# Обольстительный пират

Минерва Спенсер

Размеренной жизни молодой графской вдовы Дафны Дейвенпорт приходит конец, когда в Англию возвращается считавшийся мертвым племянник ее мужа Хью Редверс – загорелый красавец с повязкой на глазу.

Хью Редверс долгие годы сидел в плену, а затем промышлял пиратством в Средиземном море и даже не вспоминал о том, что именно он – единственный законный наследник своего покойного дяди. Вернувшись домой, Хью с удивлением понимает, что его неудержимо влечет к «тетушке» – умной, образованной и очаровательной Дафне. Вот только она хранит страшную тайну, способную уничтожить их отношения…

Minerva Spencer

BARBAROUS


Печатается с разрешения Kensington Publishing Corp. и литературного агентства Andrew Nurnberg.


© Shantal La Violette, 2018

© Перевод. А. Дамбис, 2025

© Издание на русском языке AST Publishers, 2026

* * *

## Глава 1

Суссекс, Англия, 1811 год

Гул у Дафны в голове был громче двенадцати колоколов церкви Святого Павла, хотя и не такой радостный. Пожалуй, не стоило бить кузена Малкольма головой в лицо.

Едва эта мысль возникла на краю сознания, как оглушительный звон и мучительная боль снова прогнали ее прочь. Дафна сделала несколько нетвердых шагов назад и врезалась в один из древних пней, окружавших поляну. Перед глазами у нее замелькали черные точки, и она, отчаянно моргая, схватилась за шершавое дерево, чтобы не упасть, а когда в глазах чуть-чуть прояснилось, приложила руку к ушибленному лбу и поморщилась. На пальцах осталась кровь: ее, или Малкольма-, или их обоих. Дафна отвела взгляд от окровавленной руки и взглянула на противоположную сторону маленькой прогалины.

Малкольм лежал там, где упал, среди остатков пикника, который Дафна собиралась устроить, когда он начал ей докучать. Ее кузен заметно сдал с тех пор, как она видела его в последний раз. Каштановые волосы, когда-то густые и блестящие, поредели и потускнели, а тучное тело совсем не вязалось с образом стройного и изящного денди, каким он был, когда какое-то ужасное время держал ее будущее в своих руках.

Между ними была разница в семь лет, и все эти годы были написаны на лице тридцатипятилетнего мужчины: на лице, искаженном от боли и ярости.

Малкольм кое-как сел и бросил на нее полный ненависти взгляд, прежде чем сорвать с шеи платок и промокнуть кровоточащий нос.

Дафне невольно подумалось, что разбитый в кровь лоб не такая уж большая цена за очевидные страдания Малкольма. Она прищурилась, чтобы получше разглядеть его лицо с опухшими покрасневшими глазами, но перед ней все расплывалось. Дафна потрогала переносицу и еле подавила стон. Проклятье! Наверное, во время потасовки он сбил с нее очки.

Она присела, стараясь не упускать Малкольма из виду, и принялась шарить в траве в поисках очков. Очки были особенные, с бифокальными линзами, словно составленными из двух частей, специально для ее плохого зрения: последний подарок ее покойного мужа. Потерять их значило потерять то, что осталось от Томаса. Это было бы…

– Ну-ну, и что это тут творится? – раздался низкий голос.

Дафна взвизгнула, как перепуганная курица, и, споткнувшись, упала на четвереньки, озираясь в поисках обладателя голоса. Между двумя раскидистыми вязами возникла смутная тень, которая стремительно становилась больше, превращаясь в фигуру всадника, настоящего великана на огромном скакуне.

С каждым его шагом получалось все лучше рассмотреть его необычное лицо. Он остановился между Дафной и Малкольмом. Громадная лошадь-тяжеловоз была не меньше семнадцати с половиной ладоней в холке, а возвышавшийся на этом чудовище человек был ему под стать и по габаритам, и по красоте.

Непривычно было видеть на фоне бледно-серого английского неба бронзовую от загара кожу и золотистые волосы, но приметнее всего была черная повязка на левом глазу и страшный шрам, который виднелся из-под нее. Не хватало только потрепанной треуголки и кортика в зубах, чтобы довершить образ красавца пирата из девичьих грез. Он что, заблудился по дороге на бал-маскарад?

Дафна мысленно отмахнулась от нелепого предположения, и ее мысли, обычно вышколенные, точно веллингтоновские солдаты, испуганно пустились в бегство, когда незнакомец окинул ее взглядом единственного зеленого глаза и улыбнулся, ничуть не смущенный тем, что его так бесцеремонно рассматривают.

– У вас все в порядке, леди Дейвенпорт? – Несмотря на экзотическую внешность, у него было произношение настоящего английского джентльмена.

– Да, только… – начала она, но вдруг заметила, что его взгляд прикован к ее груди.

Она опустила глаза и ахнула. Ее верхнее платье порвалось от шеи до талии, открывая чудовищно много нижней сорочки и обнаженного тела. Дафна попыталась соединить края порванной одежды и заставила себя поднять взгляд, но незнакомец уже повернулся к Малкольму, и о ней словно позабыл. Он ловко спрыгнул со своей исполинской лошади и, сделав шаг к кузену Дафны, поднес к глазу лорнет в узорчатой золотой оправе. Его светлые брови поползли вверх при виде расхристанного окровавленного человека на разостланном для пикника одеяле.

Лишь отдаленное чириканье птиц нарушало напряженную тишину, которая длилась, и длилась, и…

– Рамзи? – Малкольму мешал говорить испятнанный кровью шейный платок, которым он все еще прикрывал нос и губы, и он поспешно убрал его от лица, глядя на новоприбывшего с раскрытым ртом.

Дафна перевела взгляд со своего кузена на незнакомца и прищурилась, как будто это помогло бы ей не только лучше видеть, но и лучше слышать.

Рамзи? Она знала только одного Рамзи – Хью Редверса, покойного племянника и наследника Томаса. Он носил титул барона Рамзи. Она покачала головой: что за странная мысль! Наверное, ее безмозглый кузен ошибся. Хью Редверс мертв, и уже давно.

Великан ничего не ответил Малкольму, глядя на него со все возрастающей неприязнью на красивом лице.

Под этим пристальным взглядом Малкольм подтянул измятый шейный платок повыше, так что над окровавленной тканью теперь были видны лишь его глаза.

От Дафны не укрылась враждебность в его взгляде. Ведь ей не раз доставалось из-за его буйного нрава, когда она имела несчастье жить с ним под одной крышей. Дафна посмотрела на незнакомца, чтобы увидеть его реакцию, и наткнулась на увеличенный лорнетом огромный зеленый глаз.

Она сглотнула, внезапно поняв, почему струсил Малкольм. Теперь она узнала, как себя чувствует насекомое, которое рассматривают под лупой. Но она не насекомое.

Она расправила плечи и окинула Рамзи отважным, хотя и подслеповатым взглядом.

Его губы изогнулись, барон опустил свой мерзкий лорнет, сделал шаг вперед и протянул ей ладонь величиной с обеденную тарелку.

Дафна молча приняла ее, и Рамзи помог ей подняться на ноги, но не отпустил. Вместо этого он наклонился к ее плененной руке и коснулся обнаженной кожи теплыми мягкими губами, что казалось невероятным: ведь все остальное в нем выглядело очень… твердым.

– Прошу прощения, что не представился сразу, леди Дейвенпорт. Сэр Малкольм прав: я Хью Редверс, барон Рамзи. – На лице у него заиграла усмешка. – Ваш давно пропавший племянник.

Дафна покачала головой, и у нее вырвалось:

– Этого не может быть.

Зеленый глаз насмешливо сверкнул.

– Ну, граф был старшим братом моего отца, а его первая жена – моя тетя Элоиза – умерла, после чего граф женился на вас. Таким образом, я прихожусь вам…

Он над ней явно издевался. Дафна выпрямилась во весь рост и бросила на него ледяной взгляд:

– Я прекрасно разбираюсь в генеалогии, сэр. А что касается вас, вы не можете быть живы.

Кажется, ее дурацкое высказывание его только развеселило.

Дафна постаралась не обращать внимания на стыд, охвативший ее от собственных глупых слов.

– Прошло почти двадцать лет с тех пор, как погиб Хью Редверс. Мой муж, граф Дейвенпорт, узнал о его кончине от одного из своих людей.

Великан развел руками, словно говоря: «И все-таки вот он я».

Дафна изучала его внимательно, словно часовщик – редкий хронометр, но он и глазом не моргнул и вообще не проявил никаких признаков волнения, которые непременно продемонстрировал бы тот, кто пытается выдать себя за другого.

Больше того, он шагнул к ней, так что стало заметно, что он старше, чем показался ей вначале: ближе к сорока, чем к тридцати, – но это ничуть не умаляло его обаяния. От уголка зеленого глаза разбегались глубокие морщинки, а волосы цвета золотой гинеи были на висках подернуты сединой. Сейчас он улыбался, но решительный подбородок выдавал человека, привыкшего добиваться своего, а глубокие складки у губ наводили на мысль, что это ему нравилось.

Белый шрам, почти рассекший его лицо на две половины, начинался у левого виска, исчезал под черной повязкой на глазу и, вновь появившись из-под нее, проходил через переносицу к подбородку.

Дафна мысленно сравнила этого испещренного шрамами, но все еще привлекательного мужчину с собственными впечатлениями в десятилетнем возрасте – с воспоминаниями влюбленной девочки, которая боготворила своего удалого красавца соседа и глубоко скорбела, узнав о его гибели.

Даже прошедшие с их последней встречи двадцать лет, уродливые шрамы и черная повязка на глазу были не в силах скрыть правду: это, без сомнения, Хью Редверс, истинный наследник ее мужа, который уже почти двадцать лет считался погибшим и которого Дафна лишила титула, земель и богатств, полагавшихся ему по праву. Она уже открыла рот, чтобы хоть что-то сказать, но не успела.

– Миледи?

Дафна резко обернулась и обнаружила в начале узкой тропы Касвелла, своего грума, который переводил взгляд с нее на рослого незнакомца, а с него – на местного сквайра, чья кровь все еще капала на одеяло для пикника.

Прежде чем она успела что-то ответить, за спиной грума послышался голос ее старшего сына:

– Я не вру, Ричи: рыбина была громадная – намного больше твоей, – обиженно твердил Люсьен, – и если бы я не поскользнулся и не выронил удочку, никуда бы не ушла.

– Ерунда! – буркнул тот.

Люсьену пришлось свернуть с тропы, чтобы протиснуться мимо грума, застывшего как вкопанный.

– Эй, Касвелл, что тут… – Внезапно и он, замолчав, остановился и разинул от изумления рот.

Ричард обошел Касвелла с другой стороны, и оба мальчика уставились на троих взрослых, растерянно наморщив одинаковые лбы. Все они были здоровыми, кровожадными и молодыми, но в первую очередь им бросился в глаза мужчина с окровавленным шейным платком. Затем мальчики посмотрели на одноглазого исполина, стоявшего рядом с их матерью, но это зрелище, каким бы занимательным ни было, не шло ни в какое сравнение с потрясающим конем, который щипал траву неподалеку.

Все прочие мысли тут же вылетели у них из головы, и мальчики подошли к громадному коню, словно их тянула к нему невидимая нить. Рамзи не скрывал веселья, наблюдая за ними, потом сказал что-то на незнакомом языке – кажется, это был арабский, – и животное сделало шаг вперед, выставило переднюю ногу и низко склонило голову перед близнецами, прежде чем снова выпрямиться и окинуть их надменным взглядом.

– Он великолепен, сэр! – воскликнул Люсьен, обращаясь к этому большому человеку.

Дафна на мгновение прикрыла глаза. Неужели все это происходит на самом деле?

– Можно его погладить, сэр? – спросил Люсьен, отрывая ее от невеселых мыслей.

– Конечно, – сказал Редверс. – Только не подходи сзади, а то лягнет, и улетишь куда-нибудь в Ньюкасл.

Мальчишки рассмеялись, словно никакой угрозы их жизни и здоровью не существовало.

– Его зовут Паша.

Малкольм кашлянул, и все головы сразу же повернулись в его сторону. Он выпятил грудь, точно голубь, и стал похож на пухлого школьника-переростка, которого как следует выдрали, и теперь ему отчаянно хочется сберечь остатки достоинства.

– Какого дьявола тут творится?

– Следи за языком, Гастингс! – Единственный глаз Рамзи прищурился, превратившись в щелку. – Мне и самому интересно это узнать.

Он говорил тихо, но от того, как окинул Малкольма взглядом, повеяло холодком.

Тот поднял окровавленный шейный платок и пожал плечами.

– А, это? Ерунда. У меня лошадь довольно норовистая, и что-то ее напугало.

Приподняв брови, Рамзи взглянул на благодушную клячу, которая паслась в паре футов от них, а затем опять на Малкольма.

– Конечно, я удержался в седле, но удар был ощутимый. – Малкольм покосился на одеяла и, прежде чем опять повернуться к Рамзи, издевательски взглянул на Дафну и добавил: – Прости, что испортил тебе пикник, кузина.

Двое мужчин долго и многозначительно сверлили друг друга глазами. Малкольм что-то неразборчиво пробормотал, подвел лошадь к ближайшему пню и взгромоздился в седло, дергая ногами в поисках стремян.

Укрепившись в седле (но не в своей гордости), он окинул окружавшую его небольшую компанию злобным взглядом, который дольше других задержался на Дафне. Понять, на что он намекает, было нетрудно: прощать ей то, что она сотворила сегодня, он не собирался. Дав лошади шенкелей, он умчался прочь, и на небольшой поляне повисла тишина, которую нарушал лишь удалявшийся топот копыт.

– Он держится в седле просто ужасно, – заметил Люсьен.

От холодного вердикта, который мальчик вынес Малкольму, у одноглазого незнакомца вырвался смешок.

Нет, никакой он не незнакомец: он барон Дейвенпорт!

Дафну пробрала дрожь, и холод здесь был ни при чем. На мгновение ее парализовало осознание серьезности и всепоглощающей невозможности происходящего. Она сделала глубокий вдох и задержала дыхание, пока оно не сделалось больно легким, зато сознание прояснилось. Она не перепуганная школьница, а ученая дама, которая во всем руководствуется исключительно доводами разума. Не в ее духе впадать в истерику перед лицом неоспоримых фактов – по крайней мере, так было раньше. Дафна глубоко вздохнула и выдохнула, избавляясь от слепого ужаса вместе с воздухом, потом еще раз и еще… до тех пор пока сердце не перестало бешено колотиться, и посмотрела на вполне реального мужчину перед собой.

Его возвращение из мертвых было… У Дафны не нашлось слов, чтобы описать столь неожиданный поворот, но сейчас ничего говорить и не требовалось: все позже, когда Хью Редверс обратится непосредственно к ней.

– Я голодный как волк! Можно нам поесть? – совершенно буднично обратился к ней Люсьен, отчего происходящее показалось еще менее реальным. Это напоминало какой-то фарс – трехактную сатирическую пьесу про английский этикет, первый акт которой случился за сценой больше десяти лет назад.

К горлу подкатило несвойственное ей истерическое веселье, и Дафне не сразу удалось с ним справиться. Она сказала себе, что у нее есть право на небольшую истерику: сначала Малкольм со своими угрозами, а теперь… это, что бы оно ни было.

И все же Дафна понимала, что, упав ниц и разрыдавшись, она никому ничем не поможет, а меньше всего – сыновьям. Она перевела взгляд с любопытных рожиц детей на заинтересованное лицо Рамзи. Говорить о пище насущной в такой момент, когда человек только что восстал из мертвых, когда…

– Что случилось с корзиной, мама? – Взгляд золотисто-карих глаз Люсьена, так похожих на глаза его отца, обратился к смятому одеялу и разбросанной по нему провизии.

Рамзи был явно удивлен не меньше мальчика, но, как подозревала Дафна, по совсем иным причинам.

Она заставила себя улыбнуться:

– Перекусить перед обедом – прекрасная идея, малыш.

Почему бы им и правда не поесть? В самом деле, что еще ей остается делать? Рассказать Рамзи всю правду на глазах сыновей и слуги? Да уж, для начала лучше подкрепиться, а с признаниями и объяснениями можно повременить – и подольше.

Что же до Рамзи…

– Пожалуйста, присоединяйтесь к нам, лорд Дейвенпорт.

Тот чуть склонил голову, охотно принимая участие в фарсе.

– С превеликим удовольствием. – Он указал на растоптанную еду и посуду. – Могу я быть вам чем-то полезен?

Прежде чем Дафна успела ответить, Люсьен вскрикнул от удивления и восторга, тыча пальцем в обтянутую перчаткой левую руку Рамзи, на которой не хватало среднего пальца.

– А где ваш палец? – Мальчику пришлось так сильно запрокинуть голову, чтобы взглянуть на великана, что он чудом не завалился на спину. – И где глаз? Вы что, все это потеряли?

У Дафны жар прилил к лицу.

– Люсьен!

Мальчик обернулся и совершенно невинно спросил, глядя на нее широко распахнутыми глазами:

– Да, мама?

– Еще один подобный вопрос, и домой в Лессинг-холл поедешь в этой пустой корзине.

Люсьен с беспокойством взглянул на корзину для пикника и тут же с облегчением расслабил плечи, поняв, что угроза матери просто угроза.

– Прошу прощения, сэр: я допустил бестактность.

Рамзи улыбнулся.

– Нестрашно. Если интересно, позже с удовольствием расскажу о своих злоключениях. Пока же давай дадим твоей маме немного времени, а сами посмотрим на другие трюки, которым обучен Паша.

Он повернулся к Дафне спиной, давая возможность привести все в порядок, и она едва не разрыдалась от благодарности.

Она посмотрела на конюха, который внимательно изучал открывшуюся ему сцену: наверняка собирался за обедом рассказать обо всем в красках остальным слугам, – и попросила:

– Посмотри, можно ли еще что-то спасти.

– Да, миледи.

Дафна нашла свою раздавленную шляпу под большим глиняным кувшином с чаем и при помощи шляпной булавки застегнула верхнее платье. Очки валялись недалеко от шляпы: линзы были целы, но тоненькая дужка вывернулась набок. Она осторожно разогнула пластичное золото и водрузила очки на нос, хоть и не совсем симметрично, и занялась волосами, которые растрепались во время схватки, и теперь торчали во все стороны. За неимением расчески пришлось приводить в порядок пшеничные пряди пальцами, а потом, свернув в узел, она закрепила их несколькими оставшимися шпильками. Больше сделать было ничего нельзя, и она подошла помочь Касвеллу.

Повариха положила в корзину столько хлеба, фруктов, жареной курицы, яиц по-шотландски, вяленого окорока, печенья, сладких пирожков и пирожных с кремом, что хватило бы на дюжину изголодавшихся мужчин, и лишь небольшая часть из этого пришла в негодное состояние во время драки.

Дафна взяла тарелку, наполнила едой и передала груму, который застыл в нерешительности.

– Не глупи, Касвелл, здесь на всех хватит.

Тот залился краской, но принял тарелку, почтительно поклонившись:

– Благодарю вас, миледи.

Дафна знала, что ее эгалитарное поведение – которое ей привила мать, наследница угольного магната, – до сих пор шокировало слуг в Лессинг-холле даже спустя десять лет знакомства. Но, в самом деле, почему кто-то должен голодать, когда столько еды пропадает зря?

Дафна приготовила еще четыре тарелки с едой, и вскоре все уже сидели на одеяле и наслаждались трапезой, кроме нее самой. Вместо того чтобы есть, она крошила превосходный хлеб, испеченный поварихой, в то время как ее сыновья донимали Хью Редверса вопросами о его коне.

У самой Дафны тоже было немало вопросов, и они вторгались в ее мысли, словно голодные ласки в курятник, и самым важным был, как много он успел услышать, прежде чем прервал ее недостойную возню с Малкольмом.

Слышал ли он угрозы Малкольма? Шантаж? Обвинения насчет близнецов?

Дафну годами преследовал страх, что рано или поздно кто-то узнает правду и опозорит ее, выставив посмешищем в глазах высшего света, но ей ни разу не приходило в голову, что придется лицом к лицу столкнуться с тем, кому ее вранье навредило больше всего.

Когда Хью Редверс пропал, она была еще ребенком, но, как и любая другая представительница ее пола от восьми до восьмидесяти, была околдована свободолюбивым красавцем – наследником графа Дейвенпорта. Молодой лорд не только выглядел словно античное божество, у него еще и всегда находилось доброе слово и теплая улыбка даже для долговязой стеснительной очкастой соседской девочки младше его на десять лет.

Хью рассмеялся над чем-то сказанным одним из мальчишек, и это вывело Дафну из транса, заставив осознать, что она тянется к нему, словно мотылек к пламени.

Она покачала головой: такой странной показалась эта мысль – и продолжила изучать из-под полуопущенных ресниц Редверса. Приходилось признать, что время (за которое с ним случилось немало невзгод, судя по его увечьям) сделало его еще привлекательнее. Дафна не без труда оторвала взгляд от его лица и продолжила осмотр.

Он хоть и был одет как английский сквайр, в фасоне его одежды все-таки проглядывало что-то иностранное. Сюртук для верховой езды травянисто-зеленого цвета идеально облегал широкие спину и плечи, а жилет был светло-зеленым и слишком походил цветом на единственный глаз своего обладателя, чтобы это могло быть случайностью. Что же до эластичных лосин, в которые были затянуты ноги длиной в несколько лиг… об этом лучше умолчать. Дафна все еще наслаждалась видом туго обтянутых ног, когда ее от вожделеющего созерцания оторвал настойчивый голос Люсьена:

– Разве не так, мама?

По тону мальчика было ясно, что он задает этот вопрос не в первый раз.

– М-м? – Дафна перевела взгляд с упрямого лица сына на ухмыляющееся – Хью Редверса, и покраснела как школьница: дурацкое качество, которое не спешило покидать ее с возрастом.

Этот ужасный человек знал, что она только что придирчиво и дотошно исследовала глазами его тело, и ему это нравилось.

Дафна приказала себе не обращать внимания на его усмешку и обратилась к сыну:

– О чем ты, дорогой?

– Папа обещал, что, когда нам с Ричардом исполнится по десять, вы купите охотничьих лошадей. До дня рождения осталось совсем немного, – напомнил сын, как будто она могла забыть, когда их родила.

Люсьен ткнул в бок своего молчаливого брата, и Ричард кивнул, подтверждая слова старшего. Дафна тяжело вздохнула: эта неприятная тема поднималась по меньшей мере раз в сутки.

– Об этом можно поговорить позже.

О, и они поговорят, обязательно поговорят: ее сын ничего никогда не забывал.

Дафна перевела взгляд с упрямого лица Люсьена на улыбающееся лицо барона и решила, что пора брать инициативу в свои руки.

– Вы недавно вернулись в Англию, милорд? – Глупый вопрос, но разве в сложившейся ситуации могло прийти в голову что-нибудь умнее?

Улыбка Рамзи стала шире, словно он прочитал ее мысли.

– Я настаиваю: зовите меня Хью. Мы ведь одна семья.

– Семья? – повторил Люсьен, ненадолго позабыв о лошадях. – Ты тоже наш двоюродный брат, как кузен Джон Редверс? – Мальчик нахмурился. – Правда, он уже умер.

Рамзи расхохотался.

– Ну уж нет, я ничуть не похож на кузена Джона Редверса – живого или мертвого.

Дафна надеялась, что это правда. Лицо у Джона Редверса было как у пронырливого хорька, он постоянно пил, и единственным достижением в его жизни была способность транжирить наследство с поистине невероятной скоростью.

Когда Хью Редверса сочли мертвым годы назад, именно Джон – его никчемный младший двоюродный брат – стал наследником графа Дейвенпорта. Во многом из-за Джона – а возможно, именно из-за него – граф принял решение жениться, когда ему шел уже восьмой десяток.

Еще одна причина заключалась в том, что семнадцатилетняя дочь покойного лучшего друга графа была на втором месяце беременности и отчаянно нуждалась в муже.

– Мама?

Только тут Дафна вспомнила, что Люсьену не терпится услышать, каким образом он состоит в родстве с этим необыкновенным незнакомцем.

– Барон Рамзи – старший племянник вашего отца, тот самый, которого мы все считали давно погибшим.

Дафна покосилась на Редверса с осуждением, но тот словно не заметил этого. Если судить по улыбке, ему было все равно: на его красивом лице и в самом деле застыло выражение равнодушия, ничуть не изменившееся с того момента, как он въехал на поляну, и только глядя на Малкольма или что-то говоря ему, барон демонстрировал недовольство.

– Папа про вас рассказывал, милорд, – сказал Ричард, обычно более тихий и сдержанный, чем брат. – По его словам, вы управляетесь с мечом лучше всех.

Судя по благоговейному тону, похвала отца много для него значила. Лицо Хью посерьезнело, губы разомкнулись, но в кои-то веки он промолчал, словно сама возможность получить комплимент от покойного мужа Дафны – а о разногласиях между ними было всем известно – лишила его дара речи.

Эта трещина в его самоуверенной маске помогла Дафне почувствовать себя свободнее, ведь с того самого момента, как он появился на поляне и застал ее ползавшей в траве в рваном платье, она испытывала сильную неловкость. Она предстала перед ним растрепанной, в грязи и крови, в то время как он с потрясающим лицом и роскошным крупным телом сидел на своем сказочном коне и… Что ж, достаточно сказать, что она невольно наслаждалась его замешательством, как бы мелочно это ни было с ее стороны.

– Я польщен, что у вашего отца остались хоть какие-то воспоминания обо мне. – Редверс говорил легким тоном, но от Дафны не укрылось скрытое напряжение. Он перевел взгляд с одного мальчика на другого и улыбнулся. – Признаюсь, я рад, что обзавелся такими отличными кузенами.

Близнецы зарделись от удовольствия.

Взгляд зеленого глаза Хью скользнул по Дафне.

– Два отличных кузена да еще и тетушка в придачу.

Хоть у Дафны и не было никакого опыта общения с привлекательными зрелыми мужчинами моложе семидесяти, она не могла не чувствовать исходившую от барона опасность. По крайней мере женщинам вроде нее – серьезным, практичным матронам, которые не могли представлять для него интереса.

Что бы он ни прочел по ее лицу, это вызвало у него улыбку, отчего Дафна вновь стала неуклюжей девчонкой, тайно обожавшей своего героя. Это сводило ее с ума и было так унизительно!

Она с трудом оторвала от него взгляд – лицо у нее горело так, что было удивительно, как это пар еще не валит из головы, – и только тут заметила, что все тарелки, кроме ее собственной, опустели. Она зацепилась за этот предлог, словно моряк, заметивший недопитую пинту.

– Пора возвращаться, – сказала она, поднимаясь на ноги.

Дафна проигнорировала разочарованные вздохи сыновей, стряхнула крошки с измятого и вымазанного в траве подола платья, избегая смотреть на Хью Редверса. Ей было важно отдалиться от барона хоть на несколько футов.

Пока Дафна убирала остатки еды в корзину, Касвелл и Хью помогли близнецам оседлать двух пони, а покончив с этим и, перед тем как вскочить на своего коня, Рамзи закинул Люсьена в седло с такой легкостью, что мальчик задохнулся от смеха. Ричард уже подвел своего пони к пню, так что Хью пришлось повернуться к Дафне.

– Тетушка?

В его единственном зеленом глазу было достаточно чертенят для шести глаз, и Дафна хмуро взглянула на него, вне себя оттого, что такое обращение вгоняет ее в краску, хоть она действительно приходилась ему теткой, пусть и на десять лет моложе.

Размышления ее прервали огромные ручищи, которые обхватили ее за талию и подняли в седло с той же легкостью, словно повесили картину на стену. У Дафны перехватило дыхание, но, слава богу, ей удалось сдержаться и не хихикнуть. Он передал ей поводья и подмигнул.

Огонь запылал у Дафны в груди, и она открыла было рот, чтобы возмутиться, но он так улыбнулся ей, вскинув брови, что она обо всем забыла.

Он же, усмехнувшись, повернулся к своему коню, ухватился левой рукой за луку седла и вскочил на здоровенного шайра так легко и изящно, что Дафна не могла бы поручиться, что видела это собственными глазами.

Ее сыновья восторженно заулюлюкали.

– Ты нас научишь так же это делать, дядя Хью? – восхищенно воскликнул Люсьен.

Рамзи пришлось опустить взгляд по меньшей мере на два фута, чтобы посмотреть мальчику в глаза.

– Конечно, но придется вам еще какое-то время покататься на пони – научить вас оседлать охотничью лошадь я пока не могу.

Мальчики очень серьезно восприняли эту информацию, судя по вдумчивому выражению их одинаковых лиц.

Хью смотрел на Дафну без улыбки, но она прямо-таки чувствовала, как он доволен собой: еще бы – так легко удалось пресечь эти вечные разговоры об охотничьих лошадях.

Дафна, ничем не выдав своего состояния, приказала:

– Веди, Касвелл.

Грум покинул поляну следом за Люсьеном, Ричард замыкал процессию.

– После вас, леди Дейвенпорт, – сказал Хью, когда Дафна попыталась пропустить его вперед.

Хоть его слова и прозвучали вполне невинно, его голос показался ей чувственным, бархатистым.

Дафна покачала головой, но спорить не стала. Эти подмигивания, усмешки и лукавые взгляды – к чему все это? Он что, флиртует с ней? Но этого не может быть…

Дафна никогда не допускала такой фривольности по отношению к кому бы то ни было, поэтому едва ли была способна распознать флирт. Ей никогда не хотелось вести себя подобным образом, да и необходимости не было. Она вышла за графа Дейвенпорта в семнадцать. А до того… Она крепче сжала в руке поводья. До брака она знала только Малкольма.

Уши ее кобылицы дернулись, откликаясь на напряжение в ее теле, и Дафна заставила себя расслабиться. О Малкольме с его претензиями она подумает позже, а сейчас все ее мысли были поглощены мужчиной, ехавшим следом за ней, и неважно, флиртует он с ней или нет. Пусть у Дафны прискорбно мало опыта по части общения с противоположным полом, но даже она понимает, что нельзя флиртовать с тем, кто еще двадцатилетним парнем снискал репутацию повесы. Должно быть, для этого до безобразия привлекательного мужчины флиртовать было так же естественно, как дышать.

Ей придется научиться не обращать внимания на его ухмылки и замечания: когда-нибудь она расскажет ему правду, и это навсегда сотрет с его лица обаятельную улыбку и положит конец фамильярным подмигиваниям.

Дафна содрогнулась от одной мысли о неизбежности разговора. Как вернуть барону то, что принадлежит ему по праву, не ущемив при этом сыновей? Как?

Она все еще мрачно размышляла над этим злополучным вопросом, когда ее кобылица поднялась на вершину холма, и Дафне открылось настолько восхитительное зрелище, что все прочие мысли улетучились из головы.

## Глава 2

– Боже милостивый! – выдохнула леди Дейвенпорт, не в силах сообразить, на что устремить взор сначала.

Представшая перед ней картина напоминала сцену из «Тысячи и одной ночи».

Вся лужайка перед Лессинг-холлом и по меньшей мере половина обсаженной деревьями аллеи, которая огибала здание, были заполнены людьми, животными и поклажей. Повсюду высились горы ящиков и чемоданов, стояли тяжелые, окованные медью сундуки, сулившие несметные богатства, и массивные дубовые бочки. Свернутые в трубку ковры пестрели всеми цветами радуги, изящные предметы мебели соседствовали с экзотическими животными и не менее экзотическими мужчинами разных национальностей и внешности.

Эта зрительная какофония ослепляла.

Дафна подъехала к границе этого хаоса и остановилась возле Касвелла, который взирал на все это великолепие, раскрыв рот. Грум держал поводья обоих пони, но самих мальчиков видно не было.

Дафна осмотрела пеструю толпу в поисках сыновей и увидела, как к ним направился очень необычный молодой человек с медовой кожей и глазами цвета расплавленного золота. Он был не только необычайно хорош собой, но еще и полуобнажен: в непристойно узких лосинах, начищенных до блеска сапогах и потертом кожаном жилете, который не скрывал мускулистого торса. За незнакомцем трусили две собаки, у которых был такой вид, словно их упаковали в ящик, где они изрядно помялись, а потом в спешке вытащили. На плече у него сидел исполинский красный попугай с клювом крупнее, чем кулак Дафны. Молодой человек бесстыдно окинул ее взглядом своих странных золотистых глаз, но его тут же отвлекло что-то у нее за спиной. Дафна даже не успела понять, оскорбило ее это или позабавило.

Барон чуть отстранил ее и потребовал:

– Мартен, окажи мне любезность: раздобудь где-нибудь рубашку, сюртук и оденься.

Губы парня с попугаем изогнулись в нахальной улыбке, обнажив ровные белые зубы, и Хью пришлось повысить голос:

– Сейчас же, Мартен.

Усмехнувшись, тот развернулся и размеренным ленивым шагом вернулся к грудам поклажи.

Хью спрыгнул с коня и подошел к Дафне, чтобы помочь и ей спешиться.

– Прошу прощения за Мартена: он как стихийное бедствие. Я снял комнаты на постоялом дворе, но, боюсь, у них недостаточно места для всех моих вещей. Я вспомнил, что у дяди было несколько больших амбаров, вот и подумал спросить, не позволите ли вы мне занять их, пока я не осмотрюсь и не решу, что делать дальше.

Просьба вывела Дафну из ступора, в который она впала, из-за открывшегося ее взору впечатляющему зрелищу. Какая ирония – настоящий граф Дейвенпорт снимает комнаты на постоялом дворе и спрашивает разрешения на то, чтобы хранить свои вещи на собственной земле. По телу Дафны пробежала жгучая волна стыда.

– Лучше вам остаться в Лессинг-холле, лорд Рамзи, – совладав с голосом, учтиво предложила Дафна. – Как вы верно заметили, мы одна семья, и негоже вам жить на постоялом дворе: в Лессинг-холле предостаточно места и для вас, и для пары дюжин слуг. Что касается конюшен, они почти опустели со дня смерти графа. Когда-то это место было для вас домом, – пусть так продолжается и впредь.

Прошло несколько секунд, прежде чем Хью кивнул. В ожидании его ответа сердце Дафны бешено колотилось, но его проницательный взгляд и теплая мягкая улыбка успокоили ее: она вновь почувствовала себя стеснительной девочкой-подростком.

– Благодарю за гостеприимство, миледи. Если вы не…

– Это что, обезьяна? – испуганно перебила его Дафна, поправив очки на носу.

Хью рассмеялся.

– Да, обезьяна, но не пугайтесь, только называйте ее «мистер Босвелл» – по крайней мере в ее присутствии, – если не хотите разозлить. – Он отвесил ей шутовской поклон и направился к разноцветному балагану.

Дафна все еще таращилась на окружающую пестроту, когда из-за поставленных друг на друга бочек раздался визг обезьяны – мистера Босвелла, мысленно поправилась Дафна, – а вслед за ним едва ли менее громкие вопли близнецов.

Она как раз шла в ту сторону, откуда раздался звук, когда мистер Босвелл выскочил из-за бочек, взлетел на гору окованных медью сундуков и пронесся мимо нее, сжимая в кулачке что-то крупное и блестящее. За ним следом мчались Люсьен и Ричард, чуть не падая с ног от хохота. Замыкал процессию худощавый человечек в тюрбане. Эта компания пролетела мимо нее, развернулась на полном ходу и исчезла за штабелем ящиков.

Дафна, протиснувшись между деревянными бочками, подошла к лорду Рамзи, который беседовал со своими людьми, и он показал ей лорнет на золотой цепочке.

– Мистер Босвелл из-за чего-то на меня рассердился и решил позаимствовать вот это, чтобы выразить свое недовольство.

Дафна не собиралась сокрушаться по поводу злосчастной вещицы, а, поднявшись на цыпочки, поискала глазами за горами багажа сыновей:

– Это существо опасно?

– Мистер Босвелл? Ни разу еще никого не укусил кроме тех, кто хотел причинить ему вред.

Дафна с недоверием уставилась на него, но он поднял огромную ручищу и ободряюще улыбнулся.

– Вам не о чем беспокоиться: вашим детям он ничего не сделает.

Кто-то из его людей засмеялся, и граф, нахмурившись, разразился длинной тирадой на французском, но говорил так быстро и цветисто, что Дафна мало что поняла. Мужчины тут же, словно по волшебству, разошлись, оставив даму наедине со своим капитаном. Хью тем временем, указав на стену из сундуков, заметил:

– Видите? Вот и они, целы и невредимы, вместе с Кемалем.

Кемалем оказался сдержанно одетый человек в тюрбане, на плече у которого сидел мистер Босвелл, а мальчики шли за ним следом, не отрывая от зверька восхищенных взглядов.

– Мистер Босвелл приносит свои глубочайшие извинения, милорд. – Кемаль отдал Хью лорнет и посмотрел на обезьянку, явно чего-то выжидая. Наконец та сняла шляпу и поклонилась.

Дафна едва сдержала улыбку, а обезьянка, опустив глаза, все вертела и вертела в лапках свою фетровую шляпу, словно от раскаяния.

Барон бросил на зверька строгий взгляд и завозился с цепочкой и лорнетом, а окружающие с интересом наблюдали, как его крупные пальцы пытаются справиться с тоненькой цепочкой и застежкой.

Дафна сдерживалась как могла, но все-таки не выдержала и шагнула вперед, намереваясь помочь. Оказалось, что на цепочке погнулась застежка. К счастью, металл был податливый, и ей удалось мягко ее разогнуть, и теперь крошечный крючок защелкивался без труда. Довольная, Дафна надела лорнет на цепочку, застегнула крючок и жестом предложила Рамзи наклониться.

Она осознала, какую фамильярность допустила, только когда его золотоволосая голова оказалась в паре дюймов от ее лица, но отступать было поздно, так что она подняла цепочку над склоненной головой и встала на цыпочки, чтобы завершить начатое. Все заняло не больше нескольких секунд, но и за это время она успела уловить его запах: опьяняющую смесь нагретой на солнце кожи, добротного сукна и чего-то острого и терпкого, названия чему ей было незнакомо. На какое-то мгновение ей захотелось уткнуться в его волосы и вдыхать этот запах, пока не поймет, что же это такое.

К счастью, ей удалось сдержаться. Она отпустила цепочку и отступила на шаг, пытаясь успокоить бешено колотившееся после пережитого чувственного безумия сердце.

Дафна кашлянула, стараясь не смотреть в зеленый глаз барона, при виде которого ее каждый раз охватывали совершенно незнакомые чувства.

– Пойду поищу экономку, миссис Тернер, чтобы она подготовила комнаты для вас и ваших слуг, а также нашла подходящее место для хранения ваших вещей.

Дафна развернулась и быстро пошла прочь, не дожидаясь ответа или, того хуже, вопросов.


Хью разглядывал удалявшуюся фигуру своей молодой тетушки, любуясь легким покачиванием бедер под тяжелым шлейфом платья. По правде говоря, вдова дяди его поразила. О, разумеется, он знал, что старикан женился на девушке на пятьдесят лет моложе, но такого увидеть не ожидал. Хью очень смутно помнил худенькую соседскую девочку, с которой не встречался целую вечность. Но эта женщина, эта высокая, грациозная, спокойная, идеально вылепленная сдержанная леди… Хью тряхнул головой, чтобы избавиться от ее образа и собственной мгновенной непреодолимой реакции на нее. Она была чертовски хороша.

Хью смотрел Дафне вслед, пока она не поднялась по ступеням к Лессинг-холлу и не скрылась внутри, после чего воссоздал ее у себя в голове без одежды, как часто делал раньше с другими дамами. Увиденное вызвало у него улыбку и доставило огромное удовольствие, но надменно-снисходительный интеллект в ее льдисто-голубых глазах был еще соблазнительнее, чем прекрасное лицо и стройное тело. Это было глупо, но он всегда питал слабость к женщинам, на которых не действовали его чары (а перед ними, как ему часто говорили, трудно устоять).

Ах да, и еще взгляды, которые он ловил на себе, стоило появиться на поляне. Хью ухмыльнулся. Даже ползая на четвереньках в траве с растрепанными волосами, она не утратила рассудительности – или по крайней мере сумела сделать вид, что это так.

Красивая, умная, холодная и бесстрашная! Разве может быть более интригующее сочетание?

Хью заломил назад шляпу и почесал шрам на виске. Улыбка сползла с его лица при воспоминании о той прогалине. Какого дьявола там творилось? Что-что, а уж на смехотворную историю Малкольма Гастингса он не купился. Что произошло между ними? Хью дорого бы дал за то, чтобы застать разгар скандала, хотя вряд ли Дафне требовалась помощь, судя по кровоточившему носу Гастингса.

Боже милостивый, как она была прекрасна в ярости! Гневный огонь у нее в глазах, когда она перевела взгляд с Гастингса на него, отдался жаром в паху.

Хью помедлил, размышляя над реакцией своего тела. Что же его так возбуждало в этих сдержанных, хладнокровных женщинах в минуты ярости? Он отнес это на счет своей тяги к опасности в целом и к опасным женщинам в частности.

«Она мать детей твоего покойного дяди», – напомнил он себе, но сразу же отмахнулся от этой мысли. Что с того, что она была замужем за Томасом? Он же питал страсть не к одной из своих родных теток. Это должно было его успокоить, но почему-то вызвало в памяти образы чокнутой тети Амелии и чудовищно воинственной тети Летиции. Хью аж передернуло.

«Она делила с Томасом постель». Эту мысль было сложнее игнорировать, и она с лязгом опустилась на все его сладострастные фантазии, словно железная решетка.

– Черт бы ее побрал! – пробормотал Хью. С каких это пор его совесть сделалась такой шумной и упорной – особенно когда речь идет о его увлечениях?

«У нее дети от Томаса».

Мысль о дяде и его молодой жене проскользнула к нему в голову, словно змей-искуситель в райских садах, и полностью утопила распутные картинки. Соблазнительный образ обнаженной Дафны, который он так старательно выстраивал, испарился так же быстро, как самообладание моряка в публичном доме. Хью испытал отвращение от новой непрошеной мысли, пришедшей ему на смену: мысли о его престарелом дядюшке в постели с темпераментным цветущим созданием, которое только что удалилось.

Хью закрыл глаза от этой жуткой фантазии, но было поздно: никогда еще его пыл не угасал так поспешно и окончательно.

Но безжалостному голосу у него в голове было мало. «Ты вернулся, чтобы расплатиться по счетам, а не для того, чтобы снова влезть в долги. Ты должен исполнить свой долг и возвратиться к своим настоящим делам».

О да, настоящие дела. Что ж, вот он здесь, и нет никакого смысла размышлять о других местах и других делах, которыми он не может сейчас заняться.

Хью задвинул подальше угрожающий внутренний голос и повернулся к пестрой компании моряков, заполонившей аккуратно подстриженную лужайку перед Лессинг-холлом.

Какая-то часть его откровенно наслаждалась зрелищем – особенно при мысли о том, в какую ярость пришел бы старый граф, его чопорный накрахмаленный дядя, который боялся всего вульгарного пуще публичного позора в колодках, если бы видел это. Но другая часть Хью – крошечная, которая была британской до глубины души, насколько бы он ни чувствовал себя здесь не в своей тарелке, – стремилась защитить это хрупкое место от перипетий внешнего мира, от таких, как он сам.

Зеленый парк, изящный силуэт старинной усадьбы, дремотная атмосфера вокруг – это был прохладный оазис мира и покоя. В этом мирном зеленом уголке легко было позабыть, что совсем близко такие, как Наполеон Бонапарт, разрушают города во имя насилия и алчности.

Хью принадлежал именно к тому миру, и ни к какому другому.

Ему едва исполнилось двадцать, когда дядя с позором изгнал его из Лессинг-холла. И случилось это восемнадцать лет назад – целая жизнь прошла. Теперь у него было гораздо больше общего с этими человеческими обломками кораблекрушения, расположившимися на нетронутой лужайке, чем с дядей или с любым другим англичанином. Хью смутно помнил покойного графа, но не сомневался, что тот был бы потрясен до глубины души, увидев, каким стал его племянник: ничуть не более цивилизованным, чем берберийские корсары, захватившие его в плен, поработившие и издевавшиеся над ним многие годы.

Томас Редверс пришел бы в ужас, если бы узнал, что его наследник, до того как найти себе место в варварской иерархии Средиземного моря, убивал, сражался и всеми силами пробивал себе дорогу на вершину, пока не занял главенствующее положение.

Старый граф сгорел бы со стыда, если бы знал, что Хью стал Одноглазым Стендишем, загадочным капитаном «Призрака Батавии» и королем пиратов, который захватил больше пиратских галер и потопил французских кораблей, чем кто бы то ни было из флота его величества.

Таков был Хью – не граф и не английский джентльмен. Он и в двадцать лет чувствовал себя здесь не в своей тарелке, определенно не было ему тут места теперь, так что зря вернулся.

Только вот подумал он об этом поздновато.

Хью огляделся в поисках своих юных кузенов: только бы они не пострадали от мерзких шуточек мистера Босвелла! – и увидел их неподалеку вместе с Кемалем; они во все глаза таращились на попугая, которого матросы окрестили Великим Зюйд-Вестом. Зловредная птица выкрикивала непристойности на множестве языков, а мальчики своим заливистым смехом ее поощряли. Хью оставалось благодарить Всевышнего, что попугай почти не говорит по-английски.

Убедившись, что мальчишки не играют с заряженным оружием или хищниками, которые представляют серьезную опасность, Хью поискал глазами Уилла Стендиша, по чьей милости возвратился в Англию после семнадцатилетнего отсутствия.

Белобрысый главный конюх его дяди стоял возле опасно накренившейся горы ящиков и бросал недобрые взгляды на Мартена, старшего помощника Хью. Несмотря на прямой приказ одеться, парень по-прежнему расхаживал в неподобающем виде. Не хотелось бы скандала с его неисправимым помощником и чопорным бывшим слугой.

Впрочем, Уилл – единственный сын управляющего покойного графа Дейвенпорта, всего на несколько месяцев моложе Хью, – не был просто слугой. Его воспитывали с надеждой, что он когда-нибудь займет место отца, чему Уилл сопротивлялся всеми силами. Хью не удивился, узнав, что вместо управляющего его старый друг стал главным конюхом, как всегда мечтал.

Хью и Уилла растили как братьев, несмотря на пропасть между их положением в обществе, но отношения между ними незаметно поменялись, после того как Хью уехал в Итон, а Уилл приступил к обучению у своего отца. К тому времени как Хью с позором выгнали из Оксфорда, они уже не были так близки, как раньше, и все же, когда граф изгнал племянника в Европу, то отправил с ним Уилла в качестве слуги и, пожалуй, няньки, так как молодой человек всегда был более здравомыслящим и уравновешенным, чем его хозяин.

И с тех пор именно Уилл постоянно умолял его вернуться.

И все же сегодня, когда Хью после долгих лет отсутствия подъехал к парадному входу Лессинг-холла, Уилл встретил его холодным оценивающим взглядом, словно незнакомца.

Хью прищурился: Уилл, как всегда, имел раздражающее выражение лица. Похоже, старый друг все эти годы упражнялся в мастерстве выглядеть надменно и бесстрастно. Что ж, пожалуй, это лучше, чем семнадцать лет колесить по свету, пить, кутить и убивать. Хью опустил лорнет, подошел к мужчинам и жестко приказал:

– Мартен, немедленно оденься!

Молодой француз с неохотой удалился, а Хью повернулся к другу:

– Уильям…

Уилл скрестил руки на груди, словно опасался проявления чувств со стороны бывшего друга.

– Да, милорд.

Что-то в учтивом тоне конюха взбесило Хью, он с трудом сдержался, чтобы не взорваться.

– Письма. – Это был не вопрос.

– Они у меня, милорд. – Губы Уилла сложились в ханжескую улыбку, он извлек из кармана жилета два мятых листа бумаги и подал Хью.

Оба письма были короткие, написаны небрежно, с огромным количеством ошибок. В первом говорилось:

> «Знаю старому графу ты всегда был по сердцу и он тебе верил, уилл стендиш. Так что придуприждаю увози леди дафну из лессинг-холла, пока с ней и ее мальчишками чиго не приключилось. Ей грозит апасность. Ежели астанится, жизни ей не будет».

Второе письмо гласило:

> «Больше придуприждать не буду, уилл стендиш. Ее миласти грозит апасность хуже смерти! Увози ее и подальше вместе с мальчиками. Плохо, плохо ей придется, придуприждаю».

В ушах у Хью зазвенело, и он помахал записками перед носом Уилла.

– Это чье? Это ты писал? – Хью понял, что говорит на пару октав выше обычного, и сделал глубокий вдох, пытаясь успокоиться. – Я примчался с другого конца света… ради чего?

Уилл выпрямился как жердь и бросил на Хью взгляд, полный чувства собственной правоты, перед которым не устоял бы и святой.

– Я всего лишь поступил так, как вы велели, сэр. Мне показалось, что им угрожают. Возможно, я перестраховался, но я считал, что так правильно. Лорд Дейвенпорт был очень добр и ко мне, и к моей сестре – особенно после выпавших на ее долю невзгод. Ради его вдовы и сыновей я готов на все.

Хью старался не обращать внимания на ханжеский тон Уилла и, обуздав взрыв гнева, попытался сосредоточиться на том, что тот говорил. Ведь он сам решил довериться другу, когда годы назад вознамерился оставаться мертвым для своей родни.

После побега из рабства у Хью ушло несколько лет, чтобы понять, что на самом деле он не хочет разорвать все связи со своей родиной, так что пришлось попросить Уилла Стендиша периодически сообщать, как обстоят дела дома, но по-прежнему скрывать правду о нем. С тех пор Уилл послал ему около дюжины писем, и в каждом умолял позволить рассказать графу, что его племянник жив, но Хью отказывал ему, и в первую очередь потому, что не собирался возвращаться в Англию или принимать титул. Хью был уверен, что причинил графу много горя, так что лучше уж пусть старик считает его мертвым и доживает спокойно свой век. И все же Уилл не оставлял своих попыток до тех пор, пока…

Хью фыркнул: какой же он идиот! В последнем письме Уиллу не пришлось умолять его вернуться, потому что он наконец-то добился своего.

Уилл ответил на невысказанный вопрос таким враждебным и наглым взглядом, который не пристал ни другу, ни хорошему слуге. Хью тяжко вздохнул: бывший друг всегда был упрямым, своевольным и дерзким. Переспорить его удалось всего лишь раз, когда у Уилла была такая высокая температура, что он начал бредить.

Может ли такая победа считаться победой, если твой оппонент в полубессознательном состоянии?

Хью отмахнулся от этой пустой мысли:

– Так ты нарочно преувеличил масштабы опасности, грозящей леди Дейвенпорт?

На лице Уилла заиграли желваки, но он ничего не ответил, и тогда Хью разразился проклятиями, от которых его собеседник вздрогнул.

– Из твоей писанины я заключил, что самой леди и ее маленьким сыновьям грозит как минимум физическая расправа. Почему ты не передал ей эти письма?

Уилл, потупившись, переминался с ноги на ногу, словно что-то уронил.

Хью все было ясно: Уилл воспользовался шансом затащить его обратно в Англию и ухватился за первый же предлог, каким бы надуманным тот ни был. Ему должно было бы польстить, что давний друг так отчаянно в нем нуждается, но он чувствовал только раздражение. У него аж челюсть свело от отчаянного желания съездить Уиллу по наглой роже.

– Ты ведь намеренно меня обманул, заставив вернуться? А ты не подумал, чем мое возвращение обойдется для женщины, которую ты якобы пытаешься защитить?

Уилл стоял перед ним как истукан, побагровев до корней волос.

Хью взмахнул руками, не зная, что предпринять. Похоже, что ее главная чертова проблема – он сам. Его вторжение в ее размеренную жизнь причинит гораздо больше вреда, чем пара анонимных записок. Самую серьезную угрозу для несчастной вдовы представляет именно он, беспринципный аморальный пес, который возжелал вдову собственного дяди и готов на все, чтобы ее заполучить.

Хью закрыл глаза, несколько раз глубоко вздохнул и попытался изменить направление беседы (скорее монолога):

– Ты хоть представляешь себе, какой скандал разразится, когда появятся новости о моем возвращении?

Уилл наконец взглянул на него, но выражение его лица ничуть не изменилось.

– Вы велели послать за вами, если мне покажется, что здесь в вас нуждаются – его милость или любой другой член семьи. Я правда уверен, что леди Дейвенпорт и ее сыновьям грозит опасность – уж не знаю какая, – потому и написал вам… милорд. – Последнее слово он явно выдавил с трудом.

Хью помассировал отмеченный шрамом висок, который всегда начинал зудеть в мгновения, подобные этому. Даже если забыть о его внезапном влечении к собственной тетушке, при мысли о шумихе, которая поднимется по поводу его возвращения в Англию, становилось не по себе. Скоро вся семья узнает о его возвращении, новости дойдут до тети Летиции… Боже милостивый! Эта дама страшнее отряда вооруженных корсар.

Хью прикрыл глаза и попытался избавиться от представшей перед мысленным взором картины. Может, еще не поздно вернуться в гавань, подняться на корабль и сбежать?

## Глава 3

Горничная Дафны заговорила еще прежде, чем закрыла дверь.

– Зачем он вернулся спустя столько лет? Зачем тянул с этим, пока лорд Дейвенпорт не преставился?

Дафна не стала делать вид, будто не понимает, о ком речь.

Она и сама задавалась тем же вопросом, но признаваться в этом было ни к чему.

– Не могу же я у него спросить, Ровена. Кроме того, почему бы ему не вернуться? Лессинг-холл – его дом. Это мы живем тут на птичьих правах, ты же знаешь. – «Мы воры и обманщики», – добавила Дафна мысленно. – В любом случае, по какой бы причине ни вернулся, теперь он здесь хозяин…

– Вы знаете название его корабля?

Дафна, несколько обескураженная поведением горничной, сурово взглянула на ее отражение в зеркале, когда та подошла, чтобы помочь ей снять верхнее платье.

Ровена прислуживала еще ее матери, и Дафна всегда обращалась с ней скорее как с тетушкой или старшей сестрой, чем со служанкой, но это не значит, что она станет терпеть подобное поведение.

– Как называется? Откуда мне знать, на каком корабле он вернулся? – Дафна сняла шляпку и резко развернулась. – К чему такие странные вопросы?

– К тому, что его корабль – это «Призрак Батавии», и барон его капитан.

Дафна в растерянности смотрела на служанку, переваривая услышанное. Она наверняка неверно расслышала.

– «Призрак Батавии»?

– Да.

– Но это же…

– Да, такое название носит корабль Одноглазого Стендиша.

Дафна рассмеялась:

– Тебя обманули. Да, у лорда Рамзи всего один глаз, но это не значит, что…

– В людской только об этом и говорят, – перебила горничная.

– Поменьше слушай…

Пальцы Ровены вцепились Дафне в руку, словно железные коготки.

– Одноглазый Стендиш и Хью Редверс – один и тот же человек, он же король пиратов, миледи.

Дафна молча смотрела на нее.

Кажется, ее молчание еще больше распалило пожилую женщину, и глаза у нее загорелись фанатичным огнем.

– Этот человек – чудовище, поэтому лорд Дейвенпорт и отослал его семнадцать лет назад. Только эти годы вряд ли его смягчили. Неизвестно, каких неприятностей от него ждать. Но одно совершенно точно – его возвращение не сулит ничего хорошего. Он узнает правду о ваших сыновьях и разрушит все, ради чего мы так долго трудились. – Грудь горничной ходила ходуном, изо рта брызгала слюна. – Вы не можете ему позволить оставаться в Лессинг-холле, просто не можете. Заставьте его уехать, как угодно, только пусть он окажется подальше отсюда.

– Хватит, Ровена! – не выдержала Дафна.

У нее аж мурашки побежали по спине от ненависти, полыхавшей в глазах служанки, и она вырвала руку из ее цепких пальцев.

– Что с тобой? Хочешь, чтобы я выгнала барона из его собственного дома после того, как все у него украла? Ну уж нет: я все ему расскажу. Просто мне нужно время, чтобы решить, как лучше это сделать. – Последние слова она произнесла скорее для себя, чем для горничной.

Когда Дафна попыталась отвернуться, Ровена опять схватила ее за руку:

– Вы не понимаете, потому что были совсем ребенком, когда Хью Редверса выслали из Англии. Это был хулиган, никудышный человек, дьявол во плоти – только и знал, что играть в карты, драться, пить и распутничать. Он творил такое, что язык не повернется произнести, из-за этого его и выгнали из престижной школы. Это был не просто непослушный ребенок, он само зло. Вернувшись с позором в Лессинг-холл, он убил одну из лошадей графа, заделал Мег Стендиш ребенка и бросил ее на произвол судьбы.

Дафна ахнула.

– Да, можете меня хоть испепелить взглядом, но это правда. К тому же Мег не единственная: в деревне не меньше дюжины белокурых зеленоглазых бастардов. Он дьявол с многолетним опытом… – Прищурившись, Ровена взглянула на амазонку Дафны. – Боже мой! Двух пуговиц не хватает, а это что… кровь? – Горничная едва не сорвалась на визг, взгляд ее темно-карих глаз ощупывал подопечную с головы до ног, словно она впервые увидела ее.

– Кровь не моя, а Малкольма, – пояснила Дафна рассеянно, все еще не придя в себя от услышанного.

Смертельная бледность покрыла лицо горничной.

– Малкольма? Что случилось? Он…

Дафна схватила ее за плечи:

– Ровена, прекрати! Нельзя так реагировать каждый раз, услышав это имя: ты же меня выдашь.

– Что случилось, миледи? – пробормотала Ровена.

– Пока Касвелл отошел к ручью, появился Малкольм и начал… донимать меня, прямо при детях.

Ровена задохнулась:

– Похоже, он давно за вами наблюдал – следил за домом и ждал, когда представится подходящий случай.

– Мы не можем знать наверняка, – возразила Дафна, хоть и подозревала, что Ровена права.

– Он как-то… навредил вам?

– Нет, скорее – я ему. Я… ударила его. – При воспоминании об окровавленном лице Малкольма Дафну бросило в жар: было и неловко, и в то же время она гордилась собой.