# Два мира

Кирилл Авсеев

Проснувшись на незнакомом пляже без памяти, он обретает идеальный мир и любовь девушки по имени Майя. Вместе они – два одиночества, нашедшие друг друга на краю света. Но райская бухта оказывается хрупкой: в ней трескается небо, повторяются дни, а в шум прибоя вплетаются звуки поездов и крики из другого мира. Когда в их иллюзию начинают проникать призраки из реальности – усталая мать, тень отца, – выясняется страшная правда: он лежит в коме, а Майя – его последнее убежище от бедной и безрадостной жизни. Теперь ему предстоит выбор: остаться в разлагающемся сне с той, что стала для него реальнее всего, или вернуться в мир, который его не жалел. История о том, где заканчивается побег и начинается настоящая любовь, способная родиться даже в самом вымышленном из миров.

Глава 1: Отлив и стеклянные бусы


Сознание вернулось к нему не вспышкой, а медленным, тягучим приливом. Оно приползло вместе с солёной водой, которая щипала губы и заполняла уши монотонным шумом. Он открыл глаза. Над ним был необъятный, белесый от жары небосвод, без единого облачка, без птицы, без имени. Он лежал на спине, и песок под ним был мокрый, холодный, впитывающий тепло из его тела.

Он сел. Тело отозвалось тупой, разлитой болью, будто его долго трясли в огромном барабане. Он огляделся. Бесконечная полоса песка, белая, почти слепящая. С одной стороны – бирюзовое, спокойное теперь море, лениво лижущее берег. С другой – стена густых, темно-зелёных, незнакомых деревьев, слишком ярких, будто нарисованных. Ни корабля, ни обломков, ни других людей. Только он, безымянный, с пустотой в голове, которая гудела громче моря.

Имя? Не пришло. Прошлое? Только ощущение падения, темноты и рева. Страха не было. Была усталость и странная, звенящая чистота.

Он попытался встать, пошатнулся и снова опустился на колени. В этот момент он увидел её.

Она стояла у кромки леса, там, где тень была гуще всего. Девушка в простом платье цвета морской волны, босиком. Её тёмные волосы были распущены, и в них, казалось, запутались отсветы воды. Она смотрела на него не с испугом или удивлением, а с тихим, глубоким вниманием, будто ждала его здесь давным-давно и наконец дождалась.

– Ты живой, – сказала она. Голос был низким, мелодичным, точно звук ракушки у уха.


Он кивнул, не в силах вымолвить слова. Сухость во рту склеивала губы.


– Я Майя, – представилась она, подходя ближе. Её движения были плавными, без суеты. – Тебя выбросило прошлой ночью. Был страшный шторм. Я видела с обрыва, как тонул корабль. Он разбился о рифы. Больше никого не принесло.


Она опустилась перед ним на песок, не боясь испачкать платье, и протянула склянку с водой. Он жадно прильнул к горлышку. Вода была прохладной и сладковатой.


– Я… я ничего не помню, – хрипло выдохнул он, отрываясь от склянки. – Кто я?


Майя внимательно посмотрела на его лицо, будто читала по нему невидимые буквы.

– Не важно. Сейчас ты – тот, кто выжил. Этого достаточно. Пойдём, солнце будет палить. У меня есть место.


Она помогла ему подняться, и её прикосновение было твёрдым и уверенным. Он опёрся на её плечо, и они медленно пошли вдоль леса, оставляя на песке следы – две цепочки, одну неуверенную, другую – лёгкую и ровную.

Её «место» оказалось старым, но крепким домиком из выбеленного солнцем дерева, спрятанным в небольшой бухте. Внутри пахло сушёными травами, солью и деревом. Всё было просто, чисто и на своих местах. Она накормила его похлёбкой, дала чистую одежду – просторную рубаху и штаны из грубой ткани, которые, к его удивлению, сидели как влитые.

Дни сливались в единую, мягкую череду. Силы возвращались быстро, а память – нет. Она оставалась пустым, задрапированным чёрным полотном местом в его разуме. Но рядом с Майей эта пустота не пугала. Она заполнялась другим.

Майя была… идеальной. Не в смысле без изъяна, а в смысле полной гармонии с этим местом, с морем, с тишиной. Она ловила рыбу с невозмутимой точностью, знала, какие коренья съедобны, а какие ядовиты, умела плести сети и чинить снасти. По вечерам они сидели на крыльце, слушая шепот прибоя. Она рассказывала ему о море – о его капризах, о рыбах, что светятся в глубине, о том, как поют киты за горизонтом.

И она открывалась. Быстро, доверчиво, как будто ждала только его.


– Знаешь, странная вещь, – сказала она однажды, глядя на закат, который заливал небо алым и лиловым. – До тебя… меня будто не было.


Он повернулся к ней, вопросительно сморщив лоб.


– Я жила здесь, ходила по этому пляжу, но для мира… я была призраком. Люди из рыбацкой деревни в бухте дальше? Они смотрят сквозь меня. Если я прихожу, они не здороваются. Если я спрашиваю дорогу, отвечают в пространство. Как будто я – часть пейзажа. Камешек. Травинка. Мне кажется, что если я исчезну, никто даже не заметит.

Её слова упали в тишину, и он почувствовал, как в его собственной пустоте что-то отзывается. Глухой, знакомый звон.


– Я понимаю, – тихо сказал он. – Я тоже… никто. У меня даже имени нет. Ни прошлого. Я прибился к берегу, как этот кусок дерева. И если бы не ты… кто бы заметил, что я исчез?


Они смотрели друг на друга, и в этом взгляде было узнавание. Два одиночества, два призрака, нашедших друг друга на краю мира. Его рука сама потянулась к её, и их пальцы сплелись. Её ладонь была тёплой, живой, самой реальной вещью на свете.


– Ты для меня реален, – сказала она, и в её глазах стояла серьёзная, почти торжественная искра. – И пока ты со мной… и я тоже становлюсь реальной. Понимаешь? Ты – мой свидетель. Моё доказательство существования.


Они начали жить вместе. Естественно, без лишних слов. Он учился у неё, помогал по хозяйству, и между ними росла тихая, глубокая привязанность. Она была его якорем в этом лишённом памяти море, а он – её отражением в зеркале, доказывающим, что она есть.

Он узнал, что его корабль назывался «Арион», торговое судно, шедшее из Старого Порта. Информация приходила обрывками, будто из трещин в стене забвения. Но детали крушения, другие лица – всё это оставалось туманом. И с каждым днём это волновало его всё меньше. Зачем прошлое, когда есть это идеальное, выстроенное из стекла и тишины настоящее?

Однажды ночью, когда луна висела над морем огромным серебряным диском, они сидели на песке у воды. Волны мерно накатывали, и свет луны дробился на миллионы движущихся бликов. Было красиво до духоты. Майя положила голову ему на плечо.


– Я никогда не думала, что смогу это почувствовать, – прошептала она. – Что кто-то будет меня видеть. Слышать. Любить.


Он обнял её, притянул ближе, чувствуя биение её сердца через тонкую ткань платья. Он наклонился, чтобы поймать её взгляд, чтобы сказать что-то, что зрело в нём все эти дни, что должно было стать новой точкой отсчёта в их общем, новом мире. Его губы были в сантиметре от её, он уже чувствовал её дыхание, смешанное с запахом моря и ночных цветов.

В этот миг идеальной, хрустальной тишины пространство над пляжем разорвал пронзительный, искажённый отчаянием крик.


– СЫНОООООООК!


Крик был грубым, резким, чужеродным. Он не вписывался в шёпот волн и шелест листьев. Он был как удар тупым ножом по натянутой струне.


Майя вздрогнула и отпрянула, её лицо исказилось не то от страха, не то от боли. А мир вокруг – идеальный, яркий, словно нарисованный мир пляжа, леса и лунной дорожки – дрогнул. На долю секунды свет луны погас, сменившись жёлтым, тусклым светом лампочки. Вместо шума прибоя в ушах отдалось гудение машин и далёкие, неразборчивые голоса. Запах моря перебился запахом сырости, пыли и дешёвой еды.


И крик повторился, уже ближе, уже чётче, женский, измотанный, житейский:


– Сёма! Семён! Ты где, совсем обалдел? Домой!


И этот крик, и это имя – Семён, вонзились в него, как крюки, и потащили из теплоты лунного песка куда-то в холодную, тяжёлую темноту.


Тусклая лампочка под треснутым потолком мигала, отбрасывая прыгающие тени по облупившимся стенам. Он сидел на краю продавленной кровати, в тесной комнатке, где кроме неё был только старый стол, заваленный бумагами, и платяной шкаф с отваливающейся дверцей. В ушах ещё стоял звон, но уже не от моря, а от внезапного возвращения.