# Крик бабочки

notermann

Иногда самый большой грех прошлого – это самый очевидный секрет будущего.

Она заключила опасное соглашение. Соблазненная властью и роскошью, она позволила одному влиятельному мужчине переступить черту, превратив ее мечты в товар. Когда сделка была расторгнута, девушка обнаружила, что ее свобода была выкуплена навсегда, а ее жизнь стала невидимой тюрьмой, сотканной из дорогих тканей и лжи.

Но единственным моментом настоящего стало мимолетное, анонимное столкновение с тем, кто, казалось, видел ее истинное лицо.

NOTERMANN


КРИК БАБОЧКИ


«Мы разделили одну ночь, чтобы узнать, что делим одного монстра.»


Примечание.

Данная книга содержит описание тяжелых жизненных ситуаций, которые могут быть триггерными для некоторых читателей:

• Психологическое и экономическое насилие.

• Принуждение, шантаж и манипуляции.

• Темы сексуальной эксплуатации (эскорт).

• Сложные семейные отношения


Если вы находитесь в нестабильном эмоциональном состоянии, пожалуйста, читайте с осторожностью.


Дисклеймер


Все персонажи, организации и события, описанные в данном произведении, являются вымышленными. Автор не одобряет и не пропагандирует действия отрицательных персонажей.


Плейлист

Evanescence – Bring Me to Life

Childish Gambino – Heartbeat

Bôa – Duvet

Lil Peep – Nuts (feat. Rainy bear)

The Weeknd & Kendrick Lamar – Pray For Me


Глава 1.

Чертежи это единственное место, где я по-настоящему властвую. На ватмане мир подчиняется законам геометрии, там нет хаоса, нет предательства, есть только строгая эстетика бетона, стекла и тени.


Мне двадцать один, и я уже поняла: чтобы тебя заметили в этом городе, нужно быть либо гением, либо чудовищем. Я старалась совмещать.


Я стояла перед зеркалом в туалете бизнес-центра Глориус, поправляя тугую шпильку в волосах. Мое лицо – бледное, с резкими чертами и взглядом, который многие называли тяжелым – казалось мне чужим. Мама всегда говорила, что я слишком мрачная для своего возраста.


Аврора, надень что-нибудь светлое, ты же молодая девушка.


Но я выбирала угольно-черный. Цвет, который поглощает всё вокруг, не отдавая ничего взамен.


В моей папке лежал проект, который преподаватели в академии называли слишком радикальным, холодным и лишенным человечности. Идеально. Именно это я и собиралась предложить Адаму Скотту.


Когда я вошла в его кабинет, тишина ударила по ушам. Здесь не пахло офисной суетой. Здесь пахло старой кожей, дорогим бурбоном и едва уловимым ароматом амбры.


Адам Скотт стоял у окна, заложив руки за спину. Его силуэт на фоне закатного солнца казался высеченным из гранита. Сорок шесть лет – возраст, когда мужчина либо сдается рутине, либо превращается в абсолютную власть. Он был вторым вариантом.


– Аврора Вэнс, – произнес он, не оборачиваясь.


Голос у него был низкий, с едва заметной хрипотцой, которая вибрировала где-то у меня под кожей.


– Девушка, которая считает, что уют это концептуальная ошибка.


Я замерла в центре комнаты. Мои амбиции, до этого момента казавшиеся броней, вдруг стали тонкими, как папиросная бумага.


– Уют это костыль для слабых умов, мистер Скотт, – ответила я, стараясь, чтобы мой голос звучал так же холодно, как мой проект, – Я проектирую пространства, которые заставляют человека столкнуться с самим собой, а не прятаться в подушках.


Он медленно повернулся.


Его харизма была почти физически ощутимой, тяжелой, как ртуть. Глаза пронзительно-серые, окруженные сеткой мелких морщин, которые только добавляли ему опасного обаяния. Он смотрел на меня не как на соискателя, а как на интересный архитектурный объект, который он раздумывает: купить или снести.


– Двадцать один год, – он подошел ближе, и я невольно задержала дыхание.


Между нами было двадцать пять лет опыта, грехов и побед.


– В этом возрасте обычно мечтают строить парки аттракционов или экологичные кофейни. Откуда в вас эта тяга к бетону и пустоте?


– Пустота честнее всего, – я вытащила первый лист из папки, – В ней нельзя солгать. Мой проект музея современного искусства основан на принципе депривации. Минимум света, максимум пространства.


Адам взял лист из моих рук. Его пальцы, длинные и сухие, на мгновение коснулись моих. Электричество? Нет, это было что-то более древнее. Ощущение, будто я стою на краю обрыва и ветер толкает меня в спину.


Он долго молчал, изучая мои чертежи. Его молчание было психологической пыткой, и он это прекрасно знал.


– Знаете, Аврора, – наконец сказал он, поднимая на меня взгляд, – У вас есть редкий дар. Вы умеете ненавидеть обыденность. Но чтобы работать со мной, одной ненависти мало. Нужно уметь подчинять.


Он сделал шаг вперед, вторгаясь в мое личное пространство. Я чувствовала исходящее от него тепло, контрастирующее с его ледяным взглядом.


– Вы хотите, чтобы я дала вам власть над моими проектами? – спросила я, вызывающе приподняв подбородок.


– Я хочу посмотреть, как вы сломаетесь, когда поймете, что мир не строится по линейке, – он едва заметно улыбнулся, и эта улыбка была предвестником катастрофы, – Или как вы заставите этот мир прогнуться. Завтра в восемь утра. Не опаздывайте.


Я вышла из кабинета, чувствуя, как дрожат колени. Моя карьера только что началась, но внутри росло темное, липкое предчувствие: Адам Скотт не просто даст мне работу. Он станет моим архитектором, перестраивая мою душу по своему чертежу.


В восемь утра я уже стояла в приемной. Офис жил в ритме отточенного механизма. Архитекторы, втрое старше меня, носились с планшетами, но как только открывалась дверь кабинета Адама, наступала мертвая тишина.


– Вэнс, заходите, – бросил он, даже не глядя на меня.


Сегодня он был без пиджака, в белой рубашке с закатанными рукавами. На его предплечье я заметила шрам – тонкую белую нить, пересекающую сухожилия.


– Вот объект, – он кинул на стол папку с фотографиями старого заброшенного завода на побережье, – Инвесторы хотят элитный лофт. Но мне скучно. Сделайте что-то, что заставит их бояться и восхищаться одновременно. У вас три часа.


– Три часа на концепцию ревитализации промышленной зоны? – я вскинула бровь, – Это невозможно.


Адам медленно поднял голову. В его глазах промелькнула искра – не то раздражение, не то вызов.


– Для посредственности невозможно. Для того, кто хочет стать моим партнером в творчестве, это вечность. Время пошло.


Я схватила папку и ушла в дальний конец студии, за пустой стол. Мир вокруг перестал существовать. Я видела только ржавое железо, битый кирпич и море – холодное, серое, бьющееся о сваи.


Я рисовала яростно. Ломаные линии, острые углы, консоли, нависающие над обрывом так, будто они держатся на одном честном слове и моей воле. Я не думала о безопасности. Я думала о том, как заставить бетон дышать.


Когда я положила эскиз на его стол, часы показывали 10:59.


Адам молча изучал мой набросок. Прошло пять минут. Десять. Я чувствовала, как по спине катится капля пота, но не шелохнулась.


– Вы спроектировали здание, которое выглядит как гильотина, Аврора, – наконец произнес он, не отрывая глаз от бумаги, – Жильцы будут чувствовать, что крыша вот-вот обрушится на них.


– Только те, кто не уверен в себе, – парировала я, – Остальные обретут там покой, потому что осознают ценность момента.


Он встал и обошел стол. Теперь он стоял так близко, что я чувствовала жар, исходящий от его тела. Он взял карандаш и резким движением перечеркнул одну из моих центральных линий.


– Здесь нужен провал, – его голос стал тише, – Пустота, через которую будет видна бездна. Вы боитесь пустоты, Вэнс?


– Я живу в ней, – ответила я, глядя ему прямо в зрачки.


Адам замер. На мгновение мне показалось, что маска харизматичного тирана треснула. Он смотрел на меня не как на сотрудницу, а как на зеркало, в котором увидел что-то пугающе знакомое. Свою собственную тьму.


– Опасно, – прошептал он, – Очень опасно для двадцати одного года.


Он протянул руку и коснулся моей щеки – мимолетное, почти невесомое движение, от которого по телу прошла электрическая судорога. Это не был жест нежности. Это было клеймо.


– Вечером будет прием в честь фонда искусств. Вы пойдете со мной. Наденьте что-нибудь, – он запнулся, оценивая мой закрытый черный жакет, – Впрочем, оставайтесь собой. Мне интересно, сколько людей вы напугаете своим видом.


Прием проходил в стеклянной галерее – месте, которое я презирала за его стерильность. Всюду были люди в дорогих тканях, пахнущие успехом и легкими деньгами. Я же чувствовала себя среди них инородным телом, занозой под кожей этого изысканного общества.


На мне было длинное платье из тяжелого шелка, разумеется, черное. Оно закрывало шею, но полностью обнажало спину до поясницы. Мои татуировки – тонкие геометрические линии, спускающиеся вдоль позвоночника, – выглядели как продолжение сложного чертежа.


Адам ждал меня у входа. Когда он увидел меня, его глаза сузились. Он не сказал ты прекрасно выглядишь. Он сказал нечто гораздо более важное для меня.


– Вы выглядите как манифест, Аврора. Пойдемте, пора напугать этих ценителей прекрасного.


Он положил руку мне на талию. Его ладонь была тяжелой и горячей, она ощущалась как ожог на моей бледной коже. Мы вошли в зал, и я физически почувствовала, как разговоры затихают.


Адам вел меня сквозь толпу, как трофей или как заряженное оружие. К нему подходили мужчины с фальшивыми улыбками и женщины с хищными глазами, но он едва удостаивал их кивком. Его внимание было сосредоточено только на мне или на том эффекте, который я производила.


– Мистер Скотт, – к нам подошел тучный мужчина, коллекционер, чье имя гремело на аукционах, – Кто эта очаровательная спутница? Ваша новая муза?


– Моя новая проблема, Генри, – ответил Адам, и в его голосе проскользнула опасная гордость, – Познакомься, Аврора Вэнс. Архитектор, который скоро заставит тебя снести твой безвкусный особняк в Хэмптоне.


Я не улыбнулась. Я смотрела на коллекционера так, будто изучала трещину в фундаменте.


– Вашему особняку не нужен снос, – произнесла я ледяным тоном, – Ему просто не хватает честности. Слишком много декораций, за которыми не видно жизни.


Генри поперхнулся шампанским, а Адам тихо рассмеялся. Этот смех был похож на рокот далекого грома. Когда мы отошли к балкону, где было меньше людей, он прижал меня к перилам, перекрывая путь к отступлению.


– Вы ведете себя вызывающе, – прошептал он, – Вам нравится их злить?


– Мне нравится быть собой. Разве не за этим вы меня сюда привели? Чтобы я была вашей черной тенью на этом празднике белого шума?


– Ты проницательнее, чем я думал, – он впервые перешел на ты, – Но будь осторожна. Те, кто играет роль тени, часто в ней растворяются.


Он стоял так близко, что я видела каждую серебристую нить в его волосах у висков. От него исходила аура абсолютного контроля, которая манила и пугала одновременно.


Мои амбиции шептали мне.


Используй его, чтобы подняться.


Мое подсознание кричало.


Беги, пока он не перестроил тебя под свои нужды.


– Почему я? – спросила я, и мой голос на мгновение стал голосом той двадцатилетней девочки, которой я пыталась не быть, – В городе сотни талантливых архитекторов с именем.


Адам протянул руку и медленно обвел контур моих губ большим пальцем. Это было грубое, собственническое движение.


– Потому что у них есть талант, но нет надлома. А ты надломлена так же, как и я. Ты строишь стены, чтобы спрятаться за ними. Я хочу посмотреть, что произойдет, когда я их разрушу.


В этот момент я поняла, что наша связь не будет иметь ничего общего с обычным романом. Это была битва двух эго, психологическая дуэль, где ставкой была моя личность. Он был моим наставником, моим боссом и моим самым опасным искушением.


– Вы не разрушите мои стены, мистер Скотт, – я перехватила его руку, чувствуя, как дрожат мои пальцы, – Вы просто станете их частью.


Он посмотрел на меня с нескрываемым интересом. В его глазах отражались огни города, который мы оба мечтали перекроить по своему подобию.


– Вызов принят, Аврора Вэнс.


Глава 2.

Город за окном перестал казаться мне враждебным. Теперь он выглядел как поле, усеянное огнями, которые Адам Скотт зажигал специально для меня.


Прошло три месяца. Три месяца, за которые моя жизнь превратилась в сюрреалистичный коллаж из бетона, чертежей и немыслимой роскоши. То, что начиналось как интеллектуальная дуэль, медленно перетекло в нечто более тягучее и опасное. Забота Адама была тихой, почти незаметной, но она просачивалась во все щели моей брони, как ядовитый нектар.


– Тебе нужно отдохнуть, Аврора, – тихо произнес он, входя в студию в два часа ночи.


Я сидела над проектом нового театра, мои пальцы были испачканы углем, а глаза горели от усталости. Он не стал ждать ответа. Просто подошел сзади и положил ладони мне на плечи. Его прикосновение было неожиданно мягким. Он начал разминать затекшие мышцы, и я почувствовала, как мое сопротивление плавится.


– Я почти закончила, – выдохнула я, закрывая глаза.


– Завтра. Все будет завтра.


На следующее утро у моей двери стоял курьер с коробкой, обтянутой черным бархатом. Внутри – кашемировое пальто цвета графита, мягкое, как вторая кожа, и записка, написанная его четким, резким почерком.


Холод не должен касаться твоего таланта.


Он начал менять мой мир, не спрашивая разрешения. Вместо дешевого кофе из автомата на моем столе теперь всегда стоял фарфор с моим любимым сортом арабики. Мою старую квартиру на окраине он мягко назвал недостойной моего потенциала и буквально заставил меня переехать в пентхаус в одном из его зданий.


– Это не подарок, – говорил он, глядя, как я в нерешительности стою посреди огромной гостиной со стеклянными стенами, – Это инвестиция. Архитектор должен жить в пространстве, которое его вдохновляет, а не угнетает.


Я верила ему. Я хотела ему верить. Каждое его слово, каждый жест – будь то забронированный столик в закрытом ресторане, где нас никто не беспокоил, или редкое издание Ле Корбюзье, найденное им на аукционе – всё это убеждало меня: я нашла того самого. Человека, который не просто понимал мою тьму, но и умел сделать её прекрасной.


Я влюблялась. Это чувство было не похожим на девичьи восторги моих сверстниц. Это была тяжелая, психологическая зависимость. Я ловила его взгляд на летучках, я ждала его случайных прикосновений к моей руке, когда мы обсуждали сметы.


Адам Скотт стал моим горизонтом событий. Точкой, после которой свет не возвращается, но само падение кажется полетом.


Однажды вечером мы сидели в его домашнем кабинете. Пахло дождем и дорогим табаком. Я читала чертежи, сидя на ковре у его ног – поза, которая еще месяц назад показалась бы мне унизительной, но сейчас казалась единственно верной.


Адам протянул руку и начал перебирать мои волосы.


– Ты стала спокойнее, Аврора. Твои линии в проектах стали мягче.


– Это плохо? – я подняла на него глаза, полные обожания, которое уже не могла скрывать.


Он долго смотрел на меня, и в его серой радужке промелькнуло что-то похожее на жалость, смешанную с торжеством.


– Это значит, что я тебя приручил.


Он наклонился и впервые поцеловал меня. Его губы были прохладными, на вкус как горький шоколад и власть. В этот момент я окончательно сдалась. Я видела в нем своего спасителя, своего учителя, своего единственного мужчину. Я не замечала, что роскошь, которой он меня окружил, была лишь красивой обивкой стен в комнате без выхода.


Я была ослеплена этим сладким ядом заботы, не осознавая, что за каждый подарок Адама Скотта мне придется расплачиваться собственной свободой.


Забота Адама была тотальной. Она напоминала идеальную планировку здания: ни одного лишнего угла, всё продумано до мелочей, всё служит одной цели. Моему комфорту? Или его спокойствию? В двадцать один год я не видела разницы.


К середине осени я перестала пользоваться общественным транспортом, меня возил его личный водитель. Я перестала заходить в маленькие кофейни, где когда-то рисовала на салфетках, потому что Адам считал, что там слишком много лишнего шума.


– Твой разум это точный инструмент, Аврора, – говорил он, подливая мне вино, стоимость которого равнялась моей годовой стипендии в прошлом, – Не позволяй случайным людям и дешевым вещам затуплять его.


Я начала замечать, что мои друзья из академии стали исчезать из моей жизни. Сначала я сама отклоняла звонки, слишком занятая проектами Скотта, а потом поняла, что Адам деликатно фильтрует мое окружение.


На одном из благотворительных ужинов я столкнулась с Лео – моим бывшим однокурсником.


– Аврора. Мы тебя потеряли. Ты совсем пропала в этой своей корпорации монстров. Пойдем завтра на выставку графики?


Я открыла рот, чтобы согласиться, но почувствовала на своей талии руку Адама. Он не сжал её сильно, но я ощутила холод, исходящий от него.


– Боюсь, завтра у мисс Вэнс важная встреча с подрядчиками, – мягко, почти дружелюбно произнес Адам, – Но спасибо за приглашение, молодой человек. У вас, кажется, развязался шнурок.


Лео смутился и быстро ушел. Адам посмотрел мне в глаза.


– Он слишком посредственный, Аврора. Зачем тебе тратить время на тех, кто никогда не поймет твоего масштаба?


И я кивнула. Я верила, что он защищает меня от посредственности. Я видела в этом доказательство его любви. Он возвел меня на пьедестал, но этот пьедестал был настолько узким, что на нем можно было стоять только прижавшись к нему.


Однажды ночью мы стояли на террасе его загородного дома. Ветер с залива трепал мои волосы, и Адам набросил мне на плечи свой пиджак. Он пах им – силой и уверенностью.


– Я никогда не встречал никого, кто был бы так похож на меня в твои годы, – прошептал он, обнимая меня сзади, – Ты мой лучший проект, Аврора.


Я прислонилась затылком к его плечу, чувствуя себя абсолютно счастливой. Слово проект не резануло мне слух. Напротив, в моем искаженном любовью восприятии это означало, что он вкладывает в меня всё свое мастерство, всю свою душу.


Я была для него глиной, из которой он лепил идеал. А он был для меня Богом, который вдохнул в эту глину жизнь.


Сладкий яд роскоши окончательно парализовал мою волю. Я уже не рисовала то, что хотела я. Я рисовала то, что заставило бы его улыбнуться той редкой, скупой улыбкой, которую он берег только для меня.


– Адам, – позвала я, поворачиваясь к нему, – Я боюсь, что если ты исчезнешь, от меня ничего не останется.


Он взял мое лицо в свои ладони, и в его взгляде на мгновение промелькнула странная, пугающая нежность – так смотрят на хрупкую вещь, которую собираются разбить, чтобы изучить осколки.


– Тогда просто не давай мне повода исчезнуть, – ответил он и поцеловал меня, лишая возможности думать.


Я была влюблена в человека, который медленно стирал мои границы. И самое страшное мне это нравилось.


В архитектуре есть понятие усталость материала. Это когда конструкция выглядит безупречно, но внутри, на молекулярном уровне, уже начались необратимые изменения. Моя усталость началась с обычного чертежа.


Я работала над проектом частной виллы в Альпах. Втайне от Адама я добавила туда элемент, который он всегда презирал – асимметричную живую террасу, засаженную диким мхом и необработанным камнем. Это был хаос в его царстве порядка. Мой крошечный бунт. Мой голос.


Когда он вошел в кабинет, я не успела свернуть файл.


– Что это? – его голос прозвучал как щелчок хлыста.


– Моя идея для восточного крыла. Я подумала, что немного органики.


– Органики? – Адам подошел к монитору, и я почувствовала, как температура в комнате упала на несколько градусов, – Аврора, я учу тебя создавать вечность, а ты предлагаешь мне гниль? Мох? Грязь?


– Это не грязь, это жизнь, Адам, – я попыталась защититься, но под его взглядом мой голос сорвался на шепот.


Он медленно повернулся ко мне. В его глазах не было гнева, только ледяное разочарование, которое ранило гораздо сильнее.


– Ты разочаровываешь меня, – произнес он тихим, ровным тоном, – Я думал, ты переросла этот юношеский сентиментализм. Удали это. Сейчас же.


Мои пальцы дрожали, когда я нажимала клавишу 'Delete'. Вместе с пикселями на экране внутри меня что-то рассыпалось в прах.


С того дня забота Адама приобрела новый, более плотный оттенок. Теперь он проверял не только мои проекты, но и мой телефон.


– Кто такой Марк? – спросил он за ужином, листая мой список вызовов с таким невозмутимым видом, будто изучал утреннюю газету.


– Это курьер из типографии, – ответила я, сжимая вилку так сильно, что побелели костяшки, – Адам, зачем ты это делаешь? Ты мне не доверяешь?


Он отложил телефон и внимательно посмотрел на меня. В полумраке ресторана его лицо казалось маской античного бога – прекрасной и безжалостной.


– Я доверяю тебе, дорогая. Но я не доверяю миру. Ты слишком ценна, чтобы позволить кому-то со стороны вносить помехи в твой разум. Я просто оберегаю твою чистоту.


Он протянул руку через стол и накрыл мою ладонь своей. Его кожа была сухой и горячей. В этот момент я почувствовала себя редким экспонатом в частной коллекции. Красивым, защищенным пуленепробиваемым стеклом, но лишенным воздуха.


Вечером того же дня он привез меня в ювелирный бутик. Его закрыли специально для нас.


– Выбирай, – бросил он, кивнув на витрину с бриллиантами, которые сияли, как холодные звезды.


– Адам, мне не нужны украшения. У меня и так всё есть.


– Выбирай, – повторил он, и в его голосе прозвучала сталь, – Я хочу видеть на тебе что-то, что будет напоминать тебе о моей привязанности, когда меня нет рядом.


Я выбрала тонкий браслет из белого золота. Он лично застегнул его на моем запястье. Замок щелкнул с тихим, финальным звуком. Это не было украшение. Это были кандалы, инкрустированные камнями.


Я любила его. Я была одержима им. Но в ту ночь, глядя на свое отражение в зеркале пентхауса, я впервые не узнала девушку, которая смотрела на меня. Где была та Аврора Вэнс, которая хотела разрушать здания? Теперь я сама была зданием, которое Адам Скотт перестраивал под свои нужды, снося несущие стены моей души.


– Тебе нравится? – он подошел сзади, обнимая меня за талию.


– Да, – солгала я, чувствуя, как по щеке катится слеза, – Очень красиво.


– Не плачь, – он слизнул слезу с моей щеки, – Слезы делают твой взгляд мутным. А мне нужен твой ясный, острый взор. Завтра мы начинаем проект века. Мы построим башню, которая затмит солнце.


Я закрыла глаза, вдыхая его парфюм – сандал и власть. Я была его любимым инструментом. Его мечтой. Его рабом. И я всё еще верила, что это и есть любовь.


Глава 3.

Все началось с инвестиционного предложения.


– Аврора, ты больше не просто наемный работник, – сказал он, протягивая мне бокал коньяка в один из тех вечеров, когда мы засиживались в его кабинете до рассвета, – Ты мой партнер. А партнеры должны разделять риски.


Он положил передо мной контракт на покупку доли в новом амбициозном проекте – строительстве закрытого клуба в пригороде. Сумма была астрономической.


– У меня нет таких денег, Адам, – я усмехнулась, считая это шуткой.


– Теперь есть, – он мягко улыбнулся и пододвинул второй документ, – Это беспроцентный заем от моей холдинговой компании. Ты входишь в долю, прибыль от проекта покроет долг за пару лет, а статус совладельца откроет тебе двери в высшую лигу архитектуры. Разве не об этом ты мечтала?


Я смотрела на его безупречно выглаженную рубашку и чувствовала, как внутри ворочается липкое предчувствие. Но его голос этот обволакивающий, уверенный голос не оставлял места для сомнений. Я подписала.


С этого момента реальность начала меняться. Адам стал поощрять мои траты, которые раньше показались бы мне безумием.


– Тебе нужен этот Порше, Аврора. На встречи с клиентами такого уровня нельзя приезжать на такси, – бросал он вскользь, – И не беспокойся о счетах, просто подпиши доверенность на моего бухгалтера.


Месяц за месяцем счета росли. Спецзаказы мебели для пентхауса, авторский гардероб, членство в элитных клубах, которое необходимо для нетворкинга. Все это оплачивалось из моих будущих дивидендов, которых я еще не видела.


Однажды утром я обнаружила на столе выписку. Цифра в графе "Задолженность перед Scott & Co" заставила мои руки похолодеть. Это были миллионы.


– Адам, что это? – я ворвалась к нему в кабинет, размахивая бумагами, – Почему мой долг растет с такой скоростью? Здесь указаны расходы на содержание офиса, какие-то страховки.


Он даже не поднял головы от чертежей. Его спокойствие было сокрушительным.


– Это бизнес-расходы, дорогая. Ты ведь хотела быть на вершине? Вершина стоит дорого. Но не волнуйся, – он наконец посмотрел на меня, и в его глазах блеснуло что-то похожее на холодную сталь, – Пока ты со мной, этот долг просто формальность.


Слово формальность теперь звучало как приговор. Я поняла, что если я решу уйти, если я хотя бы на шаг отступлю от его правил, этот долг обрушится на меня, раздавив мою карьеру и будущее.


– Ты выглядишь бледной, – заметил он вечером, когда мы собирались на очередной раут. Он подошел сзади и застегнул на моей шее колье с тяжелым изумрудом, – Опять думаешь о цифрах? Брось. Твой единственный капитал это твой талант и моя преданность тебе. Все остальное пыль.


Он поцеловал меня в плечо, и я вздрогнула. Изумруд на шее ощущался как ледяной палец, сжимающий горло.


Я поняла его игру. Он не просто влюбил меня в себя. Он купил меня у самой себя. Каждая вещь в моей жизни теперь принадлежала ему. Моя машина, моя квартира, моя одежда и даже те чертежи, которые я создавала по ночам – всё было заложено в счет этого призрачного долга.


Я была в финансовой западне, стены которой были выложены из чистого золота. Я любила человека, который превратил мое будущее в кредитную историю, где он был единственным заимодавцем.


– А если проект в пригороде прогорит? – спросила я, глядя на него через зеркало.


Адам подошел вплотную, его лицо оказалось рядом с моим. Он улыбнулся – той самой улыбкой, от которой у меня когда-то подкашивались ноги, но теперь она вызывала только озноб.


– Со мной ничего не прогорает, Аврора. Пока ты играешь по моим правилам, ты в безопасности. Но ты ведь не собираешься нарушать правила, правда?


Я промолчала, коснувшись пальцами золотого браслета на запястье. Сладкий яд любви начал отдавать привкусом жженой бумаги и дешевого страха. Я была Авророй Вэнс, архитектором амбиций, но сейчас я была лишь строчкой в его финансовом отчете.


Вечер в офисе был пропитан запахом остывшего кофе и предгрозового электричества. Адам стоял у окна, и его силуэт, подсвеченный огнями ночного города, казался монументальным. На столе лежала папка "Проект Орион" – жилой комплекс, который должен был стать нашим общим триумфом.


– Подойди, Аврора, – не оборачиваясь, произнес он.


Я подошла, чувствуя, как внутри нарастает глухое беспокойство. Адам развернул ко мне чертежи технического этажа. Его палец уперся в спецификацию материалов.


– Нам нужно изменить марку стали для несущих опор и упростить систему стабилизации фундамента. Это сэкономит нам двенадцать миллионов на этом этапе.


Я нахмурилась, вглядываясь в цифры.


– Адам, это невозможно. Этот склон нестабилен. Если мы заменим сталь на ту, что ты предлагаешь, коэффициент прочности упадет ниже критической отметки. Это преступление против безопасности.


Он медленно повернулся. В его глазах не было ни тени сомнения – только холодный, расчетливый блеск.


– Это не преступление, Аврора. Это оптимизация. Инспекторы уже получили свои консультационные гонорары. Им нужна только твоя подпись как ведущего архитектора.


– Я не подпишу это, – мой голос дрогнул, но я выдержала его взгляд, – Ты учил меня, что архитектура это честность перед пространством. Здесь нет честности. Здесь только ложь, которая может убить людей.


Адам сделал шаг ко мне, вторгаясь в мое пространство так решительно, что я уперлась спиной в край дубового стола. Он положил руки по обе стороны от меня, запирая в ловушку.


– Честность это привилегия тех, у кого нет долгов, – прошептал он, и его дыхание коснулось моей щеки, – Посмотри на себя, Аврора. На тебе колье, которое стоит больше, чем твоя жизнь три месяца назад. Ты спишь в простынях из египетского хлопка в пентхаусе, за который платит моя компания. Ты должна мне столько, что тебе не расплатиться до конца своих дней.


– Я думала это была любовь. Твоя забота.


– Это и есть любовь, – он внезапно ударил ладонью по столу, отчего карандаши подпрыгнули, – Я создал для тебя мир, где ты можешь творить, не думая о хлебе насущном. Но у этого мира есть цена. Сейчас наступил срок платежа. Если проект Орион не будет сдан по этой смете, банк арестует счета холдинга. И первой, кого раздавит этот обвал, будешь ты.


Он выпрямился и вытащил из внутреннего кармана пиджака золотую ручку. Ту самую, которую подарил мне на первый месяц нашего

партнерства.


– Твоя подпись, Аврора. И всё останется как прежде. Мы поедем в отпуск, я куплю тебе ту студию в Милане. Никто никогда не узнает об этих опорах. Здания стоят десятилетиями на честном слове.


Я смотрела на ручку, и она казалась мне кинжалом.


– А если оно рухнет? – спросила я, и мой голос прозвучал как шелест сухой бумаги.


Адам мягко улыбнулся и коснулся моей шеи, там, где под кожей билась жилка.


– К тому времени мы уже будем строить города на Марсе, дорогая. Подписывай. Не разочаровывай своего создателя.


Я посмотрела на чертеж. Мои мечты о великой карьере, мои амбиции, моя любовь к этому человеку – всё теперь сводилось к одному росчерку пера, который либо закрепит мою золотую клетку навечно, либо превратит меня в соучастницу катастрофы.


Ручка в моих пальцах казалась неподъемной, словно она была вылита из того самого дешевого бетона, который теперь должен был лечь в основание Ориона. Я смотрела на белизну бумаги, на пустую строку под титулом ведущий архитектор, и чувствовала, как в кабинете становится невыносимо мало кислорода.


Адам стоял за моей спиной. Я не видела его лица, но кожей ощущала его тепло, его властное присутствие. Его ладонь легла на мое плечо – тяжелая, уверенная, успокаивающая.


– Сделай это, Аврора, – прошептал он над моим ухом, – Сделай это ради нас. Ради того будущего, которое я для тебя построил. Ты ведь веришь мне?


Я закрыла глаза. Перед мысленным взором пронеслись последние месяцы: его восхищенные взгляды, наши споры о пропорциях Парфенона, то, как он бережно укрывал меня пледом, когда я засыпала над эскизами. Если он говорит, что всё будет в порядке, значит, так и есть. Он гений. Он титан этой индустрии. Разве может он ошибаться? Разве может он сознательно разрушить то, что мы создали вместе?


Я открыла глаза и быстрым, нервным движением поставила подпись. Резкий росчерк перечеркнул мою прежнюю жизнь.


Адам сразу же забрал папку. Его движения стали стремительными, в глазах вспыхнул азарт. Он притянул меня к себе и крепко обнял, зарываясь лицом в мои волосы.


– Умница, – выдохнул он, – Моя смелая Аврора. Теперь нас ничто не остановит.


В ту ночь мы пили шампанское на террасе его пентхауса. Город лежал у наших ног, мерцая миллионами огней, и мне казалось, что каждый из этих огней салютует нашему союзу. Адам был нежен, как никогда. Он говорил о нашем следующем проекте – опере в Дубае, о выставке моих личных работ в Лондоне.


Я слушала его, и страх, ледяной коркой сковавший сердце в кабинете, начал таять. Я верила, что моя подпись была лишь формальностью, жертвой, которую нужно принести на алтарь великого искусства.


Следующие недели превратились в бесконечный праздник. Адам заваливал меня подарками, будто пытался заглушить голос моей совести шумом дорогих покупок. Новое кольцо с редким розовым бриллиантом. Путешествие на выходные в Венецию. Личный счет в швейцарском банке, на который упал бонус за успешный запуск Ориона.


– Ты заслужила это, Аврора Вэнс, – говорил он, поднимая бокал за ужином, – Ты доказала, что ты не просто талантливый дизайнер, а человек, способный принимать жесткие решения. Ты стала взрослой.


Я улыбалась в ответ, стараясь не думать о том, что эта взрослость пахнет компромиссом. Каждый раз, когда в новостях упоминали строительство Ориона, я переключала канал. Каждый раз, когда видела грузовики со стройматериалами, едущие в сторону площадки, я отворачивалась.


Я создала внутри себя идеальную архитектурную форму – комнату без окон и дверей, куда я заперла свою совесть. Ключ я отдала Адаму. Я верила ему больше, чем самой себе, потому что любить его было легче, чем осознавать, во что я превратилась.


Но иногда, глубокой ночью, когда Адам спал рядом, я смотрела на свои руки в лунном свете. Они казались мне чужими. Эти руки только что подписали смертный приговор моей профессиональной чистоте. Но потом он шевелился во сне, обнимал меня, и я снова проваливалась в сладкое забытье, убеждая себя, что любовь оправдывает всё. Даже ложь, залитую в фундамент.


Глава 4.

Слова Адама всегда были для меня чертежами реальности. Если он говорил, что стена должна быть здесь – я видела ее из бетона и стали. Если он говорил, что моя подпись под фальшивыми актами это акт любви, я верила в это так же слепо, как верят в законы физики.


Но в тот вечер в нашем пентхаусе воздух стал тяжелым, как перед обрушением свода.


Адам стоял у бара, помешивая лед в стакане. Его движения были плавными, почти гипнотическими. Он выглядел уставшим, но это была та благородная усталость полководца, которая всегда вызывала у меня желание подойти и прижаться к его спине.


– Аврора, – тихо позвал он, не оборачиваясь, – Ты знаешь, как много поставлено на карту с проектом

Орион. Инвесторы начинают нервничать из-за задержек.


– Я знаю, любимый. Мы ведь всё подписали, разве нет? – я подошла ближе, надеясь на тепло.


– Этого мало. Нам нужен Бернард Лаудер. Если он не подтвердит следующий транш, всё, что мы строили, наши счета, твоя будущая студия, сама наша жизнь сложится как карточный домик.


Он повернулся, и в его глазах я увидела не привычную сталь, а что-то новое. Какую-то темную, вязкую решимость.


– Лаудер специфический человек, – продолжал Адам, подходя ко мне вплотную.


Он взял мою руку и начал медленно поглаживать браслет на запястье.


– Он эстет. Он ценит красоту так же сильно, как власть. И он одержим тобой с того самого вечера в галерее.


У меня внутри что-то оборвалось. Мелкая, холодная дрожь прошла от затылка к лопаткам.


– О чем ты говоришь, Адам?


– Он согласен разблокировать финансирование, – Адам сделал паузу, и его голос стал еще мягче, еще убедительнее, – Но он хочет провести одну ночь с женщиной, которая спроектировала Орион. С тобой.


Мир вокруг меня на мгновение потерял резкость. Я ждала, что он рассмеется. Что это какая-то чудовищная проверка моей преданности или глупая шутка. Но Адам был серьезен. Более того, он смотрел на меня с нежностью – той самой, которой он одаривал меня, когда я принимала трудные решения.


– Ты предлагаешь мне переспать с ним ради денег? – мой голос сорвался на шепот.


– Я предлагаю тебе спасти нас, – отрезал он, и его пальцы сильнее сжали мое запястье, – Это просто ночь, Аврора. Физический акт, не имеющий значения для того, что между нами. Ты ведь сама говорила, что пустота честнее всего. Считай это пустой комнатой, которую нужно просто пройти, чтобы попасть в наш новый дворец.


Я смотрела на него и видела чужака. Но мой мозг, уже отравленный месяцами зависимости и сладкого яда, отчаянно пытался найти ему оправдание. Он делает это не для себя. Он делает это для меня. Чтобы меня не посадили за те бумаги, которые он заставил меня подписать. Чтобы я не потеряла всё.


– Ты просишь меня стать товаром, – сказала я, чувствуя, как слезы обжигают глаза.


– Я прошу тебя быть сильной, – Адам взял мое лицо в ладони, заставляя смотреть на него, – Ты мой лучший проект. Ты часть меня. Если ты сделаешь это, ты навсегда закроешь вопрос нашего долга. Мы будем свободны. По-настоящему свободны от банков, от Лаудера, от всех. Один раз, Аврора. Разовое вложение ради вечности.


Он поцеловал меня в лоб. Это был поцелуй Иуды, завернутый в кашемир и запах дорогого парфюма.


– Ты ведь любишь меня? Ты ведь доверяешь мне? – прошептал он.


В этот момент я поняла, что Орион уже рухнул. Не из-за марки стали или плохого бетона. Он рухнул прямо здесь, в этой гостиной. Но страх потерять Адама, страх остаться никем в том огромном мире, который он мне подарил, был всё еще сильнее чувства собственного достоинства.


Я посмотрела на свои чертежи на столе. Прямые линии, идеальные углы. И я надломленная, искривленная его волей. Я поняла, что Адам Скотт никогда не строил для меня дом. Он строил для меня витрину. И теперь он просто решил выставить товар на продажу.


– Я, – я замялась, глядя в его серые, как холодный сланец, глаза, – Если ты говоришь, что это спасет наше будущее.


– Спасет, любимая. Я обещаю.


– Хорошо, – это слово упало между нами, как тяжелая бетонная плита.


Я не узнала собственный голос. Он был сухим, плоским, выжженным до основания. В ту секунду, когда я произнесла это согласие, внутри меня что-то окончательно схлопнулось – маленькая сингулярность, поглотившая остатки той Авроры Вэнс, которая когда-то верила в эстетику и правду.


Адам не вскрикнул от радости, не бросился меня благодарить. Он просто кивнул, и в его глазах промелькнуло пугающее удовлетворение архитектора, чей расчет оказался верен. Сопротивление материала было преодолено.


– Я знал, что ты поймешь, – мягко сказал он, выпуская мое лицо из ладоней, – В десять за тобой приедет машина. Надень то черное платье с открытой спиной. Лаудер любит детали.


Машина ехала по ночному городу бесшумно, как катафалк. Я смотрела в окно на неоновые вывески, и они казались мне помехами в неисправном чертеже. Я пыталась вызвать в себе гнев, отвращение, хоть какую-то искру протеста, но ощущала только гулкую, звенящую пустоту. Адам был прав: пустота честнее всего. В ней нечему болеть.


Номер в отеле встретил меня приглушенным светом и запахом лилий – цветов, которые в моем сознании теперь навсегда будут пахнуть смертью. Бернард Лаудер, человек, чьи подписи решали судьбы небоскребов, был вежлив. Он предложил мне вино. Он говорил о пропорциях фасадов Ориона. Но я видела, как его взгляд скользит по моей коже, оценивая инвестицию, которую Адам Скотт передал ему в пользование.


Я закрыла глаза. Я выстроила в уме здание – идеальный куб без окон. Я вошла в него и заперла за собой дверь. Всё, что происходило дальше, происходило не со мной. Это происходило с физической оболочкой, которую Адам так старательно облекал в шелк и бриллианты.


– Мисс Вэнс, – прохрипел он.


Его голос был влажным, неприятным.


– Адам не преувеличивал. Вы истинное произведение искусства.


Он подошел ближе, и я инстинктивно задержала дыхание. Мой разум отчаянно пытался зацепиться за что угодно: за геометрию лепнины на потолке, за узор ковра, лишь бы не ощущать реальности.


Когда его рука – тяжелая, с короткими пальцами и массивным перстнем легла мне на плечо, меня прошиб холодный пот. Кожа под его ладонью мгновенно отозвалась мелкой, неконтролируемой дрожью отвращения. Это было физическое неприятие, биологический бунт каждой клетки моего тела.


– Не нужно дрожать, Аврора, – прошептал он мне в самое ухо.


Его теплое, пахнущее виски дыхание коснулось моей шеи, и меня едва не вырвало.


– Мы ведь оба знаем, зачем вы здесь. Цена спасения Ориона очень высока.


Он начал расстегивать молнию на моем платье. Звук бегунка по ткани казался оглушительным. Я закрыла глаза, уходя в ту самую пустую комнату, о которой говорил Адам. Бетон. Арматура. Статика. Я представляла себя колонной, неодушевленным предметом из камня, который невозможно оскорбить, потому что у него нет нервных окончаний.


Близость с Лаудером была лишена даже намека на страсть. Это была сделка, оформленная в движениях тел. Его прикосновения были неуклюжими и властными, он брал то, что было куплено, с жадностью человека, привыкшего получать всё по первому требованию.


Каждое его движение внутри меня ощущалось как грубое нарушение границ моей личности. Я чувствовала тяжесть его тела, слышала его тяжелое, прерывистое дыхание, и в моем сознании это превращалось в шум строительной техники, разрушающей мой внутренний храм.


Я смотрела на спинку кровати, вцепившись пальцами в простыни так сильно, что ногти вонзались в ладони. Я ненавидела его податливую, стареющую плоть. Ненавидела звук его удовлетворенного стона. Но больше всего я ненавидела Адама, который сейчас, вероятно, спокойно пил кофе, зная, в какую бездну он меня толкнул.


В моменты, когда его лицо оказывалось слишком близко, и я видела расширенные поры на его носу и капли пота на лбу, во мне вспыхивало такое яростное отвращение, что я едва сдерживала крик. Это было чувство предельной загрязненности, которую не смыть ни одной водой мира. Я была не партнером, не любовницей – я была взяткой. Живой, дышащей валютой.


Когда всё закончилось, он откинулся на подушки, тяжело дыша. В комнате повисла тишина, отравленная запахом свершившегося предательства.


– Вы свободны, мисс Вэнс, – сказал он, даже не глядя на меня, – Передайте Скотту, что транш будет подтвержден утром. Вы оправдали ожидания.


Я встала, стараясь не смотреть на смятые простыни. Мои движения были механическими, как у сломанной куклы. Одеваясь, я чувствовала, как платье липнет к коже, словно оно было пропитано грязью.


Выйдя из отеля, я долго стояла под холодным ночным дождем. Я надеялась, что капли смоют это ощущение чужих рук, чужого веса, чужого дыхания. Но я знала, это отвращение теперь встроено в мой фундамент.


Я возвращалась к Адаму не как любимая женщина, а как выпотрошенный проект. И когда я увидела его лицо в свете ламп пентхауса, я поняла: самое страшное не то, что сделал со мной Лаудер. Самое страшное это то, что Адам позволил этому случиться, а я позволила ему позволить.


– Всё прошло успешно? – спросил он, не оборачиваясь.


В его голосе не было и тени сочувствия. Только деловой интерес.


– Документы подписаны, Адам. Твой проект спасен, – я прошла мимо него, чувствуя, как подкашиваются ноги.


– Наш проект, Аврора, – поправил он холодным, ровным тоном, – И не нужно этого драматизма. Ты сделала то, что должна была сделать ради своего статуса. Теперь иди в душ. Через три часа у нас встреча с подрядчиками по бетону. Ты должна выглядеть безупречно.


Я остановилась и посмотрела на его затылок. Моя любовь к нему, та огромная, всепоглощающая сила, которая заставляла меня дышать его воздухом, вдруг превратилась в пепел. На её месте росло нечто новое – черное, холодное и очень острое.


Глава 5.

Если раньше Адам Скотт был для меня архитектором мечты, то теперь он стал надзирателем моей тюрьмы, стены которой он же и спроектировал. После той ночи в Астории что-то в нем окончательно переменилось. Он больше не считал нужным играть в заботу или наставничество. Маска была снята, за ней скрывался механизм – эффективный, безжалостный и абсолютно холодный.


Он знал, что я сломлена. И он решил использовать эту ломку, чтобы окончательно переплавить мою личность под свои нужды.


На следующее утро после Лаудера он разбудил меня в шесть часов, просто включив ослепительный свет в спальне.


– Вставай, Аврора. Твоя кожа выглядит серой, – бросил он, даже не глядя на меня, – В ванной тебя ждет косметолог и новый детокс-рацион. Мы не можем позволить твоему виду портить репутацию компании на сегодняшнем приеме.


Я попыталась натянуть одеяло до подбородка, чувствуя, как внутри всё сжимается от одного его голоса.


– Адам, я не могу, мне нужно время.


Он подошел к кровати и одним резким движением откинул одеяло. Его взгляд был ледяным, лишенным даже капли сочувствия.


– Время это ресурс, который ты вчера продала за спасение своей карьеры. У тебя его больше нет. Твое тело, твое лицо и твой мозг теперь активы холдинга. Приведи себя в порядок.


Теперь каждый мой шаг был под его надзором. Он нанял мне ассистентку, которая на самом деле была конвоиром: она следила за тем, что я ем, с кем говорю по телефону и сколько калорий сжигаю в зале. Адам лично проверял мои эскизы и, если видел в них хотя бы намек на прежнюю мягкость или волю, просто рвал листы, заставляя переделывать всё с нуля.


Вечерами, когда мы оставались в пентхаусе, он устраивал мне психологические допросы под видом анализа стратегии.


– О чем ты думала сегодня на совещании, когда смотрела в окно? – спрашивал он, медленно потягивая виски.


– Ни о чем, Адам. Просто устала.


Он подходил и резко хватал меня за подбородок, заставляя смотреть прямо в его стальные глаза.


– Ты думала о жалости к себе. Я чувствую этот запах слабости. Ты должна быть как бетон, Аврора. Бетон не чувствует усталости. Он просто держит конструкцию. Если я увижу, что ты даешь трещину, я залью тебя новым слоем контроля. Ты поняла меня?


– Да, – шептала я, стараясь не моргать.


Психологическая ломка была почти физической. Я начала забывать, каково это хотеть чего-то самой. Я одевалась в то, что он выбирал. Я проектировала здания, которые были его отражением – холодные, доминирующие, подавляющие человеческий масштаб. Мои амбиции превратились в страх разочаровать его, потому что за разочарованием следовала новая стадия наказания – холодное молчание или новые финансовые ловушки.


Я смотрела в зеркало и видела идеальный чертеж женщины. Ни одной лишней линии. Ни одной живой эмоции. Бледная кожа, затянутые в тугой узел волосы, пустые глаза. Адам Скотт создал свой лучший проект – Аврору Вэнс, которая больше не существовала как человек.


Я была его тенью, его инструментом, его вещью. Он вытравил из меня всё живое, заменив кровь ледяным расчетом. Но глубоко внутри, там, куда не мог дотянуться его контроль, в самой темной каверне моего сознания, начала кристаллизоваться ненависть. Такая же холодная и прочная, как его любимый гранит.


Однажды ночью, когда он спал, я вышла в гостиную и открыла ноутбук. Я долго смотрела на папку с документами по Ориону. В моей голове, выжженной его диктатурой, вдруг вспыхнула четкая, яркая мысль: здание с дефектом в фундаменте не может стоять вечно. И человек, построивший свою власть на чужом унижении – тоже.


Я замерла, когда холодный свет экрана отразился в его глазах. Адам стоял в дверях кабинета, и в этот момент он перестал быть человеком. Он был стихией, разрушительной и неуправляемой.


– Ты, – его голос был тихим, вибрирующим от ярости, которая копилась в нем годами, – Ты решила, что можешь войти в мое святилище?


Я не успела закрыть крышку. Он преодолел расстояние между нами в два прыжка. Его рука, тяжелая и быстрая, как строительный молот, обрушилась на мое лицо. Вспышка боли ослепила меня, я отлетела в сторону, сшибая стул. Вкус крови во рту стал мгновенным подтверждением того, что все правила окончательно стерты.


Он не остановился. Ярость превратила его движения в механическую атаку. Он хватал меня за волосы, заставляя смотреть на экран, где были открыты файлы с его офшорами. Каждый удар сопровождался его рыком.


– Я создал тебя. Я вылепил тебя из грязи. И ты решила, что можешь копаться в моих делах?


Я лежала на полу, чувствуя, как по щеке течет что-то теплое и липкое. Мой пентхаус, мой дворец, превратился в камеру пыток. Адам тяжело дышал, возвышаясь надо мной, и в его взгляде не осталось ни капли той изысканной харизмы, которая когда-то меня покорила. Там была только голая, первобытная жажда доминирования.


– Ты думала, Лаудер был случайностью? – он наступил ботинком на мою ладонь, сдавливая пальцы, – Ты думала, это был разовый компромисс?


Я вскрикнула от боли, но он лишь сильнее надавил.


Адам наклонился, схватил меня за горло и приподнял, заставляя встать на колени. Его лицо было в нескольких сантиметрах от моего – искаженное маской безумия и контроля.


– Слушай меня внимательно, Аврора Вэнс. Архитектор в тебе умер сегодня ночью. Ты больше не дизайнер. Ты мой актив. Моя личная шлюшка, которую я буду сдавать в аренду каждому, кто подпишет мне нужный контракт.


Он отшвырнул меня к стене. Я ударилась затылком, и мир на мгновение померк.


– Ты будешь спать с кем я скажу, когда я скажу и как я скажу, – его голос снова стал ледяным, деловым, что было еще страшнее его крика, – Лаудер был только началом. У меня длинный список партнеров, которые хотят прикоснуться к искусству. Ты окупишь каждый цент, потраченный на эти бриллианты и это жилье. Твоя жизнь теперь это обслуживание моих интересов.


Он вышел, захлопнув дверь и повернув ключ снаружи. Я осталась в темноте, на полу, среди обломков своей разрушенной жизни.


Тело ныло от боли, лицо опухало, но в глубине моего сознания, там, где раньше жила любовь и амбиции, зажглось нечто новое. Это была не просто ненависть. Это был холодный, инженерный расчет.


На следующее утро в моей новой роли началось не с кофе, а со льда. Адам вошел в спальню в семь утра. Он был безупречен – выбрит, свеж, в хрустящей рубашке, словно и не было ночного безумия, разбитых губ и криков. Он бросил на кровать пакет из элитной клиники.


– Приложи это к скуле. Через два часа приедет гример, она должна скрыть следы твоей неосторожности, – произнес он, глядя на меня так, будто я была бракованной партией мрамора, которую еще можно отполировать.


Я молчала. Я смотрела на свои руки, на которых отчетливо проступали синяки в форме его пальцев. Внутри меня было тихо. Так тихо бывает в эпицентре взрыва.


Гримерша, молчаливая женщина с холодными руками, работала над моим лицом почти час. Она накладывала плотный слой профессионального грима, скрывая багровые пятна, превращая меня в фарфоровую куклу. Адам стоял в дверях, наблюдая за процессом.


– Сделай губы ярче, – скомандовал он, – Сегодня она должна выглядеть вызывающе. Мы едем на встречу с инвесторами Северного узла.


Когда она закончила, из зеркала на меня взглянула незнакомка. Глаза казались огромными и бездонными, в них застыла ледяная пустыня. Это было лицо женщины, у которой отобрали имя и дали взамен серийный номер.


Адам подошел, взял меня за подбородок и повернул голову вправо, затем влево.


– Почти идеально. Надень красное платье от Valentino. То, что с разрезом до бедра. И забудь про белье. Сегодня ты должна напоминать им, ради чего они вкладывают деньги в мои проекты.


Ресторан был закрыт для специальных гостей. Трое мужчин – жирные, лоснящиеся от власти и осознания собственной безнаказанности сидели за круглым столом. Когда мы вошли, разговоры стихли.


– Господа, – голос Адама звучал бархатисто и уверенно.


Он положил руку мне на талию, и я почувствовала, как его пальцы слегка впились в плоть.


– Позвольте представить вам мой главный архитектурный шедевр. Аврора.


Он не представил меня как архитектора. Он представил меня как блюдо.


Весь вечер я была декорацией. Я сидела между двумя мужчинами, чьи руки случайно касались моего колена, чьи взгляды раздевали меня прямо за столом под одобрительным присмотром Адама. Он улыбался, подливал им вино и обсуждал проценты откатов, пока я превращалась в липкую лужу отвращения.


– Знаешь, Скотт, – произнес один из них, грузный мужчина с сальными волосами, наклоняясь ко мне почти вплотную,– Я всегда ценил твой вкус. Недвижимость это хорошо, но такая движимость это куда интереснее.


– Для моих друзей всё самое лучшее, – отозвался Адам.


Его взгляд встретился с моим. В нем было предупреждение.


Попробуй только сорваться.


Ближе к полуночи Адам наклонился ко мне и прошептал, обдавая запахом дорогого табака.


– Лаки хочет показать тебе свою коллекцию гравюр в номере наверху. Будь ласкова с ним, Аврора. От его подписи зависит, построим ли мы тот мост через залив, о котором ты так мечтала.


Я встала. Мои движения были плавными, заученными. Я была идеально настроенным инструментом.


В лифте, глядя на свое отражение, я поняла: Аврора Вэнс действительно умерла. Осталась лишь оболочка, заполненная чистой, дистиллированной ненавистью. Я шла в номер к чужому мужчине не как жертва. Я шла туда как шпион в тыл врага. Каждый их стон, каждое прикосновение, каждое слово, брошенное ими в порыве похоти, теперь становилось моим оружием.


Глава 6.

Прошло две недели. Две недели я жила в режиме призрака: днем безупречный фасад в офисе, ночью товар в номерах отелей. Но внутри меня, за выжженной пустыней отвращения, созрело решение. Я собрала сумку. Немного наличных, старый ноутбук, который он не проверял, и пара вещей из прошлой жизни. Никаких бриллиантов. Никакого шелка, пахнущего его контролем.


Я дождалась, когда Адам уйдет на вечерний раунд гольфа, и вышла к лифту. Сердце колотилось о ребра, как пойманная птица.


– Далеко собралась, Аврора?


Голос прозвучал из тени коридора, спокойный и тягучий, как патока. Адам не ушел. Он сидел в кресле, которое я не заметила в полумраке, и в руках у него был планшет. Его лицо освещалось холодным сиянием экрана.


– Я ухожу, Адам, – я постаралась, чтобы голос не дрогнул, – Оставь себе всё: счета, долги, этот проклятый пентхаус. Я подпишу любые отказы от авторских прав. Просто исчезни из моей жизни.


Он тихо рассмеялся – звук, от которого у меня по коже поползли ледяные мурашки.


– Ты действительно думаешь, что я позволил бы такому активу просто уйти? Ты не здание, Аврора. Из здания можно выйти. Ты часть моей цифровой экосистемы.


Он развернул планшет ко мне.


На экране замелькали кадры. Высокое разрешение, идеальный ракурс. Номер в Астории. Лаудер. Затем Лаки. И я. Мое лицо, искаженное отвращением, которое камера превращала в экстаз. Мои татуировки на спине, отчетливо видные в свете софитов, которые, как я теперь поняла, были спрятаны в датчиках пожаротушения.


– Это профессиональная съемка, – прошептала я, чувствуя, как пол уходит из-под ног.


– Конечно, – кивнул он, – Я не доверяю случайностям. Эти видео твоя пожизненная страховка моей лояльности. Один клик, Аврора. И твоя мама в уютном пригороде увидит, как ее дочь строит карьеру. Один клик, и совет архитекторов навсегда аннулирует твою лицензию по этическим соображениям. Ты станешь не просто никем. Ты станешь грязным анекдотом.


Я смотрела на него и видела не мужчину, не любовника и даже не просто тирана. Я видела профессионального хищника. В этот момент пазл сложился. Все его случайные встречи, его финансовые трудности, его забота – всё это было частью одного генерального плана.


Он не влюблялся в меня. Он проводил тендер. Он искал молодую, амбициозную, одинокую девушку с талантом, которую можно было бы сломать и превратить в идеальный инструмент для шантажа инвесторов. Я была не музой. Я была наживкой, которую он методично заглатывал вместе с моей душой.


– Ты делал это раньше, – произнесла я, и эта догадка обожгла меня сильнее, чем его удары, – Те девушки, что были до меня.


– Они были менее талантливы, – пожал он плечами, вставая и подходя ко мне, – Ты мой венец. Ты умна, ты красива, и ты теперь полностью принадлежишь мне. У тебя нет выхода, потому что все выходы заминированы мной.


Он подошел вплотную и коснулся моей щеки кончиками пальцев. Я не отстранилась. Я окаменела.


– Теперь поставь сумку на место, – нежно сказал он, – Завтра у нас встреча с министром транспорта. Ему очень нравятся брюнетки с тяжелым взглядом. И не забудь улыбнуться, дорогая. Камера любит твою улыбку.


Я стояла посреди своего золотого склепа и понимала: я не просто в тюрьме. Я внутри его сложнейшей инженерной системы. Адам Скотт не строил дома. Он строил капканы. И я была первым зверем, который осознал, что капкан это и есть его настоящий дом.


Я медленно опустила сумку на пол. Звук удара ткани о паркет прозвучал как выстрел, ставящий точку в моей последней попытке быть свободной.


Адам удовлетворенно кивнул. В его жесте не было триумфа – только будничное спокойствие человека, который подтянул разболтавшийся болт в механизме. Он подошел ко мне, и я невольно втянула голову в плечи. Страх перед ним стал физическим, он жил в моих мышцах, в моем прерывистом дыхании.


– Умница, – мягко произнес он, проводя тыльной стороной ладони по моей щеке, – Ты ведь понимаешь, что я сильнее. У меня есть ресурсы, связи, и теперь твоя репутация в этом планшете. Куда бы ты ни пошла, ты будешь видеть мой силуэт.


Я молчала, глядя в пол. Я знала, что он прав. Адам Скотт не был просто человеком, он был системой. За ним стояли адвокаты, политики и те самые инвесторы, которым он меня одалживал. У меня не было никого. Моя мама, мои старые друзья – они жили в мире, где добро побеждает зло, но в мире Адама добро было лишь неудачно спроектированным фасадом.


Следующие недели превратились в бесконечный, серый цикл подчинения. Я больше не пыталась бороться. Я даже не пыталась думать о побеге. Каждый раз, когда в моей голове вспыхивала искра протеста, я вспоминала его лицо в ту ночь, когда он меня избил, и холодные кадры видео на планшете.


Я стала идеальным инструментом.


В офисе. Я проектировала то, что он велел, подписывала любые экспертизы и молчала, когда видела явные нарушения в закупках материалов.


На приемах. Я была его бриллиантом. Я научилась улыбаться министрам и банкирам, чувствуя их руки на своей талии и зная, что Адам наблюдает за этим с одобрением.


В спальне. Я была тенью. Я позволяла ему делать со мной всё, что он хотел, отключая сознание и уходя в глухую внутреннюю эмиграцию.


Он полностью контролировал мой телефон, мою почту и мои передвижения. Но самым страшным было то, что он начал контролировать мои мысли. Я ловила себя на том, что пытаюсь предугадать его желания, чтобы избежать его гнева. Я начала верить, что без него я действительно ничто, грязный анекдот, как он и обещал.


Мой талант архитектора начал угасать. Без свободы воли творчество невозможно. Мои чертежи стали сухими, бездушными копиями его стиля. Я больше не видела в зданиях жизни – я видела в них только бетонные клетки, подобные той, в которой жила сама.


Я была живым памятником его власти. Адам Скотт построил на моем страхе самый прочный свой фундамент. Я не строила планов мести, я не копировала файлы. Я просто ждала конца дня, чтобы уснуть и на несколько часов перестать быть Авророй Вэнс.


Однажды вечером мы стояли на балконе, глядя на строящийся Орион. Адам приобнял меня за плечи, и я покорно прислонилась к нему.


– Посмотри, – сказал он, указывая на остов здания, – Это мы. Прочные, высокие, недосягаемые для толпы. Ты ведь теперь счастлива, что не сделала ту глупость и не ушла?


– Да, Адам, – прошептала я, чувствуя, как внутри всё окончательно замерзает, – Я счастлива.


Я смотрела вниз, на далекие огни машин, и в глубине души знала: я никогда не спрыгну. И никогда не уйду. Я буду стоять здесь столько, сколько он позволит, потому что его воля полностью заменила мою собственную. Капкан захлопнулся, и я добровольно перестала грызть свою лапу, чтобы спастись.


День открытия комплекса Орион стал днем окончательного триумфа Адама Скотта и моими похоронами как личности. Здание возвышалось над городом – холодный обелиск из стекла и титана, памятник его безграничному эго. Для всех это был шедевр современной архитектуры, но я знала, что за этим фасадом скрываются тонны некачественной стали, купленные молчания и моя растоптанная жизнь.


Адам стоял перед сотнями камер, сияющий и величественный. Его рука собственнически покоилась на моем плече. На мне было платье, выбранное им – облегающее, цвета оружейной стали, которое делало меня похожей на часть интерьера.


– Этот проект не был бы возможен без вдохновения моей прекрасной Авроры, – произнес он в микрофоны, и толпа взорвалась аплодисментами.


Я послушно улыбнулась. Эта улыбка была результатом месяцев тренировок перед зеркалом под его надзором. В ней не было тепла, только механическое сокращение мышц. Я больше не чувствовала гордости за здание. Я вообще ничего не чувствовала.


После торжественной части мы поднялись в пентхаус Ориона – вершину его империи. Адам закрыл массивную дверь, отсекая шум праздника. Он подошел к панорамному окну и долго смотрел на город, который теперь лежал у его ног.


– Мы сделали это, – сказал он, не оборачиваясь, – Ты видишь? Все эти люди внизу, они лишь муравьи. А мы те, кто рисует их мир.


Он подошел ко мне и начал медленно снимать с меня украшения – те самые, что были куплены на деньги Лаудера и Лаки. Ожерелье, серьги, браслеты. С каждым снятым предметом я чувствовала, как от меня отваливаются куски моей старой идентичности.


– Тебе больше не нужно имя, Аврора, – прошептал он, касаясь губами моей шеи, – Тебе не нужны амбиции. Твои руки будут рисовать только мои идеи. Твой голос будет звучать только тогда, когда я захочу его услышать. Ты часть Ориона. Ты часть меня.


Я не протестовала. Я даже не моргнула, когда он грубо развернул меня к зеркалу.


– Смотри, – скомандовал он, – Что ты видишь?


– Тебя, Адам, – ответила я ровным, безжизненным голосом.


И это была правда. В отражении я больше не видела той девушки, которая когда-то пришла в его офис с папкой эскизов и мечтой изменить мир. Я видела пустоту, заполненную его волей. Мои глаза были зеркалами, в которых отражался только он.


В ту ночь он окончательно стер границы. Он не просто владел моим телом, он инсталлировал свой разум в мой. Я поймала себя на том, что думаю его фразами, оцениваю людей его категориями, презираю слабость так же, как он. Мой страх перерос в стадию абсолютного принятия – так узник начинает любить свои цепи, потому что они единственное, что связывает его с реальностью.


Адам лег в постель и притянул меня к себе. Его объятия больше не пугали меня, они были естественны, как бетонный фундамент, который не дает зданию рухнуть.


– Ты мой лучший проект, – сонно пробормотал он, закрывая глаза, – Идеальная форма. Без изъянов.


Я лежала в темноте, слушая мерный гул вентиляции Ориона. Здание дышало вместе с нами. Я понимала, что никогда не уйду, никогда не заговорю и никогда не предам его. Не потому что я его люблю, а потому что меня больше нет. Есть только Адам Скотт и его тень, запертая в теле женщины по имени Аврора.


Архитектура – это искусство организовывать пространство. Адам организовал мое пространство так, что в нем не осталось места для меня самой. Орион был закончен. И я была закончена вместе с ним.


В небе над городом горели холодные звезды, но я их не видела. Мой мир теперь ограничивался периметром его владений, и в этом маленьком, совершенном аду я наконец нашла свой покой – покой камня, который перестал чувствовать боль.


Глава 7.

Дни превратились в бесшовную ленту из дорогой ткани и холодного кафеля. Мечта о большой архитектуре, о линиях, которые меняют горизонт, окончательно рассыпалась в пыль. Теперь моим главным чертежом было расписание встреч, которое Адам присылал мне на телефон каждое утро.


Я больше не держала в руках карандаш. Моими инструментами стали помада, высокие каблуки и умение молчать, когда мужчины в костюмах за пять тысяч долларов обсуждали меня так, словно я была новой моделью яхты.


Моя жизнь была выстроена по строгому графику, исключающему любые проявления воли.


Утро. Три часа в спортзале и спа-салоне. Мое тело должно было оставаться безупречным материалом – без единого изъяна, без единого признака усталости.


День. Декоративное присутствие в офисе. Адам заставлял меня сидеть в его кабинете, пока он вел переговоры. Я была живым доказательством его статуса – трофеем, который он демонстрировал партнерам.


Вечер. Ужины с продолжением. Министры, девелоперы, главы корпораций. Я заходила в номера отелей, как заходят в лифт – механически, не глядя на кнопки.


Моя индивидуальность стиралась с каждым новым клиентом. Я научилась отключать сознание в тот момент, когда закрывалась дверь номера. Я представляла, что я просто пустая комната, облицованная белым мрамором. Люди заходят, оставляют следы, уходят, но сам мрамор остается холодным и безучастным.


Иногда, проезжая мимо Академии художеств, где я когда-то училась, я видела студентов с тубусами и испачканными краской руками. Они казались мне существами с другой планеты. Я больше не помнила, каково это хотеть построить здание, которое приносило бы людям радость.


– Зачем тебе рисовать, Аврора? – говорил Адам, когда заставал меня смотрящей на пустой лист бумаги, – Ты сама произведение искусства. Зачем создавать копии, когда ты оригинал, принадлежащий мне?


Он методично уничтожал во мне творца. Он знал, пока во мне жива искра созидания, я опасна. Поэтому он заменил мою страсть к архитектуре страхом перед его гневом.


В какой-то момент я перестала узнавать себя. В зеркале отражалась Аврора – женщина с тяжелым, потухшим взглядом, в гардеробе которой не было ни одной вещи, которую она выбрала бы сама.


Мой голос стал тихим и монотонным. Я перестала шутить, перестала спорить, перестала даже плакать. Слезы это тоже проявление личности, а во мне не осталось ничего, что могло бы протестовать.


Я была зданием, в котором снесли все внутренние стены. Остался только фасад, за которым гулкая, темная пустота. Моя мечта о дизайне превратилась в дизайн собственного исчезновения.


Адам был доволен. Я стала идеальной тенью. Я не задавала вопросов, когда он забирал мои гонорары. Я не вздрагивала, когда он передавал меня из рук в руки своим деловым партнерам. Я была частью его цифровой экосистемы, его самым прибыльным и самым молчаливым активом.


Вечерами, лежа в кровати в пентхаусе Ориона, я смотрела на ночной город. Город, который я когда-то хотела изменить. Теперь я была лишь одной из миллионов его огней – маленькой точкой, которая светит только потому, что кто-то другой нажал на выключатель.


Прошел год с момента открытия Ориона. В архитектурных справочниках это здание называли вершиной эстетического минимализма. В моей жизни это здание стало склепом.


Адам довел мой распад до совершенства. Теперь он даже не угрожал мне видеозаписями или долгами, в этом не было нужды. Он выстроил мою психику заново, удалив из нее несущие опоры собственного я. Я была как заброшенный долгострой: снаружи бетонная коробка, внутри сквозняки и строительный мусор.


– Завтра прием у мэра, Аврора, – бросил он, не отрываясь от чертежей нового торгового центра, – Наденешь белое. Нужно создать образ чистоты. Контракт на транспортную развязку почти у нас в кармане, мэру нужно расслабиться.


– Хорошо, Адам, – ответила я.


Это хорошо стало моим единственным словом. Оно подходило ко всему. К новому мужчине в дорогом номере, к новому унижению, к новой потере частицы души.


Я помню, как однажды на одном из таких вечеров клиент – стареющий нефтяной магнат спросил меня, о чем я мечтаю. Я долго смотрела на него, пытаясь извлечь из памяти хотя бы один образ. Но там не было ничего. Никаких чертежей, никаких зданий, даже цветов. Только серый шум.


– Я мечтаю, чтобы в комнате было тихо, – наконец ответила я.


Он рассмеялся, приняв это за кокетство, и притянул меня к себе. А я в этот момент думала о том, что бетон набирает максимальную прочность через двадцать восемь дней, а человек теряет её за секунду, если его правильно сломать.


Адам перестал видеть во мне женщину или даже партнера. Я стала частью его интерфейса.


Иногда он заставлял меня стоять обнаженной посреди его кабинета, пока он обсуждал по телефону поставки арматуры. Я была для него как дорогая статуя в холле – предмет, подтверждающий его вкус и его власть. Он мог подойти и поправить мою позу, как поправляют угол наклона лампы, не прерывая разговора.


Это была высшая точка его искусства: он спроектировал человека, который перестал существовать, продолжая дышать. Я была идеальным чертежом пустоты.


Мои руки, когда-то создававшие эскизы великих соборов, теперь были заняты только тем, чтобы поддерживать безупречность фасада. Маникюр, макияж, одежда – это была моя новая архитектура. Единственная, которую он мне оставил.


В одну из ночей, когда Адам спал, я вышла на балкон нашего пентхауса. Ветер на высоте восьмидесятого этажа был ледяным. Я смотрела вниз, на крошечные огни города, и понимала, что у меня даже нет желания прыгнуть. Смерть требует воли, требует решительного шага, требует чувства, что жизнь это ценность, которую стоит прекратить.


А во мне не осталось даже этого.


Я была Орионом. Красивым, холодным, бездушным строением, которое принадлежит Адаму Скотту. Я была его триумфом. Его лучшим вложением. Его абсолютным рабом.


Я вернулась в комнату и легла рядом с ним. Он обнял меня во сне, и я привычно подстроилась под его тело. В этом мире, который он построил для нас двоих, не было окон, не было дверей и не было надежды. Была только статика – вечная, неподвижная и мертвая.


Шли месяца, но время внутри Ориона застыло, превратившись в густой, прозрачный полимер. Мое лицо на обложках глянцевых журналов называли ликом современной музы, не подозревая, что под слоями ретуши и дорогой косметики скрывается маска посмертного слепка.


Я больше не сопротивлялась даже мысленно. Процесс эрозии личности завершился. В архитектуре есть понятие усталость металла, когда после множества циклов напряжения в структуре появляются микротрещины, и она теряет способность нести нагрузку. Моя структура не просто треснула, она превратилась в песок.


Адам стал международным брендом, а я его неотъемлемым дополнением, чем-то вроде логотипа. На приемах в Лондоне, Париже и Дубае я выполняла свою роль безупречно.


– Аврора, дорогая, покажи господину Шейху те наброски фасадов, что мы подготовили, – говорил он, и я открывала планшет.


На самом деле я ничего не рисовала. Эскизы создавали безымянные интерны в подвальных офисах его фирмы, а я лишь выучивала текст, который Адам писал для меня заранее. Я была его голосом, его телом, его визитной карточкой. И когда вечером Шейх или кто-то другой забирал меня в свои апартаменты, я шла туда с той же покорностью, с какой идут на плановый техосмотр.


Я научилась имитировать жизнь так мастерски, что иногда сама верила в свою реальность. Но стоило мне остаться одной перед зеркалом, как я видела лишь отражение пустого пространства, ограниченного рамкой.


Адам довел свои ритуалы до абсолюта. Теперь он даже не прикасался ко мне с прежней жадностью – он владел мной интеллектуально и физически, как владеют операционной системой.


Вечерами он усаживал меня на стул в центре пустой комнаты – той самой, которую он называл своим чистым листом. Он мог часами читать вслух архитектурные манифесты, поглаживая мои волосы, в то время как я смотрела в одну точку на стене. Я была его идеальным слушателем, потому что у меня не было своего мнения. Его слова заполняли мой разум, как жидкий гипс, застывая и не оставляя места ни для одной лишней мысли.


– Ты моя величайшая постройка, Аврора, – шептал он, целуя мои безжизненные пальцы, – Здания со временем ветшают, но ты. Я буду поддерживать твой фасад вечно.


Мечта о дизайне? Она стала сказкой из другой жизни, которую рассказывают детям. Я больше не видела красоты в линиях. Я видела в них только расчеты напряжения и способы удержания веса.


Иногда я смотрела на свои старые студенческие наброски, которые Адам хранил в сейфе как доказательство моего происхождения. На них были странные, летящие формы, полные света и воздуха. Я смотрела на них и не понимала, как человек мог придумать нечто столь неэффективное и хрупкое. Адам научил меня, что всё, что не приносит выгоды или власти это мусор. И я сама была живым подтверждением этой теории.


Мы жили в Орионе – два призрака в стеклянном замке. Он бог своего маленького мира, и я его престол.


Статика. Вечная статика. Здание не падает, пока на него не действует внешняя сила. Но в нашем мире внешних сил больше не существовало – Адам купил или уничтожил их все. Мы остались наедине с нашей пустотой, замурованные в идеальные углы и безупречные поверхности.


Я закрыла глаза, засыпая под мерный ритм его дыхания. Завтра будет новый день, новое платье, новый клиент и то же самое хорошо, которое давно заменило мне душу. Архитектор Адам Скотт закончил свой главный проект. Его Орион сиял над городом, а внутри него, в самом сердце золотого склепа, лежала я – его идеальная, мертвая, бесконечно покорная муза.


Глава 8.

В архитектуре есть понятие предельного состояния. Это момент, когда конструкция еще стоит, но её эксплуатация уже невозможна – она исчерпала свой ресурс.


Я поняла, что достигла этого состояния, когда Адам перестал на меня смотреть. Совсем. Я стала фоном, частью мебели, привычным пятном на периферии его зрения. Мне было тридцать, но под слоями грима и после бесконечных ночей в чужих постелях я чувствовала себя древними руинами, которые проще снести, чем реставрировать.


Утро было холодным и деловым. Адам сидел за тем же столом, где когда-то я подписала свои первые бумаги. Перед ним лежала папка – не с чертежами, а с финансовыми отчетами.


– Аврора, присядь, – бросил он, не поднимая глаз, – Нам нужно обсудить оптимизацию активов.


Я села, сложив руки на коленях. Мои пальцы больше не дрожали – они давно разучились чувствовать.


– Проект Орион продан международному консорциуму. Моя доля выведена в офшоры. Я переезжаю в Сингапур, – голос Адама был ровным, как звук работающего кондиционера, – Но ты остаешься здесь.


Я молчала. Я ждала продолжения, хотя внутри уже всё заледенело.


– Понимаешь, в чем проблема, – он наконец поднял на меня взгляд, и в нем не было даже той ледяной страсти обладания, что раньше, – Ты стала слишком узнаваемой в определенных кругах. Твой имидж музы больше не работает на меня. Ты износилась. Линия твоего подбородка, твой взгляд, партнеры хотят свежей крови.


Он пододвинул ко мне лист бумаги. Это был перечень моих личных долгов.


– Поскольку ты больше не приносишь прибыли, я закрываю твое содержание. Квартира принадлежит холдингу, машины тоже. А вот кредиты, которые я оформлял на твое имя для поддержания твоего образа жизни, это твоя личная ответственность. Как и те налоговые недоимки по твоим гонорарам от Лаудера и остальных.


Я посмотрела на цифру внизу. Она была астрономической. Это был приговор, который невозможно обжаловать.


– Но Адам у меня ничего нет. Ты забирал всё, – мой голос прозвучал как шелест сухой травы.


Он встал и начал собирать вещи в портфель.


– Ты получила бесценный опыт и жизнь в роскоши, о которой девочка из провинции не могла и мечтать. Считай это платой за обучение.


Он подошел ко мне, на мгновение задержался, но не коснулся.


– Кстати, насчет тех видео. Я удалил их со своего облака. Они мне больше не нужны, шантажировать пустое место бессмысленно. Но они остались у некоторых заказчиков. Так что, если начнешь говорить лишнее они всплывут сами собой.


Он посмотрел на часы.


– У тебя есть два часа, чтобы собрать свои вещи. Не бери ничего, что было куплено на счета фирмы. Бриллианты останутся в сейфе, это имущество корпорации.


Я стояла в холле Ориона с одной небольшой сумкой – той самой, с которой пыталась сбежать когда-то. На мне были старые джинсы и свитер, которые чудом сохранились в глубине гардеробной.


Адам прошел мимо меня к лифту, окруженный свитой новых, амбициозных помощников. Среди них была молодая девушка – тонкая, с горящими глазами и папкой эскизов в руках. Он улыбнулся ей той самой улыбкой, которой когда-то купил мою душу.


– Пойдем, Лили, – сказал он ей, – У нас впереди великие дела.


Двери лифта закрылись.


Я вышла на улицу. Небо над Орионом было серым. Я посмотрела на здание, которое считала своим триумфом, и увидела лишь огромную клетку, из которой меня вышвырнули за ненадобностью.


У меня не было работы, не было лицензии, не было имени. Были только миллионные долги и тело, которое помнило каждое унижение.


Я была идеальным проектом. Адам Скотт спроектировал мою жизнь так, что в финале я осталась стоять на пустыре, под обломками собственного существования. Он не просто разрушил мою мечту – он доказал, что я сама была лишь временной конструкцией, которую снесли, когда место понадобилось для нового строительства.


Я пошла прочь по тротуару, сливаясь с толпой муравьёв, которых он так презирал. В моей кармане не было даже телефона – Адам забрал его, сказав, что аппарат корпоративный. Я была свободна. Но эта свобода пахла гарью и нищетой.


Ветер хлестал по лицу, заставляя щуриться. Я шла по проспекту, и каждый шаг по холодному асфальту отдавался в голове гулким эхом. Люди задевали меня плечами, спешили по своим делам, не подозревая, что мимо них движется призрак – женщина, чье имя еще вчера было синонимом успеха, а сегодня стало пустым звуком.


Я засунула руки в карманы старой куртки. Пальцы наткнулись на что-то твердое. Я вытащила находку, это был обломок карандаша, завалявшийся там еще с тех времен, когда я верила, что линии на бумаге могут спасти мир. Графит оставил на коже темный след.


У меня не было плана. Не было адреса, куда пойти. Все те друзья, с которыми мы пили шампанское на террасах, были друзьями Адама. Для них я была лишь приложением к его власти, и теперь, когда он стер меня из системы, я стала для них невидимой.


Я дошла до набережной и обернулась. Орион отсюда казался тонкой иглой, пронзающей небо. Я смотрела на него и не чувствовала ни ненависти, ни боли. Только холодное, техническое понимание: это здание построено на крови, шантаже и лжи. Оно стоит лишь потому, что люди верят в его незыблемость. Но любая конструкция имеет запас прочности.


Адам думал, что выбросил меня на свалку истории. Он считал, что без его ресурсов и его имени я просто горстка строительного мусора. Но он забыл одну важную вещь, которой сам же меня научил: когда здание сносят до самого основания, освобождается место для фундамента чего-то совершенно иного.


Я остановилась у дешевой кофейни, где пахло пережаренными зернами и старым маслом. В витрине я увидела свое отражение. На мне не было грима. Глаза казались провалами в заброшенном шахтном стволе. Но в этой наготе лица была пугающая честность.


Миллионные долги? Они были записаны на Аврору Вэнс – ту, что подписывала бумаги в пентхаусе. Видеозаписи? Они принадлежали миру, из которого меня вышвырнули.


Я поняла, что Адам совершил свою единственную инженерную ошибку. Он лишил меня всего, включая страх. Когда у человека отнимают мечту, репутацию и будущее, он становится абсолютно непредсказуемым элементом. Я больше не была частью его цифровой экосистемы. Я стала вирусом, который он сам выпустил на волю.


Я села на скамейку, достала обломок карандаша и вырвала из найденной в урне газеты чистый клочок поля. Мои пальцы, которые год не держали ничего, кроме бокалов и чужих рук, сначала дрожали. Но потом память мышц взяла свое.


Я не стала рисовать небоскреб. Я набросала схему узла – того самого узла крепления в основании Ориона, который я когда-то изменила по его приказу. Я знала, где находится точка излома. Я знала, какие акты были подделаны.


Адам Скотт улетел в Сингапур строить новые капканы. Но он оставил здесь свой главный памятник. А я осталась здесь, чтобы стать его единственным свидетелем.


Я спрятала клочок газеты в карман. Свобода пахла гарью, да. Но гарь это то, что остается после пожара, расчищающего место для новой стройки.


Я встала и пошла вперед. Мои шаги стали тверже. Я больше не была музой, не была шлюшкой и не была тенью. Я была архитектором, который только что осознал, чтобы построить что-то честное, нужно сначала дождаться, пока всё ложное рухнет. И я была готова подождать.


Адам исчез так же, как проектировал свои здания – бесследно и эффективно. Сингапур стал для него недосягаемой крепостью, а я осталась в эпицентре обрушения. В его мире не было места сантиментам, он просто стер меня из памяти, как старый кэш в браузере, оставив наедине с судебными приставами и миллионами чужих грехов, записанных на мое имя.


Первые месяцы были похожи на затяжное падение в шахту лифта. Квартиру опечатали. Счета заблокировали. Те, кто еще вчера целовал мне руки, теперь переходили на другую сторону улицы. Шантаж видеозаписями перестал быть теорией: однажды я увидела ссылку на те самые кадры в комментариях под статьей о банкротстве Скотта.


Мир, который я знала, перестал существовать. Осталась только задача: выжить.


Я сняла комнату в общежитии на окраине города. Место, где стены пахли хлоркой и безнадегой, а по ночам за тонкой перегородкой кто-то надрывно кашлял.


Мой день теперь был рассчитан до копейки. Лицензия архитектора была аннулирована из-за махинаций Ориона, поэтому я бралась за любую грязную работу. Днем я мыла полы в торговом центре, который когда-то критиковала за отсутствие архитектурного ритма. Вечером разносила листовки или подрабатывала ночной уборщицей в круглосуточных аптеках.


– Эй, ты. Тут разводы остались, – кричал мне охранник, тот самый тип людей, которых Адам даже не замечал.


– Хорошо, я переделаю, – отвечала я, не поднимая глаз.


Это хорошо теперь было моим щитом. Оно означало, что я всё еще функционирую. Что я не сломалась окончательно.


Каждый месяц я переводила почти всю свою мизерную зарплату на счета банков. Цифры долга уменьшались на доли процента, но для меня это была математика спасения. Я высчитывала графики погашения с той же тщательностью, с которой когда-то считала нагрузку на несущие балки.


Мои руки огрубели от щелочи и холодной воды. Кожа на пальцах потрескалась, и в трещины въелась серая пыль – пыль строек и дешевых моющих средств. Мечта о дизайне? О ней напоминал только старый обломок карандаша, который я хранила в кармане как оберег.


Адам думал, что я сдамся. Что я либо покончу с собой, либо вернусь на панель, к которой он меня приучил. Но он не учел одного: он вытравил из меня гордость, но оставил мне выносливость бетона. Я научилась существовать в условиях абсолютного дефицита воздуха, денег и надежды.


Иногда, поздно ночью, я доставала чистую тетрадь и по памяти записывала все детали финансовых махинаций Адама. Я делала это не для суда – я знала, что его адвокаты перемелят меня в порошок. Я делала это для себя. Чтобы не забыть, как выглядит правда под слоями глянцевой лжи.


Я похудела, мои волосы стали тусклыми, а взгляд тяжелым и прямым, как удар арматуры. Во мне больше не было той воздушности, которую так ценил Лаудер. Я стала костлявой, жесткой и абсолютно прозрачной для этого города.