# За синим горизонтом событий

Фредерик Пол

Семья Хертеров-Холлов, заручившись контрактом с корпорацией «Врата», направляется к облаку Оорта, чтобы исследовать замеченный там инопланетный объект – Пищевую фабрику. Уникальная технология Фабрики, добывающей из астероидов полезные вещества, способна решить проблему голода, грозящую 11 миллиардам землян. Задача контрактников на первый взгляд не так уж и сложна: убедиться в исправности чудо-машины и затем отбуксировать ее на орбиту Земли с помощью навигационных двигателей. Но прибыв на место, они обнаруживают целую россыпь проблем и загадок, каждая из которых способна поставить в тупик целый исследовательский институт. И самое тревожное – кажется, они обнаружили… хичи?!

BEYOND THE BLUE EVENT HORIZON


© Frederik Pohl, 1980

© Перевод. А. Грузберг, 2021

© Издание на русском языке AST Publishers, 2026

* * *

## 1. Вэн

Нелегко жить молодым, да еще будучи таким одиноким. «Отправляйся в золотое, Вэн, кради что хочешь, учись. Не трусь!» – говорили ему Мертвецы. Но как он мог не бояться? Эти глупые, но опасные Древние обитают в золотых коридорах. Там их можно встретить в любом месте, и особенно в конце, где беспрерывно устремляется к центру золотой поток символов. Именно туда Мертвецы уговаривали его идти. Возможно, они желали ему добра, но все равно он не в силах не бояться.

Вэн не имел представления, что будет, если Древние поймают его. Мертвецы, конечно же, знали, но он никак не мог понять, что они об этом болтают. Однажды, очень давно, когда Вэн был совсем маленьким и были живы его родители, отца поймали. Он отсутствовал очень долго, а потом вернулся в их освещенный зеленым светом дом. Отец дрожал, и двухлетний Вэн видел, что его большой сильный отец напуган, и потому сам плакал и кричал. Он испугался.

Тем не менее Вэн часто пробирался в золотое, несмотря на то что приходилось опасаться жабомордых. Ведь там книги. В компании Мертвецов, конечно, спокойнее. Но они капризны, обидчивы и скучны. Лучший источник знаний – книги, и чтобы получить их, он вынужден был рисковать.

Книги лежат в золотых коридорах. Есть и другие проходы: зеленые, красные, синие, но в них книг нет. Синие коридоры Вэн не любит, там холодно и тоскливо, но именно в них обитают Мертвецы. Зеленые же – предельно истощены. Большую часть времени Вэн проводит там, где на стене раскинулась мигающая паутина красных огоньков и где хопперы выдают пищу – он знает, что здесь ему ничто не угрожает, но тут Вэн совершенно одинок. А золотые все еще используются, поэтому интересны, но одновременно и опасны. И Вэн торчит здесь, негромко ругаясь про себя, потому что у него нет выхода. Проклятые Мертвецы! Зачем он только их слушал?

Дрожа от страха, Вэн укрывался за ненадежной защитой раскидистого ягодного куста, а двое глупых Древних задумчиво срывали с другой стороны крупные ягоды и совали в свои лягушечьи пасти. Вэну казалось странным, что они бездельничали. Он презирал Древних и за то, что они постоянно что-нибудь делали: чинили, таскали, болтали как одержимые. Но эти двое бездельничали, как сам Вэн.

У обоих Древних росли редкие бороды, а у одного выступала грудь. Вэн узнал самку, он видел ее много раз. Это была та самая самка, которая особенно старательно украшала свое сари, или как еще назвать обрывки разноцветной бумаги и пластика.

Вэн не думал, что они его заметят, но почувствовал большое облегчение, когда спустя какое-то время Древние повернулись и ушли. При этом они не обменялись ни единым словом. Вэн почти никогда не слышал, чтобы жабомордые разговаривали. А когда такое происходило, он не понимал их речь. Сам же Вэн прилично изъяснялся с Мертвецами на шести языках: испанском – своего отца, английском – матери, а также на немецком, русском, китайском и финском.

«Как только Древние ушли в глубь золотого коридора – быстро беги, бери книги и сматывай», – учили его Мертвецы. Так Вэн и поступал. Он схватил три книги и благополучно вернулся в красный коридор. Может, Древние видели его, а может, и нет – они не умеют быстро реагировать. Поэтому ему удавалось так долго скрываться от них. Несколько подобных вылазок, и Вэн исчезал. К тому времени, как Древние обнаруживали пропажу, он успевал вернуться на корабль.

Вэн отнес книги на корабль, уложив их в корзину, нагруженную пакетами с едой. Он мог улететь в любую минуту, но немного опасался за аккумуляторы, которые следовало все-таки подзарядить.

Особенно торопиться Вэну было некуда. Почти час он занимался тем, что наполнял пластиковые мешки водой для долгого скучного пути. Вэн жалел, что на корабле нельзя читать. По крайней мере было бы не так скучно.

Устав от работы, Вэн решил попрощаться с Мертвецами. Они могли ответить ему, а могли и промолчать. Но больше поговорить все равно было не с кем.


К этому времени Вэну исполнилось пятнадцать лет. Он был высок, жилист, очень смугл по природе, но еще больше загорел от огней на корабле, где постоянно находился. Будучи сильным малым, Вэн полагался только на себя. Да иначе и не могло быть. В хопперах всегда есть пища и все, что требуется для нормальной жизни, надо только не побояться взять. Раз или два в год Мертвецы, если вспоминали, хватали его своей маленькой подвижной машиной и перевозили в голубое помещение. Там он проводил изнуряюще скучный день, подвергаясь тщательному физическому обследованию. Иногда ему лечили зубы, обычно вводили долгодействующие витамины и минеральные растворы, а один раз снабдили очками. Но Вэн наотрез отказался их носить.

Почти каждый раз Мертвецы напоминали ему о необходимости учиться – у них самих и у книг. Но об этом они могли бы и не говорить – Вэну нравилось учиться. А в остальном он был полностью предоставлен самому себе. Если ему нужна была одежда, Вэн шел в золотые коридоры и крал у Древних. Если становилось скучно, он находил какое-нибудь немудреное, но интересное занятие. Так жизнь и шла: несколько дней в коридорах, несколько недель в корабле, затем небольшой перерыв, и все начиналось заново. Время летело незаметно.

Друга или приятеля у Вэна не было, как и родственников, которые бесследно исчезли, когда ему едва исполнилось четыре года. Он почти забыл, что это такое – иметь близкого человека. Но к тому времени Вэну уже было почти все равно – он свыкся со своим существованием. Такая жизнь казалась ему естественной и вполне сносной, и Вэн никогда не пытался анализировать ее – ему просто не с чем было сравнивать.

Иногда Вэн думал, что неплохо было бы поселиться в одном месте, но дальше размышлений об этом он не шел. До твердого решения дело никогда не доходило. Уже одиннадцать лет он, словно челнок, сновал туда и обратно. Там, где он отдыхал от полетов, были такие вещи, которых нет у цивилизации. Например, комната для снов, где можно лечь, закрыть глаза и не чувствовать себя одиноким. Но жить в этом месте он не мог, несмотря на обилие пищи и отсутствие опасностей. У цивилизации же было много такого, что не имело отдаленное поселение. Мертвецы и книги, захватывающие экспедиции и смелые набеги за одеждой и вещами. Там жизнь была полна интересных событий, но жить он не мог и здесь. Рано или поздно жабомордые его все равно поймали бы. Поэтому Вэн предпочитал передвигаться.

Главная дверь, ведущая в помещение Мертвецов, не открылась, когда Вэн наступил на педаль. Слегка удивленный, он попробовал еще раз, а затем толкнул дверь руками. Результата не последовало, и Вэн толкнул сильнее. Ему потребовалась вся сила, чтобы справиться с ней. Раньше Вэну никогда не приходилось открывать дверь вручную, хотя иногда она поддавалась медленно и со скрипом, и он вынужден был подолгу ждать у порога.

Авария, если это была она, неприятно удивила Вэна. У него уже был некоторый опыт с вышедшими из строя дверными механизмами, и он понял, что теперь не сможет добраться до зеленых коридоров. Правда, там были только еда и тепло, а этого достаточно и в красных, и даже в золотых проходах. Единственное, что его смущало, – вдруг что-то случилось с Мертвецами. Если они вышли из строя, других советчиков и собеседников у него нет.

Но пока все выглядело нормально – комната с консолями была ярко освещена, температура – обычная, а из-за двери доносились негромкие шумы, как будто Мертвецы в его отсутствие продолжали обмозговывать свои долгие безумные думы.

Вэн сел, как всегда стараясь поудобнее устроиться на высоком сиденье, и надел на голову наушники.

– Я отправляюсь в поселение, – сказал он.

Ответа не последовало. Тогда Вэн повторил сообщение на всех языках, какие знал, но похоже было, что никто не собирался с ним разговаривать.

Раньше, когда он надевал наушники, откликались сразу двое-трое, а иногда и больше. Тогда затевался долгий приятный разговор, и Вэну начинало казаться, что он в этом мире не один. Как будто его приняли в члены «семьи» – это слово он узнал из книг и долгих разговоров с Мертвецами, но в реальности его почти не помнил.

Хорошо было поговорить с ними. Почти так же хорошо, как в комнате для сна. Там у него тоже создавалась иллюзия, будто он часть сотен, а то и миллионов семей. Ощущение, что он нужен огромному количеству людей. Но в отличие от комнаты сна здесь он имел реальный разговор и так привык к беседам, что долго не мог обходиться без них. Поэтому, когда из-за отсутствия воды ему приходилось покидать поселение и возвращаться к Мертвецам, Вэн никогда не расстраивался. Тем более что заветная кушетка с металлическим покрывалом в комнате сна всегда готова была принять его. Другое дело, что до кушетки сейчас было очень далеко, и Вэн решил попробовать еще раз связаться с Мертвецами.

Даже когда они отказывались поболтать, иногда Вэну удавалось услышать что-нибудь интересное. В таких случаях он обращался к Мертвецу непосредственно. Немного подумав, Вэн набрал номер 57 и услышал далекий печальный голос. Мертвец в его ухе говорил сам с собой.

– …пыталась рассказать ему об исчезающей массе. Единственная масса, которая его интересует, – это двадцать кило сисек и задницы! Эта шлюха Дорис! Один раз посмотрел на нее – и все! Забыл о полете, забыл обо мне…

Нахмурившись, Вэн протянул руку, собираясь отключиться. Эта пятьдесят седьмая такая взбалмошная! Вэн любил с ней поболтать, ее манера говорить немного напоминала ему мать. Но от астрофизики, космических полетов и других интересных вещей пятьдесят седьмая всегда переходила к своим личным проблемам.

Вэн плюнул на то место панели, за которым, как он считал, живет пятьдесят седьмая – этой хитрости он научился у Древних, – надеясь, что она скажет что-нибудь интересное. Но она не собиралась этого делать. Пятьдесят седьмая – когда она говорит понятно, предпочитает, чтобы ее называли Генриеттой – бормотала о рослых рыжеволосых парнях и об измене Арнольда с Дорис.

– Мы могли бы быть героями, – всхлипнула она, – и получить десять миллионов, а может, и больше. Кто знает, сколько бы нам заплатили за двигатель? Но они продолжали уединяться в шлюпке и… Кто тут?

– Я, Вэн, – ответил мальчик, ободрительно улыбаясь панели, хотя не был уверен, что она его видит. Казалось, у нее начинается один из периодов прозрения. Обычно пятьдесят седьмая не понимала, что он с ней разговаривает. – Пожалуйста, продолжай говорить, – попросил Вэн.

Наступила пауза, после которой Генриетта растерянно проговорила:

– NGC1199, Стрелец А Запад.

Вэн вежливо ждал. Еще одна долгая пауза, и потом она продолжила:

– Его совсем не интересовало движение. Все его движения были к Дорис. Она вдвое моложе его! И глупая как репа. Она никогда не попала бы в экипаж…

Вэн помотал головой, как жабомордый.

– Ты очень скучная, – строго сказал он и отключил ее. Затем Вэн подумал и набрал номер 14 – профессора.

– …хотя Элиот еще учился в Гарварде, воображение у него было, как у взрослого. И он был гений. «Я был бы острыми клешнями…» – это же самоунижение человека толпы, доведенное до символических пределов. Каким он видит себя? Всего лишь ракообразным. Даже не ракообразным, а символом ракообразного – клешнями. И притом острыми. А в следующей строке мы видим…

Вэн плюнул на панель и отключился – вся стена перед ним была испачкана знаками его неудовольствия. Ему нравилось, только когда профессор цитировал поэзию, но не когда он рассуждал о ней. С такими сумасшедшими, как четырнадцатый или пятьдесят седьмая, никогда не знаешь, чего ждать. Они редко отвечают, и ответ почти всегда не имеет отношения к вопросу. Их приходится либо покорно слушать, либо выключать.

Вэну пора было отправляться в путь, но он решил попытаться еще раз и поговорить с единственным трехзначным номером, личным другом, которого звали Крошечный Джим.

– Привет, Вэн. – Его голос прозвучал печально и в то же время настороженно, как будто Крошечный Джим был чем-то напуган. – Это ты, Вэн?

– Какой глупый вопрос. А кто еще может быть?

– Никогда не знаешь, кто тебя вызывает, Вэн. – Наступила пауза, потом Крошечный Джим неожиданно захихикал: – Я тебе рассказывал о священнике, раввине и дервише, у которых кончилась пища на планете из свинины?

– Да, Крошечный Джим, к тому же мне не хочется слушать анекдоты.

Невидимый микрофон погудел, затем Мертвец спросил:

– Тебе все то же, Вэн? Опять желаешь поговорить о сексе?

Мальчик сохранил независимое выражение, но почувствовал знакомое напряжение внизу живота.

– Пожалуй, Крошечный Джим.

– Ты настоящий дикий жеребец для твоего возраста, Вэн, – сказал Мертвец. – Хочешь, я расскажу тебе, как меня чуть не упекли в тюрьму за сексуальное оскорбление девушки? Жарко было, как в аду. Я ехал на поздней электричке к парку Розель, и в вагон вошла девушка. Она села напротив меня, задрала ноги и спокойно стала обмахиваться юбкой. Что мне оставалось делать? Я сидел и смотрел. А она, как ни в чем не бывало, продолжала размахивать своим подолом. А я, естественно, пялил на нее глаза, пока она не пожаловалась проводнику. И тот высадил меня из поезда. А знаешь, что в этом самое забавное?

Вэн был очарован.

– Нет, Крошечный Джим, не знаю, – выдохнул он.

– Забавно, что я перед этим опоздал на свой обычный поезд. Мне пришлось убивать время в городе, и я пошел на порнофильм. Два часа на экране происходило нечто невообразимое. Боже мой, в любой позе, какую можно представить. Больше увидишь только в проктоскоп. Так почему же я смотрел на эту девчонку и ее белые трусики? Но самого забавного ты еще не знаешь.

– Не знаю, Крошечный Джим, – поспешно согласился Вэн.

– Девчонка оказалась права! Я смотрел на нее во все глаза. Перед этим я видел акры грудей и промежностей, но не мог оторвать от нее взгляда! Но и это еще не самое интересное. Хочешь, я тебе расскажу, что было забавнее всего?

– Скажи, пожалуйста, Крошечный Джим.

– Она вышла из вагона со мной. Девчонка оказалась не промах. Она отвела меня к себе домой, и мы занимались любовью всю ночь, парень. Снова и снова, до самого утра. Никак не могу вспомнить ее имени. Ну, что скажешь, Вэн?

– Это правда, Крошечный Джим?

Последовала пауза, а затем Мертвец проговорил:

– Нет. Зря ты докапываешься, Вэн. Так ты все портишь, делаешь неинтересным.

– Мне не нужны вымышленные истории, Крошечный Джим, – обиженно ответил Вэн. – Меня интересуют факты. – Он рассердился и даже собрался выключить Мертвеца, чтобы наказать его, но не был уверен, кто при этом пострадает больше. – Я бы хотел, чтобы ты был хорошим, Крошечный Джим, – льстивым голосом продолжил Вэн.

– Ну что ж, я попытаюсь. – Некоторое время бестелесный мозг что-то нашептывал и щелкал, сортируя свои разговорные цепи. Потом шумы прекратились, и Мертвец спросил: – Хочешь знать, почему селезни насилуют своих самок?

– Нет!

– Мне почему-то кажется, что на самом деле хочешь, Вэн. Это ужасно интересно. Ты никогда не поймешь поведение приматов, если не рассмотришь весь спектр репродуктивного поведения. В том числе и самые необычные случаи. Даже поведение червей Acanthocephala. Они тоже практикуют насилие. А знаешь, что делают Moniliformis dubius? Они насилуют не только своих самок, но даже соперников-самцов. Эти сексуальные гиганты облепляют их грязью, как гипсом. Так что у червя-соперника не может встать…

– Я не хочу этого слышать, Крошечный Джим!

– Но ведь это интересно, Вэн! Наверное, поэтому их называют dubius[1] – Мертвец механически захихикал: – А-хе! А-хе!

– Прекрати, Крошечный Джим, – не очень настойчиво потребовал Вэн. Он больше не сердился на своего друга. Вэн был очарован. Это была его любимая тема, а готовность Крошечного Джима рассказывать о сексе разнообразно и бесконечно сделала его любимцем Вэна среди Мертвецов.

Вэн развернул пищевой пакет, немного пожевал, а затем произнес:

– Я хочу услышать, как это делается, Крошечный Джим.

Если бы у Мертвеца было лицо, ему, пожалуй, не удалось бы сдержать усмешку, но Крошечный Джим добрым голосом ответил:

– Хорошо, сынок. Я знаю, что ты не оставляешь надежды. Помнишь, я учил тебя, что нужно внимательно следить за их глазами?

– Да, Крошечный Джим. Ты говорил, что если их зрачки расширяются, значит, они сексуально возбуждены.

– Верно, – по-отечески похвалил Мертвец. – А я говорил тебе о существовании сексуально диморфических структур в их мозгу?

– Я не понимаю, что это значит.

– Я тоже, но анатомически это так. Они другие, Вэн, понимаешь? И снаружи, и внутри.

– Пожалуйста, Крошечный Джим, расскажи об этих отличиях! – все более увлекаясь, попросил Вэн.

Мертвец увлеченно делился опытом, а Вэн завороженно слушал. На корабль можно было не торопиться – он никуда не денется, а Крошечный Джим сегодня был необычайно разговорчив.

У каждого Мертвеца была своя излюбленная тема, как будто тот замерз с этой мыслью в мозгу. Но даже в разговоре на любимую тему от них не всегда можно было добиться толку.

Вэн оттолкнул подальше подвижное устройство, с помощью которого его отлавливали для обследования, во весь рост растянулся на полу и положил подбородок на ладонь. А Мертвец говорил, вспоминал, подробно объяснял, что такое ухаживание, подарки, решительные шаги. Его лекция захватывала Вэна, словно Крошечный Джим рассказывал о необыкновенных приключениях. И хотя Вэн уже не раз все это слышал, он с таким же интересом внимал Мертвецу, пока Крошечный Джим не заговорил медленно. Затем рассказчик споткнулся и замолк. После этого Вэн приподнял голову и попросил:

– Поучи меня, Крошечный Джим. Я читал книгу, в которой мужчина и женщина совокуплялись. Он ударил ее по голове и потом занимался с ней сексом, пока она была без сознания. Мне это кажется эффективным способом «любви», но в других книгах все происходит гораздо дольше. Почему?

– Это не любовь, сынок. Это то, о чем я тебе говорил в начале, – это насилие. Насилие у разумных существ недопустимо, хотя, может, и хорошо у селезней.

В знак того, что он понял, Вэн кивнул и снова задал вопрос:

– А почему?

Крошечный Джим немного помолчал, словно размышляя над ответом, и затем проговорил:

– Попробую объяснить тебе это с помощью математики, Вэн, – начал Мертвец. – Сексуально привлекательный объект можно определить как женщину моложе тебя не больше, чем на пять лет, и не старше, чем на десять. Такое расхождение справедливо только для твоего возраста и, конечно же, является приблизительным. Привлекательный сексуальный объект, далее, можно охарактеризовать по визуальным, обонятельным, тактильным и акустическим признакам, расположенным в порядке убывающей важности. Именно они стимулируют тебя и указывают на возможный доступ. Ты меня понимаешь?

– Нет, – ответил Вэн, и Мертвец на какое-то время снова замолчал.

– Ну ладно, я постараюсь попроще, – вновь заговорил Крошечный Джим. – Слушай меня внимательно. На основе этих четырех признаков некоторые женщины будут для тебя сексуально привлекательны. До самого контакта ты не будешь подозревать о существовании других признаков, которые могут оттолкнуть тебя, как-нибудь повредить или снизить твою половую потенцию. 5/28 объектов находятся в состоянии менструации. У 3/87 – гонорея, у 2/95 – сифилис. У 1/17 на теле слишком густые волосы, безобразные кожные наросты или другие физические недостатки, скрытые под платьем. И наконец, 2/71 будут вести себя оскорбительно во время взаимодействия, 1/16 – распространять вокруг себя неприятный запах, 3/7 будут сопротивляться насилию так ожесточенно, что уменьшат или сведут на нет то, чего ты добивался, то есть наслаждение. Оценки даны применительно к твоему психологическому портрету, Вэн. Суммируя это, следует заключить: шесть к одному, что ты не получишь никакого удовольствия от насилия.

– Значит, нельзя совокупляться с женщиной без ухаживания?

– Совершенно верно, мальчик. Не говоря уже о том, что это противозаконно.

Вэн некоторое время задумчиво молчал, потом вспомнил, что нужно спросить:

– Ты меня не обманываешь, Крошечный Джим?

– На этот раз я тебя поймал, парень! – тихо рассмеялся Мертвец. – Все, что я сказал, чистая правда. Так что, если не хочешь нарваться на крупные неприятности, не вздумай пробовать.

Вэн надулся, как жабомордый.

– Это совсем не смешно, Крошечный Джим. От твоих слов у меня даже все опустилось.

– А чего ты ожидал, парень? Ты не захотел слушать мои истории. Тебе почему-то не понравились анекдоты…

– Мне пора улетать, – перебил его Вэн. – У меня нет времени.

– А у меня нет ничего, кроме времени! – усмехнулся Крошечный Джим.

– А еще у тебя нет ничего, что бы я хотел послушать, – сердито проговорил Вэн. Он сорвал с себя наушники, отшвырнул их и отправился на корабль. Забравшись в него, Вэн резко сжал ручку старта. Ему даже не пришло в голову, что он поступил грубо с Крошечным Джимом, который был единственным его другом во всей Вселенной. Вэн никогда не думал об их чувствах.

## 2. На пути к облаку Оорта

На тысяча двести восемьдесят второй день нашего оплаченного путешествия к облаку Оорта основным развлечением стало чтение писем. Вера весело зазвонила, и мы все явились получать почту. Сексуально озабоченная младшая сестра моей жены получила целых шесть писем от кинозвезд. Впрочем, не все они были кинозвездами. Добрая половина из них занимались бизнесом или политикой, часто мелькали на экране или на страницах иллюстрированных журналов – то, что нужно для девчонки в четырнадцать лет. Она писала им глупые пространные письма, потому что именно в этом возрасте еще не совсем сложившимся девочкам требуются кумиры, о которых они могли бы мечтать. Как ни странно, некоторые из звезд отвечали ей. Но скорее всего потому, что это советуют делать в рекламных целях пресс-агенты.

Со старой родины пришло письмо моему тестю Пейтеру, длинное и по-немецки обстоятельное. Его приглашали вернуться в Дортмунд, выставить свою кандидатуру в мэры, бургомистры – или как там это называется? Разумеется, предполагая, что из путешествия он вернется живым.

Неожиданным оказалось личное письмо моей жене Ларви, вероятно, от прежнего друга. И послание всем нам от бедного вдовца Триш Боувер. Сам Хансон Боувер себя не считал вдовцом, и смысл его записки сводился к просьбе помочь отыскать жену. С этого, собственно, послание и начиналось: «Не встречали ли вы какие-нибудь следы корабля Триш?»

Коротко и ясно. Вероятно, ему больше нечего было сказать.

Я велел Вере отправить Хансону обычный ответ: «К сожалению, нет». У меня достаточно было времени для подобного ответа, потому что Полу С. Холлу, то есть мне, не пришло ничего.

Меня редко балуют письмами, поэтому я так много играю в шахматы. Пейтер утверждает, что мне сильно повезло – я совершенно случайно оказался участником полета. По его словам, этого бы не произошло, если бы он не потратил все свои деньги, финансируя нашу семью. Ну и конечно же, сыграло роль его умение устраивать дела. Но здесь он не совсем прав. Для того чтобы отправиться в это путешествие, все мы постарались на славу.

Пейтер хороший химик, я – инженер. Моя жена Дорема, хотя лучше ее так не называть – моя половина охотнее откликается на Ларви, – она пилот. И надо отдать ей должное, очень хороший пилот. Ларви моложе меня, однако она шесть лет провела на Вратах. Ей не повезло, но там она многому научилась. И не только в области пилотирования. Иногда я смотрю на руки Ларви с ее пятью браслетами – по одному за каждый полет, на ее сильные руки, твердо и уверенно лежащие на приборах контроля корабля, теплые и согревающие, когда она касается меня. Я почти не знаю подробностей ее пребывания на Вратах. И в этом есть смысл – возможно, мне и не стоит этого знать.

И наконец, последний из нашей компании – младшая сестра Ларви, Джанин. Ах, Джанин! Чаще всего она соответствует своему возрасту, но иногда мне кажется, что ей не меньше сорока лет. Когда Джанин четырнадцать, она пишет сентиментальные письма своим кинозвездам и играет в игрушки – рваным броненосцем-армадилом, ритуальным веером хичи (настоящим) и огненной жемчужиной (поддельной). Их купил ей отец, чтобы уговорить принять участие в полете. Когда же ей сорок, Джанин заигрывает со мной. Так мы и живем – три с половиной года на поводке друг у друга. И делаем все для того, чтобы друг друга не поубивать.

Мы не одни в этом районе космоса. Изредка нам приходят весточки от ближайших соседей: с базы на Тритоне или с какого-нибудь исследовательского корабля. Но Тритон, вместе с Нептуном, далеко от нас – сообщение идет целых три недели. А у исследовательского корабля мало энергии, хотя до него около пятидесяти световых часов. Не похоже на дружескую болтовню через садовую ограду.

Поэтому мне приходится играть в шахматы с нашим корабельным компьютером.

На пути к облаку Оорта особенно нечего делать. Выбор небольшой – несколько компьютерных игр. Но это позволяет мне не принимать участие в кровопролитной войне двух женщин, которая постоянно свирепствует на нашем маленьком корабле. Если нужно, своего тестя я могу выдержать довольно долго. Тем более что он держится обособленно, насколько это возможно в четырехстах кубических метрах жилой площади. Но не всегда выношу двух его сумасшедших дочерей, хотя люблю обеих.

Все эти тяготы было бы легче выносить, если бы у нас было больше пространства. Здесь невозможно выйти погулять вокруг квартала, чтобы успокоиться. Лишь иногда я позволяю себе короткую вылазку в открытый космос, чтобы проверить состояние боковых грузов, а заодно отдохнуть от своих неспокойных попутчиков и полюбоваться на Солнце. Все-таки оно все еще самая яркая звезда в своем созвездии. Но Сириус, который давно маячит перед нами, значительно ярче, и альфа Центавра, сбоку и ниже эклиптики, тоже.

Правда, через час моя прогулка по ближнему космосу заканчивается, и приходится возвращаться назад в корабль. Надо заметить, не очень роскошный корабль. Этот летающий склеп предназначен только для шести месяцев полета. А мы сидим в нем взаперти уже три с половиной года. Бог мой! Мы, должно быть, сошли с ума, когда дали согласие на эту китайскую пытку. Что хорошего в нескольких миллионах долларов, если у тебя поехала крыша?

С нашим корабельным мозгом ужиться гораздо легче. Играя в шахматы, с наушниками на голове, я могу хоть на время отключиться от Ларви и Джанин. Имя моего шахматного партнера – Вера, это моя выдумка и ничего общего не имеет с ее полом. Кстати, и с правдивостью тоже. Я так запрограммировал Веру, что иногда она может пошутить и даже дать дельный совет. Когда Вера поддерживала связь с большими компьютерами на Земле, она была очень, очень умна. Но теперь Вера не способна сказать что-нибудь толковое, потому что сигнал идет двадцать пять суток, и наша невидимая советчица страшно поглупела.

– Пешка на поле D-четыре, к королевской ладье, Вера.

– Спасибо… – Последовала долгая пауза. Вера проверяла, с кем она говорит и что я сделал… – Слон берет коня, Пол.

Я без труда обыгрываю Веру, когда она не мошенничает. Как это у нее получается? В самом начале пути я выиграл у Веры партий двести. Потом она одну. Я ответил ей еще пятьюдесятью выигрышами. Она мне одним. Следующие двадцать партий мы шли наравне, а затем Вера начала меня все время побеждать. Пока я не понял, как она это делает. Вера передавала расположение фигур большим компьютерам на Земле, а в перерывах – Пейтер или одна из женщин часто отвлекали меня от игры – получала от своей более умной подружки с Земли анализ своих планов и предложения по усилению игры. Большие машины сообщали Вере, какой может быть моя стратегия и как ей противостоять. Когда подсказчица догадывалась правильно, корабельная Вера меня побеждала. Но я даже не пытался ей помешать. Просто перестал делать перерывы. А потом мы улетели так далеко, что Вера больше не могла получать помощь, и я снова начал выигрывать все партии.

Шахматы – единственная игра, в которую я выигрывал все эти три с половиной года. У меня нет никакой возможности одержать победу в большом состязании между моей женой Ларви и ее четырнадцатилетней сводной сестрой Джанин. Как-то незаметно старый Пейтер оказался в стороне, переложил свои родительские обязанности на мою жену. Ларви старалась быть матерью Джанин, а та в свою очередь сделала все, чтобы стать ей врагом. И, надо сказать, преуспела в этом. Правда, не одна Джанин была тому виной. Ларви немного выпивала – таким способом она избавлялась от скуки – и, будучи нетрезвой, часто придумывала всякую ерунду: вдруг обнаруживала, что Джанин пользовалась ее зубной щеткой или что она выполнила приказ и убрала маленькое помещение для приготовления пищи, но органику не бросила в утилизатор. Тут-то все и начиналось.

Время от времени сестры заводили чисто женские беседы, которые заканчивались всегда одинаково.

– Мне нравятся твои синие брюки, Джанин. Хочешь, я распущу их по шву? – спрашивала Ларви.

– Значит, по-твоему, я толстею, это ты хочешь сказать? – с ходу заводилась Джанин. – Пусть будет так. Это все же лучше, чем каждый день напиваться до свинского состояния!

И сестры снова затевали долгую кровопролитную ссору на уровне выдирания волос. Я в таких случаях отправлялся играть в шахматы с Верой. На нашем корабле это единственное безопасное занятие. Но стоило мне потерять бдительность и вставить в их спор хотя бы одно словечко, как они моментально становились союзницами и с удвоенной злостью набрасывались на меня.

– Проклятый угнетатель, женоненавистник! Почему ты до сих пор не вымыл кухню? – И это были далеко не самые крепкие слова, которые они себе позволяли в отношении меня.

Странно, но я их обеих люблю. По-разному, конечно, хотя с Джанин бывает и в этом смысле трудно.

Задолго до того, как мы подписались на участие в полете, нас предупреждали, какие трудности ожидают в космосе новичков. Кроме обычных длительных занятий по психологии, мы четверо немало времени провели с психоаналитиком, и в целом его советы сводились к тому, что «нужно как можно больше стараться понимать друг друга». Оказывается, для того чтобы в полете сохранить семью, кому-нибудь надо научиться ее возглавлять. Пейтер – стар, хотя он биологический отец. Ларви не относится к типу домохозяек, чего и следовало ожидать от бывшего пилота Врат. Остаюсь я. Психоаналитик определенно намекал на меня, только позабыл сказать, как это делается.

И вот я, неудачник в возрасте сорока одного года, в десятках миллионов километров от Земли, далеко за орбитой Плутона, вовсю стараюсь не стать любовником золовки, пытаюсь мирно жить со своей женой и прилагаю неимоверные усилия, чтобы поддерживать перемирие с тестем. Это для меня слишком тяжелый груз. С ним я просыпаюсь каждый раз, когда мне позволяют уснуть. Чтобы хоть на время забыть о нем, я начинаю думать о двух миллионах долларов, которые получит каждый из нас после завершения полета. Когда же это не помогает, я задумываюсь о важности путешествия не только для меня и моих домочадцев, но и для всего человечества в целом. И это чистая правда. Если эксперимент закончится удачно, мы избавим большую часть человечества от голодной смерти.

Конечно же, это важно. Иногда мне даже кажется, что я не случайно появился на свет – само провидение уготовило мне эту высокую миссию – спасти голодающих соотечественников. Но именно человечество затолкало нас в эту консервную банку и на всякий пожарный навсегда попрощалось с нами. От таких мыслей у меня нередко портится настроение, и тогда я начинаю думать: может, лучше пусть оно, к чертовой матери, умирает с голоду.


День тысяча двести восемьдесят третий. Я только проснулся и сразу услышал деловитое гудение и потрескивание Веры: так она ведет себя, когда принимает сообщение с Земли. Я быстро отстегнул удерживавшую меня простыню и пулей выскочил из нашей спальни. Но старый Пейтер уже завис над принтером.

– Gott sei dammt![2] Перемена курса, – хрипло выругался он.

Я ухватился за поручень и подтянулся поближе, чтобы взглянуть на текст, но Джанин меня опередила. Деловито рассматривая в зеркало щеки в поисках угрей, она просунула голову между Пейтером и мной, прочла послание и с выражением брезгливости отлетела.

Пейтер с минуту жевал губами и потом свирепо проговорил:

– Это тебя не интересует?

Не глядя на него, Джанин слегка пожала плечами.

Вслед за мной из нашей спальни выбралась Ларви, застегивая молнию на брюках.

– Оставь ее в покое, папа, – сказала она. – Пол, оденься.

Я решил, что разумнее послушаться ее, к тому же она была права. Лучший способ избавиться от сексуальных домоганий Джанин – это вести себя по-пуритански.

К тому времени, как я выудил шорты из клубка простыней, Ларви уже прочла сообщение. Разумно, ведь она наш пилот.

Ларви с улыбкой взглянула на меня.

– Пол! Нам предстоит коррекция в течение одиннадцати часов. Может быть, последняя! Отойди, – сурово приказала она Пейтеру, который все еще болтался у терминала, и начала работать с расчетными ключами Веры. Моя жена проверила, какие образуются траектории, ткнула пальцем в кнопку принятия решения и наконец сообщила: – До нашего прибытия осталось семьдесят три часа восемь минут!

– Я бы и сам мог это сделать, – проворчал ее отец.

– Не нуди, папа! Еще три дня, и мы на месте. Может, увидим ее в телескопы, когда будем поворачивать!

Джанин, вернувшаяся к созерцанию своих щек, бросила через плечо:

– Мы бы могли наблюдать ее уже несколько месяцев, если бы кое-кто не вывел из строя большой телескоп.

– Джанин! – Когда хочет, Ларви великолепно владеет собой, и на этот раз ей удалось сохранить олимпийское спокойствие. – Я думаю, что это повод для праздника, а не для ссоры, – предельно доброжелательно произнесла она. – Ты ведь тоже так считаешь, Джанин? Я предлагаю всем выпить.

Застегивая на лету шорты, я направился к выходу. Продолжение этого сценария я прекрасно знал.

– Ты собираешься использовать химические ракеты, Ларви? – как можно любезнее поинтересовался я. – Ладно, тогда нам с Джанин нужно выйти и проверить боковые грузы. Может, выпьем все вместе, когда мы вернемся?

Ларви солнечно улыбнулась.

– Хорошая мысль, дорогой. Только мы с папой можем и сейчас немного выпить, а потом присоединимся к вам.

– Одевайся, – приказал я Джанин, чтобы предотвратить язвительное замечание, готовое сорваться с ее языка. Но она, очевидно, решила быть послушной, потому что без лишних слов подчинилась. Мы проверили герметичность костюмов друг у друга, потом позволили Ларви и Пейтеру удостовериться в их надежности, затем пролезли в шлюз и на привязных ремнях выбрались в космос.

Первое, что мы сделали, – это посмотрели в сторону нашего бывшего дома. Надо сказать, не очень ободряющее зрелище: Солнце превратилось в обычную яркую звезду, а Землю я вообще разглядеть не смог, хотя Джанин обычно утверждает, что видит ее.

Второй взгляд по традиции – в сторону Пищевой фабрики, но и тут я оказался не на высоте. Одна звезда в этом беспорядочном скоплении ничем не отличается от другой, особенно на нижних пределах яркости, а их на небе пятьдесят или шестьдесят тысяч.

Джанин работала быстро и на редкость эффективно. Она простукивала болты, крепившие к боку корабля большие ионные двигатели. Я делал то же самое со стальными креплениями. Джанин в целом хороший ребенок. Ей четырнадцать лет, и она сексуально озабочена, но она не виновата, что у нее нет подходящего объекта, с которым можно было бы пройти этот нелегкий путь превращения в женщину. Кроме меня, конечно, и еще менее удовлетворительно – ее отца.

Все оказалось в полном порядке, как мы и предполагали. Джанин дожидалась меня у стойки большого телескопа, и показателем ее хорошего настроения было то, что она даже не упомянула, кто свернул эту чертову трубу.

Я позволил ей первой вернуться на корабль, а сам еще несколько минут поплавал в пустоте. Не потому, что мне очень нравился вид давно осточертевшей Галактики. Только здесь, в безвоздушном пространстве, я мог себе позволить побыть в относительном одиночестве.

Мы по-прежнему делали больше трех километров в секунду, но судить о скорости было невозможно – не с чем сравнивать. Казалось, мы вообще не движемся. И так было почти все эти три с половиной года.

Старый Питер – он произносит свое имя как Пейтер – все время рассказывает самые фантастические истории. Одна из них – о его отце, который якобы служил в отряде «оборотней» СС. Легендарному «оборотню» в конце войны не могло быть больше шестнадцати. По словам Пейтера, он должен был перевозить реактивные двигатели для истребителей «МЕ-210», которыми только что вооружили люфтваффе. Героический мальчонка до самой смерти не мог себе простить, что не доставил двигатели вовремя, поэтому летчики люфтваффе не смогли справиться с «Ланками» и «В-17», что, по его мнению, изменило бы ход войны. Всем рассказ показался ужасно интересным, особенно когда мы услышали его в первый раз. Но суть истории заключалась не в этом. Самое забавное, как юный наци перевозил последнее слово техники – в упряжке. Но не лошадей, а быков. И даже не на крестьянской телеге, а на санях. Новейшие турбины – и крепколобый паренек по щиколотки в навозе и с ивовым прутиком в руке.

Болтаясь в безвоздушном пространстве на огромном расстоянии от Земли, которое корабль хичи одолел бы за один день (если бы у нас был такой корабль и мы могли бы заставить его лететь, куда нам нужно!), я ощутил что-то вроде сочувствия к отцу Пейтера. Мы сейчас находились в аналогичном положении. Единственное, чего нам не хватало, так это навоза.


День тысяча двести восемьдесят четвертый. Изменение курса прошло гладко. Мы забрались в свои системы жизнеобеспечения и привязались к амортизационным сиденьям. Все наше оборудование и баллоны с воздухом аккуратно вписались в предназначенные для них места. Учитывая, что предстоящее дельта-V было ничтожным, мы не очень волновались. К тому же в случае аварии в пяти тысячах астрономических единиц от дома наши системы лишь продлили бы мучения. Но мы аккуратно выполнили все, что положено, как делали это все три с половиной года.

После поворота, когда химические ракеты вывели нас на финишную прямую и снова уступили место ионным двигателям, мы увидели ЕЕ. Вера долго жужжала и потрескивала, а потом нерешительно объявила, что все в порядке, хотя окончательное подтверждение должно было прийти с Земли несколько недель спустя.

Ларви первой выбралась из своего сиденья и оказалась у приборов. За несколько секунд она вывела ЕЕ в фокус. А мы завороженно смотрели на конечную цель нашего затянувшегося путешествия – Пищевую фабрику!

Она раздражающе дергалась в рефлекторе-отражателе, удерживать ее в фокусе было чрезвычайно трудно. Этому способствовали и ионные двигатели, которые вызывают некоторую вибрацию корабля. К тому же мы были еще очень далеко от фабрики. Но уже видели ее. Она имела цвет железной окалины и тускло синела на фоне черного космоса.

Продолговатая форма у Пищевой фабрики была несколько странной, размеры – гигантского небоскреба. Один конец сооружения был мягко закруглен, другой как будто срезан.

– Вам не кажется, что ее чем-то ударило? – со страхом проговорила Ларви.

– Нет! – резко ответил ее отец. – Она так сконструирована!

– Откуда ты знаешь? – спросила Ларви, но Пейтер ей не ответил. Ему просто нечего было сказать, мы все это прекрасно понимали и очень боялись. Если фабрика окажется поврежденной, нас ожидали большие неприятности. Конечно, премия все равно наша, но после семи лет тяжелейшего пути мы рассчитывали на настоящую крупную выгоду. И эта хрупкая надежда основывалась на том, что Пищевая фабрика действует. Или, по крайней мере, доступна для изучения и ремонта.

– Пол! – неожиданно обратилась ко мне Ларви. – Взгляни-ка на этот бок. Он только что показался. Там, случайно, не корабли?

Я сощурился, стараясь разглядеть, что она заметила. На длинной ровной стороне фабрики виднелись с полдесятка выпуклостей – три или четыре поменьше и две большие. Насколько я мог судить, они напоминали наросты вроде тех, что рисуют на поверхности астероида Врат.

– Ты же бывший старатель, – ответил я. – Тебе виднее.

– Я думаю, это они. Но, боже мой, ты только посмотри на эти два. Они такие огромные. Я летала в одноместных и трехместных кораблях, видела множество пятиместных. Но ничего подобного никогда не встречала! В них может поместиться не меньше пятидесяти человек. Если бы у нас были такие корабли, Пол… если бы у нас были такие корабли…

– Если, если, – презрительно фыркнул Пейтер. – Если бы у нас они были и мы могли бы посылать их, куда хотим, мир давно бы принадлежал нам! Будем надеяться, что они еще действуют. Пусть хотя бы парочка из них работает!

– Будут работать, отец, не беспокойся! – послышался сзади сладкий голос. Мы повернулись и увидели Джанин. Она стояла, упираясь коленом в утилизатор, и держала в руках бутылку нашего лучшего домашнего самогона. – Кажется, мы собирались отпраздновать. – Джанин ехидно улыбнулась.

Ларви задумчиво посмотрела на сестру, но сдержала себя и только сказала:

– Прекрасная мысль, Джанин. Передавай по кругу.

Джанин сделала небольшой глоток и отдала бутылку отцу.

– Я решила, что вам с Ларви несколько глотков не помешают, – откашлявшись, проговорила она. Только после того, как ей исполнилось четырнадцать лет, Джанин получила разрешение пить крепкие напитки. Ей они еще не нравились, и она делала это только потому, что хотела выглядеть взрослой.

– Отличная мысль, – кивнул Пейтер. – Я на ногах уже… сейчас соображу… да… больше двадцати часов. Нам нужно будет хорошенько отдохнуть после посадки. – Он передал бутылку моей жене, которая не мешкая влила в свое привычное горло не меньше ста граммов.

– Я не хочу спать, – оторвавшись от горлышка, проговорила Ларви. – Знаете, что бы я сейчас хотела сделать? Еще раз прокрутить запись Триш Боувер.

– Боже, Ларви! Мы видели ее уже миллион раз.

– Я знаю, Джанин. Если не хотите, не смотрите, но я все думаю, может, один из этих кораблей – корабль Триш? И… Ну, просто хочу еще раз взглянуть.

Джанин лишь крепче сжала губы, но промолчала. Когда желает, она контролирует себя не хуже старшей сестры – это тоже было определено заранее, перед тем как мы получили назначение.

– Сейчас наберу, – сказала она, подлетая к монитору Веры.

Пейтер покачал головой и удалился в свой закуток. Он задернул гофрированную занавеску, чтобы отгородиться от нас, а все остальные собрались вокруг экрана. Эту запись можно было не только прослушать, но и смотреть, и через десять секунд раздался громкий треск. Мы в который раз увидели бедную рассерженную Триш Боувер. Глядя в камеру, она произносила последние слова, которые услышало от нее человечество.

Трагедия вызывает адекватные чувства только определенное время, а мы слушали это целых три с половиной года. Сотни раз мы прокручивали запись и разглядывали кадры, отснятые ее ручной камерой. Мы смотрели на эти застывшие картины, хотя не надеялись извлечь из них информации больше, чем это сделали люди Корпорации. Просто тешили себя иллюзией, что дело того стоит. Но подлинная трагедия заключалась в следующем: Триш так никогда и не узнала, что именно она обнаружила.

– Отчет о полете ноль семьдесят четыре D-девятнадцать, – начала она довольно спокойно. На печальном глуповатом лице Триш появилось подобие улыбки. – У меня, кажется, неприятности. Я нашла артефакт хичи и причалила, а теперь не могу выбраться. Двигатели шлюпки функционируют нормально, главный двигатель не работает. Я не хочу оставаться здесь умирать с голоду. Не хочу!

Когда ученые разглядели снимки Триш, они сразу опознали артефакт. Это была Пищевая фабрика CHON, которую так давно разыскивали. Стоит ли она всех усилий, которые прикладывали для ее поисков, вопрос оставался открытым, но Триш явно считала, что не стоит. Она понимала, что шансов на возвращение у нее слишком мало, что, скорее всего, ей придется умереть в космосе и никакой премии за полет она не получит. И тогда Триш решила попытаться вернуться на Землю в шлюпке.

Триш вошла в маленький кораблик, включила двигатели и направила шлюпку к Солнцу. Затем она приняла таблетки. Много таблеток, все, сколько у нее нашлось. Потом Триш включила холодильник на максимум, вошла в него и закрылась. «Разморозьте меня, когда найдете, – отдала она последнее распоряжение, – и не забудьте о моей премии».

Возможно, когда-нибудь так и произойдет. Если, конечно, Триш найдут. Это может случиться в ближайшие десять тысяч лет. Когда ее слабый радиосигнал или его пятисотое автоматическое повторение были услышаны на Земле, Триш было уже все равно – она не отвечала.

Вера закончила прокручивать запись, экран потемнел.

– Если бы Триш была настоящим пилотом, а не просто старателем – залезай в корабль, нажимай кнопку, а все остальное он сделает сам, – она поступила бы не так, – не в первый раз прокомментировала Ларви. – Триш использовала бы то незначительное дельта-V, которое есть у шлюпки, чтобы нейтрализовать угловой момент. А вместо этого она направила корабль прямо.

– Сразу видно опытного пилота, – съязвил я, впрочем, тоже не в первый раз. – В этом случае она намного скорее добралась бы до пояса астероидов. Ей на это понадобилось бы каких-нибудь шесть-семь тысяч лет.

Ларви пожала плечами.

– Я ложусь спать, – сказала она, делая последний глоток из бутылки. – А ты, Пол?

– Я хотела, чтобы Пол помог мне проверить систему зажигания ионных двигателей, – вмешалась Джанин.

Ларви сразу насторожилась.

– Ты уверена, что он именно для этого тебе нужен? Не обижайся, Джанин. Ты выходишь слишком часто. К тому же это чисто мужская работа. Пусть ею занимается Пол.

– А если Пол скоропостижно заболеет? – продолжала настаивать Джанин. – Откуда мы знаем, что именно в этот момент у него не начнется припадок сумасшествия?

Ну, этого никто не может знать. Подобные периодические припадки повторяются через каждые сто тридцать плюс-минус десять дней. И мы как раз приближались к такому моменту.

– Я немного устал, Джанин, – начал выкручиваться я. – Обещаю, мы это сделаем завтра. – Когда кто-нибудь не будет спать. Самое главное не оставаться наедине с четырнадцатилетней сексуальной маньячкой. Вы бы удивились, как трудно это организовать в корабле с общим объемом комнаты мотеля. Хотя «трудно» – это не то слово. Практически невозможно.

Спать я на самом деле не хотел. Когда Ларви вытянулась рядом со мной и начала похрапывать, я выпрямился под простыней, закрыл глаза и попытался отыскать хоть какие-то положительные стороны в нашем положении. Подобную процедуру мне необходимо проделывать хоть раз в день. Другое дело, что такие стороны находятся крайне редко.

На этот раз я все-таки обнаружил искомое. Свыше четырех тысяч астрономических единиц – большое расстояние даже для птичьего полета. Вернее, для полета фотонов, потому что какие же, к черту, птицы в космическом пространстве? Скажем, триллион километров, и это почти точно. Мы двигались не по прямой, а по спирали, вращаясь вокруг Солнца. Поэтому наш путь занимал не двадцать пять световых дней, а больше шестидесяти. И даже при постоянном ускорении мы не смогли приблизиться к скорости света.

Три с половиной года… и все это время мы гадали. А что, если кто-нибудь раскроет тайну двигателя хичи, прежде чем мы доберемся до него? Впрочем, это вряд ли нам помогло бы. Нашим работодателям было чем заняться в эти три с половиной года.

Так что хорошая сторона, которую я нашел, заключалась в том, что мы не зря проделали этот путь и почти прилетели! Оставалось только прикрепить к Пищевой фабрике большие ионные двигатели, проверить, работают ли они, а затем начать медленно толкать фабрику к Земле… и каким-то образом умудриться дожить до возвращения. Скажем, для этого нам понадобится еще четыре года.

Я снова принялся успокаивать себя тем, что мы почти на месте.


Мысль о том, что можно добывать пищу из комет, не такая уж и новая. Она восходит к пятидесятым годам, к Крафту Эрике. Только он предлагал колонизировать кометы. И это имело смысл. Достаточно привезти с собой немного железа и микроэлементов: железо, чтобы построить себе жилище, а микроэлементы нужны для превращения смеси CHON в гренки, жаркое или гамбургеры – и можно бесконечно долго питаться окружающим вас веществом. Потому что кометы состоят из него: немного пыли, немного камней и огромное количество замерзшего газа. А что это за смесь? Кислород. Азот. Водород. Двуокись углерода. Вода. Метан. Аммиак. То есть все те же основные элементы. CHON. Углерод, водород, кислород, азот. А как переводится СHON?

Неверно. Кометы сделаны из того же вещества, что и мы, и C-H-O-N переводится как «пища».

Облако Оорта состоит из миллионов мегатонн жратвы. А на Земле десять или двенадцать миллиардов голодных людей смотрят на него и глотают слюнки.

Было очень много споров, что делают кометы в этом облаке. До сих пор не решен вопрос, есть ли там скопления этих небесных тел. Опик сто лет назад говорил, что все кометы группируются в два отличных друг от друга роя. И так продолжают утверждать его сторонники. «Вздор, – заявил Уиппл, – нет ни одной устойчивой группы с более чем тремя кометами». Такого же мнения придерживаются и его последователи. Потом немного здравого смысла внес Оорт. Его мысль заключалась в том, что вокруг всей Солнечной системы находится обширное кометное облако, и время от времени Солнце выхватывает оттуда одну комету, которая начинает движение к перигелию. И тогда мы видим комету Галлея, или Вифлеемскую звезду, или еще какого-нибудь известного небесного светлячка. После такого смелого заявления сразу множество ученых мужей набросились на эту гипотезу. Они терзали друг друга вопросом, почему так происходит. А потом оказалось, что это невозможно – если применить теорию Максвелла к облаку Оорта. В самом деле, по закону Максвелла выходит, что никакого облака Оорта не существует в природе. «Ни теоретически, ни практически с научной точки зрения нельзя обосновать наблюдаемые параболические орбиты из Оортова облака», – заявил Р. А. Литтлтон. Но вскоре кто-то выдвинул предположение, что это загадочное облако существует вопреки теории Максвелла и живет совсем по другим, неизвестным нам законам. Так оно и оказалось. Кометы в облаке распределялись очень неравномерно, и в основном оно состояло из огромных пустот.

А хичи, несомненно, сотни тысяч лет назад пустили свои гигантские машины пастись на богатых кометных пастбищах отнюдь не в кометной пустыне. Но если машины исправно работали, они могли там все съесть.

Не исключено, что нам почти ничего не осталось.

Я заснул, думая, каким может быть вкус пищи CHON. Вряд ли он хуже, чем та дрянь, которой мы питались три с половиной года. А питались мы преимущественно отходами собственной жизнедеятельности – после соответствующей переработки, разумеется.


День тысяча двести восемьдесят пятый. Джанин сегодня чуть не добралась до меня. Я играл в шахматы с Верой, все остальные спокойно спали, когда она руками закрыла мне глаза.

– Перестань, Джанин, – спокойно сказал я. Когда я повернулся, она надула губы.

– Я просто хотела попользоваться Верой, – обиженно проговорила она.

– Зачем? Написала еще несколько писем кинозвездам?

– Ты обращаешься со мной как с ребенком, – возмутилась она.

Как это ни удивительно, но Джанин была одета, лицо ее сверкало чистотой, волосы были намочены и аккуратно уложены. Выглядела она как образцовый здравомыслящий подросток.

– Я хотела проверить с помощью Веры состояние двигателей. Ты ведь мне не помогаешь.

Одна из причин того, что Джанин оказалась на борту, ее светлый ум. Правда, мы здесь все умны, иначе нас не послали бы в такую даль. Но свои способности Джанин проявляет и в том, чтобы добраться до меня.

– Хорошо, – ответил я, – ты абсолютно права. Вера, откладываем партию. Дай-ка нам программу перемещения Пищевой фабрики.

– Пожалуйста, Пол, – ответила она.

Шахматная доска исчезла, и ее место заняло голографическое изображение Пищевой фабрики. Вера пополнила свои данные нашими последними наблюдениями в телескоп, и фабрика стала выглядеть очень похожей, вплоть до пылевого облака и грязно-белых шаров, прилипших к одной из сторон.

– Убери облако, Вера, – приказал я. Расплывчатость изображения исчезла, и Пищевая фабрика стала напоминать инженерный чертеж. – Ну хорошо, Джанин. Какой у нас первый шаг?

– Мы стыкуемся, – тут же ответила она. – Надеемся, что шлюпка войдет в посадочное отверстие и состыковка завершится благополучно. Если не сумеем, придется каким-то образом прикрепляться к поверхности фабрики. В любом случае наш корабль прочно сцепляется с фабрикой, становится ее частью. Мы можем использовать двигатели для контроля положения.

– Дальше.

– Отсоединяем двигатель номер один и прикрепляем его к кормовой части фабрики. Вот здесь. – Она указала на голографии место крепежки. – Как только он встанет на место, мы приводим его в действие.

– Направление?

– Вера даст нам координаты… Ох, прости, Пол. – Будто по делу Джанин отплыла на полметра и, ухватившись за меня, снова вернулась. При этом она оставила руку на моем плече. – Потом то же самое нужно проделать с остальными пятью двигателями. К тому времени, как все шесть двигателей окажутся на месте, у нас уже будет ускорение в два метра в секунду и начнет работать генератор на плутонии-239. Затем мы растягиваем зеркальную пленку…

– Нет, – перебил ее я.

– О, конечно! – поспешно воскликнула она. – Вначале проверяем все крепления, выдерживают ли они ускорение. Ну, я считала это само собой разумеющимся. Затем начинаем пользоваться солнечной энергией, и когда все расправим, у нас будет около двух с четвертью метров…

– Это вначале, Джанин. Но чем ближе мы будем приближаться к Солнцу, тем больше энергии сможем получать. Хорошо. Теперь займемся физической работой. Как мы будем прикрепляться к корпусу из металла хичи?

Джанин мне долго-долго в подробностях рассказывала, что и как нужно делать, и – черт возьми! – она все это знала. Но блудливая рука ее передвинулась с моего плеча на грудь и начала плавно перемещаться к животу. Все время, пока она мне показывала картины холодной сварки и коллимации двигателей, рука ее гладила мой живот. Четырнадцать лет. Но она не выглядит на четырнадцать, и в ее поведении не чувствуется подростковой неуклюжести, и нет даже запаха четырнадцати. Она успела побывать у Ларви и свистнуть у сестры оставшиеся «Шанель».

Спасла меня Вера. И это хорошо, если все принять во внимание, потому что сам я уже не хотел спасаться.

Голограмма застыла, как раз когда Джанин добавляла еще одну распорку к двигателю, и в это время Вера проговорила:

– Сообщение с пункта управления полетом. Прочесть… Пол?

– Давай. – Джанин чуть убрала руку, голограмма исчезла с экрана, и появилось сообщение.

«Нас попросили передать вам следующее предложение. Министерство здравоохранения считает, что до ближайшего психопатологического приступа осталось не менее двух месяцев. А значит, ваше физическое и психическое состояние вполне позволяет демонстрировать вас по телевидению. Если бы вы согласились рассказать, как выглядит Пищевая фабрика, при этом в разговоре подчеркнули, что все идет хорошо и как это важно для всего человечества, ваше выступление существенно уменьшило бы напряжение и возможный ущерб от снижения интереса к проекту и акций протеста. Пожалуйста, поступайте в соответствии с прилагаемым сценарием. Просим выполнить просьбу как можно скорее, чтобы мы могли записать и распространить запись с максимальной пользой».

– Передать сценарий? – спросила Вера.

– Давай, только вначале распечатай, – ответил я.

– Хорошо… Пол. – Экран побледнел, затем опустел, и Вера начала печатать страницы сценария. Я подбирал их и тут же читал, а Джанин в это время будила сестру и отца. Она не возражала против выступления. Джанин всегда нравилось, когда ее снимают для телевидения. Благодаря ему она получала письма от известных личностей, которые не скупились на комплименты «храброй юной астронавтке».

Сценарий оказался таким же напыщенным и глупым, как и в прошлый раз. Я запрограммировал Веру выдавать его нам строка за строкой, и мы могли бы начать через десять минут. Но, конечно же, ничего из этого не вышло. Джанин сразу потребовала, чтобы сестра ее причесала, Ларви решила, что ей стоит подкраситься, Пейтер хотел, чтобы я подстриг ему бороду. В конце концов, включая четыре репетиции, мы затратили на выступление по телевидению шесть часов, не считая месячного запаса энергии.

Вся наша дружная семейка собралась перед камерой. Выглядели мы вполне благополучными и сосредоточенными. Мы объяснили аудитории, которая увидит нас только через месяц, что собираемся делать дальше. К тому времени, как нас покажут по телевидению, мы давно уже будем на месте. И если это принесет хоть какую-то пользу, дело того стоит.

Со времени старта мы испытали восемь или девять приступов этой идиотской стотридцатидневной лихорадки. И каждый раз болезнь у меня проявлялась по-разному: сатириаз или депрессия, летаргия или легкомысленное возбуждение. Я как раз был снаружи, когда начался один из приступов – именно тогда и был разбит большой телескоп. Странно, что я еще смог вернуться на корабль. Мне было просто все равно. В галлюцинациях меня преследовали обезьяноподобные существа, они хотели меня убить. А на Земле, с ее многомиллиардным населением, почти все в той или иной степени оказались подверженными тому же сумасшествию. Каждый приступ превращал жизнь человека в настоящий ад. Положение за десять лет сильно ухудшилось. Восемь лет назад было установлено, что это периодически повторяющаяся эпидемия, и никто не знал, с чем связано ее появление.

Но все очень хотели, чтобы вся эта свистопляска закончилась.


День тысяча двести восемьдесят восьмой. День стыковки с Пищевой фабрикой! Пейтер сидел за контрольной доской, он ни за что не доверил бы руководство Вере. Над ним парила Ларви, которая готова была вносить поправки в его расчеты. Мы зависли на некотором расстоянии от газового облака, не более чем в километре от самой Пищевой фабрики.

С того места, где расположились мы с Джанин с полным комплектом оборудования жизнеобеспечения, трудно было разобрать, что происходит снаружи. За головой Пейтера и жестикулирующими руками Ларви мы могли видеть очертания невообразимо древнего технического сооружения, да и то лишь урывками. Поверхность фабрики испускала тусклое голубоватое свечение. Я разглядел док для входа кораблей и, кажется, одно из утлых космических суденышек.

– Дьявольщина! Мы отходим!

– Нет, Пейтер. У этой проклятой штуки небольшое ускорение! Нам, в сущности, аппаратура жизнеобеспечения не нужна.

Пейтер подводил нас к фабрике медленно и очень аккуратно, и наш корабль, будто медуза, продвигался микроскопическими рывками. Я хотел спросить, что это за ускорение, откуда оно взялось, но оба пилота были заняты. К тому же вряд ли они знали ответ.

– Вот так. Теперь подводи корабль к яме, средней из трех.

– Почему к этой? – не отрывая взгляда от фабрики, спросил Пейтер.

– Потому что я так решила! – ответила моя жена.

Мы еще минуты две подплывали к стыковочному узлу и наконец застыли в относительной неподвижности. Затем уравняли скорости и состыковались. Наш корабль точно вошел в яму.

Ларви выключила приборы. Мы посмотрели друг на друга.

– Прибыли, – не скрывая волнения, произнесла моя жена, и я ответил ей тем, что неопределенно пожал плечами.

Мы действительно прибыли, или, если сказать по-другому, одолели половину пути. А значит, находились на полпути к дому.


День тысяча двести девяностый. Неудивительно, что хичи жили в атмосфере, вполне пригодной и для нас. Странно, что эта атмосфера сохранилась после десятков, а может, и сотен тысяч лет, как ее обитатели исчезли. И это оказалось не единственным сюрпризом. Другие прояснились позже и оказались куда страшнее.

Оказалось, что прекрасно сохранилась не только атмосфера, но и весь корабль. Он был в рабочем состоянии! Мы поняли это, как только вошли внутрь и пробы воздуха показали, что можно снять шлемы.

Голубой металл перегородок был теплым на ощупь, и мы чувствовали непрерывную слабую вибрацию. Температура внутри была 12 градусов по Цельсию. Достаточно прохладно, но не хуже, чем в некоторых земных домах, в которых мне приходилось бывать. Хотите узнать, какие первые человеческие слова прозвучали в Пищевой фабрике? Их произнес Пейтер, и означали они следующее:

– Боже, десять миллионов долларов! Да нет, сто миллионов!

Все с ним молча согласились. Наша премия действительно должна быть астрономической. В сообщении Триш не говорилось, действует ли фабрика, она вполне могла оказаться пустым корпусом, лишенным всякого содержимого. Но у нас в руках оказался целехонький артефакт хичи, да еще в рабочем состоянии! Его просто не с чем было сравнивать. Туннели на Венере, старые корабли, даже сами Врата были тщательно выпотрошены сотни тысяч лет назад. А здесь помещения были обставлены неизвестным оборудованием! Теплая, пригодная для жизни, вибрирующая, пронизанная микроволновым излучением, фабрика жила. И совсем не казалась такой древней.

У нас было мало возможностей для исследования – чем скорее эта штука отправится к Земле, тем вероятнее, что мы получим деньги, которые нам обещаны. Мы позволили себе лишь час побродить по этому уникальному сооружению. Мы заглядывали в помещения, заполненные большими серыми и голубыми металлическими конструкциями, блуждали по бесконечным коридорам, ели на ходу и все время сообщали друг другу по карманным коммуникаторам, что видим. Через Веру вся информация сразу уходила на Землю.

Потом мы принялись за основную работу. Снова облачились в скафандры и начали перемещать первый двигатель.

# Примечания

1

Сомневающийся, нерешительный (лат.). – Примеч. пер.

2

Господи помилуй! (нем.)