа чьи-то стихи, – он тьму их помнит наизусть! – и слова «молодую красу» ладонью посылает маме.

Та улыбается.

Папа, мама и я идем краем цветущих колокольчиков. Они здесь действительно только белые!!! Чудо!

Папа – в парусиновых летних брюках, подпоясанных ремнем, белой рубашке с короткими рукавами и коричневых сандалиях. На голове – светлая шляпа: солнце, и потом – профессор перед студентами должен смотреться хорошо. Мамочка – в летнем белом платье с мелкими синими цветочками и светлых босоножках с белыми носочками.

– Ты сама, Маруся, похожа на белый колокольчик, – говорит ей папа.

Мама смеется своим колокольчатым смехом.

Мамочка работает с папой на одной кафедре, и ее студенты тоже здесь, идут следом. Но мама не в костюме, потому что сейчас не институт, а практика!

Любимейшая моя летняя практика в Саблино!

На практику приезжаем каждый год в начале июня. Дачный поезд доставил нас на прошлой неделе из Ленинграда в Саблино. Поезд громко пыхтел, верно, было ему, бедняге, жарко: июнь в этом году теплый, солнечный! Вместе с нами, раньше и вслед за нами в Саблино с радостью, шутками приехали и расселились студенты и преподаватели.

Саблино – поселок в сорока километрах от Ленинграда. Вообще-то по-правильному поселок называется Ульяновка, от фамилии Владимирыльича Ленина, но его все называют Саблино, по-старинному, от какого-то купца, кажется. Я могу выговорить без запинок и ошибок: в Саблине – учебно-научная база Ленинградского университета. В построенных для нас специально одноэтажных бараках живет четыреста человек. Большие комнаты, живут человек десять – двадцать, мальчики и девочки отдельно. Меня зовут к девочкам в комнаты, я ем сладости. Студенты: географы, геологи, геофизики, биологи. Наша кафедра – ботанической географии. Наша, а чья же еще? Папа и мамочка работают на ней с молодости, с 1920-х годов. А я – с пяти лет.

Сейчас мне восемь, и я – сотрудник с опытом. За моими плечами с лямочками желтого летнего сарафана – три летних практики в Саблино. Нынче – четвертая!

Когда мне было пять и шесть лет, в первые практики в Саблине, я умела еще только смотреть показания термометров и записывать их. Это для практики по климатологии. В семь и теперь, в восемь лет я записываю и с анемометров. Эти показывают скорость ветра. В коричневом чемоданчике, закрытом на два крючка, спит, когда не работает, анемометр, похожий на человечка. У него круглая голова, на которой из надписи большими буквами по полукругу АНЕМОМЕТР РУЧНОЙ получается улыбка до ушей. На голове у него еще большой циферблат и два малых. Туловище «человечка» коротенькое, из двух круглых лопастей. Те вращаются, когда анемометр работает.

Кроме климатологии, есть другие предметы наших первого и второго курсов, все ва-а-ажные! И наш поход вдоль белых колокольчиков – это вам не гуляние, а практическое занятие.

Папа указывает рукой и говорит идущим за нами студентам что-то вроде «Ладожская свита является переходной между саблинской и тосненской свитами, и ее породы…». Студенты наклоняются, смотрят и записывают в тетрадях. Я вспоминаю, как в первый раз услышала слово «свита», и фыркаю. Я услышала его на прошлой практике в Саблино, мне было тогда семь лет, и меня в первый раз взяли в поход в эти места. Слово встречалось мне в сказках. Я тогда думала: кажется, у Голого Короля была свита. И у Снежной Королевы. Но, так как случилась революция, и Ленин выгнал царя, то и королей нынче нет. А раз нету королей, нет и свит. Свита – это, кажется, одежда короля, раздумывала я тогда. И, верно, эти свиты, воображала я, после того как всех королей выгнали, упали, потерялись и теперь находятся под землей.

Ну и неумная же я была в прошлом году, смеюсь я над собой.

– А кто написал стихотворение про белые колокольчики, которое я прочел вам недавно? – вдруг спрашивает папа студентов.

Те переглядываются и не знают.

Папочка немного сердится. Он любит стихи не меньше, чем географию и ботанику.

– Вас извиняет лишь то, что вы первокурсники! – укоряет папа студентов. – Односторонность не есть признак настоящего ученого! Что ж, прервемся для небольшого экскурса в историю и литературу и для экскурсии на местности! Видите ли вы вот там поодаль полуразрушенные хозяйственные постройки? Перед вами – останки усадьбы Пустынька. Принадлежала до революции поэту Алексейконстантинычу Толстому. В усадьбе сохранились искусственные пруды и часть лесопарка – вековые дубы и липы. В гости к Толстому приезжали Фет, Гончаров, Тургенев. А также Соловьёв, сын историка Соловьева, философ, тоже поэт. И стихотворение про белые колокольчики, которое вы слыхали от меня недавно, было написано младшим Соловьёвым именно здесь.

Стоящая близко к папе студентка, высокая, повязанная ситцевой косынкой от солнца, в белых парусиновых тапочках с застежками на пуговках и в белых носочках, как у моей мамы, прилежно записывает в тетради. Я думаю о том, что у мамочки тоже есть такие тапочки, она их отбеливает для красоты зубным порошком.

Я поднимаю глаза от тапочек вверх и вижу, что у высокой студентки узкое лицо, похожее на лошадиное.

– Похвально, похвально! – доволен папа лошадиным лицом. – Напомните, будьте добры – как ваша фамилия? Рад вашей склонности к искусству!

– Добржинская. Эльжбета Добржинская, – отвечает студентка.

Я нечаянно фыркаю довольно громко. Имя похоже на лошадиное ржание. Мамочка строго смотрит на меня…

…В тот день мы еще отправляемся к одному из двух Саблинских водопадов. В прошлом году я к нему не ходила, так как была маленькая.

– Точное название – Тосненский водопад, от названия реки Тосны, на которой он расположен, – рассказывает громко всем по дороге папа. – Поразительное явление природы в нашей Ленинградской области! Водопад, возникший на равнине! При этом река Тосна, как мы с вами наблюдаем, неглубока. Глубина ее колеблется от полуметра до двух метров. А о ширине реки свидетельствует само ее название. Гидроним «Тосна» происходит от славянского «тъсьн», что означает… Ваша версия?

– Тесная? – хором отгадывают двое студентов, лошадиная Добржинская и любимец папы и мамы, Федя Тульцев.

– Совершенно…

Папа делает после этого слова таинственную паузу. Это – любимая его шутка.

– …верно! – продолжает он. – Второй водопад – мы посетим его послезавтра, поскольку он в другом направлении – уже именно по точному названию Саблинский. Расположен на реке Саблинке. Оба водопада, Тосненский и Саблинский, – за исключением размеров, разумеется, – являются точными аналогами… знаменитого Ниагарского водопада в Америке! Верно это или нет, коллеги? – спрашивает он, обращаясь к студентам. – Кто и что думает по этому поводу?

Студенты спорят между собою над папиным вопросом. Мы меж тем подходим к водопаду ближе и уже видим его издалека. Усиливается шум воды.

– Уступ Тосненского водопада напоминает подкову лошади. Как и Ниагарский водопад! – кричит сквозь этот гул Федя Тульцев. – И, я думаю, Ниагарский тоже, как наш, образован на равнине! Может быть, от таяния ледников?

Федя Тульцев небольшого роста, худой, походит на мальчика, с белым, как сметана, лицом, только нос и щеки покраснели от невеликого ленинградского летнего солнца. Добржинской он ниже, наверное, на две головы. Федя ходит к нам на Четвертую Красноармейскую пить чай и поговорить и всегда приносит сладкое. Он сирота и живет в студенческом общежитии. Папа говорит маме, что Федя Тульцев – может быть, не самый ученый малый изо всех бывших в папиной жизни студентов, но самый думающий.

– Совершенно… – Папа вновь лукаво замолкает, а студенты весело продолжают хором:

– Верно?!

– Верно! – подтверждает папа. – Тосненский водопад образовался примерно одиннадцать тысяч лет назад в результате отступления льдов. Ниагарский – почти тогда и по той же причине! В то время человечество жило в каменном веке. А на территории нынешней Ленинградской области – представьте себе! – плескалось море! Иольдиевое слабосоленое море образовалось во впадине, когда отступили ледники. Когда же Иольдиевое море отступило от своего берега, воды молодой реки Тосны стали падать с крутого обрыва. Так родился Тосненский водопад. И с первого момента своего рождения он, как это ни прискорбно, направился к собственной гибели! Сила потока стала разрушать уступ, с которого летит водопад, и водопад непрерывно передвигается вверх по течению реки. Он «съедает» сам себя! И точно так же, замечу, поступает Ниагарский водопад. И то же происходит на Саблинском водопаде, который мы с вами посетим послезавтра. С 1936 года на Саблинском водопаде ведутся замеры. Они показывают, что Саблинский водопад движется навстречу собственной гибели со скоростью двадцать – шестьдесят сантиметров в год. Таким образом, по расчетам ученых, этот водопад окончательно исчезнет примерно к 2066 году. А что же Ниагарский водопад, спросите вы? В силу своего огромного размера он исчезнет, согласно гипотезе, только через пятьдесят тысяч лет. Как вы понимаете, сказанное означает, что одиннадцать тысяч лет назад Ниагарский водопад существовал совершенно в другом месте! Наши водопады, Саблинский и Тосненский, тоже. Но наши прошли за одиннадцать тысяч лет относительно малый путь в сравнении со своим гигантским американским собратом. Всего километров семь.

– Вывод ученых! – почти кричит папа, подходя к водопаду. – Тосненский и Саблинский водопады являются полным аналогом Ниагарского водопада по возрасту и геологическому строению, но не по размерам!

Перед самым водопадом на берегу Федя Тульцев находит камушек. У того выпуклые полосы, как на стиральной доске, и это оказывается окаменелый трилобит – древнее животное с панцирем, плававшее в морях почти пятьсот миллионов лет назад. Все студенты окружают Федю. А Федя протягивает трилобита мне. Я отказываюсь от такого ценного подарка, но Федя уверяет, что согласно науке трилобитов тут тьма, и он, несомненно, найдет их еще.

Тосненский водопад!

Река, лишь недавно спокойно текшая по ровной земле, вдруг сердится, прыгает с обрыва и очень-очень громко рычит. По порогу в форме подковы, там, где она срывается вниз, ходят поперек воды им по щиколку люди. Это – дачники и студенты нашей базы. Упасть они не боятся, вода не такая сильная и не снесет, но детей все-таки отправляют отсюда вниз, гулять вдоль берега.

Папа и мамочка остаются со студентами наверху. А меня отправляют на нижний берег. Там на корточках почти залез в воду мой брат Володя.

Володя

Володе – одиннадцать лет. Уже год он увлекается гидрологией, наукой о воде. И мечтает поступить в ЛГУ на гидролога. Живет Володя сейчас в Саблине со мной, мамой и папой, но видим мы его нечасто. Володя сам себе голова: он написал себе план, на какие занятия и с какими группами ходить. Этим летом перед практикой брат сделал модную, как у больших, прическу: волосы коротко стрижены выше ушей, а длинная челка вся зачесана назад.

– Давно ты здесь? Что делаешь? – спрашиваю Володю, поздоровавшись, я.

Кивнув, брат… убегает от меня.

Глядя туда же, куда он, я вижу на воде стремительно несущийся деревянный поплавок.

– Только стой там! – кричит мне на бегу Володя. – Не упади в воду! Я скоро!

Я ковыряюсь в камушках на берегу, надеясь найти еще одного трилобита, чтобы подарить его Феде Тульцеву. Брат возвращается, задумчив и хмур.

– Ну, как твои исследования? – солидно спрашиваю я.

Он замечает меня, смотрит так, как будто не узнал, и вдруг радостно восклицает:

– Ира! Вот удача! Ты-то мне и нужна!

Мы начинаем с Володей научный эксперимент.

На берегу поперек реки братом начерчены две линии. Между ними он с помощью рулетки отмерил десять метров. На конце первой линии должен встать Володя. Он вручает мне драгоценность – секундомер, который папа подарил ему на одиннадцатилетие – и я встаю с секундомером на конце второй линии.

– Ира! Я знаю, ты ответственный человек! – кричит брат. – Ты ведь нажмешь кнопку ТОЧНО в тот момент, как я махну тебе рукой?!

Я горячо киваю.

– Понимаешь, Ира, – я махну тебе, когда поплавок пересечет мою линию. А когда он пересечет твою линию, ты ТОЧНО в этот момент нажми секундомер второй раз. Хорошо? Поняла? Приготовься! Это будет ОЧЕНЬ быстро!

Мы готовы.

Брат забегает вперед и бросает в реку деревянный поплавок. Потом бегом возвращается к линии номер один. Я жму на секундомер по его указаниям раз и второй. Володя доволен и хвалит меня.

– Для настоящего эксперимента нужно так повторить раз десять, – озабоченно говорит брат. – Но для этого нужен, пожалуй, целый день. Как бы отпросить тебя у родителей, чтоб нам с тобою пройти по реке?

– Зачем?

– Я хочу узнать среднюю скорость потока хотя бы на доступном нам участке реки. Для этого такие измерения, как мы сделали с тобой сейчас, надо повторить на разных местах реки как минимум десять раз.

– А что такое средняя скорость? – небрежно уточняю я. Как будто это мне, конечно, известно, но я так просто спрашиваю.

– Если мы десять раз замерим, то нужно сложить все скорости и поделить на десять раз. Это и будет средняя скорость.

Я глубокомысленно киваю. В школу поступают с восьми лет, и первоклассницей я буду только в этом году. Но папа занимался со мной математикой. И я знаю таблицу умножения и деление. Но я размышляю над словом «скорость»…

Брат между тем переживает вслух: ему нужны другие поплавки, тех, что есть у него, не хватает.

– Все уплыли? – сочувствую я.

Он озадаченно смотрит на меня, а потом поясняет:

– У меня поплавки точечные. Они показывают движение воды на поверхности. Могут показать на некоторой глубине. Тогда надо утопить на ту глубину один поплавок и нитью связать глубинный и второй, поверхностный, поддерживающий поплавок. Ты понимаешь?

Я киваю, хотя нить в моем воображении уплыла по реке и запутала все поплавки.

– А есть другой вид поплавков! – продолжает увлеченно брат. – Называются интеграционные. Тех пускают со дна вверх или по течению. Так они покажут среднюю скорость течения по глубине и живому сечению потока.

– А как ты вообще эту… скорость видишь? – решаюсь, наконец, спросить я.

Володя объясняет, что для скорости течения нужно знать, сколько пути проплыл поплавок за какое время.

– Это, в общем-то, и есть простейшее определение того, что есть скорость. Например, скорость человека – пять километров в час, – поясняет он. – Но меня не такие простые вещи сейчас занимают.

– Ну, понятное дело! – поддакиваю я, внутренне благоговея перед братом.

– Турбулентность, Ира, турбулентность! Вот какой теме я решил посвятить свою жизнь! – восклицает Володя. – Для этого мне и нужны интеграционные поплавки. Здесь, у водопада, турбулентность ярко видна. Вот смотри: видишь, как бурлит поток воды!

– Вижу! – закладываю я руки за спиной желтого сарафанчика. Я понимаю: у нас с братом сейчас – ученое совещание. Обмен мнениями много знающих людей.

– Ох, Ира, я боюсь, ты не поймешь. Помнишь: мы однажды на даче плыли на лодке с мотором соседа, бригадира совхоза, и по бокам были бурунчики воды, и ты боялась?

– Да!

– Вот это – турбулентность. Турбулентность – в воздухе: оттого в августе, когда небо чистое, звезды дрожат, мерцают.

– Ага!

– Турбулентность – даже в крови человека. Вот поднимается давление, и кровь идет быстро, можно сказать, бурунчики от этого в крови.

– А зачем тебе бурбулентность? – спрашиваю я.

– Потому что она не поддается измерениям, Ира! Ее считают хаотичной. Случайной. А она не случайна, я уверен! В мире нет ничего случайного!

К нам спускаются мама, папа и студенты. Володя просит отпустить меня для измерений на реке на завтра.

– Мы подумаем. Обсудим вечером, – говорит папа.

Володя пристает к другой группе студентов, а мы, усталые, движемся в обратном направлении, к базе. Но на пути – еще одна лекция.

Гость из Америки

Мы идем вдоль реки Тосны. Приходит черед мамочки рассказывать студентам. Она указывает на какую-то невзрачную зеленую метелку, спрятавшуюся в зарослях травы в воде у берега.

Все окружают маму и старательно глядят во все глаза на метелку, но ничего удивительного не обнаруживают.

Мамочка обводит студентов сияющим взглядом и восклицает:

– Рис! Вообразите себе: у нас на берегах ленинградской реки Тосны можно встретить рис!

– Зизания акватика, или канадский водяной, или индейский, или дикий, или же, по русскому названию, утиный рис, – продолжает мамочка. – Цветет в конце лета – начале осени. Плод-зерновка при высыхании имеет темнокоричневый, почти черный цвет. Годен к употреблению в пище человека. Мне приятно сказать вам, что «утиный» рис был культивирован студентами нашей Саблинской учебно-научной станции на Пендиковском озере. Впоследствии распространился по реке Тосне.

Теперь уже все разглядывают метелку с почтительными лицами. Одна девушка нагнулась к ней так, что кончик ее пушистой толстой, золотой на солнце косы окунается в воду. Студентка дотягивается до метелки, касается ее одним пальцем бережно, словно вещи в музее, и ахает. Это Лёля Смирнова. Она приезжая из Новгорода. В Лёлю, как говорили девчата в бараке, куда я ходила в гости, влюблен Федя Тульцев. У Лёли краснощекое лицо, полноватая с талией фигура, короткие, тоже золотистые бровки и небольшие восторженные серо-голубые глаза.

– Ну, Мария Васильевна, – кашлянув, хочет что-то сказать к маминой истории папа. – Стоит все же упомянуть, что дикий коричневый рис, однако, был завезен в Россию несколько ранее! В тыща девятьсот двенадцатом году на озере Вялье за Гатчиной утиный рис был впервые культивирован благодаря Владимир Якличу Генерозову! Дикий рис, – поясняет папа студентам, – в естественной среде растет в Северной Америке в бассейне реки Святого Лаврентия и южнее вплоть до Мексиканского залива. Профессор Генерозов же до девятьсот пятнадцатого года работал в США и Канаде в Правительственном Русском сельскохозяйственном агентстве и…

– Ну, какая разница, кто… – мягко пытается возразить мамочка. Но папа, человек увлекающийся и вспыльчивый, усиливает голос:

– Нет, есть разница! Есть! Блестящий ученый и лучший, лучший в России охотовед! Генерозов привез из США диплом, где он назван чемпионом штата Миссури по стрельбе из охотничьей винтовки! Но делом Генерозова в США было изучение звероводства, во-первых, и зернового экспорта, во-вторых! Его статьи об охотоведении и звероводстве в Америке печатались в русских журналах!

Так вот, еще находясь в США, – сбавляет голос папа и переводит на метелку риса почти такой же восхищенный, как у Лёли Смирновой, взгляд, – находясь в Америке, Генерозов выслал в Россию семена североамериканского дикого риса! И присланные им семена, представьте, с успехом высадили члены студенческого кружка Петербургского Лесного института на озере Вялье! Рис там прижился и образовал заросли на сравнительно большой площади. Генерозов мечтал, – папин голос почему-то срывается, – чтобы «подводное луговодство», как называл он сам разведение дикого риса, распространилось по всей России. И я верю, что это случится. И что вы, будущие ученые, запомните этот день, когда мы увидели рис на ленинградской речке, и будете знать, что озеро Вялье является единственным в нашей стране резерватом, откуда можно будет взять семенной материал для акклиматизации канадского риса в другие области России.

– СССР! – поправляет кто-то из студентов.

Папа, взбудораженный собственной речью, несколько секунд смотрит недоуменно в толпу, а потом поспешно поправляется:

– СССР. Союз. Советских. Социалистических… Да. Конечно.

– И вспомните, пожалуйста, еще одно, – тихим, но твердым голосом добавляет папа. – Хоть это к делу не относится. Но. Именно Владимир Яковлевич Генерозов начинал научное пушное звероводство в… СССР. И, если откуда-то вы услышите иное…

– Александр Фёдорович! – восклицает мамочка, и в голосе ее нет колокольчиков. Похоже, папочка отбирает у нее лекцию, и она сердится.

– Генерозову принадлежит открытие о летнем гоне соболей, которое впервые в мире позволило получить в неволе потомство соболя! И именно Генерозов впервые завез в Россию из Финляндии для разведения ондатру! Запомните еще эти два факта! У меня всё!

После лекции мамочка недовольная идет по дороге на базу и не разговаривает с папой. Я влезаю между ними и, спеша, выкладываю полученные мной от Володи знания о скорости и «бурбулентности». Мамочка скоро не выдерживает, улыбается, а потом смеется. Папа треплет меня по волосам и обещает, что все мы вместе, втроем, непременно пойдем через три дня в воскресенье с Володей делать измерения на Тосне.

Ночной разговор

…Этим вечером на нашей базе в Саблине, как и во все вечера практики, – гулянье. Белые ночи ведь! Когда я засыпаю, словно день за окном, и когда просыпаюсь, будто день. А, кроме меня, кажется, никто в эти ночи и не спит. Студенты все молодые, и профессора ведут себя, как молодые, всем весело. Несмотря на задернутые ситцевые занавески на окнах нашего барака, я сегодня не могу заснуть. Слышу, как по поселку гуляют студенты и поют песни хором, переливаются смех и гармонь. А утром студентам и преподавателям снова отправляться на практические занятия…

В другой стороне комнатки, за ширмой, которую смастерил из дощечек и материи папа, лежит на своей кровати Володя. Я знаю: брат тайно читает под одеялом с фонариком-«жучком» книжку. Что-нибудь про реки, моря и океаны. А в соседней комнатке, такой же маленькой, как наша, тоже не спят и говорят мама с папой. Я слышу слова «дикий рис» и прислушиваюсь, потому что мамин голос сердит, а сердится мамочка очень редко.

– Ты погубишь нас всех, Саша! – тихим голосом восклицает мамочка.

– Я не мог не сказать, Маруся! – оправдывается папа. – Это ведь – чудовищная несправедливость! Подлость даже! Открыто Генерозовым, а слава и почёт – другому. И все молчат!

Мамочка что-то тише неразборчиво говорит, папа тоже понижает голос. Мама открывает дверь к нам с Володей. За ширмой у Володи поспешно возникают странные звуки: брат делает вид, будто сопит во сне. Мама подходит, поправляет мне одеяло. Она чем-то озабочена и не замечает, что я тоже притворяюсь спящей. Как будто она пришла сюда не чтобы нас посмотреть, а чтобы подумать, как лучше поспорить с папой. Мама уходит, и за дверью снова слышен папин голос. Он сердится и за отсутствие мамы, видимо, тоже подумал, как лучше поспорить с ней. Теперь папин голос чуть громче, и я слышу почти всё:

– Статья Генерозова об американском диком рисе была опубликована в русском журнале в 1912 году. Кто-нибудь вспомнит нынче это? Никто! А если и помнят, не скажут! Кто, ответь, отважится нынче признаться, что читал генерозовские статьи, брошюры, книги его знаменитые по звероводству?! А ведь это – человек, обогативший родину! К тридцатым годам в стране почти был истреблен соболь! И Генерозов – смею напомнить тебе, именно он! – организовал у нас под Ленинградом опытный питомник, куда привез полтора десятка соболей из тайги. Не дали работать! Но он успел! И к 1925 году Генерозов уже знал – и опубликовал это в научном журнале в начале 1928 года, – почему во всем мире не удается размножение соболя в неволе! Генерозов выдвинул гипотезу, что самка соболя беременна не два месяца, как все думали, а более девяти месяцев. Он гениально предположил задержку развития эмбрионов у куниц и соболей! Мудрая природа для северных зверьков устроила так, что зародыш зимой замирает на некоторое время и перестает развиваться. В ходе беременности есть латентный период! Следовательно, как писал Генерозов в своей статье, чтобы получить потомство весной, необходим летний гон соболей предыдущего года! Этого не знал никто во всем научном мире! И что же? Статья Генерозова вышла, еще раз подчеркну, в начале 1928 года! Наступает лето двадцать восьмого года. И в Московском зоопарке сотрудник Пётр Мантейфель впервые в мировой научной практике производит летний гон соболя. Поразительное совпадение! Неужели, спрошу я тебя, Мантейфель, научный коллега Генерозова и такой же страстный охотник, как он, не читал генерозовскую статью? Очень сомневаюсь! Мантейфель даже получил себе соболей в зоопарк не откуда-то, а из разгромленного чинушами ленинградского питомника Генерозова! Сделал ли Мантейфель это открытие параллельно Генерозову самостоятельно? Сомнения удваиваются, ибо Пётр Мантейфель никаких трудов по сему поводу до Генерозова не издавал, и вообще печатание научных статей не конек сего деятеля. Зато Пётр Мантейфель регулярно выступает на страницах «Известий» с популярными статьями, очерками и заметками по зоопарковской и общезоологической тематике.

Далее ты, Маша, знаешь. В апреле 1929 года, то есть через девять месяцев, как и гениально предсказывал Генерозов, Мантейфель получает первый в мире приплод соболя в Московском зоопарке! Мгновенная мировая слава! Вот только в своих посыпавшихся интервью Мантейфель ни слова не говорит о первенстве гипотезы Генерозова о девятимесячной беременности и летнем гоне соболей. Даже такую деталь, как необходимость кормления в период гона самцов соболей свежей птицей, – деталь очень важную и впервые – заметь! – опубликованную в той же самой статье Генерозова, – нынче все считают открытием Мантейфеля.

Мантейфелю – большая денежная премия и ученая степень. Я бы не взъелся так на Мантейфеля – он все же получил результат, а нечистоплотность в науке – та веревочка, которая вьется, но все же имеет конец, хотя бы и сто лет спустя, а имеет, – да в нынешнем году Пётр Александрович Мантейфель, уже наш главный зверовод СССР, получил Сталинскую премию за… консультирование научно-популярного фильма, вот за что он ее получил, Маруся! Вот что обрубает крылья, вот что в голове не укладывается! Почему почет и слава – да бог с ними, с почетом-то и славою, не надо их! – а жизнь, жизнь в науке дают не таланту, способному на открытия, а тому, кто к власти поближе, кто очарователен, кто шутит с прессой – словом, тому, у кого за пазухой словно припрятана этакая маленькая скамеечка, с помощью коей ловкач взбирается на самые высокие трибуны?! Помнишь, как у Крылова? «Две Бочки ехали; одна с вином, другая пустая…» Кто из двух бочек наделает больше шуму, догадаться нетрудно. Вот и гремят наши пустые газетные профессора. Статейки тискают, речи толкают! Пользуются, шельмы, что газетчики в науке ни шиша не понимают и власть наша народная науки не знает… Ну, молчу, молчу, Маруся. Да вот что – пусть бы гремели пустые бочки, бог-то с ними. Настоящие ученые их презирают. Но ведь некоторые из этих бочек не пусты вовсе. Они везут, уж прости, Маша, за словечко – дерьмо. Дада! Дерьмо! Именно так пахнут ложные, громкие теории, якобы подтвержденные недостаточными, малочисленными экспериментами!

Будешь снова шикать на меня, Маруся?! А неужели же тебе самой не жаль пропавшего, погибшего из-за такой вот бочки с дерьмом любимого твоего начальника – Николай Иваныча… Ну, хорошо, не буду имен. Ты хорошо знаешь, кто погубил его. И снова газетчики поспешествовали! Прикатил же черт в не ровён час одну пустую бочку – писаку из «Правды» – на сельское поле ко второй бочке – безграмотному крестьянскому сыну с амбициями Наполеона, лаборантишке опытной станции, одной из десятков, которую, кстати, сам же Николай Иваныч и открыл по всей стране. И вот – из лаборантишки вылупляется новоиспеченный профессор, босиком из крестьянской избы да прямо в Кремль! Главный теперь уже агроном СССР, обласканный самой высшей властью, – товарищ Лысен… Не буду, да. Глупейшую его идею яровизации за недоказанностью экспериментами покритиковал Николай Иваныч – вот уж действительный гений агрономии и селекции, слава России, известный всему земному шару генетик, член мировых крупнейших научных сообществ, сам глава Академии сельскохозяйственных наук СССР, умница, соль земли, интеллигент потомственный, говорящий, между прочим, на двух десятках языков! Лысенки-то безграмотные языков не знают – они и русского-то хорошо не знают. Да зато босоногий профессор Трофим Лысенко, выдающий за науку бредовую идею морозить семена перед посевом, как оказалось, имел в руках своих скамеечку, чтоб добраться до самого верха. И вот Лысенко – как и его зоопарковый друг Мантейфель – лауреат Сталинской премии да еще в мгновение ока – академик АН СССР, академик ВАСХНИЛ. Но черни мало славы, ей до зуда в деснах нужна власть. И Лысенко, взобравшись наверх, тут же очернил благодетеля своего Николая Ивановича, вытолкнул его из науки и занял его место. Да что человека – очернил целую науку – генетику, которой посвятил себя Николай Иваныч и в которой сам босоногий профессор, естественно, ни бельмеса не знает. Один аргумент его: у пролетариата не может быть генетических болезней – говорит и о том бреде, каким наполнена голова босоногого профессора, и о том ужасе, что творится нынче в России! После того, что сделали с Николай Иванычем, не пустив его еще до его ареста на международный конгресс генетиков в Эдинбург, где он должен был стать председателем, и когда вслед за тем уничтожен был и сам Николай Иванович, и с ним вся российская генетика, бедная наша родина стала варваром перед ученым миром!

У нас нынче, Маруся, наука кухаркиных детей! Ты хорошо знаешь, я – не о происхождении. Ломоносов тоже был крестьянский сын. Я – о людях, у которых вместо образования – прости за плохой каламбур – пролетарский класс, а вместо научных экспериментов – поддержка партии. И вот итог – вся Россия охлаждает семена перед посевом! Ученые могут ошибаться, но это не ученые, Марусенька, – это газетные профессора! И вот этакое дерьмо они везут нам в своих бочках! А подлинные гении отечества – Николай Иваныч, Владимир Яковлевич Генерозов, десятки других, кого мы знаем, – сгинули, исчезли. И мы молчим, спросить о них не смеем. Я бы не боялся, Маруся, честное слово, не боялся, если б не Ирочка и Володя. Мы не согнемся, сдюжим, если бы ты стала со мною, – но им за что? И только остаются мысли по ночам: где наши товарищи – убиты ли по доносам? Гниют ли в тюрьмах и лагерях? А на местах их, на тронах науки сидят лысенки. Осиротели, рушатся институты. Наука бессильно корчится, как медоносная пчела, у которой злые глупые мальчишки оборвали крылья…

Под нашими окнами с улицы в растворенную форточку вдруг взлетает резкий и громкий наигрыш гармони.

Папа замолкает. Мамочка гремит чашками и блюдцами. Скоро возникает звук закипающего самовара. За дверью молчание.

Я лежу и гадаю: кто же такой этот Николай Иваныч, мамин начальник, который сгинул? И куда он сгинул? Папа что-то говорил про лагерь. Мне воображается пионерский лагерь; звучит горн, и все пионеры идут строем в темный лес на поиски: там потерялся и дрожит от холода бедный Николай Иваныч, лица которого я, впрочем, не вижу. Шепотом спрашиваю брата за ширму:

– Володя! Не спишь?

Брат молчит.

Я отодвигаю занавеску и заглядываю в окошко. Мне любопытно: кто играл только что под нашими окнами на гармони?

От нашего дома удаляется группа студентов. Смеются девчата. Громко поет веселую песню и играет гармонист. Это – Федя Тульцев.

Ошибка

На другой день у меня климатология. Володя же встает раньше нас всех, пропадает со студентами на гидрологии и приходит, когда я уже сплю. А еще на следующий день мы с братом просыпаемся и спешим скорей одеться, умыться и поесть: впереди поход на весь счастливый день с мамой, папой и студентами на второй – малый Саблинский водопад.

Погода отличная. Мы идем к реке Саблинке.

– Александровский лесопарк на правом берегу реки Саблинки, – указывает студентам папа. – Ныне здесь, как мы можем наблюдать, место массового народного гуляния, куда приезжают и жители Ленинграда. Танцы с духовым оркестром по выходным. А когда-то здесь было именье графов Кейзерлингов. В графской конюшне теперь размещен кинотеатр, каковой многие из вас посетили в минувший воскресный день. Ну, а мы с вами должны знать еще, что прежний хозяин этого имения граф Алексан Андреич Кейзерлинг – геолог, участвовал от России в знаменитой экспедиции под руководством Мурчисона в 1845 году. Кто знает имя Мурчисона? Никто. Непохвально, коллеги! Британский ученый, геолог и путешественник. Мурчисон впервые не просто описал – сам исследовал силурийский, девонский и пермский геологические периоды! То, что наша Пермь навсегда, как мушка в янтарь, попала в геологию – заслуга Мурчисона. Пермский край России Мурчисон исследовал лично. На Урале и Восточно-Европейской равнине он обнаружил новую широкую геологическую формацию, отличную от известных ранее. Термин «пермский период» был введен в геологию в 1841 году Мурчисоном – президентом Лондонского геологического общества. Ноги сего сэра и президента, однако, прошагали обыкновеннейшим пёхом не только по нашему Уралу. В этом году исполняется ровно сто лет знаменитой геологической экспедиции Мурчисона, в которой принял участие и Кейзерлинг, от этих мест, где мы находимся с вами, окрестностей Санкт-Петербурга, до Онежской, Вологодской и Архангельской губерний. Это было начало обширной многолетней экспедиции Мурчисона, которое пришлось на 1841 год. Английский граф добровольно сносил всю тяжесть многомесячных походов. Ночевал он в палатке, злые русские комары засыхали между страниц полевых дневников Мурчисона точно так, как они, вероятно, засыхают в ваших тетрадках! Он был вынослив и упорен – качества, необходимые каждому геологу. Сохранилось любопытное высказывание Мурчисона о том, что настоящий геолог может работать ночью так же хорошо, как днем. В полной темноте, говорил Мурчисон, горные породы можно распознать по звуку при ударе молотком. «Пифф», «пафф» и «пуфф». Какой звук принадлежит какой породе? Кто догадается?

– «Пифф» – твердые кристаллические, – опережает всех Федя Тульцев.

– «Пафф» – песчаники, – неуверенно говорит кто-то из студенток.

– А «пуфф» – глины! Что же еще остается? – подхватывает папа. – Совершенно…

– Верно? – хором весело отзываются студенты.

– Верно! – улыбаясь, подтверждает папа.

Мамочка же идет сердитая. Уже два дня она с папой мало говорит и дуется. Я вспоминаю про давешний ночной их разговор о загадочном Николай Иваныче, который сгинул.

– А какие растения Александровского парка отметит у нас Марья Васильевна? – пристает к мамочке папа. Ей приходится говорить, за растения отвечает она.

– Парк, безусловно, пришел в запустение, – спешит прежде пояснить папа. – Но ранее сюда привозилась древесная растительность из разных уголков России. До сих пор помимо аборигенных растений в парке встречается много экзотов.

Мамочка поспешно перебивает папу и сухо сообщает:

– Наиболее часто встречаются реликтовые саблинские колокольчики и другие редкие растения.

Мамочка перечисляет их и еще добавляет, что растения всегда связаны с местом, где они растут. Поэтому наша кафедра называется кафедрой ботанической географии.

Речка здесь походит на ручей, а малый водопад – на порог. Мы перемещаемся по берегу вниз по течению. Профессор по гидрологии простудился вчера у реки, так что папа вместо него будет заниматься сегодня со студентами гидрологией. Володя очень рад.

Студенты возятся в речке с папой и Володей, а студентки с мамочкой собирают по берегу гербарий. Я сижу у реки на теплом камне. И думаю, как бы спросить у папы разрешения побрызгаться в речке? Она такая теплая, наверное, с коричневатой водой и округлыми мелкими камушками… Можно ли во время занятия?

Вдруг от маминой группы раздается истошный визг. Визг повторяется, как эхо, разными девичьими голосами.

Студенты бегут к девчатам. Впереди – Федя Тульцев. Папа немного отстает.

Я добегаю позже всех.

На тропинке лежит убитая змея. А на пеньке до сих пор стоит забравшаяся туда от испуга Лёля Смирнова.

– Ну, и кто герой? – спрашивает папа.

Все оглядываются на Федю Тульцева. Но оказывается, что змее перебила палкой позвоночник и еще потом ударила по голове Добржинская – высокая студентка с лошадиным лицом.

– Молодец, – говорит папа.

Добржинская улыбается, и видны лошадиные большие зубы.

– Уж обыкновенный черный, – продолжает папа, слегка трогая убитую змею палкой. – Характерны желтые «уши» – яркие пятна по бокам головы. Есть «уши»? – кротко спрашивает он Лёлю Смирнову.

– Е-есть, – тонким голоском отзывается Лёля и, осмелев, слезает боком с пня.

– Уж в случае опасности шипит, делает выпады в сторону, притворяется мертвым. Кусает в исключительных случаях, – продолжает папа укоризненным голосом. – Ужи отлично плавают и часто обитают вблизи водоемов. Питаются лягушками, мышами, редко рыбой. Опасности для человека не представляют. Укус не ядовит. Змеи – животные холоднокровные, и после холодной ночи по утрам им необходимо погреться. Выползают на солнце. Греются на тропинках. Грелся?

– Грелся, – подтверждает Лёля Смирнова, сокрушенно икая.

– Гадюка обыкновенная, – продолжает папа. – Коричневая, с характерной темно-коричневой зигзагообразной линией на спине. Есть зигзагообразная линия? – спрашивает он теперь уже Добржинскую.

– Нет.

– Гадюка при опасности сворачивает тело, угрожающе шипит и совершает броски. Кусает, если человек сокращает дистанцию. Яд опасен для человека. Как все видят, гадюку с ужом – а именно этих двух змей обыкновенно можете вы встретить в Ленинградской области, дорогие мои городские знатоки природы, – гадюку с ужом не спутаешь. Зачем убили?

Добржинская молчит. Потом соображает что-то про себя и отвечает:

– На всякий случай.

Папа подходит к убитой змее и снова слегка касается ее палкой, а потом неожиданно спрашивает:

– Товарищи студенты! Вот вы учитесь на кафедре ботанической географии. А мы с Марьей Васильевной на ней работаем. А что ж это за штука такая – ботаническая география? Кто ее выдумал и зачем? Как вы понимаете это? – резко поворачивается он к Добржинской.

Добржинская невозмутимо открывает тетрадку и зачитывает в точности слова, которые недавно произнесла мама:

– «Растения всегда связаны с местом, где они растут. Поэтому наша кафедра называется кафедрой ботанической географии».

Папа нервно обходит ужа, слегка припрыгивая. Студенты расступаются.

– Вот как? Вот этак просто? Я спросил: как вы понимаете это?

Пока Добржинская собирается с мыслями, папа палкой чертит вокруг убитого ужа широкий круг:

– Земля! Вообразите круг много шире этого или много меньше. Это – некое место на планете Земля. Ни одно растение не растет на определенном месте просто так! Оно связано корнями, питательной системой, образом жизни, механизмом приспособления именно с этой территорией. Но и земля под этими растениями, каждая отдельная жизнь которых ничтожно мала, в свою очередь, складывалась веками и миллионами лет из того, что было на ней! Земля связана со всеми на ней живущими! Она определяет их, а они – ее. Это верно не только о растениях. И животные определяют местность, на которой они живут, а она определяет их. И к людям, я вас уверяю, это относится тоже! Этот уж был на своем куске земли. Вы пришли на его землю чужаком. Кафедра ботанической географии! Знаете, как я объяснил бы слово «интеллигент»? Любой интеллигент – и городской, и крестьянский, и рабочий! По-всякому это слово трактуют, а я скажу так. Интеллигент – это человек, который сохраняет место, на котором он существует. Силится сохранить при любых условиях, даже для него неудобных, а может, и смертельных, всё, что есть на этом месте. Землю. Людей. Животных. Растения. Ресурсы. Язык. Искусство. Историю. Традиции. Совесть.

Папа сердито палкой отбрасывает ужа в кусты.

Студенты молча расходятся.

На обратном пути я иду медленно от усталости, и Володя, обернувшись от папы и мамы, приходит ко мне. Мы чуть отстаем от группы.

Мы немного говорим про происшествие с ужом. А потом я вспоминаю, что хотела спросить брата:

– Володя! Ты ведь слыхал позавчера разговор мамы и папы ночью за дверью? Про Николай Иваныча? Кто это Николай Иваныч?

Володя не сразу отвечает и морщится:

– А тебе зачем? Я не слышал разговора.

– Не-ет, ты слышал, иначе бы не спросил «а тебе зачем»!

– Хитрая ты, Ира. Смотри, вон малина.

– Малина еще зеленая. Мы с мамой смотрели вчера. Кто это Николай Иваныч? Куда он сгинул?

– Ты такого не говори никому, хорошо? Никуда не сгинул. Я сам не знаю. Но я помню Николая Иваныча. У него усы были черные и глаза добрые.

Вдруг передо мной в памяти возникает лицо. Добрые глаза. И усы, как черная щетка. Человек наклоняется ко мне, улыбается доброю улыбкой и протягивает карамельку. Карамелька вкусная, земляничная.

– Ой, Володя! Я ведь помню Николай Иваныча! Он мне конфету дал!

– Ну, ты маленькая была, что ж ты можешь еще помнить. А со мной он говорил, Николай Иваныч, – важничает брат и забывает, что не хотел рассказывать. – Мама меня брала на работу. Тебя тоже брала, вот ты и запомнила конфету.

Мама работала в ВИРе. Это Всесоюзный институт растениеводства у нас в Ленинграде. Но мама его больше называла Новый Вавилон. Потому что Николай Иваныч был там главным директором, а его фамилия – Вавилов… Ой! И хитрая же ты, Ирка. Только не говори никому про Вавилова, хорошо?

– Почему?

– Я не знаю. Мне мама велела давно не говорить никому про Вавилова. И что мама у него работала, тоже не говорить.

– Почему?

– Наверное, он что-то сделал плохое. Его, кажется, в тюрьму посадили.

– Как Пиноккио в книжке? А за что?

– Я не знаю. Может, он шпион. Сейчас ведь полно шпионов. Нам на пионерском сборе говорили. И в газетах пишут. Шпионы притворяются своими, а сами хотят навредить. Какой-нибудь секрет, например, украсть и передать за границу. Чтобы враги узнали этот секрет и напали на нашу страну.

– А какой Николай Иваныч мог передать секрет?

– Вот это-то и странно, Ира. Он же не военный и не инженер, например. Но мама говорила, что он объездил весь мир. И в Америке он был, и в Англии, и в Китае, и в Африке, и в Японии, и в Индии, и в Германии, и в пустынях, и везде-везде. Он из всех краев земли привозил к себе в институт растения. Чтобы их изучать. Ты знаешь, сколько штук семян растений хранится в ВИРе?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.