Киинох
Присутствие

Глава 1

Утро начинается с кофе, ведь так? Да, но не моё. А когда оно вообще начинается? Наверное, когда человек проснулся. Хотя нет, тогда бы любое пробуждение было бы утром, даже если человеку надо встать в пятнадцать дня. А утру вообще нужны ритуалы, чтобы считать его таковым? А зачем вообще распинаюсь, это ведь восход солнца над горизонтом, даже…

– Иван!!!

– А?! – конечно, я испугался Грубый, резкий голос донёсся с конца дверного прохода. Может, если я никого и ничего не вижу, то там ничего и нет?

– Долго будешь разнюхивать мыло? Неси уже хоть какое-нибудь! Взяв в руку самое часто попадающееся на глаза, дегтярное, я бодрым шагом пошёл обратно на свет. От мотылька меня отличало лишь то, что я правда хотел сдохнуть прямо на этом свету, а он об этом и не задумывался, ну и ладно. Я вышел назад в цех и снова удивился его огромному масштабу. Пускай я здесь работаю уже неделю, всё никак не привыкну к такому широкому производству. Вечно катящиеся конвейеры с рыбой и льдом до жути пугают. Я думал, что от них будет веять только физическим холодом, а не зловещим. Огромные аппараты для нарезания рыбы доверия не внушали. И нет, не потому, что у них истёк срок гарантии (или вернее не только поэтому), а потому, насколько быстро и ловко тушек они могли нарезать за такое короткое время. До сих пор помню, как на меня орали, когда я поставил контейнер с рыбой возле его нагревающейся части… Смрад был незабываемый, как и я сам.

– Серьёзно? Дегтярное мыло? Это у тебя очередной подъёб и розыгрыш?

– Вы же сами просили идти поскорее, а средство неважно какое.

– Принеси хлорку, хлорку! Если я сказал мыло, это не значит, что надо нести какой-то кусок! Не будь дубиной, ты знаешь, для чего я его просил.

Пошёл он нахуй. Хорошо, что это не мой косяк. Если бы я начал придираться к нему сам, списочек бы вышел нескромный… Я и сам-то думал, что мыло не пойдёт для мытья полов от рыбьих ошмётков, но в прошлый раз моя "смекалочка" меня подвела, когда я ему принёс вискозные тряпки вместо бумажных полотенец. Вот зачем тратить все рулоны, когда можно было собрать всю воду пережиманиями одной пачки тряпок? А вообще, приятно знать, что не мне одному на сменах прилетает. Так хоть и сдружился с таким же бедолагой, на которого кр чал тупой злой дядька. Как там, травмы сплочают?

– Иван-чай, уже не надо!

Я бы обрадовался этому снисхождению, если бы не упоминание фамилии. Повезло же быть Иваном Чаевым. Любого нового знакомого так и наровит пошутить об этом. Нетрудно догадаться, как я отношусь к подаркам на подобии лаванды или сушёных ромашек. Хотя, мне всё равно нравится моё фамильное обращение. До тех пор пока оно не становится фамильярным… Я вновь вернулся за сортировку окуневых, карповых и прочих аквариумных. Так и прошёл мой день: ничего интересного. По дороге домой вновь засмотрелся на вывеску одного из кафе. Даже удивительно, что в промзоне города всё равно кто-то пытается наладить маленький бизнесс. Я бы ещё понял, если бы это был бар, где люди после тяжёлых смен идут бухать и всё своё заработанное начинают сливать на скотски дорогой алкоголь. Но это обычная уютная забеголовка. Что ещё интереснее, практически всегда в этом кафе кто-то сидит, несмотря на его маленькое помещение. От этого факта мне всё больше хочется самому туда заглянуть. Но нет, не в этот раз: завтра очередная смена, а на сон времени у меня всегда мало. Это ведь норма? Нормально, что никто уже не спит, как надо. Забредая всё дальше, возникало странное чувство спокойствия от знакомых рядом вещей. Справа полусгнивший дуб, который то и дело угрожающе скрипит на линию проводов (почему никто на это не обратит внимание?). Обшарпанный дорожный знак слева на перекрёстке который подростки разрисовали тегами. Новенький забор каких-то частников с красивыми чугунными завитками в виде лоз, которые сплетают друг друга. За переулком что-то, похожее на человеческий труп… что?! Посреди мусорки среди пакетов валялось искривлённое тело. Одна из рук была высока задрана к стенке мусорного бака. Голова была наклонена влево и вперёд, прямо как это и бывает в кино или страшилках. Даже подумать никогда не мог, что такое клише на самом деле очень естественно выглядит. Торс был прикрыт не то курткой, не то лохмотьями. А вообще трудно всё разобрать в темноте. Можно подумать, что я шёл на свету, когда рассказывал о дубе, знаке и заборе. Вовсе нет, это всё было по памяти! А сейчас я боюсь сделать даже маленький шажок. Я даже не понимаю, куда будет страшнее пойти: вперёд домой, или назад другой дорогой… Не знаю, сколько я простоял в таком ступоре, но было странным услышать посреди безветренной ночи чих какой-то кошки шорох листьев и хруст веток. Стоп, а разве они бывают такими тяжёлыми? Хотя и ветки могут быть сухими. Ладно, мне всё равно не хватит смелости пойти к дереву на хоть и не верную, но смерть. Я стал медленно пятиться назад, откуда пришёл, параллельно запоминая все детали заставшей меня картины. Но не обращать внимания на источник звука я не стал: то и дело быстро перебегал взглядом между двумя странностями. Свои шаги я старался рассчитывать максимально точно, чтобы попадать в те же места, на которые ступал, хотя я совсем не смог бы их вспомнить. Просто хотелось верить, что мне это поможет быть тише. Как же по-предательски скрипел песок под подошвой. Даже поступь на носках не спасла бы меня от его россыпи. Всё же каким-то чудом я смог вернуться обратно к перекрёстку и пойти в другую сторону. Эту улицу я знаю значительно хуже, но радует то, что она не такая уж затенённая, или скорее она больше осветлённая, но неважно. Спокойствие от знакомого пути мне уже не поймать, тем более нечего говорить о нём, когда я увидел настоящеее нечто.

Придя домой и сняв вещи, я резко осознал, что повёл себя крайне странно. Почему я не вызвал полицию? Почему не стал сразу рассматривать тело? Почему я не побежал домой как можно скорее, чтобы оказаться в безопасности? Почему?.. Назойливая тревога медленно поддевала мою голову, когда я схватился за свою футболку на уровне груди и стал сползать вдоль стены у кухни. Я заметил, как странно вздымался мой кулак, когда я истошно дышал себе де под нос. Как странно дёргалась моя тень на полу у плиты, то сливаясь с трещиной кафеля, то вырезая его светом. Как это всё странно… Я сам…

– Так, ничего, сейчас-то я дома, ахах!

Сказал я сам себе, как идиот. Наверное, если бы я сказал "ты дома", это было бы ещё хуже. В следующий раз так и сделаю. Но начало было положено – я знаю, как себя успокоить.

– Так, почему же я не обратился в 112?.. Думаю, это было бы трудно сделать посреди улицы в темноте, когда тебя в любой момент может пырнуть ножом любой фонарный столб рядом или скамейка. Вернее человек, которого можно было бы принять за эти вещи. Я бы не смог посреди такой тишины подробно описать всё то, что было передо мной.

Отлично справляюсь, пока всё нормально.

– Почему не рассмотрел труп? Наверное, ответ очень похожий. Хотя и вопрос-то мне кажется глупымм я идиот в плане догонки вещей, а не самосохранения. Я искренне хочу верить, что мне это всё вообще почудилось. Я надеялся увидеть труп впервые в стенах морга, а не на улице после работы. А сейчас свой хотелось бы увидеть даже больше.

Я чувствовал себя всё более нормальным с каждым моим ответом. Как интересно, что самоубеждение в своей обычности может так хорошо привести в себя всё то, что от этого "себя" осталось. Жаль, что для такого успокоения нужно единение и время.

– Почему не убежал домой?

И в этот же момент всё стало намного хуже. Меня осенило, что я мог умереть прям там. Что это мог я лежать в том же месте у баков. Что моя халатность рано или поздно мне окупится, если я буду так беспечно относиться к себе же. Я заметил то, что моя рука вновь начала тарабанить меня по футболке, а комната вокруг стала кружиться по спирали, но при этом оставаться на одном месте. Ах да, это моя затряслась моя голова. Да что это со мной. Почему меня затошнило? Не хватало ещё и на эти вопросы отвечать. Меня удивило, когда темп кружения стен стал медленно стихать, а дыхание начало становиться ровным. Это я силой давил себя кулаком или оно само? Ладно. Пока я в относительно "приподнятом" настроении, можно и чем-то обыденным заняться, как это делают все люди. Я ведь всё ещё такой же человек? Сяду за ужин и посмотрю любимый выпуск шоу на ютубе, точно, да. Я молодец. Когда я ложился спать, всё же смог справиться со своими переживаниями. Хоть мне и стало от себя тошно, что я мог прямо там и слечь, я понял, что раз уж я всё-таки отреагировал так, как это было, значит я такой же, как и все. Просто реакция была отложенной, а я сам в шоке. Да, самое логичное объяснение. Так я и заснул.

Глава 2

Утро начинается здесь, в моей комнате. Сейчас мне значительно спокойнее, чем раньше – ненавижу утро. И нет, не столько потому, что приходится собираться на учёбу или работу, не из-за холода, не из-за сонливости. Оно магическим образом устраняет всё то, что было вчера. Уже сейчас замечаю, что это не просто новый день, а точка сохранения с предыдущего, причём повреждённая. Даже досадно, что не забочусь о вчерашнем так сильно. Складывается впечатление, будто мне совсем всё равно, хотя всего несколько часов назад это было совсем не так, и сейчас я докажу обратное сам себе.

Я не делал ничего сверхъестественного, прежде чем выбраться из дома. Надо ли рассказывать о чистке зубов или переодевании в рабочую одежду? Вот я снова в лестничном пролёте защёлкиваю замок и спускаюсь по ступеням. Я всегда спускаюсь тихо, и это странно, будто пытаюсь не спугнуть самого себя. Я вышел из подъезда и не знаю зачем, прислонился к двери, которую недавно открыл. Старушка напротив меня, шедшая по дороге с двумя спортивными палками, энергично повела головой в мою сторону и раскрыла рот, чтобы что-то сказать, наверное "Доброе утро!", но почему-то передумала. Да, я только вышел из дома, а уже успел испортить день не только себе. Ладно, я знаю, что преувеличиваю, но мне же надо поныть.

Не теряя успеха, я с таким же шагом помчался на работу по всё тому же короткому пути. Каково было моё удивление, или скорее облегчение, когда на месте вчерашнего трупа лежали всё те же разодранные пакеты, стопка старых противогазов и металлическая труба, которая и почудилась мне рукой. Всё гениальное просто. Очень приятно в очередной раз убедиться, что любой вещи можно найти логическое объяснение, стоит лишь добавить деталей. Только один факт не давал мне покоя: вчера был ещё и странный запах, вероятно, разложения. Однако сейчас от него осталось что-то совсем неуловимое, а то и вовсе не то. Что ещё больше напрягает, так это едкий запах хлорки, которую щедро так залили по всему периметру мини-свалки. Так, ладно. Возможно, то дерево само обвалилось, или… не знаю, что угодно успокаивающее я всё ещё надеюсь обнаружить.

Подходя к нему ближе, всё чётче становились травные вмятины с другой его стороны. Их было хорошо видно, так как по этой лужайке никто не ходит даже из детей. Ближайшая детская площадка или детский сад отсюда находятся как минимум в двух кварталах. На самом дереве даже остались небольшие участки со сколами коры, а рядом с выпирающим корнем валялись гвозди. Некоторые из них были совсем ржавые, другие поновее, а третьи смотрелись как новые. Не хочу ничего додумывать, но расслабляться я пока точно не собираюсь. Говорю так, будто бы у меня это получилось при осознанном желании.Дорога заняла жалкие 15 минут от дома. Уже как по привычке прохожу за решётчатый забор и снова пугаюсь: снова калитка громко хлпонула, хотя в прошлый раз я себе пообещал быть осторожнее, только я так могу забыть про обещания для самого себя. Завод выглядит очень пугающим и смотрится даже несколько неестественно. Его серые стены и острая ребристая крыша сильно тоскуют по выхлопным трубам. Честно, я тоже. От этого здание становится только ещё страшнее, будто в нём заложены проблемы помасштабнее экологических. Зайдя через задний двор, быстро мчусь вешать куртку, не смотря на сами вешалки. Как быстро я выработал такой рефлекс, что за доли секунд готов вот так просто оставить свои вещи. Какие ещё вещи я упускаю из виду так быстро?

– Доброе утро! – почти хором поприветствовали меня коллеги.

– Как всегда доброе. – когда-нибудь и этот ответ станет машинальным, но пока я держусь.

Не успел я подумать о чём-то ещё, как ко мне скоро подоспел мой давно знакомый друг. Обычно таким вещам принято радоваться, вот только бывают моменты, когда именно близкие люди могут сделать хуже всего: спросить, как дела.

– Второй раз доброе! – его ухмылка с полувыстебом сначала заставила меня его возненавидеть, но как только до меня дошло, что пожелание искренне, сразу сменил отношение. Хотя он знает, что я не люблю рань, наверное, он знает о той бабке с палками и хочет меня добить уже сейчас. Удар в спину пришёлся на глаза.

– Прям так? Ну привет.

– Не хочу прям в лоб допрашивать, но тебе придётся потерпеть. Да, начнёшь сегодня с меня.

– После этих слов ты испортил момент, теперь мне спокойнее. – я надеялся, что мой смешок не будет замечен, но всё равно рад, что мне не удалось его скрыть.

– Так вот да, почему ты так внезапно вчера ушёл? Даже не прощался и не писал вечером. Сильно тяжёлый день выдался?

Только в этот момент я вспомнил, что совсем ничего не рассказывал о себе в последнее время. Имею в виду не истории из жизни или просто ситуации забавные, а какого мне сейчас. Хотя разве надо? И всё равно стало стыдно перед кентом, который так часто печётся о моём устройстве здесь.

– Ах, да, прости. В последнее время я совсем замотался. Не расчитывал на такой объём работ в последнее время, вот и выдохся. Да и настроение само по себе пропадает, зима уже началась – от самого себя стало не по себе. Как же отчаянно я пытаюсь оправдаться. Кстати, получается.

– Понимаю. А ведь я предупреждал о загруженности перед новым годом! И всё равно ещё переживаю. Это ведь не всё, о чём ты говоришь?

После этих слов всё стало медленно стихать, как в кино. Я стал слышать странный звон в ушах, что становился только громче. Но я его очень легко прервал.

– Да, я уже сказал про зиму.

– Неужели? У тебя ведь от неё одна лишь усталость.

Дурень. Твоя проницательность бывает лишней, ты об этом догадывался? Ладно, буду честен, что для тебя это всегда преимущество.

– Ты бы мне никак не помог.

– Даже обычное выслушивание не помогло бы тебе?

– С твоей догадливостью мог бы и вспомнить, что ты не тот человек, с которым бы я так просто делился чем-то.

Молчание. А кто из нас был резче? Я согласен признать свою наглость лишь в последних словах. Но ведь мы оба знаем, что моё умалчивание значит лишь то, что мне нужно самому что-либо пережить, прежде чем поделиться этим с близкими. Мы начали говорить хором, но я первее:

– Извини.

– Извини.

Снова молчание, в этот раз с улыбками. Он снова взял меня в дружеские тиски, как это бывало по школе и начал приговаривать что-то вроде "хаха, как мы с тобой похожи и всё прочее", но я не так сентиментален: мне всё ещё непривычно, хотя в очередной раз я запомню это как что-то тёплое, посреди серых будней, которые с каждым повторением всё больше похожи на морозильную камеру, кстати о ней.

Именно туда я и направился сразу после разговора. Не то, чтобы это было моё личное желание работать, это было скорее нежелание быть бездельником в глазах начальника. Сортировка рыб очень монотонное дело, прямо как мытьё посуды или проведение уборки, разве что воняет намного больше, а руки постоянно студятся от заледенелых рыбов. Варежки не помогают: они всё равно мокнут и становится только хуже, нужно пользоваться именно кожаными. Я всегда беру с собой эту счастливую пару, её надевание тоже стало рефлексом, но это меня не заботит. Теперь можно спокойно приступать.

Я взялся за первый ящик с кодом "001953" и понёс в общий цех, куда мы каждое утро их и носим. Как только они начинали загораживать проход к станкам, все как по команде одновременно начинали расфасовывать коробы и толкать рыбу к подносам, каждый из которых отводился доя определённого вида рыб. Хорошо, если в ящике попадается вид, который плавает стайкой: такую кучу очень смело можно сгребать почти без разбора. Всё это происходит циклично, пока морозилка не станет пустой. После её опустошения у меня пропадает какая-либо чёткая обязанность: я ведь что-то вроде стажёра. У всех на подхвате. Буду ждать, когда меня снова кто-нибудь к себе не подзовёт для помощи.

Пять минут, десять – чувствую себя бесполезным, меня будто на зло никто не хочет видеть. Я настолько мешаю и всех раздражаю?

– Блять, снова окунь среди карпов попался! Ты так горишь желанием стать селекционером среди рыб?

Я уже знаю, к чему ведёт этот рабочий конфликт. Так жаль всех, кто лажает. В прошлый раз он выбросил в коробку свой телефон, когда фотографировался с рыбой, прямо как мужики-рыбаки на видео.

– Иван-чай, пересмотри все ящики, а иначе наткнёмся на ещё одно кровосмешение.

В такие моменты я одновременно ненавижу работу с отслеживанием каждой тушки, и обожаю, поскольку какие бы тут ни были люди, они всё равно стремятся держать качество продукции. По крайней мере некоторые.

Свой обход я начинаю с тех, кто первый вызвал. Это логично, ведь где есть одна ошибка, может быть и другая. Но это ещё и несколько несправедливо: теперь и я буду терпеть его негодование. Евгений Дмитриевич всегда чувствует себя крутым моряком, когда начинает вспоминать все оскорбления, связанные с морскими и не очень жителями. Мои перчатки долго без дела не болтались на руках, поэтому я приступил выкладывать всю рыбу на свободный поднос, чтобы разнести лишние виды к другим работникам. Евгений как всегда бурчал о том, что я не так берусь за хвост, или что поза у меня странная, что я слишком резко перебрасываю рыбёшек наверх. И как всегда стихал, как только ты начинаешь на него смотреть, будто специально прикидываясь, что он дальше занят разделкой мяса. Стоп, или он так должен был делать? Может, я выдумал, что это его фишка? Но ведь в прошлые разы он так пренебрежительно обращался, а сейчас тих.

Я направил на него свой взгляд, чтобы убедиться, что я точно подошёл к нему. Этот человек смотрел на меня с ужасом. Мне ведь не кажется? Что за мерзкое чувство? Он так пытается нагнать на меня страх? Это его способ выразить презрение? Его глаза стали круглее, когда я продолжил осторожно тянуться к ящику с карпами, будто он был зверем, которого я старался не спугнуть. Кстати, получилось у меня не очень: он так же осторожно стал резать мясо, однако эта осторожность была направлена скорее к рыбе, ведь он срезал небольшой кусок кожи со своего пальца, а заметил только тогда, когда машинально стал выбрасывать его в ведро с отходами. Что было ещё удивительнее, так это его холодное отношения к случайному самоувечью. Будто оно его утешило. Он молча встал и пошёл в подсобку, вероятно, за пластырем. Наверное, он не хотел на меня оборачиваться, ведь после второго столкновения взглядов он снова стал нервным. Я занёс голову над ведром, чтобы рассмотреть кусочек его плоти. Меня почти вырвало. Мог бы и догадаться, что так и будет.

***

Последующее блуждание по цеху было менее интересным: обычный осмотр ящиков. Я будто разочаровал сам себя, что не мог сделать нечто выдающееся. Но тут правда трудно что-то придумать, а поиск личинок устриц, чтобы потом дома разводить ферму жемчуга, требует огромного энтузиазма, а у меня нет даже маленького желания. В последнюю очередь я подошёл к самому дальнему углу помещения, который отводился для работников, делающих крабовые палочки. Надеюсь, на последних словах не нужно объяснять, почему для этой работы отвели такую обособленную часть цеха. На самом деле здесь и не нужно ничего проверять, практически никогда: ведь вся рыба идёт на производство. Надеюсь, ни для кого не стало шоком то, что крабовые палочки это рыбный фарш. Сюда я хожу только потому, что здесь самые добрые работники, на мой взгляд, с которыми и поболтать можно и укрыться от других коллег под предлогом помощи именно здесь.

– Здравствуй, Иван!

– Здравствуйте, Ева Юрьевна.

– Ты очень быстро в этот раз до меня дошёл. Я слышала, как тебя вызвали пересмотреть тушки всего несколько минут назад. Сегодня плохо спал?Как ненавязчиво и точно она всё видит, будто специально отслеживает.

– А вы хотите, чтобы я с каждым разом бил свой рекорд в виде марш-броска до Вас?

– Не сказала бы, что я хочу сделать из тебя спортсмена, у них должна быть позитивная мотивация, а не страх наказания. Но если честно, я тебя всё равно гнать не собираюсь, просто в остальные разы ты приходил когда уставал, а не когда сильно волновался.

Пускай и отслеживает, по ней видно, что она так проявляет некую заботу, или хочется в это верить. Да, когда меня спрашивал о настроении друг, мне было неприятнее перед ним мяться, чем перед этой пожилой тётей. Слишком трудно обосновать.

– Всё когда-то бывает в первый раз. Для нас обоих это что-то новое.

Она слегка улыбнулась и повернула голову обратно к рыбной куче. Только на этом заводе можно столкнуться с удивительным контрастом непринуждённой беседы и грязного, отвратного труда. Странно звучит потому, что это две разноплановые вещи в некоторым смысле, но на самом деле и то и другое – деятельности человека. Так что моё замечание очень даже заслуживает право на жизнь.

– Так Вы, значит, скоро уходите?

– Да, 25-го числа. Совсем скоро у моих внуков будет ёлка, каникулы. Наконец семья снова будет в сборе! А совсем недавно Олег…

И тут её снова унесло в рассказы о своей семье. На самом деле иногда её хочется остановить, ведь я всё ещё помню школьные будни и её праздники, конфликты, которые у ровесников случаются регулярно, истории о драках за гаражами. От этого хотелось бы откреститься всеми силами. Но как её мне нравится слушать, когда она рассказывает о своих переживаниях и ошибках в молодости. Я бы и подумать не мог, что такие рассказы могут восприниматься не как нравоучение, а как действительно интересная история с передачай опыта. Может, у меня такое ощущение из-за рабочей обстановки, где мы на равных, а не от школьной, где всегда старшие выше? В последний раз она рассказывала о застолье на день рождения, где отец ребёнка дарил сыну машину с пультом управления, но они не смогли её нормально прокатить из-за неправильно вставленных батареек в пульт. Пьяный папаша разозлился на ребёнка и назвал неумехой, запер в детской и стал крошить руками пластиковые игрушки ему под дверь. Я до сих пор до конца не уверен, что должен знать такие подробности, но быть на таком уровне доверия со взрослой женщиной очень приятно в некотором смысле.

– поэтому я буду рада видеть и тебя!

– Простите, что?

– Я не шучу, я совсем не буду против видеть тебя у себя дома.

Ох, если б она знала, что я её переспросил не потому, что сомневаюсь в её гостеприимстве, а потому что вообще не понял, как она к этому пришла.

– Ну…

– Я просто к слову, тебе необязательно ко мне идти по первому зову. Просто имей в виду.

Но что мне стало интересно, конечно, я отрицать не смогу да и не буду. Надо будет – спрошу у неё снова, о чём она говорила.

– Хорошо, спасибо вам, как и всегда.

Я начал постепенно стирать следы своего присутствия, ставя на место все вещи, которые до моего прихода имели другое положение: табурет задвинул за станок, ящики обратно подставил к стенкам аппаратов, переложил пластиковые щётки поближе к инструментам. Сами щётки становились всё розовее и лохмаче с каждым использованием, а при трении ими казалось, что чище становятся не лезвия машин, а сами щётки. Каждый раз меня накрывает огромное облегчение, когда я вижу как красная пена, сползающая с такого же железного станка, как она, уносит за собой всю грязь и лёд. Кажется, будто натирать станки совсем необязательно, важно именно намылить их чем-то вонючим, что само стечёт и оставит за собой водный блеск лезвия.

Последующие несколько часов проходили примерно в таком же размеренном темпе: все постоянно кружились с одних комнат в другие, таскали подносы, меняли перчатки и проливали воду. Как всегда где-то натекла лужа, как всегда кто-то почти поскользнулся. Эти люди так громко ругаются, что иногда мне кажется, что они очень сильно хотели упасть и покалечиться, но у них не получилось.

Иногда посреди работы происходит очень неестественная, но очень закономерная для этого места вещь: рано или поздно наступает день, когда кто-то выходит из комнаты начальника с целой кипой каких-то документов и быстро шагает к выходу. То ли от волнения, то ли от того, что его никто не должен видеть. Илья при моём устройстве сюда обещал со мной поделиться одной из вещей, которая, по его словам, должна будет меня от чего-то предостеречь, чего-то гнетущего. Не знаю, что именно он имел в виду, но Боже упаси, возиться с бумагами я не готов, а ходиться с ними ещё страшнее.

Хотя, стоило бы посерьёзнее относиться к таким замечаниям, учитывая то, что я тут всё ещё относительно недавно работаю, а в жизнь города совсем не посвящён.

– И снова здравствуй. – В каком-то из ушей послышался голос. Очень здорово и удобно, что он оказался рядом так удачно и вовремя. Конечно, всё это удачно для меня, сам он вряд ли будет так легко расположен к подробным рассказам.

– Теперь и ты на официально-деловом?

– Что? О чём ты?

– Так важно поприветствовал. Виделись, между прочим.

– Мог бы подыграть мне, что мы такие взрослые и прям "ебашим тяжёлые смены, чтобы прокормить семью" как в мемах. – А ведь он правда был прав. Все шутки стали реальностью. Не зря говорят, что юмор помогает справляться со стрессом. Наверняка именно поэтому заводской труд и стал объектом для шуток, чтобы работяги не чувствовали себя такими одинокими, ведь этот собирательный образ общего горя очень помогает причислить себя к таким же уставшим людям. Стоп, или эти шутки создало наше, молодое поколение, чтобы высмеивать физический труд и не идти на такую измотку? Наверное, да, разве что ровесники не учли полную оправданность в деньгах.

– Да, мне тоже нравится.

– Вот и славно, разве что сейчас я об этом так смело не скажу.

– …

– Ладно, я пришёл сказать, как заебался.

Он сделал демонстративный удар лбом о стол, за которым я сидел в подсобке, и свесил руки к полу. Играть мёртвого у него получалось неплохо и даже хорошо. Жаль только, что такая игра не спасла бы его от замечаний по поводу безделия, даже если бы он сыграл со смертью по-настоящему.

– Недолго ты держался.

– Целых несколько секунд! Ты преуменьшаешь мою стрессоустойчивость.

– Ну и уходи, разговаривай со своими отражениями в лезвиях или с рыбами, раз тебе со мной не интересно.

– У тебя не получается незаметно меня прогнать.– Да, а раз не получается, пожалуйста, не уходи.

– Вот так бы и сразу.

– Вот и поговорили.Настало затишье. Обычно в такие моменты люди не думают о чём-то конкретном. Чаще всего это просто перебирание воспоминаний, связанных с человеком рядом. Крутится много мыслей о том, как продолжить разговор, среди которых так трудно поймать хотя бы одну, которая бы не застала врасплох в первую очередь того, кто её озвучил. Но я точно знал, что хочу спросить и даже знал, как к этому подвести:

– Всё время так устаёшь на нарезках?

– Ещё спрашиваешь! Да я каждый раз так расстраиваюсь, что руку уже на автомате отдёргиваю, когда туша кончается! Так хочется рукой дальше поехать, прямо от плеча до пятки – он приложил правую ладонь к левому плечу и одним взмахом показал, как по нему должна проехать пила вдоль тела к правой пятке.

– А пила знает о твоём желании? У вас это взаимно?

– Не знаю, но с каждым днём я убеждаюсь, что она против не будет.

– Как ты и говорил, это всё равно одна из самых простых обязанностей среди доступных?

– Как я говорил, легко быть простым уборщиком, который только ждёт, когда его позовут к себе толпиться вместе. Но если говорить о полной ставке, то да.

– Ты случайно не забыл о дядьках в костюмах? Им нужно обходить рабочие отделы, кричать, сидеть на стуле и подписывать бумажки.

– Точно, а ещё играть в три в ряд. С этим я бы точно не справился.Ещё одна черта друга, которая даёт силы не только ему самому, но и мне. Какое удивительное явление – сарказм. Почему завуалированное обесценивание чужого труда заставляет чувствовать себя лучше и живее? Наверное, это как подмечание несправедливости, которую на самом деле невозможно рассмотреть при взгляде только с нашей стороны. Кто знает, может, правда все эти вышестоящие заботятся о нашем состоянии и хотят улучшить условия труда, стремятся к комфортной обстановке и справедливой оценке работников? Да не, звучит как бред. Лучше буду и дальше дуться на руководителей, что они виноваты во всех моих проблемах. Ладно, не во всех, но ведь многие делают так же, примерно все люди не могут ошибаться.

– А ты бы справился с бюрократической вознёй

Илья посмотрел на меня так, будто мы не говорили ни о каких документах последние пять секунд. Для него стало шоком подмечание слона в комнате?

– Ты сейчас к чему об этом? Это у тебя такой комплимент, что я бы хорошо смотрелся на том кресле?

Он указал пальцем в дверной проём кабинета Алексея Георгиевича, прямо на кожаный стул с квадратными выступами от прибитого синтипона. Хотя от этого стула была видна только стальная ножка и верхняя часть спины, а палец Ильи старательного игнорировал стол на своём пути, я всё равно понял, куда он тыкал.

– Чего ты так напрягся? Я же не говорю тебе пойти и покрутиться на нём или задрать ноги на стол. Я даже не имею в виду конкретно здесь быть бухгалтером или кто там в листах роется.

Хотя здесь я соврал: я хотел спросить именно про это место и про его устройство, а не о личном отношении Ильи к таким должностям, даже несмотря на то, что я старательно делал вид заинтересованности именно последним образом.

– Я правильно понимаю, что ты хочешь узнать подробности о том предостережении, которое я тебе давал во время поездки сюда? – его голос стал несколько тише, а речь чеканной. Ещё немного и можно было бы его обвинить в заикании, но Илья говорил очень уверенно, несмотря на то, что сомневался, что он правильно меня понял. Я почувствовал его отчаяние, когда брови начали медленно ползти вверх, а глаза искать потерявшуюся точку фокуса в виде моего лица. В конце концов меня начинало томить его увиливание.

– Будь бобр, пожалуйста – да, шутка очень неуместна, но я всё же хотел создать иллюзию относительной безопасности, чтобы его слова не были такими тяжёлыми, что сразу бы вываливались ему на ноги и отбивали бы пальцы. После небольшой паузы он осмелел:

– Это тайна, ты ведь понимаешь?

– Ты сейчас ничего не сказал. Это очевидно.

– Не злись, просто хотел убедиться, что ты не любопытный ребёнок, который после слова "секрет" назло пойдёт всем его рассказывать.

– И всё же?

– Все стараются это игнорировать. Делают вид, что не замечают, как все отсюда уходят. – Он снова посмотрел по сторонам, будто уже на этом моменте его могли бы избить до смерти, если бы такую угрозу ему действительно предъявляли. Я хотел верить, что я сам это выдумал.

– Мы намеренно их забываем, как и они нас.

– Можешь говорить конкретнее?

– Понимаю, извини. Я общался раньше с одним парнем отсюда. Мы не были прям близкими друзьями, но надёжными коллегами илм товарищами точно: он старался помогать мне так же, как я тебе, мы гуляли по несколько раз в неделю, выручали друг друга с выгораниями и всё прочее. Но самое главное, он рассказывал мне об истории этого места.

Казалось, что до этого момента мы вели лёгкую болтовню и делились впечатлениями за день, хотя наш разговор вот уже как несколько фраз очень напряжён. Сейчас же меня снова остепенило на ощутимый порядок. "Место". По-другому и не назовёшь этот завод, как слово "нечто".

– Эти документы – это не просто отчёт о финансах или ведение учёта поставок рыбы, это целая система денежных махинаций, которые глубоко уходят в то ли отмыв денег, то ли в какой-то откуп от сотрудников. Как плата за молчание о том, что тут происходит.

Мне показалось, что помещение начало сереть, а стены стали вырисовывать бегающие по ним искры, которые были похожи на тараканов. Такого ощущения очень легко добиться, когда во время ясного зимнего дня начнёшь смотреть на голубое небо – сразу оно заливается каким-то синими мошками. Мне стало не по себе, что я увидел это не на небе, а когда смотрел прямо. Будто сейчас я смотрю вверх, где рассказ Ильи не имеет смысл , а если опущу голову вниз, то мой взгляд устремится вперёд, где я узнаю что-то куда более страшное.

– Андрей говорил, что сам поддерживал контакт с некоторыми из людей, которых тоже вызвали в кабинет, где попросили отнести бумаги и конверт, скорее всего с деньгами, в какой-то денежный центр. Эти люди не возвращались на работу, они переставали общаться со всеми, кто тут находился, даже с самыми близкими: никакой весточки.

– Так это происходило задолго до моего приёма на работу?

– Я боюсь представить насколько, если Андрей говорил, что это было задолго ещё до устройства его друга.

Я боялся, что сам нарушу молчание. Меня распирало любопытство, но сейчас эстафета была совсем не за мной, и мы оба это понимали. Поэтому приятель и захотел продолжить рассказ, но не смог из-за проходящего мимо работника. Я подумал, что он даже придумал, какую шутку скажет в первую очередь, как только дойдёт до нас: так уверенно он шагал. Какого было его разочарование и неловкий ступор, когда он догадался по нашим молчаливым взглядам, что мы обсуждаем что-то серьёзное. Приятно знать, что некоторые люди так быстро схватывают налету обстановку. Особенно приятно, что они не стремятся на неё никак влиять.

– Я правильно понимаю, что и он перестал с тобой общаться?

– От тебя ничего не ускользает. Кроме того, он сильно горел желанием провести некое расследование. Я точно могу понять его любопытство, но никак не легкомысленность. От всего этого так и веет чем-то гнетущим.

– Понимаю. Это особенно неприятно осознавать, когда всё вокруг так обыденно и привычно, в это не то что не верится само по себе, а даже и не хочется. Я будто хочу каждый день искать подтверждения тому, что накручиваю себя.

– Я тебя не смогу успокоить да и не буду. Да, Андрей тоже перестал выходить на связь через неделю после ухода. Что интересно, он обещал со мной точно чем-либо поделиться, как только дойдёт до какой-либо правды или интересных деталей. Я даже не могу сказать, какие значимые решения он предпринимал для разгадки.

– А есть какие-то минимальные?

– Да, он рассказывал, что ходил домой к какому-то старику, который тоже здесь работал и ушёл. Его история была похожа на всех людей, за исключением лишь того, что он не стал никуда отсюда уезжать. Это логично предположить, ведь к 70-ти годам уже не хочется менять никакую обстановку, а тратить деньги на то, чтобы уехать в место без друзей он вряд ли захотел бы.

Чем больше Илья рассказывал о попытках Андрея, тем больше мне хотелось самому их повторить. Я почувствовал, как это место начало давить меня и будто повесило на плечи предупреждающий груз, который должен был утихомирить моё неспокойство. Вот только такое монотонное угнетение лишь разжигало энтузиазм. Мой друг не просто заставлял и меня переживать, но и сам облегчал свою ношу. Теперь я представляю каково это: в таком неведении оставаться одному без единого шёпота, который бы заявил о себе то ли с намерением усмирить, то ли напугать. Так чувствовал себя и Андрей.

Тревога. Я не знаю, что он чувствовал в моменты такого одинокого осознавания, но мне было крайне тревожно. Мне почудилось, что диафрагма под моими лёгкими прошла сквозь них и превратилась в своеобразную вьюшку, а воздух, который я вдыхал, стал ужасно терпким и густым, как дым. Наверное, поэтому я и почувствовал сопротивление на своём вдохе, которое должно было меня ограничить от дыхания либо для того, чтобы я задохнулся прямо здесь, либо чтобы не разорвал себе лёгкие от истеричного их колыхания во время моего приступа тревоги.

Сдавленность продлилась только один вдох, и мозгу всё ещё хватало кислорода, чтобы мочь что-то думать.

– Так и что этот дядька? Разве он мог так просто рассказать о причинах ухода тому, кто там работает? Особенно это не вяжется с тем, что остальные не были исключениями в разговорчивости.

– Верно подметил. Но здесь нет никакого противоречия. Ты бы поверил, что втираться в доверие очень легко, когда подыгрываешь людям в том, что им нравится?

– Кажется, я догадываюсь.

– Любое поддакивание в интересах или зависимостях собеседника вызовет его расположение. Угадай конкретный способ. Алкоголь.

Это слово он сказал очень ехидно. Стало ясно, что она расчитывал на то, что мы скажем это одновременно. Но в итоге он просто смешно показался и начал неловко приговаривать, мол: "Да, всё так и есть, делов-то" или что-то вроде. Ситуацию надо было срочно спасать. Поэтому, чтобы его добить я щёлкнул пальцами правой руки и быстро сложил из них пистолет, направив на него. Его реакция была бесценна, как ему обидно. Я хороший друг.

– Ты мог сделать вид, что не заметил. Опять мне всё самому делать.

– Ты только что спилил сук, на котором сидел: ты обратил на это внимание первее.

– Будто ты не стал меня подъёбывать распальцовками!

– Ладно, признаю. Но я же по-доброму.

Моя улыбка хоть и была надменной, она всё ещё была искренней и доброй. Мне кажется, что внезапная серьёзность или искренность во время любой обстановки сильно её смягчает. Я не хотел его обижать. Хочу, чтобы он это понял именно с помощью моей мимики.

– Ди. На. Ху.

– Хорошие слоги.

Мы ещё на несколько минут заговорились о чём-то более житном, чем ранее. Оно и было понятно: под конец дня уж совсем не хотелось напрягаться. Чем ближе завершение работы, тем меньше на ней стараются, ведь так? Вот мы и старались своими разговорами убедить друг друга в том, что наши артикуляции тоже своего рода деятельность, и мы совсем не бездельничаем. Думаю, у нас получалось. Такую работу я мог продолжать долго, но Илья нас остановил:

– Ладно, я вернусь на своё место. Давай как-нибудь позже договорим. Сам понимаешь, обстановка не располагает, да и все эти проходящие мимо очень тщетно стараются сделать вид, что им не интересно, о чём мы говорим. Сплетни никто не отменял.

– Пожалуй, да. Так проще.

Он приподнялся и чуть споткнулся на левую ногу, почти демонстративно сваливаясь на покинутый им табурет. Я повернул свою голову в ту сторону, куда смотрела его – ничего сногсшибательного я не увидел. Вторая его попытка была удачной: он заковылял помогать в уборке, я тоже пошёл, спустя пару минут сидения на месте. А ведь так приятно помечтать, что если уходить откуда-то последним да ещё и с задумчивым лицом, то всё обязательно обязательно закончится раньше твоего явления. Вот и я надеялся, что как только посмотрю на часы через эти 2 минуты, на них уже будет 19:00. И всё равно пошёл заканчивать смену.Близилась суббота. Я не придавал этому значения и это меня удивляло. Иной раз кажется, что все эти недельные разделения дней чистая условность. Все дни сливаются в один, когда проводишь их в таком вынужденном однообразии, как труд. Каков был бы мир без этих семи делений? Наверное, не было бы большого числа прохожих по выходным, которые вечно спешат то в кафе, то в кино, то к кому-либо в гости. А понедельник перестал бы всех заставлять толпиться в общественном транспорте и собирать пробки на дорогах. В конце концов не было бы такого незначительного порядка в и без того хаотичном мире, где маленькая недосказанность или додумка одного из людей приводит к прерванной серии всех переговоров о встрече. И тогда снова всё откладывается на неделю вперёд.

Но пока всех всё устраивает, иначе бы перед выходными не было бы такой ленивой суеты: все прибирались перед своим уходом, затирая лужи подошвой сапог, выжимали тканевые перчатки и бросали их в чан со стиральным порошком. Все инструменты складывали на свои места и в ящики. Я подумал, что для меня все эти предметы были сравнимы с парящими вещами, как в домах с призраками. Наверное, мне не стоит забывать, что инструменты переносят люди, а не они сами витают в воздухе. Я ведь нормально воспринимаю все предметы, которые ношу сам.

Все убрались, все молодцы.

***

Дома ничего не поменялось. Не знаю, на какое изменение я должен был понадеяться, но меня всегда радовало прежнее положение комнат, которые я оставил в одиночестве друг с другом. Разве что не нравится обнаруживать в холодильнике прежнюю еду по возвращению. В детстве она всегда появлялась сама по себе.За ужином состоялась переписка с другом, телефон лежал на самом видном месте любой кухне: на столе, но ответил я поздно. Я кружился у плиты, ставя на огонь чайник и ковш, чтобы разогреть суп. Но не спешил что-либо искать в телефоне, я прижимался к батарее, чтобы не заледенеть от холодного воздуха, который я впускал через окно над ней. Гулкий сквозняк звонко стучал дверью в мою комнату, словно обижаясь на то, что ему не получается меня застудить. А я всё так же размеренно перебирал холодные участки кожи рук по горячему металлу. Меня можно было сравнить с куском мяса, который крутили на вертеле для равномерной прожарки, разве что я ещё был жив. Эта игра холода и тепла удивительным образом успокаивала и давала понять, что если я чувствую одновременно два противоположных ощущения, то я всё ещё здесь, я существую. Не знаю, почему мне становилось лучше от этой мысли, если моментами я очень люблю помечтать о том, чтобы ничего не было. Например, чувство голода или слуха.

Сначала я услышал стук крышки и ковш, а потом и голод, который появился только в момент того как я вспомнил, что все люди, вроде, едят. Аппетит приходит ни во время еды, ни просто так. Он приходит когда надо, ни больше ни меньше. А мне надо было списаться с Ильёй, если бы не разогретый суп, я бы так и заснул на той батарее.Наконец к 20:20 я взял телефон, Илья писал:

– И снова здравствуй, соберёмся завтра в том же парке? На сегодня вряд ли уже останутся силы у нас обоих для долгой переписки, да и к тому же формат совсем не располагает к обсуждению таких вещей.

Я был приятно удивлён, что мои несуществуюшие просьбы исполнились. Я не думал о том, что мы на сегодня закончили разговор, но как только он это обозначил, я почувствовал, что оно действительно того стоит. Как он так легко меня привёл к такой усталости? Ладно, важно то, что в его словах была правда.

– Привет, да. Всё те же 13:00 часов у дорожного знака. Спокойной ночи.Мне стало неловко, когда заметил время своего ответа в 20:26 на его сообщения в 19:34. А затем ещё больше, как только он ответил мне почти сразу после отправки моих слов.

– Отлично, спокойной ночи.

Ночь правда была спокойная. Ведь именно такой мне её пожелали.

Глава 3

Утро начинается со включения света. Мысль о том, что солнце – огромная ультрафиолетовая лампа, восхищает. Как минимум потому, что это значит, что кто-то её зажигает специально, чтобы выжечь все бактерии, витающие в воздухе и осевшие на вещах. Иногда хочется, чтобы оно сожгло и меня, в таких случаях было бы неплохо стать вампиром. Интересно получается, что ты желаешь кем-то быть не из-за его сил, а из-за слабостей. В любом случае свет уже горел, а я в первый раз за этот день посмотрел на часы: 10:29. Даже будильник заводить не нужно, всё равно разброс пробуждения по выходным не бывает больше около сорока минут. Хоть это и несколько глупо, так рассчитывать на свой организм, чтобы он встал вовремя. Но я считаю, что ещё глупее заставлять себя пересиливать свою дрёму, чтобы встать на несколько часов раньше и бездельничать раньше, чем мог.

Я мог так ещё долго валяться, пока не заметил пылинку, кружащую у окна. Она заставила меня его открыть и наконец пойти собираться.

***

Подходя к месту встречи, я достал телефон, чтобы написать приятелю, что скоро подойду. Нужно же убедиться, что я иду туда не зря? Хотя, признаюсь, убеждаться стоило за как минимум полчаса до сбора, да и я не знаю, чем займусь в случае отмены.

Снег хрустел под ногами, куски льда с луж пытались дать слабые блики, но им всё никак не удавалось из-за застывшей в них грязи. Я заметил, что иду именно по застывшей части дороги, ведь скрип и треск наста так успокаивал. Я разглядывал остальных прохожих, пытаясь догадаться, в какую сторону они пойдут, как только выйдут с перекрёстка. Пожалуй, внешний вид совсем не тот параметр, по которому можно судить о маршруте хоть кого-то. Я надеялся, что ни у кого не получается угадать путь другого человека. Я не хотел, чтобы на меня смотрели.От остальных прохожих меня отличала внезапная остановка у знака: все остальные продолжали многозначительно идти. Есть вещи, которые заставляют заострить ощущения на чём-либо тем, что ты находишься в меньшинстве или в тихой зоне. Так легко различать голоса людей, когда они все галдят в каком-либо помещении, а я нахожусь в смежном с ними. Это так странно ощущается, как внезапная маскировка самого себя, хотя ты всего лишь сидишь поодаль ото всех. Так же и с окнами. Находясь на свету трудно вглядываться в тёмные улицы, в то время как тебя очень хорошо видно. Снаружи всё становится ещё заметнее, думаю, не нужно объяснять контраст светлой комнаты посреди загустевшей уличной темноты. Но на улице было светло, иначе бы мой приятель не заметил меня так легко:

– Здравствуйте, знакомы?

– Не знакомлюсь, уже занят – парировал я.

– Тогда я Вас уведу – сказал он так, будто уже знал мой ответ.

– Прямо под руку? Как немощного?

– Ну если эта немощь меня попросит.

Друг умел заставить меня жалеть о том, что я первый из нас начинал выделываться. Да, я жалею об этом прямо сейчас.

– Ладно, пройдёмся уже – я надеялся, что моё заминание не будет таким явным. Наверное, для правдоподобности мне не стоило после этих слов сразу мчаться за его спину в сторону парка.

– Я только разыгрался! – Кажется, сегодня я обидел одного ребёнка, день удался.

– Ты за всю жизнь ещё успеешь меня унизить, обещаю помочь.

Его смех резко оборвался, а лицо растерялось в предположительно незамеченной вине и досаде. Но эта реакция была скорее замешканной, ведь он не смотрел в мою сторону и даже не знал, что я заметил такое его выражение.

Выйдя на дорогу из плитки, мы разговорились и вернулись к серьёзному разговору

:– Так значит Андрей споил старика?

– Я бы это так не назвал. Скорее, это было подталкивание к его зависимости. Пожалуй, способ не самый этичный, и это только лёгкая оговорка, но думаю, что всё-таки можно попробовать притянуть за уши его чистоту совести. Ведь дед и правда бухал.

– Сейчас совсем не об этом, что он узнал?

– Понимаю. В общем, старик был похож на нашего Анатольевича – Илья расстягивал слова, словно они сползали с его рта как мёд, разве что вкус у него был противным, как во время отравления (если, конечно, им можно отравиться). Он будто подыгрывал уличному морозу, который своей низкой температурой заставлял его челюсть коченеть, хотя мороз был бодрящим. – Так же регулярно работал и сильно не церемонился ни с кем из коллег, тоже был противным. Мы не знали, почему из всех работников вызвали конкретно его, но всё же это случилось. Андрей в один из дней просто пришёл к нему в квартиру, практически ворвался и сразу начал с тяжёлого тона: первое время он не давал старику и слова вставить.Он начал спешно тараторить о деньгах, незаконных переводах и чёрном рынке, хотя сам не мог быть уверен во всём этом. Старик в слезах просил его покинуть дом, чтобы тот просто дал ему "не проснуться подозреваемым, когда начнётся отстрел".

Поначалу я не услышал эти кавычки, но впоследствии понял, что это лишь какой-то разговорный слог. Хотя ужаса в пересказе было достаточно. Неужели "товарищ" моего друга так нагло вломился к бедному пенсионеру, чтобы вывести его на эмоции и так прознать историю завода? Через насильный допрос? Возник логичный вопрос:

– Ты ему помогал?

– Что? – интонация была больше возмущённой, чем удивлённой. – Конечно нет! Мне хватает совести и осторожности, чтобы не лезть как минимум не в своё дело, и как максимум в дома пожилых.

– Или не хватает смелости, чтобы помочь другу?

Мне потребовалось некоторое время, чтобы осознать всю наглость, которую я наплёл. Я ведь был прав лишь отчасти. Да, я оправдываюсь тем, что дело правда вызывает интерес, но способ, очевидно, топорный и даже жестокий в некотором смысле.

– Ты меня теперь будешь винить в "предательстве"?

– Извини, правда поторопился со словами. Честно. Мне самому неприятно, но это тот самый случай, когда мысли, которые должны были остаться неозвученными, сорвались, – на самом деле так и было. Какое-то моментное и необоснованное разочарование в друге, которому надо придумать отрицательное качество, чтобы не было в будущем так неприятно узнавать настоящий его минус.

– Прямо сейчас у меня много чего неозвученного появилось, – передразнивал меня он. – Всё, неважно.

– Правда, извини. Давай продолжим. Значит, Андрей действовал сам? Дед так и не смог его прогнать?

– Помалу пенсионер стал успокаиваться: ещё бы немного напора и тогда бы одним выдворением из дома это всё не закончилось бы. Думаю, до вызова полиции было недалеко, ещё и с верой пожилых, что госслужащие так и попрутся им помогать в мелком хулиганстве. – Полиция не всегда следила за порядком на улице, а что можно говорить о серьёзном исполнении долга на вызовах? – В общем Андрей стал спешно извиняться и подавать добрые жесты. Мол, как сильно он переволновался, что с такого волнения стал допытывать мужчину. Они перешли в кухню, где всё и выяснялось. Дед не мог говорить об этом на трезвую голову, потому и напился водкой, принесённой кентом.

Мы шагали по парку и совсем не обращали внимания на матерящихся на площадке детей, которые столпились кучкой у качель. Мелюзга играла в телефоны посреди горок, турников и лестниц, так же усиленно их игнорируя, как мы их. Было необычно видеть, что на месте, где принято беситься и смеяться, они играли в телефоны. С таким же успехом можно было и оставаться дома, чтобы не пачкать руки, не студить бесшапочные головы и вообще не выхолить на свет. Их спокойное сидение на площадке было сравнимо с пластиковой розой, которую поставили в вазу с водой. Просто зачем и почему?

– В конце концов старик подтвердил, что деньги не деваются в пустое место: их жертвуют на благотворительность.

– Неужели из этого и стали додумывать преступные схемы?! – Перебил я его, – Будто людям стало завидно, что этот доход, который мог быть равномерно распределён, уходит не к ним.

– Ты прав, но всё бы ничего, если бы не увольнения сотрудников после.

– Ой, точно, – я сам удивился тому, как неуклюже ляпнул претензию.

– Так вот, всем людям правда выдавали деньги, которые они должны были лично внести в офисе банка. Из всего этого остаётся лишь неясным то, почему Алексей Владимирович не делает это лично. Что ещё интереснее, после выполнения такого "долга" им выдавали другую сумму в виде платы за молчание о таком недосекрете. После выдачи увольняли, провожая пачками купюр в новую жизнь. Или в старую: кто куда уехал.

Мысли о возвращении в прежний дом пугали больше всего. Такая досада, что слово, предполагающее родное место в которое так или иначе хочется попасть обратно, напоминает лишь об искренней неприязни и добродетельной злобе. "Дом", не хочется допускать даже того, что ты выбрался оттуда, лишь бы не было ещё одной возможности вспомнить о том, что такие места вообще существуют. Меня накатывало головокружение. Стало страшно за тех людей, которые не просто попали в ад, а провалились в него обратно.

И я признаю, что моё мнение очень даже ограничено. Но ведь так можно сказать о всяком, у кого недостаточно опыта в чём-либо или он однообразен. Я к тому, что надеюсь, для тех людей переезд домой хоть и был вынужденной мерой, но по крайней мере не такой трагичной, как для меня.

– И что же, дед тоже после похода ушёл?

– Кажется, всё было так. Но Андрей говорил, что, по его мнению многое было не договорено. Мужик странно заминался, пытаясь оправдать поведение Владимировича. То ли он пытался вспомнить слова, то ли смущался того, что сам говорит. Оно и было понятно: в качестве аргумента он сказал, что количество пожертвований, а также суммы взносы ограничены. Мол, начальник так часто жертвовал деньги да ещё и в таком количестве, что он в последнее время просто не мог их отправить. Веришь?

– Если представить огромную сноску, что это анекдот, я задумаюсь.

– Вот именно, это просто бред. Какая выгода от того, что принимающие деньги намеренно сокращают возможности их оборота? Единственный способ это оправдать – устали работать с отчётами по переводам. Но ведь и это притянуто за уши.

Огибая плитку, уложенную в треугольный узор, мы стремительно обходили лужи и заледневшие их протоки на дороге. Мы сами и не замечали, как от нервного разговора бесполезно ускорили шаг, уже убегая от вымышленных преследователей. Но это и не плохая идея: чем меньший фрагмент разговора слышат прохожие, тем нам спокойнее.

Воробей рылся в куче снега, так нагло подбрасывая его в воздух спиной и крыльями. Он был подозрительно похож на закаляющегося спортсмена, который так же самодовольно смотрит в глаза всем проходящим, будто хвастается своей безбашенностью. Он быстро раскинул крылья и взлетел, когда раздался резкий звук скрипа спортивной качели неподалёку от площадки – какой-то ребёнок захотел покататься на тренажёре для ходьбы.

– Это всё, что Андрей узнал?

– Ты тоже почувствовал недосказанность? Поэтому он и не успокоился, а решил и дальше самостоятельно всё выяснить. Но тут говорить больше не о чем. Ты уже слышал, что в один день его вызвали самого, а через неделю после ухода и он перестал поддерживать связь.

Недосказанность. Я ведь тоже ей способствовал. Казалось, что на самом деле не было никакой надобности в пересказе недавней находки трупа, но разве не было бы страшнее обо всём этом переживать в одиночку? Когда страшно вдвоём, уже не так и страшно. Я больше руководствовался виной, которая умудрилась так разрастись к этому моменту, что уже весь мой рассказ звучал не как повествование, а какая-то недоисповедь.

Мне стало становиться теплее. Прошло немного времени, прежде чем я понял, что мы перестали идти вперёд, а значит и ветер больше не обдувал лицá, так нещадно унося тёплый воздух у кожи подальше.

– Ещё раз, на какой улице это было? – Илья точно был уверен в том, зачем он спрашивает, но не в том, как он на это решился.

– На Гражданской, перекрёсток на Вольную улицу, если завернуть налево.

– Ты можешь меня туда сводить? – его голос звучал сипло, а рот застыл полуоткрытым на слоге "ить". Было похоже, будто Илья сам себя случайно ударил в грудь кулаком со всей силы и выбил последние слова, на которые у него оставались силы. Он выглядел так, будто что-то понял, но надеялся, что ошибался.

– Д-да, конечно. Но нам некуда спешить: там уже ничего не осталось, кроме запаха хлорки, которая, вероятно, уже выветрилась.

– Знаю, – глаза резко перестали плыть, он достал руки из кармана и стал отряхивать карманную грязь о штаны и куртку. Его руки были красными от холода. Настолько яркими, что будто любое их потирание о любую поверхность могло бы разорвать кожу и закрасить алым снег у ботинок. Мне не хотелось, чтобы скудная уличная палитра из тонов, белого, серого и чёрного позаимствовала бы природный краситель из крови друга. – Не стоит торопиться. Извини. Просто слишком ты всё детально описал – интерес возник не малый. Ты поэтому и пришёл вчера подавленный? Твои оправдания были всего лишь отмахиванием от разговора?

– Получается, да. Ты сам только представь, ты бы стал посреди ночи на следующий рабочий день вызывать полицию для разборок? Для начала нужно было как минимум убедиться в том, что там правда был труп, чего я не сделал.

– Так страшно от того, что столько ужаса творится сплошь и рядом, а никто этого не видит. Боюсь представить, сколько ещё хуйни можно найти посреди закоулок или даже обычных парков, окраин улиц, которые днём пустуют.

– Иной раз не хочется думать о выходе в свет, который своей яркостью заливает всю "наружу", пока настоящие будни состоят не только из дневной рутины.

– Э-э-э, что? А, понял, – быстро поправился он. – Пойдём греться.

***