Максим Пахотин
Шов Времени

ПРОЛОГ. КРЕПОСТЬ МОЗДОК, ОСЕНЬ 1763 ГОДА

Степь осенью дышала не холодом, а самой материей забвения. Не тот ядреный морозец, что бодрит тело, а сырой, пронизывающий ветер с предгорий, будто сама история выдыхала на границе известного и невозможного. Он гулял меж свежесрубленных стен нового укрепления, завывая в щелях, еще не забитых паклей, и трепал пламя единственного фонаря на вышке – крохотный островок сознания в океане небытия.

Казак Евсей Кудинов, приставленный к ночному дозору, щурился, вглядываясь в темноту, растекавшуюся за частоколом. Руки задубели на прикладе старого, еще дедовского штуцера – оружия против плоти, а не против странностей бытия. Спину ломило. Стройка – не рубка, целый день таскали бревна, а теперь вот, краю света не видно. Крепости, как говорили, быть здесь – царская воля, чтоб границу от горских набегов держать. А пока что граница эта была грудой сырого дерева, глиной да двумя ротами солдат, тоскующих по настоящим хлебам, а не этой степной полынной дряни. Граница, думал Евсей, она ведь не только между землями пролегает. Она – в головах. Между тем, что можно понять, и тем, что понять нельзя, а только принять или отвергнуть с молитвой либо выстрелом.

Он плюнул в темноту. Тоска зеленая, костная. Даже волки, обычно голос подававшие к ночи, сегодня молчали, будто притаились или сами стали частью этой давящей тишины. Не слышно было ни переклички часовых у редута, ни скрипа телег – все спали или дремали в своих сырых землянках, кроме таких вот несчастных, как он. Тишина была не пустой, а насыщенной, как перед грозой. Как будто само пространство затаило дыхание, и от этого беззвучия в ушах начинало звенеть.

Он уже собрался было завернуться в посконный плащ потуже, как глаза его, привыкшие к полумраку, уловили движение вдали. Не там, где должна быть дорога на Кизляр, а левее, в глухой степи, где лишь курганы да сухой ковыль – немые свидетели иных эпох, иных народов, растворившихся во времени. Земля там была нехоженая, и старики говаривали, что тропы в тех местах ведут не только по земле, но и куда-то ещё. Евсей всегда отмахивался от этих россказней, но сейчас, в гнетущей тишине, они вспомнились с неприятной ясностью.

Сначала ему почудился огонек. Один, крохотный, как звезда, упавшая на землю и не погасшая. Евсей протер глаза, решив, что это от усталости и ветра. Но огонек не исчез. Наоборот, он стал расти, расползаться по земле холодным, синеватым сиянием, будто пролилась луна, да не с неба, а из-под самых корней ковыля – из тех самых нездешних мест, о которых старики шептались у костра, пугая молодых. Не наша это земля, мелькнуло у него в голове, и мысль эта была не абстрактной, а физической, как удар под дых. Здесь тропы иные пролегают. И они сейчас открываются.

Потом из этого пятна света вырвался столб. Вертикальный, ровный, как натянутая струна между мирами. Он был неярким, скорее, сгустком дрожащего марева, искажавшего очертания звезд за ним, будто те плавились и стекали вниз. Воздух затрепетал, хотя ветер словно вымер совсем. По спине Евсея пробежал холодный иглистый пот, не имевший ничего общего с осенним холодом. Это был страх иного рода – не перед зверем или врагом, а перед нарушением. Перед тем, что рушит привычный порядок вещей, вносит диссонанс в самую основу мироздания. Перед геометрией, которой не должно быть.

– Святители… – прошептал он, крестясь одной рукой, другая судорожно сжала штуцер. Но против чего было стрелять? Против видения? Против самой пустоты, которая вдруг стала плотной и чужой?

Столб света пульсировал, а вокруг него, медленно, с неземным изяществом, начали закручиваться спирали более густого свечения. Они были похожи на те воронки, что вода в омуте делает, только из света и пустоты. Тишину расколол звук – низкий, на грани слышимого, гул, от которого заныли зубы и задрожала земля под ногами. Со сторожевой вышки сорвалась и полетела вниз горсть щепы – ничтожный след материального мира в столкновении с чем-то запредельным.

В крепости зашевелились. Послышались испуганные голоса, лай собак, забившихся в конуры. На бревенчатый накат выбежал полуодетый офицер – молодой поручик, комендантский адъютант, лицо его было бледным от сна и внезапного страха.

– Кудинов! Ты чего, черт, орешь?! – крикнул он, но голос его сорвался, когда он сам увидел то, что творилось в степи. Он замер, и Евсей увидел в его глазах то же самое, что чувствовал сам: растерянность разума перед тем, для чего у разума нет ни слов, ни понятий. Перед воплощённым кошмаром из сказок, который вдруг стал явью.

Световой столб достиг пика, вспыхнул на мгновение ослепительно-белым, выхватив из тьмы на многие версты вокруг перелески, холмы и стадо испуганных сайгаков, метнувшихся прочь – живые существа, инстинктивно бегущие от аномалии. А затем – схлопнулся. Не погас, а именно схлопнулся, втянувшись в себя, как паутина, и на его месте осталось лишь слабое, фосфоресцирующее пятно на земле, да легкий дымок, или пар, поднимавшийся к небу. Словно рана на теле реальности, которая медленно затягивалась, оставив после себя шрам.

Тишина вернулась. Но теперь это была другая тишина – настороженная, полная ужаса и немого вопроса, повисшего в ледяном воздухе.

– Что это было? Молния? Шаровая? – спросил поручик осипшим голосом, не отрывая глаз от темноты. Он цеплялся за простое объяснение, как утопающий за соломинку, но в тоне слышалось, что он и сам не верит.

Евсей молчал. Он смотрел туда, где погасло странное сияние. Казачий дед, старый кавказец, говаривал ему в детстве: «Есть в степи места худые, не наши. Там земля под ногами не та, память у неё дурная. Там и днем-то духи старины бродят, а уж ночью… там сама ткань мира тоньше. Может треснуть. Может раскрыться. Может глотнуть». Он всегда считал это сказками, красивыми и страшными, но всего лишь сказками, метафорой опасной местности. Теперь же он понимал: сказки – это не выдумки, а иная форма знания, предупреждение, зашифрованное в миф. Дед говорил не о духах, а о свойствах самой местности. О точках, где мир не сшит накрепко. И эта точка, в двух верстах от нового частокола, только что доказала свою природу.

Он не верил в духов. Но сейчас, чувствуя, как сердце колотится о ребра, Евсей вдруг узнал это ощущение – незнакомое и древнее одновременно. Земля показала свою пасть. И она закрылась. Но ненадолго. Где-то в глубине души, в том месте, где живет звериное чутье, он знал – что-то изменилось. Не просто в степи. В самом порядке вещей. Какая-то скрепа ослабла, какая-то дверь, которой не должно было быть, приоткрылась, впустив внутрь… что? Холод? Или взгляд? Что-то пришло. Или открыло дверь. Или просто дало знать о своем существовании, и теперь это знание висело в воздухе, как обещание или угроза.

– Не молния, ваше благородие, – наконец хрипло выговорил Евсей, не отводя взгляда от черного пятна степи, где таилось теперь это знание. – И не шаровая. Не наше это ничего… Не наше. Наше – это мушкет, это вал, это приказ. А то… то – из другого угла вселенной. Или из самого её подполья.

А над степью, скрывая следы чуда, медленно и равнодушно плыли к утру холодные звезды восемнадцатого века. Они – свидетели миллиардов лет – видели рождение и гибель миров. Они еще не знали, что за их немым ходом уже наблюдают не только суеверные казаки. Что их холодный, немой свет уже ловят и анализируют приборы, которых нет и не может быть в этом веке. Что сама линия времени, прямая и неумолимая, только что дрогнула, получив едва заметную, но уже неисчезающую трещину. Первый шов между эпохами был наложен.

ГЛАВА 1: ПОДЗЕМНЫЙ «ЗЕНИТ»

Доктор физико-математических наук Дмитрий Гордеев ненавидел лифты в «Зените» с тихой, принципиальной ненавистью мыслителя к абсурду. Не сами по себе – они были бесшумными, стремительными и просторными, образцом инженерной мысли, – а тот сюрреализм, который они воплощали. Ты заходишь в кабину на уровне -2, среди белых коридоров, пахнущих озоном и стерильностью, нажимаешь кнопку «-5». И за сорок секунд плавного спуска твое сознание должно было переключиться с мира субатомных частиц и квантовых полей, с безумных красот многомерных уравнений, на… на мир бассейна, сауны и запаха жареного мяса из столовой. С мира, где рождаются гипотезы о природе реальности, в мир, где главной проблемой являлась нехватка свежих фруктов в рационе. Интеллектуальная шизофрения, – думал он, сжимая в кармане лабораторного халата ключ-карту, – запланированная и утвержденная где-то в высоких кабинетах. Как будто мозг – это мотор, который можно включать и выключать по расписанию. И как будто идеи, способные перевернуть мир, могут рождаться между сеансом в сауне и просмотром сериала.

Лифт мягко остановился, двери раздвинулись беззвучно. Перед Гордеевым открылся атриум уровня «Дельта», он же – жилая и рекреационная зона. Под высокими, стилизованными под своды пещеры потолками, в которых были встроены панели, имитирующие дневной свет (и имитировавшие плохо, фальшиво, что раздражало еще больше – синий спектр был смещён, тени лежали не так), зеленели настоящие пальмы в кадках. Где-то вдалеке плескалась вода бассейна. Слышались приглушенные голоса, смех. Кто-то играл в настольный теннис. Картинка благополучного курорта, вырезанная и вставленная в толщу сибирского гранита. Корабль поколений, прикованный к причалу, – мысленно продолжил он свою мысль, направляясь к своему сектору. Экипаж готовится к полету в никуда – в пустоту квантового вакуума, – развлекая себя симуляцией нормальной жизни. А что такое нормальная жизнь для человека, который дергает за нитки пространства-времени? Который завтра будет пытаться калибровать поле Хиггса ударом лазерного молотка?

Он был здесь всего три недели, но уже чувствовал этот раздражающий диссонанс, эту фальшь. Пять этажей вглубь гранита, сотни тонн бетона и стали, самый мощный на востоке страны лазерный комплекс, криогенные установки, способные охладить материю до милликельвинов, до самого порога квантового тишины, – и все это для того, чтобы в перерыве между попытками услышать шепот вакуума люди могли париться в сауне и смотреть последние блокбастеры в кинозале с Dolby Atmos. Его размышления прервал резкий, четкий голос, лишенный каких-либо интонаций, голос функционального механизма в человеческой оболочке:

– Документы.

Прямо перед ним, как будто вырастая из тени колонны, встал человек в темно-синей униформе службы безопасности комплекса. Нашивка на груди: «Орлов А.С.». Лицо – высеченное из камня, с холодными, оценивающими глазами, которые скользнули по пропуску на груди Дмитрия, а затем задержались на его лице, словно считывая не только данные, но и потенциальный индекс угрозы, уровень усталости, степень рассеянности. В руке у охранника был планшет, но он им не пользовался, полагаясь, видимо, на память – или на инстинкт, отточенный в других, более жёстких местах.

Гордеев, слегка вздрогнув, поднял пропуск. Орлов кивнул, но не отошел. Его фигура продолжала блокировать путь, не агрессивно, а просто по факту своего существования, как скала.

– Вы не по маршруту, доктор Гордеев. Ваш лабораторный блок – на минус четвертом. Жилой сектор – «Альфа», корпус Б. Вы в секторе «Гамма».

– Я знаю, – Дмитрий сдержал раздражение, почувствовав себя школьником, пойманным за прогулом. – Иду в библиотеку. В «Альфе» нет нужных мне журналов. Физические обзоры за 80-е.

– Библиотека в секторе «Гамма» закрывается на профилактику через двадцать минут, – отчеканил Орлов. Его взгляд, казалось, сканировал не только пропуск, но и состояние собеседника: бледность от недосыпа, легкий тремор в пальцах от перегруза кофеином и адреналином перед завтрашним экспериментом – все это было данными для внутреннего досье. Для таких, как Орлов, человек был набором параметров, а не личностью. Параметры могли быть стабильными или отклоняющимися. Гордеев был отклонением.

– Тогда мне стоит поторопиться, верно? – парировал Гордеев, пытаясь пройти, ощущая глупое желание доказать свою правоту этому каменному истукану.

Орлов сделал полшага в сторону, открывая путь, но его осанка – прямая, негнущаяся спина, жестко опущенные плечи – все еще создавала невидимый барьер, силовое поле служебного рвения.

– Советую не задерживаться. После отбоя перемещения между секторами требуют санкции дежурного. Даже для докторов наук. Правила написаны не просто так.

В его голосе не было неуважения. Была констатация факта, холодная и неоспоримая, как закон термодинамики. Для таких, как Орлов, правила, вероятно, и были главными законами мироздания в «Зените». И если законы природы еще можно было оспорить экспериментом, то внутренний распорядок – нет. Это была его религия, его опора в этом безумном подземном мире, кишащем гениями, готовыми взорвать реальность.

Библиотека оказалась оазисом тишины, но тишины особой – настоянной на пыли знаний и мерцании экранов. Современные терминалы соседствовали с рядами старых бумажных книг по теоретической физике – пожелтевшими, пахнущими временем, наследием советской школы, ради которой, как горько шутили, все это и строилось. Чтобы сохранить остатки той интеллектуальной мощи, что когда-то рвалась к звездам, а теперь довольствуется рытьем нор в граните, – подумал Гордеев, находя нужный сборник тезисов. Он искал одну работу – статью полузабытого теоретика конца 70-х о «топологических особенностях вакуума в сильных полях». Мысли Махницкого о калибровке поля Хиггса имели под собой именно эти корни. Но сосредоточиться не мог. В голове вертелись уравнения предстоящего эксперимента, условно названного «Колыбель». Слишком красивое, слишком человечное название для машины, предназначенной рвать ткань реальности. Мы не рвем. Мы… перетягиваем. Перекалибровываем. Или пытаемся, – поправил он себя мысленно. И лицо этого охранника, Орлова. В его взгляде была та же настороженность, что и у казака из сна Гордеева прошлой ночью.

Сон был странным, мучительным, навеянным, должно быть, историческим романом, взятым с полки, и общим стрессом. Снилась не просто степь и костры. Снилось чувство, что за тобой пристально наблюдают из темноты не просто глаза, а взгляд из другого времени. Взгляд не враждебный, а изучающий, недоуменный, как будто они видели в нём такое же необъяснимое чудо. И теперь этот взгляд, очищенный от метафоры, воплотился в лице охранника. Что он охраняет? Нас от внешнего мира? Или мир от нас? От того, что мы можем узнать и натворить в своих попытках стать демиургами? Скептицизм боролся в нём с азартом. А что, если они и правда на пороге? Завтра всё покажет.

Тем временем старший инспектор службы безопасности Артем Сергеевич Орлов заканчивал обход сектора «Гамма». Его мир был выстроен иначе, по понятным координатам. Он не видел в «Зените» ни космического корабля, ни научной утопии. Он видел объект «З-43»: концентрические круги обороны, точки уязвимости, распорядок дня и психологические портреты вверенных ему «активов» – ученых. Ученые, с точки зрения Орлова, были особым, сложным видом людей. Ценные, но непредсказуемые, как реактивы высокой чистоты: одно неверное движение, и вместо открытия – катастрофа. Как тот Гордеев. Талант, говорят, гениальный. Но взгляд рассеянный, в себе, в своих формулах. Такие, увлекаясь, могли забыть пропуск в лаборатории, пролить кофе на серверную стойку или, того хуже, в пылу спора проболтаться о деталях работы в незасекреченном чате. Задача Орлова и его людей была двойной: не пустить врага снаружи и не выпустить наружу – ни информацию, ни самих этих гениев, пока не истечет срок их вахты. Они как дети, – думал он, проходя мимо аквариума с искусственными рыбками, – с игрушками страшной силы. И наша работа – стоять рядом и смотреть, чтобы ребенок не сунул игрушку в розетку и не спалил полгорода. А они вечно норовят розетку разобрать, чтобы посмотреть, откуда там ток.

Он подошел к огромному, во всю стену, окну-экрану, которое в жилых секторах изображало пейзажи – сейчас это был вид на осенний сосновый бор. Фальшивый, слишком идеальный, без единого сучка, без настоящего лесного хаоса. За этим экраном были десятки метров скальной породы. Выше – еще три надземных этажа, замаскированных под заброшенную геологическую станцию образца 70-х. Еще выше – периметр: забор с датчиками, контрольно-следовая полоса, вышки, КПП на единственной подходящей дороге. И наряды с собаками, которые бороздили окрестные леса даже сейчас, в три часа ночи. Круговая оборона от реальности. И всё равно он чувствовал беспокойство. Не внешнее, а внутреннее.

«Рай в бункере», – мысленно усмехнулся Орлов. Он предпочитал суровую простоту: график дежурств, исправное оружие, четкие приказы и ясное понимание, кто свой, а кто чужой. Здесь же приходилось иметь дело с призраками – с теориями, которые могли взорваться непредсказуемым образом. Завтрашний эксперимент в лаборатории Л-7, на минус пятом, самом нижнем уровне, вызывал у него стойкое, профессиональное беспокойство. В документах значилось: «Исследование когерентных состояний квантового вакуума». Орлов, отслуживший в «Альфе» и видевший всякое, расшифровывал это проще: «Калечат невидимое. Неизвестно, что вылезет». И ему, человеку действия, эта неопределенность претила больше всего. Его беспокоила не столько физика, сколько динамика в команде. Махницкий гнал вперед, Ашихмина осторожничала, молодые рвались в бой. Рецепт для ошибки.

Он посмотрел на планшет. На экране мигала иконка – Гордеев Д.Р. покинул библиотеку и движется по коридору в свой жилой блок. Маршрут без отклонений. Орлов выдохнул. Пока все спокойно. Но в его памяти уже откладывался факт: новый физик, рассеянный, ходит не по своим секторам, интересуется старыми книгами. Не угроза. Но – фактор неопределенности. А в работе Орлова неопределенность была врагом номер один, хуже вооруженного диверсанта. Диверсанта можно нейтрализовать по уставу. А что делать с идеей, которая осела в голове гения и ведет его в непредсказуемом направлении?

Он снова взглянул на фальшивый сосновый бор на экране. И почему-то вспомнил свой первый командирский наряд на границе, много лет назад. Ту же звенящую тишину перед неизвестностью. То же щемящее чувство, что за видимым спокойствием, за этой нарисованной идиллией, скрывается что-то огромное и непонятное, наблюдающее за тобой из темноты. Только там это были горы и чужая территория. А здесь – граница проходила между этажами. Между тем, что можно понять и контролировать, и тем, что собирались делать внизу, в лаборатории Л-7. Между здравым смыслом и «Колыбелью». И он, Орлов, стоял на этой границе с табельным оружием, которое было бесполезно против сингулярностей и квантовых флуктуаций. Его оружием здесь были бдительность и протокол.

Завтра начнется вахта у шлюза Л-7. Орлов мысленно проверил состав своей смены. Все проверенные ребята, свои. Он поймал себя на том, что держит руку на рукояти тазер-пистолета. Привычка. Здесь, на глубине ста метров, под землей, полной сюрреализма и гениев, это ощущалось глупой, но необходимой утешительной традицией. Как талисман. Как крестик на шее. Защита от невидимого не оружием, а символом понятного, твердого мира, где угрозу можно увидеть и обезвредить.

«Главное, чтобы их «Колыбель» не родила чего-нибудь, с чем мы не справимся ни протоколами, ни тазерами», – подумал он, перед тем как сделать очередную отметку в электронном журнале и отправиться дальше, вглубь искусственного дня подземного «Зенита», этого грандиозного мавзолея живой мысли, готовой на всё ради познания.

ГЛАВА 2: ЭФФЕКТ КАЗИМИРА-ТОРНА

Лаборатория Л-7 была сердцем «Зенита» и его самой дорогой иконой, храмом, где молились не богу, а Числу. Помещение напоминало собор, посвященный науке: цилиндрический зал высотой в три этажа, в центре которого на массивной магнитной платформе висела, не касаясь пола, сложнейшая конструкция из охлаждающих колец, лазерных излучателей и мишени из сверхчистого графена – «Колыбель». Свет был приглушенным, синеватым, выхватывающим из полумрака блеск нержавеющей стали и матовую черноту экранирующих панелей. Воздух гудел низкочастотным гудением криогенных насосов и высоковольтных преобразователей – монотонная мантра машины, готовящейся к акту творения. Но под этим гулом чувствовалось и другое – тихое, лихорадочное напряжение людей, стоявших на пороге невозможного.

Андрей Викторович Махницкий, руководитель проекта «Вершина», стоял на главном балконе за пультом управления, и его поза излучала непоколебимую уверенность познанного. В свои сорок восемь он был обласкан академическими званиями, но здесь, в «Зените», чувствовал себя не просто ученым, а творцом новой реальности, демиургом, который не описывает законы, а диктует их. Его взгляд, скользнув по мониторам с зелеными графиками, был властным и жаждущим, взглядом хищника у клетки, где томится сама Природа. Он уже видел свое имя в учебниках, написанное рядом с именами Эйнштейна и Бора. Они лишь описывали мир. Я же его изменю. Сделаю то, о чем они боялись даже мечтать – локально изменю свойства самого пространства. Эффект Казимира – лишь ключ. Мои поправки, теория Торна о стабилизации… и эта установка – отмычка к двери.

– Статус «Колыбели»? – спросил он, не оборачиваясь. Голос был спокоен, но в нем слышалось нетерпение алхимика, у которого вот-вот получится философский камень. Не камень. Дверь.

– Температура мишени: двенадцать милликельвинов. Стабильность в пределах нормы, – отозвалась Елена Александровна Ашихмина. Она сидела за соседним терминалом, ее пальцы быстро и точно бегали по клавиатуре, словно пианистка, исполняющая сложную партитуру. В отличие от начальника, ее осанка была скованной, а во взгляде, устремленном на показания вакуумных датчиков, читалась глубокая, профессиональная озабоченность. – Андрей Викторович, давление в камере всё ещё на полтора порядка выше расчетного для идеальной стабилизации. Флуктуации в магнитном поле наводят на мысль о неучтённых резонансах в конструкции… Мне не нравится эта картина. Это не шум. Это система пытается нам что-то сказать.

– Флуктуации в допуске, Елена Александровна, – парировал Махницкий, слегка повернув к ней голову. Улыбка была ободряющей, но в уголках глаз пряталось легкое раздражение, как у учителя, которому надоели придирки старательной ученицы, не способной увидеть лес за деревьями. – Мы не в идеальном вакууме Вселенной работаем. Мы – в реальности, в ста метрах под землей, с сотнями тонн железа вокруг. Реальность всегда сопротивляется, вносит помехи. И наша задача – не искать в каждом шуме апокалипсис, а заставить реальность подчиниться, пересилить ее инертность. Продолжайте подготовку к фазе насыщения. – В его тоне звучала не просьба, а приказ. Он был здесь не первым среди равных, а командиром на поле боя. А на войне сомнения и излишняя осторожность – это трусость, ведущая к поражению.

На нижнем уровне, у самого «тела» установки, возились молодые сотрудники. Дмитрий Гордеев, в синем лабораторном халате поверх простой футболки, проверял юстировку вспомогательных лазеров. Его лицо было бледным от сосредоточенности, очки слегка сползли на переносицу. Внутри него боролись восторг и страх, два вечных спутника первопроходца. Теория, которую они проверяли, сводилась к пугающе простой, но чудовищно сложной в реализации идее: создать в крошечной точке пространства такие условия, где квантовые флуктуации вакуума (эффект Казимира) не просто подавлялись бы, а перенаправлялись. С помощью чудовищного давления лазеров и экстремального охлаждения они пытались не «порвать» ткань пространства-времени, а локально перекалибровать то, что физики называли полем Хиггса – то самое, что придает массу элементарным частицам. Поправки Торна касались теоретической возможности стабилизировать такую аномалию. В теории, это могло привести к рождению микроскопической, но стабильной «пузыревидной» сингулярности – области, где привычные законы переставали работать. В теории. На практике они били кувалдой по фундаменту мироздания, не зная, что находится по ту сторону стены. Мы не просто ставим эксперимент. Мы стучимся в дверь, за которой может быть все, что угодно. Или ничего. Или мы сами, смотрящие на нас из прошлого, – пронеслась вдруг странная мысль, навеянная вчерашним сном.

– Дима, смотри! – раздался звонкий, взволнованный голос над его ухом. – Колебания в спектре фонового излучения на частоте дельта. Это не похоже на шум.

Рядом, облокотившись на перила, стояла Виолетта Тимофеева. Длинные темные волосы были убраны в небрежный, но очаровательный пучок, из которого выбивались несколько прядей. Ее большие глаза, казалось, поглощали всё вокруг, отражая мерцание индикаторов. Она указывала на один из экранов, где кривая вела себя не по сценарию – не хаотичные всплески, а четкая, нарастающая синусоида.

– Это шум от насосов, Вета, – отозвалась Кристина Мусинцева, не отрываясь от пайки какого-то модуля оптической связи. Она была полной противоположностью подруге: короткая стрижка, практичный комбинезон, движения резкие и точные. – Я три дня назад говорила, что экранировку на линии 4-Б нужно менять. Не послушали. Сэкономили. – В ее голосе звучало знакомое всем технарям раздражение: когда теория бежит вперед, а железо отстает и скрипит, и все предупреждения инженеров тонут в потоке амбиций теоретиков.

– И всё же, – настаивала Виолетта, не отводя взгляда от графика, – форма пика… она когерентная. Похоже на предрезонанс. Не аппаратный. Как будто сама «Колыбель» уже сейчас, в режиме ожидания, начинает «звучать» на какой-то своей собственной частоте. Частоте пространства.

Гордеев взглянул на график. Девушка была права. В его сознании моментально пронеслась цепочка уравнений, переменные и константы выстроились в зловещую, но логичную комбинацию. Предрезонанс… Он мог говорить о нестабильности в самом пространстве-времени вокруг «Колыбели». О том, что их установка уже сейчас, в режиме подготовки, слегка натягивает ткань реальности, как барабанную перепонку. И эта перепонка начинает вибрировать. Это могло быть как предвестником успеха (резонанс перед прорывом), так и признаком критической неустойчивости, за которой последует коллапс. Риск. Всегда есть риск. Но в науке риск – это плата за вход на неизведанную территорию. Проблема была в том, что они не знали, куда ведет эта территория и какая цена за вход может оказаться конечной.

– Елена Александровна! – позвал он, поднимая голову на балкон, стараясь, чтобы в голосе не дрогнуло. – На спектральном анализе канала «Дельта» есть когерентная аномалия. Рекомендую отложить насыщение для дополнительной диагностики. Это может быть признаком неучтённой неустойчивости.

Махницкий услышал это первым. Его брови поползли вниз, образуя твердую, неодобрительную складку. Еще одна помеха. Еще одно «но» от осторожных молодых, которые боятся своего же величия.

– Гордеев, мы не на студенческом семинаре, где можно бесконечно уточнять детали, – сказал он, и его голос приобрел металлический оттенок, который все в лаборатории знали слишком хорошо. – Аномалии – часть процесса, когда ты работаешь на грани известного. Мы уже трижды откладывали из-за «аномалий», которые оказались наводками от системы вентиляции или сбоем датчиков. Наше окно стабильности внешней сети ограничено. Мы либо работаем сейчас, либо ждём полгода следующего цикла финансирования. – Он повернулся к Ашихминой, перекладывая на нее груз решения, но оставляя за собой право вердикта. – Елена Александровна, ваш вердикт? Готовы ли мы? Или будем дальше искать призраков в шумах? Может вы, хотите до конца жизни описывать законы, как монахиня молитвы? Я хочу услышать, как они звучат! Даже если это будет крик!

Ашихмина закусила губу до боли. Ее пальцы замерли над клавиатурой. Взгляд метнулся от графика, указанного Гордеевым, к главной панели готовности, где зеленые огни выстроились в безупречную шеренгу, обещая успех, и к властному, нетерпеливому лицу Махницкого. Острый, холодный комок страха сжался у нее под лопаткой – не личного страха, а профессионального ужаса физика-экспериментатора перед неизвестностью. Ее инстинкт, отточенный двадцатью годами работы с высокими энергиями, кричал: «Стоп! Проверь еще раз! Отложи!» Этот резонанс был слишком чистым, слишком правильным, чтобы быть артефактом. Но напротив стоял Махницкий, чья воля и связи двигали проектом. Чья карьера и их общее будущее – финансирование, признание, сама возможность работать – все висело на волоске этого эксперимента. Сказать «нет» сейчас – значит не просто отложить, а возможно, похоронить дело лет на пять, пока комиссии будут разбираться. Она вспомнила, как два года назад закрыли её проект по стабилизации плазмы под формальным предлогом. Наука, увы, давно перестала быть чистой службой истине. Она стала службой с отчетностью, планами и начальниками, которые ждут результата к сроку.

– Данные… неоднозначны, – сказала она наконец, избегая его взгляда, глядя куда-то в пространство между мониторами, где не было ответственных решений. – Вероятность системной ошибки… около тридцати процентов. Но я не могу исключить влияния на первичную фазу насыщения. Эффект может быть нелинейным, вызвать каскадную неустойчивость. Риск… есть.

– Тридцать процентов – это не риск, это погрешность, – отрезал Махницкий. Его голос стал тверже, металлически-звенящим, голосом человека, принявшего решение и отбросившего сомнения как балласт, мешающий движению. – Мы выходим на финишную прямую. Окно стабильности ограничено. Включение по расписанию. На всех каналах. Фаза насыщения – через три минуты. – Он нажал крупную, защищенную колпачком кнопку на пульте. Раздался мягкий, но властный звуковой сигнал, прозвучавший как приговор. – Всем занять позиции. Привести себя в готовность. – Он сказал это так, будто отдавал приказ перед атакой на неприступную высоту, где ждут либо слава, либо смерть.

В лаборатории воцарилась напряженная, звенящая тишина, нарушаемая только нарастающим, всепоглощающим гулом оборудования, которое выходило на пиковую мощность. Виолетта и Кристина обменялись быстрыми взглядами – в глазах первой был азарт первооткрывателя, смешанный с трепетом, второй – чистая, холодная тревога инженера, знающего, где могут быть слабые места и что игнорирование «мелочей» всегда приводит к большой беде. Гордеев чувствовал, как по его спине пробегает холодок, тот самый, предвещающий роковую ошибку, которую видишь, но не можешь предотвратить. Он посмотрел на Ашихмину. Та сидела, стиснув кулаки так, что костяшки побелели, ее взгляд был прикован к главному экрану, где начинала строиться синусоида энергии, впрыскиваемой в «Колыбель». Красивая, правильная кривая. Слишком правильная, чтобы быть правдой в этом неидеальном мире.

За бронированным стеклом смотровой галереи, невидимый для ученых в полумраке лаборатории, стоял Артем Орлов. Он наблюдал не за графиками, а за людьми. Видел властную, непрошибаемую осанку Махницкого, скованную, сжатую пружину ожидания в спине Ашихминой, сосредоточенные, но слишком бледные лица молодежи. Его собственные нервы были натянуты, как струны. Он слышал не гул машин, а тиканье невидимых часов, отсчитывающих время до чего-то непоправимого. Что-то здесь было не так. Динамика в группе, этот короткий, подавленный спор, который был не обсуждением, а столкновением воль, где одна воля просто задавила остальные… Это был не здоровый профессиональный диспут. Это был раскол. А там, где раскол и давление сверху, рождаются ошибки. Самые страшные ошибки – сделанные умными людьми из лучших побуждений, из страха, из амбиций.

Он приложил палец к микрофону в воротнике, нажал кнопку и сказал тихо, но четко, чтобы не нарушать тишину в лаборатории, но чтобы его услышали на пульте безопасности: – «Вышка», я на наблюдательном посту Л-7. Готовность аварийной бригады у шлюза. – Пауза. Он видел, как на главном экране цифры обратного отсчета сменились с «02:00» на «01:59». – Рекомендую усилить готовность. Ситуация… нештатная. Чувствую. Эмоциональный фон в основной группе нестабилен.

В ответ хрипнуло, уже без обычной официальной скованности: – Понял, «Старшина». Готовность подтверждена. Будьте начеку. Держим на контроле.

На главном пульте Махницкий, забыв о всех сомнениях, с почти религиозным фанатизмом в голосе произнес, глядя на «Колыбель», где уже начинало мерещиться дрожание воздуха, словно мираж над раскаленным асфальтом, только холодный, искажающий свет: – Энергия на подвод. Начинаем отсчет. Десять… девять…

Гордеев, глядя на ту же точку, поймал себя на мысли, что мир разделился на «до» и «после». И он больше не был уверен, что хочет увидеть это «после». Что, если «после» окажется концом не только эксперимента, но и всего, что они считали реальностью? Что, если эта «дверь» откроется не наружу, а внутрь, и наружу выйдет что-то, для чего у них нет ни слов, ни понятий?

– …три… два… один… Насыщение.

Махницкий нажал финальную клавишу. Звук был мягким, но в нем чувствовалась тяжесть неотвратимости, точка невозврата.

И мир в лаборатории Л-7 не взорвался. Он разорвался. Не так, как рвется ткань или металл – с грохотом и осколками. Он разорвался тихо, как лопается мыльный пузырь, но с последствиями взрыва сверхновой. Это был разрыв в самой причинности, мгновенная, яростная аномалия, проступившая сквозь тонкую кожу реальности, которую они сами истончили до предела.

Вместо чистого точечного всплеска данных на экране, из «Колыбели» вырвался сгусток белого пламени. Не огня в привычном смысле – не химической реакции, а плазмы сжатого света, чистого излучения, материализовавшегося яростью разгневанного вакуума. Он с воем, нарушившим всякую звуковую логику (ибо звука в вакууме быть не могло), ударил в потолок, оставив на нем черную, оплавленную впадину, словно клеймо. Одновременно – с дьявольской синхронностью – взорвался главный силовой щит на балконе. Не грохот, а оглушительный, сухой хлопок, и полосуха оранжевого, ядовитого пламени вырвалась из панели управления прямо в сторону Елены Ашихминой. Будто сама техника, доведенная до предела абсурдного напряжения, обернулась против своих создателей в акте слепого, механического мщения.

Она вскрикнула, откинувшись назад в кресле, прикрывая лицо руками – беспомощный человеческий жест перед лицом слепой, безличной энергии. Искры и обломки пластика впились в ее халат, одна из сорвавшихся панелей ударила ее по плечу и голове с тупой, неодушевленной силой. Она беззвучно сползла на пол, задымленный, горячий ошметок кабеля тлея у ее ног, как змея. Ученый, пытавшийся понять и покорить мир, был повержен его простейшим, грубым проявлением – огнем и ударом. Мир дал сдачу. И сдача оказалась страшнее.

А в центре зала, там, где секунду назад висела «Колыбель», теперь парило нечто иное. Не разрушение. Результат.

ГЛАВА 3: СФЕРА

Мир не взорвался. Он разорвался. Не так, как рвется ткань или металл – с грохотом и осколками. Он разорвался тихо, как лопается мыльный пузырь, но с последствиями взрыва сверхновой, сжатыми в точку. Это был разрыв в самой логике мироздания, мгновенная аномалия, проступившая сквозь тонкую, растянутую до предела кожу реальности.

В центре зала, там, где секунду назад висела «Колыбель», теперь парило Нечто. Сначала это был лишь сгусток слепящего хаоса, но через мгновение, словно устав от собственной неопределенности, оно обрело форму. Совершенную и невозможную.

Сфера.

Идеально круглая, диаметром около трех метров. Она не просто висела в воздухе – она заменяла его собой на этой высоте. Ее поверхность не была твердой в привычном смысле. Она напоминала жидкую ртуть, если бы та состояла из черного космического бархата и переливалась всеми цветами радуги, которые мгновенно тонули в этой бездонной черноте. Она не излучала тепло, не издавала звука. Она просто была. И это «бытие» искажало все вокруг. Воздух струился вдоль ее поверхности, как вдоль невидимого стекла, но это было не искажение тепла – это было искажение самой метрики пространства. Легкая, едва уловимая неправильность геометрии, от которой слезились глаза, сводило желудок и мозг отчаянно пытался «соскоблить» этот образ, найти ему знакомые аналогии, но не находил. Это был объект, который не просто нарушал законы – он демонстративно игнорировал их, существуя в полном, надменном спокойствии. Плод их дерзости. Или ошибки.

– Боже правый… – прошептал кто-то. Это была Кристина, забывшая про свою рану на лбу, из которой сочилась кровь. Ее голос был голосом человека, столкнувшегося с чудом, но чудом холодным, бездушным и оттого в тысячу раз более страшным, чем любое стихийное бедствие.

На балконе царил хаос другого рода. Махницкий стоял, прислонившись к уцелевшей стойке, и смотрел не на пожар, не на раненую коллегу, а в центр зала. Его лицо было пепельно-серым, рот приоткрыт. Весь его авторитет, вся его спесь, весь карточный домик самоуверенности были смыты одной волной животного, первобытного ужаса. «Я всё проигнорировал… Я всё проспал…» – билось в такт лихорадочному пульсу в висках, навязчивой, идиотской строчкой. Но сквозь этот ужас, как росток сквозь асфальт, пробивался иной, острый, почти хищный интерес. Там, где должна была быть катастрофа, висел… Результат. Пусть ужасный, пусть непредвиденный, но результат! Его разум, отринув страх, уже анализировал: стабильная форма, отсутствие эмиссии энергии, гравитационное искажение… Это был не взрыв. Это было рождение. Они не уничтожили установку – они трансформировали ее во что-то новое. Это парализовало и завораживало одновременно. Он стоял, загипнотизированный собственной дерзостью, даже если эта дерзость обернулась катастрофой для людей. Мы сделали это. Мы вызвали нечто. И оно… стабильно.

– Пожар на верхнем уровне! Люди! – Это был голос Орлова, пробивавшийся сквозь вой сирен и шипение пеногенераторов, уже начавших свою автоматическую, бестолковую работу на нижнем ярусе. Голос не команды, а констатации. И в нем – редкая для него нота чего-то, кроме служебного рвения. Нечто человеческое, прорвавшееся сквозь броню протокола.

Он не видел Сферы как научного феномена. Он видел только дым, огонь и неподвижную фигуру женщины в белом халате на задымленном балконе. Его тело среагировало раньше мысли, раньше анализа. Это был не расчет, а рефлекс, заглушивший все инструкции и приказы об изоляции зоны. Дверь на галерею с шипением отъехала, и он влетел в лабораторию, пригнувшись, игнорируя сыплющиеся с потолка горящие обломки теплоизоляции – черные хлопья искусственного ада. Его мир сузился до точки: балкон, огонь, она. Все остальное – гул, крики, странный объект в центре – перестало существовать. Задача была проста и ясна, как на учениях: добраться, вытащить, спасти. В этой простоте была страшная, неопровержимая человеческая правда, против которой не работали никакие правила.

Тем временем внизу, откашлявшись от едкого дыма, поднимались молодые. Кристина держалась за окровавленный лоб. Виолетта, вся бледная, трясущимися руками пыталась помочь ей, но ее взгляд блуждал по залу, ища ответа на немой вопрос: «Что мы наделали?»

– Всё в порядке… Всё в порядке… – бормотала она, но сама в это не верила. Это были слова-обереги, пустые и бесполезные против физики, вышедшей из-под контроля.

Дмитрий Гордеев поднялся первым. У него звенело в ушах, и в груди саднило от удара о стойку, но физическая боль была ничтожна по сравнению с тем, что он увидел. Его взгляд, затуманенный, был прикован к эпицентру. К Сфере. Ученый в нем ликовал и ужасался одновременно. Уравнения Торна… стабилизация… Боже, мы не создали червоточину. Мы создали стабильную пространственную аномалию. Махницкий был прав в одном – мы изменили локальные свойства поля. Но что это за свойства? Страх отступал, уступая место всепоглощающему научному голоду, жадному, почти постыдному в такой момент. Он чувствовал головокружение от близости к тайне, столь же сильное, как от удара.

Не отдавая себе отчета, он сделал шаг вперед. Потом еще один. Разум кричал об опасности, но в нем говорило что-то более древнее, животное и одновременно возвышенное – любопытство, тяга к непознанному, та самая сила, что гонит мотылька на огонь, а человека – в бездну. Он медленно, словно во сне, протянул руку. Это был жест не ученого, а ребенка, тянущегося к диковинной и страшной игрушке.

– Гордеев, стой! – хрипло крикнула Виолетта, но было поздно. Ее крик был гласом разума в царстве безумия, и он прозвучал впустую.

Его пальцы коснулись поверхности. Ожидаемого ожога, удара или диссоциации не последовало. Было ощущение… неоднородного сопротивления. Как будто он касался не предмета, а границы раздела сред, причем обе эти среды были неизвестны науке. И холод. Не физический холод отсутствия тепла, а метафизический, пустой, как вакуум между галактиками, холод абсолютной инаковости. В тот же миг поверхность в точке касания вспыхнула ярким, холодным белым светом, и по Сфере побежали концентрические круги, как от брошенного в нефтяную лужу камня, только световые, идеально симметричные, геометрически безупречные. Гордеев отдернул руку, ошеломленный. Его пальцы были целы, но от кончиков до локтя пробежало странное онемение, как будто рука «заснула» на мгновение и проснулась чужой, временно вычеркнутой из списка управляемых телом конечностей. Она чувствует. Она реагирует. Но на каком языке? На языке прикосновения? На языке… вторжения?

Тем временем Орлов уже был на балконе. Он сбросил с Ашихминой тлеющий кабель, грубо потушил его сапогом, затем сорвал со стены углекислотный огнетушитель и короткими, точными очередями добил очаги возгорания на панели. Дым ел глаза, но он действовал на автомате, годами натренированными движениями. Потом опустился на колени рядом с ней, отодвинув обломки.

– Елена Александровна? Слышите меня? – Его голос был низким, сдавленным. Не таким, каким он отдавал приказы подчиненным.

Он осторожно приподнял ее голову. На виске зияла рваная рана, кровь текла по щеке, смешиваясь с сажей, рисуя жутковатый узор. Но грудь поднималась – часто, поверхностно, но поднималась. Жива. Его собственное сердце заколотилось с такой силой, что он едва слышал воющие сирены. Это не было просто сожаление к коллеге, к «активу». Это был внезапный, острый укол страха за неё. За ее спокойные, умные глаза, которые сейчас были закрыты. За ее тихий, всегда немного усталый голос, который пытался всех предостеречь и который не услышали. В этот момент она перестала быть для него единицей в отчете. Она стала… человеком, которого он не смог уберечь. И это ранило глубже, чем любой выговор. Он видел, как ее пальцы слегка дернулись – плохой знак при черепно-мозговой травме.

– Медики! Нужны носилки и нейрохирург на уровень Л-7, балкон! Травма головы, потеря сознания! – рявкнул он в микрофон, и в его голосе впервые за многие годы прозвучала неподдельная, неконтролируемая тревога, трещина в броне служебного спокойствия.

Через минуту в лабораторию, преодолевая шлюзы, ворвалась первая группа помощи – техники, инженеры, два других ученых из смежных отделов. Увидев Сферу, они замерли, пораженные, но дисциплина и привычка к нештатным ситуациям взяла верх. Кто-то начал тушить остатки возгорания внизу, кто-то бросился к уцелевшим терминалам, пытаясь снять хоть какие-то данные с датчиков, уцелевших в этом хаосе. Данные были теперь важнее всего.

Махницкий, увидев подмогу, словно очнулся от ступора. Его страх и изумление начали кристаллизоваться в четкий, холодный план действий. Катастрофа? Да. Но теперь это была их катастрофа, их уникальный, ни с чем не сравнимый материал. Нужно было взять его под контроль, описать, оседлать раньше, чем придут из центра и всё засекретят или, что хуже, уничтожат. Страх трансформировался в лихорадочную, целеустремленную активность.

– Всем внимание! – его голос, хоть и сорванный, снова зазвучал властно, восстанавливая иерархию в этом хаосе. – Первичная задача: стабилизировать обстановку. Отключить все второстепенные системы, питание на объект не подавать! Гордеев! Что с объектом? Ваш первичный контакт!

Дмитрий, все еще разглядывавший свою онемевшую, но живую руку, вздрогнул, вырванный из оцепенения.

– Стабилен… Структурно инертен. Касание вызвало энергетический отклик, но не структурный. Температура окружающего воздуха не меняется. Излучение… – он посмотрел на принесенный кем-то портативный спектрометр, судорожно соображая, – …неподдающееся идентификации. Это не электромагнитный спектр в привычном понимании. Скорее… следы видоизмененного поля Хиггса. Это что-то совершенно новое. Объект класса… стабильная сингулярность.

– Фиксируйте всё, – приказал Махницкий, уже подходя к краю балкона и вглядываясь в переливающуюся поверхность Сферы. В его глазах горел теперь чистый, неразбавленный азарт первооткрывателя, затмивший все остальное, включая чувство вины. Да, авария. Да, ранения. Но они создали это.

-– Оно стабильно… Видите? Оно не распадается. Мы… не разорвали ткань. Мы её… заштопали иным узором. Боже… что мы сделали? Его глаза блестели и в этом блеске читался не только восторг, но и страх от случившегося открытия. Такого не было нигде в мире. Его имя будет в учебниках, и не маленькой сноской, а заголовком новой главы. Нужно только взять ситуацию под контроль, представить это в правильном свете. – Орлов! Как там Ашихмина?

Орлов, помогая медикам уложить Елену на носилки, обернулся. Его лицо было жестким, маской профессионала, но в глазах, мелькнувших в сторону Махницкого, стоял немой, тяжелый укор. Вы. Это из-за вашего решения. Из-за вашей спешки.

– Закрытая черепно-мозговая травма, вероятно, сотрясение, рваная рана виска, ожоги первой степени, – отчеканил он, избегая длинных взглядов, срываясь на сухие медицинские термины. – В сознание не приходила. Ее везут в медблок в реанимационный бокс. – Он отвел взгляд, поправляя на ней кислородную маску с неожиданной, чуждой ему нежностью, и добавил уже тише, будто про себя, но так, чтобы Махницкий услышал: – Будьте осторожны, Андрей Викторович. Одна ошибка уже стоила крови.

– Хорошо. Держите меня в курсе, – сказал Махницкий, и его тон был уже чисто деловым, отстраненным. Поле битвы оставалось за ним. Он повернулся к ученым, которые осторожно, с разных сторон, начинали окружать Сферу с приборами, как дикари – незнакомого идола, пытаясь понять, требует ли он жертв или дарует благодать. – Начинаем протокол экстренного исследования серии «Нулевой контакт». Всё, что фиксируется: любые энергетические импульсы, гравитационные аномалии, искажения пространства, любое излучение. Гордеев, вы первый вступили в контакт. Ваше мнение приоритетно. Но без глупостей, – добавил он, и в этом была и похвала, и предупреждение: ты ценен, но ты на крючке.

Гордеев кивнул, глядя на Сферу. Страх отступал, уступая место нарастающей волне одержимости. Они стояли на пороге. На пороге чего – он не знал. Но это было нечто. И это нечто было здесь, в их лаборатории, плодом их рук и их безумия. Он чувствовал, как привычный мир – с его законами, страхами, моралью – отдаляется, становится призрачным. Реальным была только эта черная, переливающаяся тайна.

Орлов же, проводив взглядом удаляющиеся носилки, в последний раз взглянул на Сферу. Для него это был не объект исследования. Это была причина. Причина боли в глазах умной женщины и той странной, забытой тревоги в его собственном, давно окаменевшем сердце. Он мысленно дал себе слово: как только ситуация позволит, он будет в медблоке. А пока его долг – охранять этих безумцев от их же открытия. И открытие – от них. И от себя самого – от этого нового, незнакомого чувства ответственности за конкретного человека, а не за абстрактный «объект» или «актив». Но впервые за долгие годы он сомневался, хватит ли у него протоколов и тазеров, чтобы справиться с тем, что они тут натворили.

ГЛАВА 4: РЕЖИМ «КВАРЦ»

Автоматика сработала безупречно, как и полагается механизмам в мире, где человек уже не может доверять себе. Еще до того, как в Л-7 завыли сирены, комплекс «Зенит» начал умирать для внешнего мира – добровольно, по плану, превращаясь в интеллектуальную гробницу. Гермозатворы, похожие на крышки банковских хранилищ, со глухим, окончательным стуком опустились на все главные тоннели и лифтовые шахты, ведущие с рабочих уровней на жилые и дальше – к поверхности, к солнцу, к нормальной жизни. Система жизнеобеспечения перешла на автономный цикл, закольцевав себя. Связь с Большой Землей, кроме одного зашифрованного канала для экстренных сообщений, была заглушена, подавлена, вырезана. Комплекс превратился в идеальную стальную капсулу, запечатанную в граните, в искусственную пещеру Платона, где тени на стенах были теперь их единственной реальностью. На табло в Центре управления безопасностью (ЦУБ) загорелась лаконичная, безучастная надпись: РЕЖИМ «КВАРЦ». АКТИВИРОВАН. Словно диагноз неизлечимой болезни, которая теперь была у них всех.

ЦУБ напоминал капитанский мостик атомной подлодки, идущей на глубине под вечными льдами: темно, прохладно, мерцают десятки мониторов, отбрасывая синеватый свет на сосредоточенные лица. Артем Орлов, смахивая сажу с рукава и чувствуя въедливый запах гари в ноздрях – запах провала и сожженной изоляции, – доложил ситуацию подполковнику Степанову. Говорил четко, по пунктам, выжимая из себя служебную машину, но в скупых формулировках проскальзывала тяжесть увиденного: «объект стабилен», «Ашихмина в тяжелом состоянии», «Махницкий взял руководство исследованиями на себя».

Иван Сергеевич Степанов, начальник охраны «Зенита», слушал, не перебивая, впитывая информацию, как губка. Бывший десантник, он был на голову выше Орлова и почти на столько же шире в плечах, но теперь его физическая мощь была бесполезна. Его лицо, изрезанное шрамами и морщинами (одни – от осколков, другие – от начальственных бумаг), оставалось невозмутимым, но в маленьких, колючих глазах, знакомых Орлову еще по Афгану, где они, лейтенант и сержант, делили один окоп и страх, мелькало понимание всей глубины нового кошмара. Не кошмара войны, где враг понятен, а кошмара абсурда, где враг – это последствия собственных действий, материализовавшиеся в виде черной дыры в твоем же подвале.

– Ранена Ашихмина, – закончил Орлов, и имя он произнес чуть отчетливее, с чуть большим весом, чем другие факты, выдавая себя.

– Жива? – спросил Степанов, уловив нюанс. Он знал Орлова. Тот не делал акцентов на пустом месте.

– Да. Но тяжело. Увезли в реанимацию.

– Ладно, – Степанов тяжело вздохнул, и в этом вздохе было усталое знание: раз есть живые свидетели-специалисты, значит, бардак еще не окончательный, с ним можно что-то делать. – Значит, не просто хлопушка. «Колыбель»?

– Нет. Что-то другое. Сфера. – Орлов сделал паузу, подбирая слова, которые были ему чужды. – Иван, я такое видел… только в плохом кино. И то в самом плохом. Оно висит. И смотрит. Будто само пространство на нас смотрит и не понимает, что мы тут делаем. И не хочет понимать.

Степанов хмыкнул, запуская мощную, исчерченную шрамами ладонь в свой щетинистый затылок. Жест растерянности, который он себе редко позволял.

– Кино, говоришь… – Он потянулся к терминалу, вызвав на экран схему периметра – уютную, понятную картинку зон контроля, и указал на один из удаленных объектов, значок склада. – У нашего Кемеровского СОБРа, есть игрушка. БПЛА «Птеродактиль». Бронированный, всепогодный, с манипулятором и полным спектром датчиков. Воткнуть бы эту штуку в твою Сферу – и посмотреть, что на другой стороне. Но это так, мысли вслух. – Он посмотрел на Орлова, и в его взгляде была та же тоска по-простому, физическому действию, по врагу, которого можно увидеть и обезвредить. – Пока здесь командует Махницкий, а над ним – Москва, мы только ящик сторожить можем. И чтоб из него ничего лишнего не вывалилось. А что внутри ящика творится – не нашего ума дело. – В этой фразе звучала вся горечь профессионального солдата, которого поставили охранять сумасшедший дом, не объяснив, кто здесь сумасшедшие и что именно они собираются сломать.

Решение о вызове «сверху» пришло быстрее, чем они ожидали, но не мгновенно. Система, почуяв неладное, среагировала, но бюрократическая машина требовала времени. Первые запросы пошли в Москву в течение часа после аварии. И только через шесть часов по спецканалу, минуя обычные инстанции, поступило шифрованное уведомление, сухое и не допускающее вопросов: «Для оценки ситуации вылетает представитель Координационного комитета. Гончаров Д.А. ЭТА – 08:00 по-местному».

Гончаров прибыл не на следующее утро, а через двенадцать часов после аварии, на борту угольно-черного, неопознанного вертолета, который сел на посадочную площадку, замаскированную под высохшее болото в пяти километрах от «Зенита». Время ушло на сборы, инструктаж и полет. Он был одним человеком, но его появление изменило атмосферу в ЦУБ, как появление хищника меняет атмосферу в клетке с птицами. Тишина стала натянутой, движения – более отточенными, взгляды – осторожными. Это был не просто проверяющий. Это был судья, прибывший на место катастрофы, чей вердикт мог определить судьбу всего объекта и всех, кто на нем находился.

Дмитрий Анатольевич Гончаров, лет сорока, был воплощением холодной, отполированной до блеска эффективности. Безупречный темный костюм, белая рубашка без галстука – намек на неформальность, которая формальнее самого строгого галстука. Часы простой, но безумно дорогой марки, отсчитывающие время, цену которого знал только он. Его лицо было приятным, не запоминающимся, специально не запоминающимся, а глаза… глаза были как у очень дорогого сканера: они все считывали, оценивали, взвешивали, но ничего не отражали. Ни волнения, ни интереса, ни усталости от перелета. Он поблагодарил за предоставленные материалы вежливо, без тепла, выслушал сжатый доклад Степанова и Махницкого (который уже успел оправиться от шока и говорил о «прорывном феномене», «новой физике» и «историческом моменте» с привычным, но теперь слегка истеричным пафосом), и попросил показать объект. Не поторопился. Не выразил эмоций. Просто попросил. И это было страшнее любой истерики.

Стоя за бронированным стеклом смотровой Л-7, Гончаров несколько минут молча наблюдал за Сферой и за учеными, копошившимися вокруг нее с приборами, как муравьи вокруг капли меда, которая может оказаться ядом. Его лицо было бесстрастно. Внутри же работал безупречный механизм оценки. Стабильность – главный фактор. Угроза – вторична, но приоритетна. Махницкий – амбициозен, нестабилен, но управляем через амбиции. Военные – насторожены, но дисциплинированы. Нужны данные. Контролируемые данные.

– Стабильность? – спросил он наконец, не поворачивая головы, словно обращаясь к самому объекту.

– Абсолютная, – ответил Махницкий, стараясь, чтобы в голосе звучала уверенность, но не вышло – прозвучало подобострастно. – Никаких колебаний с момента возникновения. Ни по энергии, ни по геометрии. Объект инертен.

– Вероятность инопланетного происхождения? – Вопрос был задан ровным тоном, но в нем чувствовалась проверка на вменяемость: насколько Махницкий еще адекватен и не спятил ли он окончательно от своего «прорыва».

– Исключена, – фыркнул Махницкий, польщенный и слегка раздраженный. – Это продукт наших энергий, нашего эксперимента. Но природа… радикально нова. Мы имеем дело с макроскопическим проявлением стабилизированной пространственной сингулярности, вероятно, топологического дефекта вакуума.

– Природа – вопрос второй, – мягко, но неотразимо парировал Гончаров. – Первый – угроза. Расширения. Взрыва. Выброса радиации или иных, неизвестных излучений. Вы же понимаете, Андрей Викторович, что если этот ваш… пузырь лопнет не там, или начнет расти, то Кемеровской области, да и, возможно, всему югу Сибири, может сильно не поздоровиться? Можете смоделировать последствия? – Он повернулся и посмотрел на Махницкого. Взгляд был пустым, но в нем читался леденящий, абсолютно рациональный расчет. Именно таким – разумным, осторожным, педантичным до тошноты – он и запомнился своим коллегам в 2022 году, когда обеспечивал безопасность на переговорах в Стамбуле. Именно там, в промежутках между раундами за столом и ночными брифингами, его подходы, его взгляды на будущее России были тонко, искусно и необратимо скорректированы одним из «партнеров» по переговорному процессу. Не угрозами, не подкупом, а логикой. Логикой силы, логикой превосходства, логикой неизбежности. Теперь он служил двум господам, и его истинный хозяин находился далеко за океаном. Но служил безупречно, потому что это соответствовало его внутренней логике: служить сильнейшему и умнейшему. А сильнейшие, как он убедился, были по ту сторону океана.

– Я предлагаю ввести группу захвата и ликвидировать объект, – сказал Орлов, стоя чуть поодаль. Его предложение, грубое и прямое, повисло в воздухе, как вызов этой новой, абстрактной реальности.

– Ликвидировать? – Гончаров медленно повернулся к нему. В его взгляде мелькнуло легкое, почти профессорское удивление, как если бы студент предложил забить микроскоп молотком, чтобы изучить микробов. – Артем Сергеевич, мы только что, возможно, открыли дверь в новую физику. Возможно, в иное измерение или в иное состояние материи. Вы предлагаете заварить эту дверь, даже не попытавшись заглянуть в замочную скважину? Это было бы преступлением не только перед наукой, но и перед государством, вложившим сюда миллиарды. И, простите, расточительством уникального шанса.

– Я предлагаю устранить угрозу жизни персонала и целостности объекта «Зенит», – упрямо, по-солдатски повторил Орлов. – Объект неизучен. Непредсказуем. Уже есть пострадавшие. Мы не знаем, что это и как с ним обращаться.

– Ваше рвение понятно и достойно уважения, – кивнул Гончаров, и его губы на миг сложились в подобие улыбки, не достигающей глаз. – Но пока угроза пассивна, у нас есть шанс стать первыми. Первыми, кто поймет. Первыми, кто возьмет под контроль. – Он снова посмотрел на Сферу, и в его взгляде, наконец, появился отблеск чего-то настоящего: не любопытства ученого, а алчности. Алчности к знанию, к власти, к приоритету, который можно будет монетизировать или обменять на нечто большее. – Нужны данные. Безопасные данные. Контакт без прямого контакта. Необходимы дистанционные методы исследования.

Степанов, стоявший рядом с Орловым, тихо, так, чтобы слышал только его старый друг, прошептал, не шевеля губами: – Вот и пришло время моего киношного сюжета, Артем. Дрон. Зовем СОБР.

Орлов едва заметно кивнул. Мысль была здравая. Но теперь решение было не за ними. Они были лишь инструментами в руках этого спокойного, страшного человека, чьи решения диктовались логикой, которую они не могли до конца понять.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.