# Она пробуждается

Джек Кетчам

НЕЗАКОННОЕ ПОТРЕБЛЕНИЕ НАРКОТИЧЕСКИХ СРЕДСТВ, ПСИХОТРОПНЫХ ВЕЩЕСТВ, ИХ АНАЛОГОВ ПРИЧИНЯЕТ ВРЕД ЗДОРОВЬЮ, ИХ НЕЗАКОННЫЙ ОБОРОТ ЗАПРЕЩЕН И ВЛЕЧЕТ УСТАНОВЛЕННУЮ ЗАКОНОДАТЕЛЬСТВОМ ОТВЕТСТВЕННОСТЬ.

Колыбель мировой цивилизации – Санторини, Микены, Скиатос, Делос… На этих овеянных древностью островах в незапамятные времена всемогущие боги играли людскими жизнями, словно камешками.

Джордан Чейз, пожилой бизнесмен, прибывает сюда накануне высокого сезона, когда до наплыва туристов остаются считаные дни. Нечто потустороннее, питающее его пророческий дар, властно призывает его к пещерам, где, по преданию, происходили запретные дохристианские таинства. Вскоре Чейз встречается с Дэнни, молодым миллионером, Ксенией, хозяйкой местного модного ресторана, и Доджсоном, писателем средней руки.

Судьба раздала им роли в драме, исход которой может потрясти основы цивилизации, сорвав покров современности, за которым зияют оскаленные пасти хтонических чудовищ…

В книге присутствует нецензурная брань!

Печатается с разрешения The Estate of Dallas Mayr – Paula White и Graal Sp. z o.o.


© Dallas Mayr, 1984

© Перевод. Н. Нестерова, 2025

© Издание на русском языке AST Publishers, 2026

* * *

> Посвящается Поле Уайт, которая отвезла меня на острова.


## Выражение благодарности

Спасибо Сьюзан Эллисон, Эйден Энтовилл, Кэрол Бейтс, Дину Калтсасу, насосу Моутсоурису, Элис Мартелл, Марджори Шепатин и Евангелине Сирианду за помощь с оригинальной версией романа, а также Ричу Чизмару, Нилу Макфитерсу и в особенности Кэролин Кессаратос за эту, обновленную. Να πας στο καλό! Всего вам хорошего!

## Пролог. Сфинкс

> Нет и не будет меж львов и людей никакого союза;
> Волки и агнцы не могут дружиться согласием сердца.

> Гомер «Илиада», пер. – Н. И. Гнедича

Лейла

Греция, 1984 Санторини

Всегда есть плоть…

Она отступила назад по холодному бетонному полу, стараясь рассмотреть себя до уровня бедер в маленьком зеркале, висевшем в ванной. Для этого ей пришлось отойти на середину спальни. Рядом на кровати лежала аккуратно сложенная одежда, самые приличные из ее вещей уже находились в шкафу. Чемодан другой девушки, напротив, напоминал рваную рану, его пестрое содержимое валялась на покрывале и подушках, свисало с кровати.

Лейла не помнила, как звали ту девушку. Ула или Мия? Что-то шведское. Девушка путешествовала довольно долгое время. Ее белая одежда приобрела несвежий желтоватый оттенок. Ей следовало бы найти стиральную машину. Ведь она теперь не в грязной загаженной Индии.

Она с отвращением отвернулась и снова взглянула в зеркало.

Даже теперь, когда она разделась, от нее пахло ослом.

Из порта в город ведет лестница из пятьсот шестидесяти шести ступеней. На полуденной жаре животные потели и начинали упрямиться. Погонщик разрешал им немного замедлять шаг, а потом бил хлыстом по крупу последнего, отчего он бросался бежать и пугал остальных.

Ей нравилось ездить верхом, ощущать, как под ней быстро сокращаются мускулы. Она гладила осла по шее. Шея была твердой, горячей и мокрой. Чувствовала боль животного, его усилия.

«Неважно, насколько сильно тело, – думала она, – всегда есть плоть. Мягкая и податливая».

Вот здесь!

Она сжала пальцами тонкую бледную кожу между талией и бедром.

И здесь.

Под рукой, где начиналась грудь.

Она оглянулась на кровать. Там лежал раскрытый набор для шитья.

Лейла сжала плоть на внутренней стороне бедра.

«И здесь», – подумала она. Кожу пощипывало.

Ее соседка находилась на террасе тремя этажами выше, любовалась горами в лучах заката. Лейла знала, что сейчас видит та девушка: бухту в семь миль длиной и в пять шириной, жерло спящего вулкана, освещенное сияющими лучами. Голубое небо и бесконечное голубое море, простирающееся до самого горизонта. С высоты – захватывающее зрелище, на какое-то время оно займет девушку. А Лейла быстро со всем управится. Как и всегда.

Она нашла в швейном наборе иголку и катушку с нитками. Зажала иголку губами. В боковом кармане своего дорожного чемодана отыскала коробок со спичками с названием парижского ресторана. Потом снова вернулась к зеркалу.

Лейла сама этому научилась, поначалу ей приходилось непросто, но годы спустя процесс стал приносить сначала удовлетворение, а потом и настоящее удовольствие. Она чиркнула спичкой и поднесла к ней иголку. Кончик почернел от нагара. Она вдохнула запах серы. Протерла иголку ватой.

Сжав кожу на внутренней стороне бедра, осторожно оттянула ее, чтобы она не соприкасалась с мускулами под ней, затем прижала к коже иголку и надавила, вогнав ее до середины. С закрытыми глазами она чувствовала, как иголка медленно проходит сквозь слои кожи, как клетки принимают этот длинный предмет.

Ее глаза дергались под закрытыми веками. Внутри в бедре она ощущала пульсацию, словно при ушибе. Кожа горела.

Она медленно вытащила иголку, сосредоточилась на ощущении завершенности, ее плоть миллиметр за миллиметром стягивалась, и она снова восстановилась.

«Восстановилась, но не до конца», – мелькнула у нее мысль. Клетки возражали против такого вторжения. Ее губы, грудь, живот блестели в зеркале.

Несокрушимая… но не до конца. Просто иллюзия.

Боль отступала. Она глубоко вздохнула.

Заглянула в свои бледные голубые глаза – такие сияющие и прекрасные.

Всегда есть плоть…

Которую можно покорить, победить.

Джордан Тайер Чейз

Микены

Он прошел уже милю по склону горы и видел высоко на вершине вдали развалины укрепленного города – его светло-янтарные стены ярким пятном выделялись на фоне пышной зелени, покрывавшей горы. Позади остался небольшой поселок с ресторанами и барами, носившими такие названия, как «Агамемнон», «Менелай» или «Клитемнестра», туристическими лавками и отелями, мальчишками-подростками в дизайнерских джинсовых куртках, которые рассекали на своих мопедах, ревевших, как мотоциклы. Чейз даже радовался, что все это осталось где-то там.

По дороге он прошел мимо двух старинных склепов, в которых уже начались раскопки. В долине росли кипарисы, алоэ и хрупкий красный мак. Солнце припекало не слишком сильно. Тишину нарушали только порывы ветра. Он видел, как колышутся юбки туристок, а, подойдя к развалинам, придержал козырек бейсболки, защищавший от солнца.

Справа от него по высокой траве брело стадо коз и овец. Чейз остановился и какое-то время наблюдал, пока пастух не снял кепку и не уставился на него. Он посмотрел в глаза пастуху, от которого его отделяло поле.

И сразу все понял.

Пастух был очень открытым человеком.

Ему это не составляло никакой сложности.

Вспышка гнева, которую тот старательно подавлял. Ярость и праведный гнев.

Чейз понял, в чем заключается причина. Образы были такими яркими. Три дня назад несколько пьяных подростков-туристов стояли на том же месте и швыряли всякий мусор в его стадо. Банки, бутылки, недоеденные сэндвичи с сыром фета. Чейз четко видел, как пастух сначала оцепенел от неожиданности, а потом устремился к ним, размахивая кепкой и ругаясь. Чейз увидел, как мальчишки рассмеялись, стали показывать на пастуха пальцами и убежали.

Чейз почувствовал ярость этого человека, его боль и гнев.

Один козел до сих пор хромал. Мальчишка ударил его по ноге пивной бутылкой. Чейз сразу заметил этого козла посреди стада. Вот он. Совсем молодой. Любимчик пастуха, он как раз проходил мимо.

Теперь пастух забеспокоился.

Чейз пошел прочь.

Дорога была крутой. У него сбилось дыхание. В свои сорок пять он слишком много курил и пил односолодовый виски. Впрочем, ему нравились физические нагрузки. Человеку с его габаритами они необходимы, иначе он быстро размякнет. В последнее время Чейзу редко выпадала возможность потренироваться. Его живот по-прежнему оставался плоским, а плечи – мощными, однако ноги ослабли. «Когда вернусь, нужно будет заняться этим», – подумал он.

«Если вернусь».

Эта мысль ужалила его, как змея, уже второй раз за день.

«Я могу здесь умереть».

«К черту! – подумал он. – Надо идти дальше».

Слева от него тянулась узкая грунтовая дорога, на деревянной табличке около нее виднелась надпись: «Сокровищница Атрея».

В голове гудел невидимый рой сердитых насекомых. Руки дрожали.

«Да, – подумал он. – Это здесь».

Чейз вытер пот со лба. День выдался нежарким, но он оделся слишком тепло. Его серый пиджак уже выглядел потрепанным, а дорогие кожаные ботинки покрывал слой пыли.

«Элейн тебя предупреждала, – подумал он, – перед тем, как ты уехал в аэропорт. Но ты так спешил. Ты не готов. Разумеется, не готов».

Так всегда и происходило. Всегда в той или иной степени он оказывался неготовым. Просто читал мысли других людей, как при встрече с пастухом.

Или отвечал на призыв.

Он сидел за столом в переговорной в Нью-Йорке напротив своего совета директоров, когда неожиданно самым необъяснимым образом с ним заговорили Микены.

Это было даже не обращение, а крик. Страшная головная боль тут же ослепила его.

– Я должен увидеться с Тасосом, – сказал он Элейн. – Проверить, что там с экспортной сделкой.

Она к тому времени уже хорошо изучила Чейза, знала о его необычном даре и не стала задавать лишних вопросов, хотя, как и он, прекрасно понимала, что сделку можно в считаные минуты обсудить по телефону. Это был лишь предлог, чтобы она сильно не переживала. Его жена все понимала.

Пока что он даже не позвонил Тасосу. Не мог, даже если бы захотел.

Чейз едва помнил, как вышел из самолета, доехал на такси до автобусной станции, купил билет и отправился сюда.

Теперь Микены его заполучили. Он сдался на их милость.

С ним и раньше случалось нечто подобное, но теперь все обстояло иначе.

Иногда он посещал какое-то место, и оно вдруг обращалось к нему. Непременно какое-нибудь старинное место. Он ощущал прикосновение чего-то живого и древнего. И это всегда вызывало в нем сильный эмоциональный отклик. Но каждое прикосновение таило в себе опасность. Каждое немного меняло его. И Чейз чувствовал, что пока это только к лучшему.

Однако нынешний случай был иным.

Призыв напоминал скорее приказ к действию. «Тащи свою задницу в Грецию, Чейз!» Он чувствовал, как сильная твердая рука дергает за ниточки, к которым его привязали, словно марионетку.

Чейз прекрасно знал, что сопротивляться не стоит.

Он подчинился.

И теперь, щурясь на солнце, оказался, как всегда, неподготовленным, и жалел, что не взял даже темных очков.

Дома от него в той или иной мере зависели тысячи людей из компаний вроде «Лазерлэб», «Эмпкомп» или «ДЖ. Т. Ч. Импорт». Они восприняли бы его поступок как полное безрассудство, жуткую безответственность.

Но неважно.

И он уже не был тем мальчиком, который вел свои раскопки под палящим мексиканским солнцем в развалинах Теночтитлана.

Но и это уже было неважно.

Ему казалось, что он никогда в своей жизни не совершал ничего настолько важного. И не страшно, даже если он для этого уже немного староват.

Чейз научился доверять своим чувствам. Ему ничего больше не оставалось, кроме как доверять им.

Чейз взбирался вверх по дороге, проходящей сквозь заросли деревьев. Наконец он оказался перед воротами из сетки-рабицы. В домике, где находилась билетная касса, сидел маленький смуглый мужчина в темных очках. Чейз протянул ему семьдесят драхм и получил билет. Затем продолжил взбираться вверх.

Дорога уходила влево, и когда он свернул, то оказался около дромоса – коридора примерно в двенадцать футов шириной и сотню длиной, прорубленного в горе со стенами из камней, скрепленных известкой. Гигантских камней. Просто циклопических размеров. Это был самый точный термин. Казалось, что стены возводили огромные руки. Он двинулся дальше.

Теперь он спускался с пологого склона, по обе стороны от него торчали пучки пожухлой или зеленой травы, а высокий узкий вход напоминал огромный, в сорок футов высотой, кинжал, воткнутый в сердце горы – жестокий, великолепный и такой большой, что невольно начинало теряться ощущение пространства. Чейз понимал, почему древние греки изображали своих богов в человеческом облике. Разве можно определить, кто построил это сооружение: люди или божества?

Шлиман считал, что здесь находилась могила Агамемнона.

Агамемнон.

Царь, который повел греков в Трою. Наследник проклятой династии Атрея, берущей свое начало во тьме веков, с того момента, когда один брат скормил другому мясо его собственных детей. Царь суровых людей бронзового века, которые жили за шестнадцать столетий до Христа, и чьими покровителями были боги и богини земли и урожая, а не боги океана и неба с Олимпа.

Агамемнон. Убийца дочери. Убитый своей женой и царицей.

Мужской генерационный принцип. Принесенный в жертву женскому, репродуктивному.

Это происходило снова и снова по всему миру всякий раз, когда на землю обрушивались голод и бедствия. Чейз подумал, что, возможно, такой человек действительно существовал, и в этой истории есть доля истины. Его принесли в жертву, как и многих правителей до него, когда они становились слишком старыми, начинали терять силы и выносили спорные решения. Их приносили в жертву богине земли, чтобы она возродилась и все началось сызнова.

Такие традиции были у жителей Микен – людей, построивших это сооружение.

Порыв ветра взъерошил его тонкие каштановые волосы, он пригладил их ладонью и смахнул пот, стекавший струйкой по его небритому подбородку.

Гробница по-прежнему излучала энергию, которая притягивала его, словно магнит. Он чувствовал это даже у входа.

Чейз заглянул внутрь. Никого. Он опередил всех туристов. Они все еще находились в крепости на горе.

Замечательно.

Его охватило волнение, он почувствовал себя открытым, готовым покорно принимать все, что исходило от этого места. Легкая волна адреналина захлестнула Чейза. Все, как и должно быть.

«Вперед», – подумал он.

Чейз вошел внутрь.

От первого его шага толос запел ему.

По-настоящему запел.

Чейз услышал гудение пчел, но откуда оно доносилось, откуда? Он не увидел ни одной. Возможно, звук издавали земляные осы из ниш между камнями? А потом – щебетание птиц, десятков воробьев, и оно становилось все громче и громче, пока Чейз шел по гробнице. Стараясь не подпустить его к своим гнездам, птицы носились по круглому, похожему на улей помещению, сконструированному таким образом, что каждый шаг сопровождался отрывистым эхом, от которого, казалось, дрожали стены. Он пошел к центру гробницы.

Какое-то время Чейз стоял и смотрел на стены, почерневшие от костров пастухов, на огромные камни в основании стен, которые по мере возвышения стены становились все меньше и меньше, пока не сравнивались размером с обычными кирпичами и располагались на самом верху концентрическими кругами. Вскоре птицы успокоились. Воздух был прохладным и неподвижным. Единственный яркий луч солнечного света проникал через вход, омывая Чейза своим золотом.

Он очистил свои помыслы и открылся.

«Этого недостаточно», – подумал он.

Чейз ощутил прошлое, но не силу. Сила находилась где-то в другом месте. И все же рядом. Совсем близко.

Там.

Справа находилась дверь, примерно в шесть с половиной футов высотой – уменьшенная копия того громадного входа, через который он сюда вошел. Чейз не сомневался, что он на верном пути.

Вот то самое место.

Воробьи снова возмутились, когда он пересек зал и остановился около двери – ее притолока находилась всего в нескольких дюймах от макушки его головы. Чейз заглянул внутрь.

Возможно, утром в эту комнату и проникало немного солнечного света, но не сейчас.

Он всматривался в глухую, непроницаемую тьму, но ничего не увидел.

Глаза еще не привыкли. Мрак обрушился на него как физический удар.

Он поднял руку и вытянул перед собой. Она исчезла по локоть.

Чейз попытался разглядеть, что там, внутри, затем закрыл глаза и через мгновение открыл их. Ничего. Пальцы, запястье, предплечье скрылись. Дрожь пробежала по спине.

Он вытянул другую руку и шагнул вперед.

Это совсем не походило на ночной мрак. И совсем не та тьма, когда глаза закрыты. Более того, даже с закрытыми глазами темной ночью он почувствовал бы себя иначе.

Тьма была гуще, намного гуще, как на дне колодца, куда не достают солнечные лучи. Он чувствовал, как его зрачки стремительно расширяются, пытаясь адаптироваться к необычной обстановке.

Чейз медленно пробирался вперед, стараясь двигаться по прямой от двери. Воздух здесь был сырым и более прохладным. Но плесенью не пахло, только землей и чем-то чистым и твердым. Чейз не сомневался, что находится уже не в рукотворном месте. Он очутился в пещере, залегавшей глубоко во чреве горы. Чейз шел осторожно, остерегаясь трещин и ям. Медленно переставлял ноги, двигаясь на ощупь, как слепой. Он и был слепым. Как Эдип. Десять футов. Двадцать. Двадцать пять.

По-прежнему ничего, кроме тьмы. Чейз не оглядывался.

Он не слышал ничего, кроме шарканья своих шагов по твердой, покрытой рытвинами земле и собственного дыхания. Даже птицы смолкли.

Ему стало интересно, один ли он здесь.

Затем наконец его рука нащупала холодный влажный камень.

Прикосновение напоминало удар электрического тока. Он почувствовал, как внутри его тела что-то разлилось – ощущение от чьего-то сильного и чудесного присутствия. Настолько сильного, что он едва не произнес вслух: «Да, я тебя слышу. О да!»

Чейз повернулся спиной к стене и посмотрел на вход, окруженный янтарным сиянием, мускулы спины расслабились, он испытал облегчение от того, что снова обрел зрение. Его плечи упирались в шершавые камни.

А потом он замер.

Покачал головой, не веря своим глазам.

Он шел через тьму. Плыл сквозь нее.

Но оказалось, что в десяти футах по обе стороны от него на одинаковом друг от друга расстоянии на каменных плитах горели две свечи. Такими украшают праздничные торты. Совсем крошечные, они озаряли очень маленькое пространство на полу.

И все же они светились.

Лейла

Санторини

Было уже поздно, когда она наконец отделалась от парня-грека из бара и вернулась в отель. Ее соседка – шведская девушка – уже спала.

«Корова», – подумала она.

Девушка была обнажена – сначала ночной воздух был холодным, но затем потеплело, и она откинула одеяло до талии. Она спала на боку, просунув одну руку под подушку, а вторую положив на нее и слегка приоткрыв рот. Ее мускулистые плечи и спину покрывал коричневый загар, а грудь, напротив, казалась бледной и мягкой.

Лейла присела на корточки у постели девушки и тихонько подула ей в лицо. Веки задрожали.

– Ты проснулась?

Но девушка спала.

Лейла рассматривала ее, вспоминая парня-грека, который пытался обнять ее на танцполе, и подумала, как легко удалось от него отделаться, когда ей этого захотелось.

– Ты ведь знаешь, что любят греческие парни? – спросила она с непроницаемым выражением лица.

Парень решил, что знает и понимающе улыбнулся, а потом засмеялся, когда она кивнула в сторону его приятеля за столиком, который тоже улыбнулся. И тут она сказала:

– Трахаться в задницу. Идите, трахните другу друга. А я посмотрю.

Теперь она улыбнулась. Это чуть ли не самое ужасное, что можно сказать греку. Парню очень хотелось ее ударить, но он сдержался. Он бы не посмел.

Шведка дышала легко и ровно. Она спала крепко. Лейла так не могла, но ее это даже радовало. Вдруг кто-нибудь придет ночью? Ограбит? Начнет трогать?

Вот так.

Она прижала указательный палец к плечу девушки и на секунду задержала его там, затем провела им у нее за лопаткой, по ребрам и наконец – под грудью. Потом она остановилась и посмотрела на нее. Лицо девушки ничего не выражало.

Она развернула руку ладонью вверх и осторожно положила ее на матрас, а затем приподняла грудь девушки, так что вся она, нежная и слегка влажная, оказалась у нее в ладони. Девушка не пошевелилась. Лейла посмотрела на сосок. Большой, светло-коричневый и мягкий.

Интересно, как долго он останется таким?

Посмотрим.

Она соединила большой и указательный пальцы и слегка сжала его. Почувствовала, как кожа сжимается и натягивается.

Долго. Очень долго.

Из горла девушки донесся тихий, почти мурлыкающий звук, и Лейла увидела, как задвигались из стороны в сторону ее глаза под веками. Значит, девушка продолжала спать. Лейла едва не рассмеялась вслух. Шведка увидела маленький сон. Она наклонилась к девушке поближе, вдохнула ее запах, в котором едва улавливались отголоски дорогого парфюма.

Может, ее стоит лизнуть. Или укусить.

Попробовать на вкус.

Но нет.

«Оставлю что-нибудь на потом», – подумала Лейла.

Джордан Тайер Чейз

Микены

– Παρακαλώ.

Он подозвал официанта и заказал себе еще метаксы, осушив свой бокал у него на глазах.

– Со льдом? – уточнил по-гречески официант.

– Без, – также по-гречески ответил Чейз.

Вокруг стола была натянута белая эластичная лента, чтобы удерживать скатерть на вечернем ветру, и кто-то написал на ней: «В Греции слишком много иностранцев». Чейз подумал, что это правда, хотя написавший, возможно, сам был туристом, поскольку в отличие от местных жителей неплохо знал английский. К примеру, на вывеске над головой Чейза красовалось: «Ресторан-бар «Гомер». Тут у нас греческое обслуживание. Все на гриле».

Вот это уже другое дело.

Он проводил взглядом официанта, который шел к бару.

Чейз понимал, что выпил больше положенного – перед ним в ряд стояло три пустых бокала. Он не мог понять, почему так поступает, просто знал, что это необходимо. Ему требовалось время, чтобы освободиться от энергии места. Иногда достаточно много времени.

Мыслями он все время возвращался к свечам.

Чейз думал, что их оставил кто-то из предыдущей туристической группы, хотя никакой группы он не видел. Но это было не самое интересное.

Как он мог не заметить огонь?

Чейз читал в свое время о черных дырах в космосе, которые засасывают в себя свет, словно пылесос, но то космос, он же находился в пещере, в греческой сельской местности.

Так почему же он не заметил свечей?

Когда они догорели, а его глаза наконец привыкли к темноте, он увидел, что находится в пещере, имевшей форму неправильного круга и размером около двадцати пяти футов в глубину на двадцать футов в ширину. Его окружали высокие стены из светлого известняка. Какое-то время он пребывал в полнейшей тишине. Как призрак.

Как очень покорный призрак. Это место наполняла потрясающая энергия.

Она завладела им.

А потом вселила в него страх.

Прежде ему доводилось испытывать подобные ощущения. Один раз – в Мексике, и один – в Англии. Но хуже всего было туманным днем в Новой Англии, в тот день, когда закончилось его детство. Он не любил вспоминать о тех случаях и теперь тоже не стал.

Слишком многое он чувствовал. И слишком часто.

Желание убивать в глазах мужчины на улицах Торонто. Пожар в отеле в Сан-Франциско, унесший жизни двух детей и пожарного. Неминуемую смерть любимой тети, учительницы восьмого класса, своего отца.

«Хватит», – подумал он.

Всегда одинаково и в то же время каждый раз по-другому – так бывает, если имеешь дело со стихией, вроде воды в ручье или огня. Ты знаешь об энергии стихии. Но ее воплощение неизменно удивляет.

Ему было знакомо это чувство, глубокое, как звук камертона, точно на мгновение он оказался на невообразимом наблюдательном пункте, откуда мог видеть вращение планет – пустынных или покрытых зеленью, их рождение и гибель, возникновение гор и исчезновение морей. Это было чудесно и чудовищно. И если ему выпадало увидеть такое зрелище, то смотреть на все он мог лишь со смирением.

Даже восторг и радость, которые Чейз испытывал в такие мгновения, приносили боль.

«Это может свести с ума, если ты это допустишь».

Нужно немного приглушить это чувство. Сделать его более приемлемым.

«Именно этим ты сейчас и занимаешься, – подумал он. – Сидишь тут и пьешь».

Поэтому в какой-то степени он даже обрадовался, когда появились туристы. Они его не видели. Стояли в дверном проеме, светили внутрь фонариками и спичками, но не входили. А он сидел на корточках и наблюдал за ними из темноты, словно привидение, с трудом подавляя желание расхохотаться. Они сняли его напряжение, и он этому обрадовался, но в то же время испытал раздражение. С ними ничто не разговаривало. И ничто не заговорит. Ему одному доводилось все переживать. По-своему он любил этот дар, но и ненавидел тоже. Этот дар определял его как личность, делал в чем-то уникальным и одиноким.

Но существовала еще одна причина для раздражения. С появлением туристов пещера прервала с ним контакт, перестала общаться. А ему было необходимо это общение. Ради этого он и пришел туда.

Теперь же ему пришлось возвращаться.

«Вот поэтому, – подумал Чейз, – ты и пьешь».

Официант поставил перед ним бокал греческого коньяка, метаксы. Чейз поблагодарил и поднял бокал. Официант кивнул. Янтарная жидкость обжигала, расслабляла.

Он подумывал вернуться туда.

Вариантов было только два. Дождаться утра и постараться обогнать туристов, но на этот раз выйти пораньше, чтобы в запасе оставалось хотя бы полчаса до их появления. Возможно, этого времени хватит.

Другой – еще лучше, но опаснее. И даже немного нелепый. Так поступил бы мальчишка.

Он мог вернуться ночью и перебраться через забор.

Тогда ему уже не придется переживать из-за туристов, только из-за полиции. Но, судя по всему, полицейские здесь появлялись нечасто. Чейз с момента своего приезда не встретил никого, кто носил бы полицейскую форму.

И все-таки это было рискованно.

Чейз подумал, что в греческой тюрьме будет несладко. Впрочем, с его международными связями даже при самом худшем сценарии долго он там не задержится. Но дело не в этом. Все намного проще.

Уже стемнело.

Сама перспектива, что ночью он переберется через забор, один войдет в дромос и проникнет в гробницу, внушала ему опасения. По ночам подобные места часто становятся еще сильнее. А это даже днем обладало могучей энергией.

Чейз до сих пор слышал гул, похожий на жужжание тысячи пчел.

Что ж, посмотрим.

Он выпьет еще метаксы. И тогда решит.

«Нужно позвонить Элейн, – подумал он. – Но ты не будешь этого делать. Не сейчас. Позже».

Чейз поднял бокал и равнодушно посмотрел на свою дрожащую руку. Ничуть не страшно, просто легкая дрожь, отчего по поверхности коньяка стали разбегаться янтарные концентрические круги. Этого оказалось достаточно, чтобы в сознании всплыли воспоминания, которые еще больше заинтриговали его. Кажется, он уже понял, каким будет его решение.

Лейла

Санторини

Она спала на солнце, и ей снилось, что она – не одна женщина, а три.

Первая стояла сначала на кукурузном поле, а потом – в лесу, под кипарисом, рядом с ней паслись олень и дикие козы, а на дереве сидела рысь или лев. И всему этому: кукурузному полю, дереву и животным, – она давала свое благословение, а они благословляли ее.

Вторая женщина, совершенно нагая, спокойно лежала, окруженная кольцом лунного света.

Третья женщина стояла на перекрестке, ее окружали воющие собаки, а тучи закрывали луну. Она бродила вместе с душами умерших. И никого не благословляла.

Джордан Тайер Чейз

Микены

Он оплатил счет и пошел через тихий город к горам. На небе светили месяц и множество звезд, они обесцвечивали пейзаж, делая его серо-белым. Ветер стих. Чейз слышал только свое дыхание, поскрипывание кожаных ботинок и шуршание трущейся ткани – все звуки исходили от него, и это немного успокаивало. Он шел на автомате, не раздумывая, освободив свой разум от опасений и размышлений, открыв его.

Слева от ворот, внизу, между забором и мощеной булыжником дорогой, виднелось пространство, достаточно широкое, чтобы пролезть через него. Чейз прополз под оградой, чувствуя себя спокойным и готовым ко всему. Отряхнувшись, он пошел по тропинке, повернул и оказался перед длинным широким коридором, в конце которого находились гора и гробница. И все это окутывало бледное сияние.

На мгновение Чейз почувствовал, как что-то одновременно притягивает и отталкивает его, а исходило это, скорее всего, от горы. Он заволновался, ему не терпелось взять то, что ему предложат, прежние сомнения отступили. Чейз чувствовал, как энергия этого места питает его, изучает и дает указания. Ступай медленно. Не переоценивай свои силы.

Он вошел в коридор.

Снова услышал звуки.

Сначала слабые, но постепенно они становились все громче.

Наконец по спине пробежал электрический разряд.

Сначала ему показалось, что кричат летучие мыши, потом – птицы, которых он видел здесь днем. Но он ошибся. Ведь птицы щебечут, а летучие мыши… какие звуки они издают? Точно не такие. Это был голос, одинокий звук. И Чейз не мог определить его источник. Не мог связать его ни с птицами, ни со зверями, он как будто принадлежал и тем, и другим. Чейз продолжал думать о летучих мышах, как бы нелепо это ни казалось – он же понимал, что никакие это не летучие мыши, – но только мысль, что это они, позволяла ему идти дальше, поскольку летучих мышей он не боялся, а этот звук внушал ему страх.

Шипение. Завывание. Скрежет.

Все это сливалось в единый гул, который нарастал. Нарастал по мере того, как он шел вперед, медленно и неохотно, но и останавливаться желания у него не возникало. Ведь этот гул не только служил предупреждением, но и звал к себе. Манил.

Чейз чувствовал себя избранным, могущественным, и в то же время его охватывал трепет.

Дальше.

И вдруг на мгновение он действительно услышал птиц – привычное веселое щебетание, а не дикие потусторонние вопли.

Потом все возобновилось, и этот гул действовал ему на нервы, заглушал все прочие звуки, становился все яростнее по мере того, как Чейз приближался к цели, начинал напоминать змеиное шипение, рычание большой кошки. В нем ощущалось какое-то дикое женское начало, хотя Чейз знал, что это гробница царя. Гул звучал невероятно громко в неподвижном ночном воздухе, страх переполнял Чейза, рвался наружу.

«Усни, – подумал он про себя, – чем бы ты ни было».

И вот он уже оказался у входа, вглядывается в темноту, а визг нарастает. «Это предупреждение, – подумал Чейз. – Знамения. Знаки». В горле пересохло, его замутило. Ему казалось, что он сходит с ума. Нет никаких богов. Никакие боги не восстанут. Он почувствовал, как суеверный ужас обжигает его, словно раскаленное железо. И все же заставил себя шагнуть внутрь.

Прозвучало последнее предупреждение.

Крик обрушился на него в грубом сокрушительном натиске, словно яростный кулак. Чейз вздрогнул. Потом согнулся, съежился, поскольку из темноты что-то полетело прямо на него – он почувствовал, как крылья задели ему лоб, царапнули щеку. Он стоял неподвижно, пока когти и перья кружили над ним. Воробьи. Крошечные воробышки, которых призвало нечто огромное, нечеловеческое. Оно приказывало ему уйти, приказывало так властно, что он развернулся и подчинился, визгливый голос за спиной гнал его прочь, обжигал, как электрический хлыст погонщика скота, а птицы все кружили у него над головой. И Чейзу только и оставалось, что задаваться вопросом: «Зачем? Зачем все это?», – пока он не оказался у входа в дромос.

Он остановился, оглянулся, тяжело дыша, и подумал: «Как хочешь, брат». И что-то с нежностью окружило его, накрыло тяжелой волной понимания.

Чейз упал на колени.

И в этой пронзительной тьме все звуки вдруг стихли.

Он закрыл глаза.

И почувствовал не просто спокойствие… а нечто похожее на умиротворение. В темноте за закрытыми веками, перед ним возник образ.

Человек. Он сам. Взбирающийся на гору. Сияющий внутренним светом. Наверху горы виднелись развалины и вокруг него – тоже. «Делос», – подумал он, хотя никогда не бывал на острове и не знал его.

Образ изменился.

Теперь перед ним стояла женщина. Или наполовину женщина. Нечто неопределенное и жестокое, лев с чешуйчатыми крыльями, грудью и лицом женщины – черт лица почти не разобрать – расплывчатые, бесформенные, но в то же время знакомые. Она победоносно подняла вверх руки.

Видение задрожало и стало меняться.

Лицо было прежним, но тело стало черным и теперь уже полностью женским, только там, где должны находиться волосы: на голове, под мышками и между ног, – извивались и шипели змеи. Чейз содрогнулся от омерзения. Из глаз женщины текли кровавые слезы.

И вновь произошли изменения.

Теперь тело было бледным, мягким и прекрасным. Обнаженная женщина поднялась из бурлящего моря и протянула к нему руки. Он почувствовал, как холодная ненависть обрушилась на него, словно порыв ветра, и понял, что этот образ – самый ужасный, а потом услышал свой собственный шепот: «Ты умрешь здесь». Образ исчез.

Чейз открыл глаза.

Все закончилось.

Он все еще стоял на коленях и чувствовал, как воздух в гробнице дрожит, словно крылья пчелы, и, пульсируя, вырывается наружу.

Встав, он направился к воротам. Не оглядываясь. Поднялся легкий ветер. Ночь была прохладной и прекрасной.

У подножия горы лаяли собаки.

Чуть дальше, в тихой закрытой таверне шипели кошки. Он слышал все эти звуки, такие знакомые и ничего не значащие.

Несколько дней спустя Чейз понял, что ошибался.

Лейла

Санторини

Ула, или Мия – как там ее звали? – лежала привязанная к кровати.

Голая.

Когда ее обнаружат, ей будет очень неловко.

Лейла прикинула в уме, в какой момент это может произойти. Примерно через день. Времени еще много.

Она подошла к шкафу, куда шведка наконец-то сложила часть своих вещей, открыла верхний ящик, порылась в футболках и трусиках и нашла то, что искала. Девушка оказалась тщеславной. Очки лежали в шкафу, но она их не надевала. Кроме того, шведка оказалась по-своему дисциплинированной особой. Деньги за аренду комнаты для них двоих она спрятала в футляре для очков, чтобы не возникло соблазна их потратить. Немного детское представление о порядке. И очень глупое.

Глупо, что она рассказала обо всем Лейле.

Настолько глупо, что ей буквально пришлось их украсть. Стало чем-то вроде дела чести.

Лейла бросила очки на пол, и они разбились о гладкий бетон. Вытащила деньги и сосчитала. Девушка не соврала. Все как надо – две тысячи четыреста драхм за три ночи и около двадцати четырех американских долларов. Немного, но дело даже не в этом.

А в том, что девушка оказалась непроходимо тупой. Лейла поняла это и решила ограбить ее еще позавчера на пляже Перисса с его черным песком. Девушка позволила двум мужчинам-немцам сесть рядом с ними и угостить их пивом, а мужчины оказались скучными и глупыми. Они не говорили по-шведски и плохо знали английский. Но девушка даже не старалась от них избавиться.

Зато попыталась Лейла, только до них не дошло. Сколько раз нужно отшивать мужчину, игнорировать его, даже смеяться над ним, пока он не поймет? В конце концов она больше не смогла это выносить. Встала и сказала, что хочет прогуляться, а когда один из немцев – с бородавкой на носу и ленивой улыбкой – сказал: «Может, мне пойти с тобой?», она повернулась и прошептала ему на ухо: «Может тебе, мать твою, сдохнуть?» Больше она их не видела. Вот тогда Лейла и решила забрать деньги у девушки.

Она почти ничем не рисковала. Хозяйка попросила только один паспорт, и шведка показала свой. Шведка была очень щедрой, заботливой, милой.

Лейла ни с кем на острове не познакомилась, никто не знал ее адреса или полного имени. Даже шведка знала ее только как Лейлу. Ее никто не сможет отыскать. Когда они найдут связанную шведку с кляпом во рту, она давно уже уплывет с острова. Хозяйка приходила убираться раз в два дня, и никто не станет объявлять ее в розыск из-за двадцати четырех долларов. Всем наплевать на такие деньги.

Всем, кроме шведки.

Она знала, что девушка будет переживать, ведь она ей обо всем честно рассказала. Она была почти на мели. Собиралась поискать на острове работу. Возможно, официанткой. Но, к сожалению, у нее не оказалось нужных документов. А без них трудно что-то найти, поскольку в Греции это незаконно. Трудно, но возможно. Девушка молода, и некоторые находили ее привлекательной. Она быстро устроилась бы в какой-нибудь бар или ресторан. Близился высокий сезон, когда остров наводнят туристы, у полиции появится много других забот, поэтому если вести себя тихо и не привлекать внимания, тебя оставят в покое.

Жаль, что девушка все же привлечет к себе внимание.

Голая, привязанная к кровати, с восемьюстами драхмами в кармане грязных джинсов. А это меньше десяти долларов. Меньше, чем плата за комнату.

Много внимания.

В Греции она надолго не задержится.

«Малышка, – подумала Лейла, – тебе нужно тщательнее выбирать друзей».

Теперь она смотрела на нее, следила взглядом за Лейлой, пока та укладывала последние вещи, ее темные глаза блестели. Лейла не обращала на нее внимания. Во рту у девушки торчал грязный носок, еще два таких же удерживали его на месте. Она могла целый день орать во всю глотку, но ее бы никто не услышал. Кожу на запястьях и лодыжках уже стерли нейлоновые чулки, которыми Лейла привязала ее, растянув звездочкой на кровати. Девушка изо всех сил пыталась освободиться, но у нее ничего не получилось. Чулки должны выдержать.

Лейла застегнула молнию на спортивной сумке, подошла к девушке и потянула ее за длинные светлые волосы, чтобы приподнять голову и осмотреть шишку сбоку на голове. Неплохо. Кровь уже засохла. Стене она причинила больше вреда, чем стена навредила ей. Но ее пришлось обездвижить.

Забавно, какими они становятся тихими, если стукнуть их пару раз о стенку.

Лейла протянула руку и погладила тело девушки.

– Знаешь, я вчера тебя трогала вот здесь, – сказала она. – И здесь.

Девушка стала извиваться, пытаясь избавиться от ее прикосновений. Лейла рассмеялась.

– Мне даже показалось, что вот тут тебе понравилось. Век живи – век учись.

Она повесила сумку на плечо и направилась к двери, но затем остановилась и обернулась. Красивые светло-голубые глаза широко распахнулись, и веселье исчезло из ее взгляда. Она серьезно посмотрела на девушку, ее лицо выглядело на удивление открытым и лишенным всякого выражения.

Испуганная девушка взглянула ей в глаза.

Лейла повернула дверную ручку, и дверь со скрипом открылась.

По телу прокатилась дрожь. Опять эти грезы. Грезы о силе. На мгновение они затмили ей зрение, словно покрытый змеиной чешуей второй слой реальности.

– Пускай тебе приснюсь я, – сказала Лейла.

И ушла.

А где-то неподалеку

…острова дремали, погруженные в ленивую негу приближающегося лета. Работа шла, но медленно. В спешке пока необходимости не было. Туристы приезжали и уезжали, островитяне ждали еще большего потока, чтобы получить хоть какую-то прибыль от сезона. Они сидели у открытых дверей, пили крепкий черный кофе и болтали, болтали, пока не начинало вечереть. Дул легкий прохладный бриз, дни были длинными и теплыми, а ночи – достаточно холодными, чтобы спать спокойно. Прекрасное время года, возможно, самое лучшее, когда поля цветут и все наполняется предчувствием возрождения и изобилия.

А на острове Делос кое-что не могло больше спать. На самом деле оно пробудилось много дней и недель назад. Просто выжидало, древнее, как сама весна, взирало на Миконос голодными глазами. Наблюдало за своей оболочкой и своим спутником. Терпеливое, проницательное, алчное.

Снова живое.

## Часть 1. Круг

> Неважно, специально вы задели паутину жизни или нет… что случилось, то случилось, к вам уже подбирается паук с черной бородой, большими фасеточными глазами, сверкающими, как зеркала на солнце или как зеница Господня, и яд сочится с его клыков.

> Роберт Пенн Уоррен

> У меня все в порядке, у тебя – не очень.

> Дэвид Боуи

Доджсон

Матала, Крит

Они с Дэнни одевались к ужину и тщательно выбирали гардероб. Пускай Матала и совсем не то место, где стоило уделять особое внимание внешнему виду, но им хотелось произвести впечатление на женщин.

Доджсон уже останавливался в Матале шесть лет назад – тогда еще тихом, процветающем и гостеприимном городке. Теперь краска на столиках в тавернах облупилась и облезла. По улицам ездило слишком много машин, грузовиков и мопедов. Красный пляж был весь завален мусором. А местные жители, кроме Андреаса, выглядели унылыми.

Прежний, купающийся в деньгах город остался в прошлом.

Если бы не женщины, он бы уже уехал. Но ради них стоило задержаться.

Он прошел в ванную и заглянул в зеркало из-за плеча Дэнни. Никаких следов от выпитого прошлым вечером скотча. Вот они – чудеса греческого солнца.

Дэнни брился, напевая мелодию из мюзикла «Оклахома!», немного изменив слова:

Курам, уткам и гусям лучше убежать,
В мягкое место тебя я буду целовать…

От неожиданности Доджсон засмеялся.

«Похоже, – подумал он, – Дэнни пересмотрел «Зверинец» с Белуши. Он даже внешне на него чем-то похож».

Дэнни тоже засмеялся.

– Нравится, да?

Брился он самозабвенно, впрочем, он все делал от души. Длинными мазками водил опасным лезвием по лицу, ни на секунду не прерывая движения. Когда он не пел, то говорил без умолку, двигаясь, как борец, на своих коротких кривых ногах, и наклонял к зеркалу свое мощное тело с таким видом, словно собирался дать в челюсть собственному отражению.

– Эй, слышь, дурачок! Я с тобой разговариваю. Что думаешь? Сегодня развлечемся по полной, верно? Застегни рубашку. Той девушке это понравится. Точно понравится. Я не шучу. Ты видел, что вчера вечером вытворяла Мишель? Видел? Она просунула руку вот сюда и кормила меня кальмарами одной рукой, а другой – сжимала мои яйца. Просто невероятно! Я запал на эту лапочку. Запал всерьез.

Парень казался немного чокнутым и чрезмерно активным, но Доджсону с ним было весело, а это уже не мало, по нынешним временам. Ему нравился Дэнни. То, как он бесшабашно общался с людьми, словно одновременно пытаясь сказать: «Воспринимайте меня таким, какой я есть!» и «Оставьте меня в покое!» Нравилась его проницательность и даже отзывчивость. Он видел, как рядом с Дэнни люди раскрепощались за считаные секунды. Полезный талант. Возможно, дело заключалось в семейных деньгах и той спокойной уверенности, которую они ему гарантировали. А может, потому, что Дэнни был совсем еще молод – двадцать три года, на десять лет моложе Доджсона. Ответа он не знал.

Дэнни по-прежнему оставался для него загадкой. Они были полной противоположностью друг другу. Но он оказался неплохим соседом по комнате. И умел взбодрить.

Дэнни наклонился к раковине и фыркал, ополаскивая лицо. Доджсон похлопал его по плечу. Дэнни поднял голову и посмотрел на него, быстро моргая. По лицу стекала вода.

– Как думаешь, мы успеем уехать отсюда до наступления высокого сезона?

Дэнни потянулся за полотенцем, вытер лицо и бросил полотенце на кровать.

– Конечно. Погоди, я только возьму рубашку. Я заплатил за нее сто двадцать баксов и должен хоть раз надеть. Смотри, чистый хлопок.

– Выглядит неплохо.

– Рад, что ты одобряешь, Роберт.

– Готов?

– Почти. Я нормально выгляжу?

– Нормально.

– Как думаешь, что лучше надеть: ботинки или сандалии?

– Ботинки. На улице прохладно.

– Ладно. А теперь иди сюда, я тебе кое-что скажу. Ты должен научиться расслабляться, Роб. Если не расслабишься, девушка решит, что ты какой-то озабоченный. Что только и думаешь, как бы затащить ее в постель.