Jake Desire
Эротические стихи

Слияние

Он вошёл не в тело – в форму мысли,

Что мечтала о тепле и плоти.

Она приняла его не полостью —

А той пустотой, где страха нет.

Губы. Но не губы. Соприкосновенье

Двух химий, что искали взрыв.

Её кожа – не кожа, а пространство

Для его штрихов, его призывов.

Её грудь под ладонью – не грудь,

А холм, на котором он молится.

Её крик – не звук, а чёрный вход

В то, что после… и что длится.

Он входил в неё, как в свою же тень,

Как в обратную сторону зеркала.

Не было «я». Не было «ты».

Было «оно». Вселенская мгла.

Их пот – не пот, а роса с небес

На два стебля, что сплелись в один.

Их движенья – не секс, а процесс

Разрушения всех границ и осьмин.

Она чувствовала, как плавится кость,

Как душа вытекает в его живот.

Он чувствовал, как в её пустоте

Рождается новый, неведомый свод.

Кончили тихо. Без судорог. Без дна.

Просто остановились. В точке.

Их тела – как пепел после огня.

Их души – как вскрытая почка.

А после – молчание. Не сон. Не явь.

Просто бытие. Два в одном.

Он дышал. Она дышала.

И был этот мир – их общий дом.

Метафизика? Да. Но в ссадинах на бёдрах.

В синяке на ключице. В слюне.

В том, что после такого проникновенья

Они не смогут жить в тишине.

Он уйдёт. Она закроет дверь.

Но в клетках останется память тел.

Та, что была не любовь, а дверь

В то, где «я» навсегда сгорело.

Следы

Вагон метро, как аквариум из стали,

и в нём – он. Взгляд, что зацепился за мой

на миг, пока толпа качалась вдалеке.

А у меня под рёбрами – пожар,

не от него, а от вчерашних рук,

что растворяли тело в темноте.

Он смотрит – будто ищет вход или разрыв.

А я уже открыта до дрожи:

губами, что запомнили не соль,

а медленный привкус другого рта;

бёдрами, где остался влажный след

ночи, что растянулась, как резина.

Толчка. Остановка. Двери – ровный разрез.

Я выхожу. Он всё ещё в стекле,

и взгляд его скользит по мне, как дым.

Мы оба знаем – это не начало,

не просьба, не вопрос. Это – намёк

на то, что тело помнит лучше мозга.

Он едет дальше, стиснув в кулаке

предположение. Я иду в толпу,

неся в себе, как тёплую монету,

тот час, когда другой меня ломал

тихо, без спроса, на сгибах локтей,

и было хорошо. И это – голо.

А в метро – только рокот, только свет,

и кто-то дышит рядом, и тела

касаются случайно, не договаривая.

Каждый думает о своём: он – о моей

походке, может быть. Я – о другой

походке, шаг за шагом в потолок.

Остановка

На съезде с М10, где фонари редели,

Она стояла, цаплей на метели.

В коротком пальто, поджав свою ногу,

Смотрела на фары в ноябрьской тревоге.

Не голосовала. Он сам притормозил —

Таких на дороге не бросишь, не позови.

«Садись», – через стекло. И она вошла,

Запах шерсти мокрой с собою принесла.

Молчала, грела ладони у жарких струй.

Включила музыку – бит, электронный, глухой.

И вот её рука, уже смелая, вновь

Легла на его шею, запуталась в волосах.

Не вопрос – а заявка, не просьба – нажим,

И салон наполнился странным, густым, как дым.

Он смотрел на дорогу, не сводя своих глаз.

А в её голове разворачивался рассказ:

Как рука с рычага перейдёт на её бёдра,

Как свернёт на просеку, где темно и добро.

Как замолкнет мотор, и в тишине только скрип,

Их дыханье, и сердце, готовое выскрестись.

Как губами коснётся, и в них – вкус кофе, зима,

Как соскользнет свитер, и кожа, что к печке тепла.

Как сиденье станет внезапно как целый мир,

Как его пальцы найдут тот сокрытый эфир.

Как фары в сосну упираются, свет разрывая.

Она уже слышала стон свой, уже принимала

Вес его тела, уже думала, что расскажет,

Какой он, случайный, в постели оказался.

Но он лишь зеркало двинул, поправил слегка,

Сказал: «У тебя ресница», – и включил дальний свет.

И всё.

Когда впереди засветилась тверская мгла,

Она сжалась, как ёжик, остра и мала.

И рука на плече повисла уже не с наскока,

А как тихая просьба, как слабая проба.

«Выйдешь на вокзале?» – «Да». Кивок. И вот

«Макдональдса» жёлтый, унылый оплот.

«Приехали». Пауза. «Будь осторожней», – слова.

И дверь захлопнулась. Точно, чётко, едва.

Он уехал. Стояла. И холод, как плеть,

Стал по костям снова настойчиво петь.

И фантазия, плотью дышавшая только что в такт,

Разлетелась, смешавшись с дорожным чадом в прах.

«Вернётся. Так не бывает же. Все ведь хотят.

Я ж предложила. Ведь яснее не надо».

Но нет. Лишь стоп-сигналов двойной красный свет

В потоке машин растворился, как след.

И тело её, что было сценарием, жестом, враньём,

Снова стало лишь телом, и пустым, и больным.

Которое хочет лишь чашку кофе и сесть,

Чтоб больше не думать и больше не есть.

Она села у окна. Капли по стеклу – как следы.

И думала о его руках, что держали руль, тверды.

Не дрогнули. Взяли и отпустили. И в ломку

Вошел не позор, а какое-то странное уваженье

К тому, кто смог «нет» ей сказать без сомненья,

Когда все другие кричали лишь «да» без сомненья.

Ожидание и сталь

Она в кафе сидела у окна,

Где свет струился жидкий и бездонный.

Мечтала о большой Любви она —

О чём-то неизбежном и законном.

Её изгиб, как лебединый стан,

В лучах осенних тонул нежно-ало.

Такой должна быть женщиной, ей дан

Билет в тот мир, где чувства не бывало.

Вдруг тень упала. Рядом – кто-то сел,

Спокойной грубостью пространство сжав.

Его лицо намерений не делил,

А взгляд был тяжек, прост и прямо-прав.

«Мешает?» – «Да». – «Но я уже тут».

Он заказал эспрессо, крепкий, двойной.

И в тишине, что между них легла,

Она ловила запах – лес, и дождь, и бой.

Сначала говорила сквозь зубы, вскользь,

Чтоб защитить свой одинокий остров.

Но он ломал её девичий пояс

Вопросом вдруг о чём-то самом простом:

О том, как пахнет воздух перед грозой,

И о собаках, преданных до слёз.

И вот уже смеялась, рот прикрыв рукой,

И грани таяли, как вечерний лёд.

«Пойдём», – сказал. Не спросил. И она

Взяла его ладонь, большую, в шрамах.

Её машина нежности груба

Помчалась в ночь, сминая прежние карты.

Его мир – бетон, металл и простор.

Гантели, как звери, застыли в углах.

И пара блинов на короткой штанге,

Как символ его одиноких правд.

«Качаешься?» – «Да. Это держит форму».

Он снял куртку – плечи, рельефы спины…

Она коснулась мышц, ещё не зная дома,

Где будет пленницей его крутизны.

«Душ. С дороги». Вода – как пелена.

И тело к телу в теплом парном звоне.

Она – река. Он – каменная глыба.

Их губы – в битве, в соли, в сладком стоне.

Руками он её, как тонкий воск, лепил,

Искал изгибы, открывал родники.

Она рычала тихо, в нём тонула, крепла,

И каждый нерв кричал: «Ещё! Держи!»

И ночь пошла гулять по их жилью.

Кровать скрипела маршем в такт любви.

Её крик рвался с дикою силою,

Влетал в окно, хоронился в щели.

Он был и морем, и скалой, и грозой,

Что бьёт в утёс, пока тот не разломится.

Она теряла берег и покой,

Чтоб в нём одном, как в гавани, затмиться.

А утром свет, как нежный вор, украл

Очертания спящей, тёплой силы.

Она проснулась. Тишина. Покров.

И он, заснувший рядом, – бог и милый.

Её губы, как утренние птицы,

Пошли в путь-исследование вниз,

Где пряталась вся ночь её темница,

Где бился ключ могущественных жизней.

Они нашли стержень, горячий, твёрдый стержень

И стали над ним тихим, влажным чудом,

Что будит солнце, растворяя вёрсты,

И превращает силу – в нежность сразу.

Она таяла, желая снова,

Как в первый раз и в самый долгий раз.

Их мир стал телом. В нём большого Слова

Не нужно было. Был лишь звонкий час.

Её красивая, хрупкая стать

И его крепкая, в прожилках, плоть

Слагали тайный, внезапный словарь,

Где «никогда» уже не могло смочь.

Тень в прикосновениях

I. Возвращение

Ключ щёлкнул в замке устало и глухо,

День с плеч упал, как тяжкий, серый плащ.

Она вошла в квартиру, пахнущую духом

Еды, покоя, быта… В этот час

Её ждал мягкий свет и диванный вечер,

Горячий душ, размякшее тело, сон.

Но в коридоре тёплый, резкий ветер

Её окутал – муж внезапно был влюблён.

Он не спросил: «Как день?», не дал раздеться,

Не дал снять туфли на высоких каблуках.

Его руки, привыкшие к железу, к деталям,

Уже срывали шёлк с её плеч и рук.

«Я так ждал…» – шёпот в волосы вплетая,

Он губы к шее приникал, как раб.

И в этом «ждал» была такая сила пряная,

Что мышцы живота сдались, став влажным жаром.

II. Плоть и мрамор

Её фигура в полумраке лунном

Казалась дивной вазой изнутри:

Изгиб талии – узкий и бесструнный,

Бедра, где два холма крутых легли.

Грудь, поднятая тонким бельём и страстью,

Росла в ладонях мужа, как цветок.

А он… он был отлит из стали, власти,

Из тех мускулов, что зовут «исток».

Его спина – широкая долина,

Живая, в напряжённых прожилках, плоть.

При каждом движении рельефно, длинно

Играли мышцы, чтоб её зажать, примять.

В его объятьях маленькой казалась,

Хрупкой, что можно сломать в экстазе вдруг.

И тело отвечало, трепетало, сдалось,

Но ум… ум совершал побег. Бегство. Друг.

III. Призрак в коридоре

Закрыв глаза, чтоб ярче видеть было,

Она отдалась памяти, как волнам.

Не эти губы жаркие и силы,

А те, что были юны и несмелы.

Тот, первый… чьи прикосновения-насекомые

Так робко изучали бёдер шелк.

Не муж, чей взгляд желанием знакомым

Пронзал её насквозь, – а тот, кто долго

Дружил, смеялся, слушал дождь за окном,

Чьи пальцы знали лишь струны гитары,

А не её божественный закон.

Теперь его ладонь (воображаемо-яркой)

Скользила по животу, не жгла, а таяла.

Не этот рот, владеющий искусно ею,

А тот, что в первый раз, дрожа, искал

Её губы в кино, в темноте, не смея.

Их первый поцелуй – не взрыв, а старт.

IV. Настоящее и эхо

Её прижали к стене. Холод обоев

Контрастом жёг раскованную спину.

Дыхание мужа – частый, влажный бой —

На шею выливался горячей силой.

Он поднимал её – казалась невесомой —

И входил резко, влажно, глубоко, в цель.

Весь мир сузился до их тел озноба,

До стонов, что рождались неспроста.

Она кричала, но не именем супруга,

А тем, что заперла в душе, как вор.

Её ноги, обвив его корпус намертво,

Рисовали в воздухе узор отчаянный, святой.

А в голове – не эта потолочная люстра,

А скрип качелей в парке, летний зной,

И тот смешной, неловкий, самый первый

Порыв, что остался недосказанным, больной.

Он двигался – атлет, что знает тело,

Расчётливый, уверенный вожак.

Она ж, как корабль в шторме, облетела

Все берега, войдя в его поток, во мрак.

И в пике, в спазме, в содрогании диком,

Когда весь космос в точку собрался,

Она увидела не мужа – лик

Того, чей образ в сердце не кончался.

Тот призрак наклонился, став реальней

Любых ударов плоти о плиту.

И пик настиг её двойною далью:

Телом – здесь, а душой – в том забытом мосту.

V. Отзвук

Опустил. Поставил на паркет.

Тишина ворвалась, вытеснивши гром.

Лоб покрыт испариной, как корсет

Из бриллиантов. В доме – мертвый дом.

Он, довольный, шёл в душ, насвистывая,

След оставив на её бедре, как знак.

А она, по стеночке сползая,

Ловила в воздухе исчезнувший маяк.

Тело мужа – крепкое, желанное, родное —

Было просто инструментом для мечты.

Тень другого, первого, святого,

Дарила вкус запретной остроты.

И пальцы, по своему животу проводя,

Она ловила эхо двух рук разом:

Грубых этих – что владели, как хотят,

И тех – что лишь мечтали об атласе.

Так стоит ли винить её, что в страсти,

В объятьях законных, в супружеском долгу,

Она искала давние причасти,

И в муже находила… того.

Физический восторг был полным, острым,

Но в сердце оставался пустоцвет.

Любовь – не только то, что можно острым

Вздохом выплакать в коридорном полусвет.

VI. Послесвечение

Она встаёт. Поправляет волосы.

Следы любви на коже – как роса.

Идут обычные, земные голоса:

«Что на ужин?»… «Завтра рано встать придётся»…

Она целует мужа в угол губ – привычно, просто.

Идёт смывать с себя и грех, и бред.

А в зеркале – красивое лицо, фигура стройная,

В глазах – холодный, одинокий свет.

Ведь самое эротичное – не страсть,

Что бьётся о стены в порыве диком,

А тайна, что живёт внутри, как власть,

Как призрак, ставший плоти пилигримом.

И тело мужа – сильное, большое —

Было лишь красивой, мощной рамой для

Той картины, что нарисовала болью

И молодостью… первая любовь, игра.

Жаркий соблазн в парке

1. Жара и дерзость

День пылает, как адский костёр,

Девчонка идёт, в глазах её взор.

Юбка коротка, как вызов судьбе,

Под ней пустота – манящий пробел.

Без трусиков смело, жар в крови,

Она хочет игры, не нужен мотив.

Улица плавится, пот на груди,

"Пусть смотрят, хочу их с ума я свести."

Парк впереди, тень от ветвей,

Скамейка манит, как логово змей.

Она садится, ноги скрестив,

Но в сердце огонь, как дикий мотив.

Напротив мужик, взгляд острый, как нож,

Его тело напряглось, ты его не уймёшь.

Она ухмыляется, жар в животе,

"Смотри, мудак, но не тронешь ты мне."

2. Игра взглядов

Ноги раздвигает, как тайный намёк,

Её пизда – как цветок, что в жаре расцвёл.

Гладкая, влажная, манит, как грех,

Он смотрит, как зверь, в глазах его треск.

"Бля, ты дразнишь, сучка, горишь,

Хочу тебя взять, но ты не спешишь."

Она смеётся, как дьявол в ночи,

"Смотри и страдай, но не прикоснись."

Её кожа блестит, пот стекает рекой,

Юбка задралась, как флаг над рекой.

Он сжимает кулак, в штанах его жар,

Хуй напрягся, как сталь, готовый удар.

"Ты видишь, как хочу, как рвётся мой зверь,

Давай, сука, ближе, открой эту дверь."

Но она лишь дразнит, ноги шире раздвинув,

"Мечтай, ебарь, я только дразню."

3. Мучение и страсть

Солнце палит, как факел в аду,

Её взгляд – как яд, что в сердце войду.

Она трогает край юбки своей,

Как будто случайно, но жжёт всё сильней.

"Смотри, как я влажна, как манит мой вход,

Но хуй тебе, парень, не твой это плод."

Он стонет без звука, в глазах его мрак,

Желание – как цепи, как дикий контракт.

Её пальцы скользят по горячей ноге,

Как будто играют в опасной реке.

Она шепчет себе: "Пусть мучается, гад,

Хочу видеть голод в его диких глазах."

Он хрипит, как зверь, на грани срыва,

"Ты ведьма, бля, жжёшь, как живая жара."

Но она лишь смеётся, как ветер в лицо,

"Страдай, мой хороший, тебе не дано."

4. Пик соблазна

В парке шорох листвы, жара, как капкан,

Его взгляд – как удар, как жёсткий обман.

Она встаёт, юбка чуть вниз,

Но перед уходом – последний каприз.

Наклоняется низко, как будто упав,

Её задница – вызов, как дерзкий состав.

"Смотри напоследок, как я хороша,

Но ебать не будешь, твоя лишь душа."

Он рычит, как волк, но в теле оковы,

Желание горит, но нету основы.

Она уходит, виляя бедром,

Как дьявол в юбке, как сладкий синдром.

Её пизда – как тайна, что жжёт его сны,

Но в реале лишь взгляд, где страсти волны.

"Вернись, сучка, дай мне твой жар!"

Но лишь эхо в ответ – её дерзкий удар.

5. Послевкусие игры

Она идёт по аллее, жар в крови,

Её тело горит от безумной игры.

Без трусиков смело, ветер под юбкой,

Как ласка запретная, как страсть на уступке.

Вспоминает его взгляд, полный огня,

"Пусть мучается, гад, не достанет меня."

Но в сердце её – лёгкий укол,

Желание самой, как дикий раскол.

Он сидит на скамье, как сломанный пёс,

Хуй ноет от боли, в душе его хаос.

"Бля, что за сука, что за игра,

Она меня жгла, как в аду жара."

Но в памяти образ – её дерзкий намёк,

Как пизда под юбкой, как сладкий урок.

Парк пустеет, жара гасит лучи,

Но страсть не утихнет в их диких ночи.

6. Эпилог под солнцем

День умирает, закат, как вино,

Она улыбается – ей всё равно.

Игра удалась, он в муках остался,

Её жаркий соблазн в нём крепко остался.

"Пусть хочет, пусть рвётся, я – пламя в ночи,

Но тронешь меня – лишь в мечтах, не кричи."

Парк засыпает, тени длинны,

Но страсть их игры – как вечной волны.

Платье на полу примерочной

Магазин. Безликий, белый свет.

Полки, вешалки, зеркала в оправах.

Она бродила между этих стен,

Где сны висят на тоненьких заставах.

И вдруг – его среди простых фасонов:

Шёлк цвета спелой сливы, тёплый, густый.

Покрой, сулящий тайну изгибов,

Намёк на плече, вырез – дерзкий, пустой.

«Примерю» – мысль, и вот уже кабина,

Узкая, как скорлупка для души.

Замок щёлкнул, отсекая мир бытия.

И начался обряд: застёжки, пряжки, стынь.

Сначала – свитер, грубый, зимний, синий,

Потом – юбка, упавшая клубком.

И вот она – в одном лишь тонком синии

Белья, что прикасалось к телу легко.

Рука потянулась к платью на вешалке…

В тот миг – скрип двери! Резкий, как выстрел, звук.

И в щель, в проём, нарушив все преграды,

Вплыл мужской, немой, вопрошающий круг

Его лица. Он замер, увидав

Не платье, нет – живую наготу.

Спину, что выгибалась, как дуга,

Дрожь плеч, и бёдер трепетную круть.

Он должен был уйти. Извиниться. Скрыться.

Но взгляд её… не испуг, не запрос.

В её глазах, глубоких, как водица,

Вспыхнул не запрет, а вопрос.

И медленно, так медленно, как во сне,

Её рука не дверь толкнула прочь,

А кисть, раскрытую в немой ладони,

К груди прижала, чтоб он понял: «Не уходи. Войди. Хоть на немножко».

И он вошёл. Дверь тихо захлопнулась.

Мир сжался до четырёх зеркальных стен.

Дыханья двух сердец в одно сплелось,

И времени бессмысленный закон

Был отменён. Он шагнул вперёд, и руки,

Большие, с тёплой кожей мастеров,

Коснулись не шёлковых складок, а смуглой

Кожи её плеча. И это был зов.

Он был высок, и рельефен, и крепок.

Шея – колонна, плечи – тяжесть скал.

Под футболкой простой – движенья сцепок

Мышц, что сейчас свой ритм диктовать начнут.

А она… она была изгибом,

Тонким тростником под напором реки.

Ключицы – чаши, живот – плоский выгиб,

А бёдра – песня сладкой тесноты.

Не было слов. Язык их был иной:

Прикосновений, вздохов, тишины.

Его губы нашли извив шейный,

И в нём – солёный вкус её весны.

Его пальцы, скользя по рёбрам, спине,

Словно читали карту новой страны.

А её ногти впились в его спину,

В напряжённую плоть, уводя в глубины.

Он поднял её легко, как перо,

Прижал к прохладе зеркала стекла.

Два тела – жарких, разных, но одно

Теперь на миг судьбой сплело.

Её ноги обвили стан его,

Как плющ каменный утёс.

И в этом тесном, зеркальном бытии

Слились их пота, страсть и рос.

Ритм задавал он – мощный, властный, дикий,

Она ж – волна, что гнётся, но сильна.

Взгляд был прикован к ней. И лик её

Был отражён в зеркалах, как в зеркалах сна.

А на полу, в пыли, забытом, смятом,

Лежало платье – спелой сливы шёлк.

Не надетое, не купленное братом

Надежд, что в этот миг навеки стыл.

Оно лежало свидетелем немым,

Символом пути, что не был пройден.

Не став armor`ом для выхода иным,

Оно было просто тканью, что стала полой.

И в кульминации, в спазме, что сводит в тугой