Руслан Самигуллин
Эхо Ганимеда

Пролог: Тайна «Сириуса»

Космический транспорт «Сириус» был не просто кораблём – он был декларацией, воплощённой в титане и квантовых схемах, манифестом человеческого гения, брошенным в лицо бездушной пустоте космоса.

Триста метров идеально отполированного дюралевого сплава отражали тусклый свет далёких звёзд, превращая судно в серебряную иглу, пронзающую темноту межпланетного пространства. Его гравитационные двигатели нового поколения не гудели грубо, как у старых моделей – они тянули тихую, почти неслышную ноту, ощущаемую лишь как лёгкая вибрация в костях, словно сама ткань пространства-времени резонировала с их работой. Это была лебединая песня земного инженерного гения, гордость объединённого флота, отправляющийся в самую долгую и секретную вахту.

В его стерильных коридорах, наполненных мерцанием голографических проекций и отблесками диагностических панелей, царила атмосфера сосредоточенного ожидания. Воздух был насыщен озоном от работающего оборудования и едва уловимым металлическим привкусом переработанного кислорода. Пятнадцать человек – не просто экипаж, а цвет научной элиты Земли, те, кого выбрали из тысяч кандидатов после года жёсткого отбора и психологического тестирования.

Физики, чьи уравнения предсказали новые состояния материи и открыли двери в измерения, которые раньше существовали лишь в математических абстракциях. Генетики, дерзнувшие переписать код жизни, превращая эволюцию из слепого процесса в управляемый инструмент. Специалисты по искусственному интеллекту, беседующие с машинами как с равными и порой забывающие, где кончается алгоритм и начинается сознание. И, что важнее всего, криптографы – те редкие умы, которые превращали информацию в неприступную крепость, создавая коды, которые могли бы противостоять взлому даже суперкомпьютерами.

Их миссия на орбите Нептуна в недавно построенном орбитальном комплексе «Одиссеей» была засекречена на уровне, доступном нескольким людям в Солнечной системе. Даже большинство членов экипажа знали только свою часть головоломки, свой фрагмент грандиозного замысла.

Среди них в тишине своей каюты размером три на четыре метра – роскошь по меркам космических стандартов – стоял доктор Дэвид Чжао.

В сорок два года он выглядел моложе своих лет, что было обычным для тех, кто провёл большую часть жизни в условиях пониженной гравитации орбитальных станций. Его тёмные волосы только начинали серебриться у висков, а острые черты лица, унаследованные от китайских предков, придавали вид вечного студента, погруженного в решение невозможной задачи. Но глаза – глаза выдавали возраст. В них была усталость человека, который видел слишком много, понял слишком многое и нёс бремя знания, которое не мог разделить.

Человек, перевернувший современную криптографию. Его работа над квантовыми алгоритмами шифрования была не просто прорывом – это был фундамент, на котором теперь держалась безопасность всей межпланетной коммуникации. Банковские транзакции между Землёй и колониями, военные каналы связи, личная переписка миллиардов людей – всё это было защищено кодами, рождёнными в его гениальном, беспокойном разуме.

В его пальцах, привыкших к виртуальным клавиатурам и тактильным голографическим интерфейсам, был зажат простой, но одновременно и гениальный предмет – голографическая фотография, закодированная на кристалле размером с ноготь. Технология позволяла хранить не только изображение, но и звук, температуру того момента, даже запах, если записывающее устройство было достаточно продвинутым.

На ней он и его восьмилетняя дочь Лина, с ног до головы перепачканные мокрым песком, строили на пляже под Шанхаем невероятно сложный замок с башнями, подвесными мостами и даже системой каналов. Когда он проводил пальцем по кристаллу, активируя воспроизведение, он почти чувствовал солёный запах моря, слышал крики чаек и звонкий смех Лины, когда волна разрушила восточную башню их творения.

Он пообещал вернуться к её дню рождения. Всего через три месяца. Девяносто дней. Две тысячи сто шестьдесят часов. Он считал их мысленно каждый раз, когда держал в руках эту фотографию.

Раздался тихий щелчок открывающейся двери – звук настолько деликатный, что его легко было не расслышать за гулом систем жизнеобеспечения.

– Нервничаешь? – раздался спокойный, узнаваемый голос с лёгким акцентом – наследием детства, проведённого в академических кругах Сингапура.

Дэвид не обернулся, лишь позволил лёгкой улыбке тронуть уголки губ. Он узнал бы этот голос среди тысяч. В дверном проёме стоял доктор Алекс Ван – его друг, его альтер-эго, его интеллектуальный близнец и постоянный оппонент. Соавтор проекта, который должен был либо вознести их на вершину научного Олимпа, либо низвергнуть в бездну профессионального забвения.

На три года моложе Дэвида, Ван выглядел старше – результат работы на открытых базах Марса, где радиация оставляла свой неизгладимый отпечаток даже на тех, кто принимал все возможные меры предосторожности. Его лицо было изборождено глубокими морщинами, а тёмные глаза, скрытые за очками в тонкой оправе, всегда казались смотрящими куда-то за пределы видимого, как будто он воспринимал реальность в каких-то других измерениях.

– Всегда нервничаю перед межпланетными перелётами, на орбите Земли мне было гораздо спокойнее, – ответил Чжао, наконец поворачиваясь и убирая фотографию во внутренний карман комбинезона, где она хранилась рядом с сердцем. – Особенно когда на кону не просто миссия, а наше общее детище. То, над чем мы работали последние пять лет.

Алекс вошёл в каюту, и дверь беззвучно скользнула за ним, отсекая звуки коридора. Его движения были плавными, почти невесомыми, как у человека, который провёл в космосе больше времени, чем на планетах, и уже наполовину отвыкшего от привычек гравитационной жизни. Его лицо, освещённое холодным синим светом панели управления, вмонтированной в стену, казалось отрешённым, но в глубине тёмных глаз горел тот самый огонь – смесь гениальности и одержимости, которую Дэвид научился узнавать и опасаться.

– «Детище» – слишком скромное слово, Дэвид, – Ван подошёл к узкому иллюминатору, уставившись на бескрайнюю, бархатную черноту, усеянную алмазной пылью звёзд. – Алгоритм Чжао-Вана… он не просто шифр. Это живой, дышащий организм в цифровом пространстве. Самовосстанавливающийся, адаптивный, непобедимый. Каждая попытка его взломать делает только сильнее. Каждый анализ структуры меняет саму эту структуру. Но ты же знаешь, что это только фундамент. Первый шаг к чему-то гораздо большему.

Дэвид нахмурился. Он знал, к чему клонит Ван. Они уже вели этот спор сотни раз – в лабораториях, на конференциях, в неформальной обстановке после третьего бокала саке. Каждый раз разговор заходил в тупик, где сталкивались две непримиримые философии.

– Алекс, мы сто раз говорили об этом, – в его голосе прозвучали нотки усталости. – Наша цель – создать неуязвимую систему связи. Защитить информацию. Обеспечить безопасность. А не… преобразовать саму природу человеческого общения.

– Преобразовать – единственный путь вперёд! – Ван повернулся к нему, и его глаза вспыхнули с почти религиозным пылом. Сделал шаг вперёд, руки взметнулись в характерном жесте, когда он пытался донести важную мысль. – Дэвид, подумай! Представь: связь без задержек, не просто обмен данными, а полное слияние мыслей и чувств! Мгновенный, прямой контакт разума с разумом, без искажений языка, без потерь в переводе эмоций в слова!

Он прошёлся по тесной каюте, голос становился все более страстным:

– Мы сможем покончить с недопониманием, с одиночеством, с этим вечным, экзистенциальным страхом быть непонятым в собственной черепной коробке! Каждый человек – это остров, Дэвид. Остров сознания, окружённый океаном непонимания. Мы строим мосты из слов, из жестов, но они всегда частичны, всегда неполны. Но с нашим алгоритмом, с правильной нейронной интеграцией, мы можем создать настоящий архипелаг – множество островов, соединённых в единый континент мысли!

Он остановился перед Дэвидом, лицо было в нескольких сантиметрах от лица друга:

– Мы создадим прототип интерфейса «мозг-компьютер», который объединит человечество в единое, коллективное сознание. Не подавляющее индивидуальность, а возвышающее её, делающее частью чего-то большего! Свободное от боли, от страданий изоляции, от ужаса смерти в одиночестве!

– Или создадим самый совершенный инструмент контроля в истории, – мрачно парировал Дэвид, его голос был тихим, но твёрдым. – «Hive mind» – то есть коллективный разум, Алекс. Муравейник. Ты действительно хочешь этого? Лишить людей их права на приватность мысли? Их права на ошибку, на заблуждение, на глупость, которые делают нас людьми? Что произойдёт, когда один ум в этой сети станет доминирующим? Что произойдёт, когда эта технология попадёт не в те руки?

Он встал, положил руку на плечо Вана:

– Ты говоришь об освобождении, но я вижу кандалы. Золотые, прекрасные, но кандалы. Индивидуальность – это не проклятие, это благословение. Да, мы одиноки. Да, мы боимся. Но именно это заставляет нас тянуться друг к другу, создавать искусство, писать музыку, любить! Убери этот страх – и что останется?

– Индивидуальность – это эволюционный пережиток, порождённый страхом! – голос Вана звучал почти благоговейно, как у проповедника, провозглашающего новое откровение. – Это защитный механизм примитивного мозга, который видел угрозу в каждом незнакомце. Но мы выше этого! Мы можем превзойти наши животные инстинкты! Мы предлагаем им следующий шаг эволюции – не физической, а ментальной. Избавиться от иллюзии отдельности. Осознать, что мы всегда были частями одного целого!

Он отвернулся к иллюминатору, его голос стал тише, почти мечтательным:

– Алгоритм – лишь первый шаг на этом пути. Ключ, который распахнёт дверь. А за этой дверью… за ней рай, Дэвид. Настоящий рай единства.

Их спор, старый и изнурительный, был прерван мягким звуковым сигналом – приятной, нейтральной мелодией, разработанной специально, чтобы привлекать внимание, не вызывая раздражения. На коммуникационной панели замигал значок входящего личного сообщения. Приоритет – высший, что означало либо звонок члена его семьи или чрезвычайную ситуацию.

Дэвид коснулся экрана, сердце невольно сжалось от тревоги.

Воздух в каюте дрогнул, и возникла голограмма высокого разрешения – настолько чёткая, что казалось, можно было протянуть руку и коснуться изображения. Лицо его дочери, Лины, выглядело таким живым, таким реальным. Она записывала сообщение в своей комнате – он узнал розовые обои с изображениями звёзд, которые они вместе выбирали три года назад. Она прижимала к груди потрёпанного плюшевого дракона, выигранного на ярмарке, – его звали Искра.

«Папа, привет с Земли!» – её голос был полон жизни, той безграничной энергии, которая отличает детство. – «У меня сегодня контрольная по астрономии, я всё знаю! Мисс Юрико говорит, что я лучшая в классе, представляешь? Я рассказала ей про квазары и тёмную материю, и она была в шоке, что я знаю такие вещи!»

Лина подпрыгнула на месте, и дракон взлетел в воздух:

«Когда ты вернёшься, мы пойдём в зоопарк? Тот, новый, с лунными волками? Говорят, они завезли настоящих, выращенных в симуляторах лунной гравитации! И… папа… ты расскажешь мне ещё что-нибудь про свои умные коды? Я тоже хочу стать криптографом, как ты! Я уже сама придумала шифр, никому его не покажу, только тебе! Хочешь, я расскажу тебе про него, когда вернёшься?»

Её лицо стало серьёзным, взрослым не по годам:

«Я знаю, что твоя работа важная. Мама говорит, что ты защищаешь нас всех. Я горжусь тобой, папа. Но я скучаю. Очень-очень скучаю. Возвращайся скорее, ладно?»

Она послала воздушный поцелуй в камеру:

«Ладно, мне бежать, скоро за мной прибудет школьный шаттл! Возвращайся скорее! Люблю тебя больше всех звёзд во вселенной!»

Голограмма погасла. В каюте снова воцарилась тишина, нарушаемая ровным гудением корабля и собственным дыханием.

Дэвид улыбнулся, но в груди сжалось что-то холодное и тяжёлое – странное предчувствие, которое он не мог объяснить логически. Это было иррационально, глупо даже, но оно было настойчивым.

Он всегда старался оградить дочь от деталей своей работы. Мир криптографии был миром паранойи, теорий заговора и постоянной борьбы с невидимыми противниками. Но Лина не по годам умна и проницательна – её IQ был на уровне, который встречался у одного из десяти тысяч детей. Она впитывала знания, как губка воду.

За неделю до отлёта, уступив настойчивым просьбам, он показал ей базовые принципы своего алгоритма – конечно, не как секретное оружие, а как изящную математическую головоломку, игру разума. Он превратил это в квест, в игру в сыщиков и шпионов. Теперь он сожалел об этом.

Гениальность Лины была обоюдоострым мечом. Её способность видеть паттерны, понимать абстрактные концепции, делать логические скачки – всё это делало её потенциальной целью для тех, кто хотел бы украсть его работу. А таких было много – корпорации, правительства, криминальные синдикаты.

– Умная девочка, – тихо произнёс Ван, нарушая тишину. Его голос был странно мягким, почти нежным. – Она унаследовала твой дар. Твою способность видеть структуру хаоса. Представляешь, Дэвид, каким могло бы быть её будущее в мире, который мы построим? В мире без барьеров, где она могла бы соединиться с лучшими умами человечества, учиться у них напрямую, делиться своими открытиями без ограничений языка и формализма?

Он мечтательно прикрыл глаза:

– Она могла бы стать первым из нового поколения. Детей Единства. Представь – вся мудрость человечества была бы доступна ей не через скучные учебники, а напрямую, как живой опыт. Она могла бы прожить тысячи жизней, увидеть тысячи перспектив, не покидая своего сознания.

Дэвид ничего не ответил. Он смотрел на пустое место, где только что сияло лицо дочери, и впервые за всю миссию его охватило стойкое, необъяснимое предчувствие беды. Какая-то часть разума кричала об опасности – но он не мог понять, от чего именно.

Это была ошибка – делиться с Линой своими секретами. Это была ошибка – оставлять её на целых три месяца. Это была ошибка – вообще соглашаться на эту миссию.

Но было слишком поздно. «Сириус» уже набирал скорость, отдалялся от Земли, от всего знакомого и безопасного.

Он не знал тогда, что это был последний раз, когда он видел лицо дочери не искажённым ужасом.

Два дня спустя «Сириус» вошёл в пояс астероидов – самый опасный и непредсказуемый участок пути между Марсом и Юпитером.

Это была не просто область космоса, усеянная камнями. Это был гигантский гравитационный хаос, где миллиарды каменных глыб, размером от песчинки до малой луны, неслись в вечной темноте, реликты времён формирования Солнечной системы. Каждый фрагмент двигался по своей непредсказуемой траектории, создавая смертельный танец, где малейшая ошибка навигации могла означать столкновение и катастрофу.

Дэвид Чжао стоял на командном мостике, наблюдая за голографическим отображением траектории корабля. Вокруг него кипела сдержанная активность – офицеры следили за показаниями приборов, навигационный ИИ непрерывно пересчитывал оптимальный маршрут, защитные поля работали на полную мощность, отклоняя мелкие обломки.

– Участок повышенной плотности через двадцать минут, – доложил штурман, молодой европеец с позывным «Компас». – Примерно пятьдесят крупных объектов на нашем пути. ИИ рекомендует снизить скорость на тридцать процентов.

Капитан Андреа Моралес, ветеран космического флота с двадцатилетним стажем, кивнула:

– Одобрено. Переходим на пониженную тягу. Усилить мониторинг всех секторов.

Корабль послушно замедлился, его гравитационные двигатели изменили тональность. За иллюминаторами проплывали каменные исполины – некоторые были размером с небоскрёб, их неровные поверхности испещрены кратерами от бесчисленных столкновений.

Это было красиво и ужасающе одновременно – напоминание о том, насколько хрупка человеческая жизнь в этой бесконечной, безразличной пустоте.

– Странно, – пробормотал офицер систем связи, хмурясь на свой экран. – Я фиксирую какую-то аномалию в телеметрии.

Капитан повернулась к нему:

– Какого рода аномалию?

– Не знаю точно, мэм. Похоже на… помеху. Но структурированную. Как будто кто-то пытается отправить сигнал, но на очень странной частоте. – Он покрутил регуляторы, пытаясь поймать сигнал чище. – Это не похоже ни на что, что я видел раньше. Не астероидные помехи, не солнечные вспышки…

Дэвид подошёл ближе, его профессиональное любопытство пробудилось:

– Можете вывести на общий дисплей?

Офицер кивнул, и на центральном голографическом экране появилась визуализация сигнала – хаотичная, на первый взгляд, последовательность импульсов разной интенсивности и частоты. Но для глаза, натренированного видеть паттерны в шуме, там было что-то… знакомое.

Дэвид прищурился, его мозг автоматически начал анализировать структуру. Это было похоже на… нет, это не может быть. Это были отголоски, искажённые версии некоторых его собственных алгоритмических последовательностей. Как будто кто-то взял его код и пропустил через какой-то невероятно сложный фильтр, добавив слои, которых там не должно было быть.

– Это невозможно, – прошептал он.

– Что невозможно? – спросила капитан, улавливая тревогу в его голосе.

Прежде чем он успел ответить, все огни на мостике погасли.

Не мигнули. Не померкли. Именно погасли – мгновенно, полностью, оставив их в абсолютной темноте.

– Что за чёрт?! – выругалась капитан. – Отчёт! Немедленно!

Голоса офицеров слились в хаос:

– Полная потеря основного питания! – Навигация не отвечает! – Двигатели отключились! – Защитные поля упали! – Я… я теряю связь с ИИ! Он не отвечает на запросы!

Аварийное освещение наконец включилось, окрашивая мостик в зловещий красный цвет. Но это не принесло облегчения – на экранах вместо привычных данных был только статичный шум.

Дэвид почувствовал, как волна холодного ужаса прокатилась по его спине. Это было не просто отключение питания. Словно кто-то – или что-то – вырвало электронные внутренности корабля одним ударом.

– Переход на ручное управление! – скомандовала капитан, сохраняя железное спокойствие. – Запустить резервные системы! Инженерный отсек, статус!

Из динамика донёсся искажённый помехами голос главного инженера:

– Капитан… это… мы не понимаем… все системы одновременно… это физически невозможно… кто-то послал EMP-импульс изнутри корабля…

И тогда Дэвид увидел это.

На одном из экранов, который чудом остался активен, появилось изображение. Не статичный шум. Изображение. Оно было пульсирующим, но различимым.

Это были символы. Математические последовательности. Его собственные последовательности из алгоритма Чжао-Вана, но переплетённые с чем-то ещё – со странными, гипнотическими последовательностями, которые он никогда не видел, которые не должны были существовать в человеческой математике.

И между этими символами – что-то ещё. Биологические структуры. Нейронные карты. Изображения человеческого мозга, но иные, преобразованные, словно их пытались перевести на какой-то другой, нечеловеческий язык.

– О боже, – выдохнул он. – Это не сбой. Это… послание. Кто-то говорит с нами.

– Что?! – капитан уставилась на него. – Кто? Откуда?

Дэвид не мог оторвать глаз от экрана. Узоры складывались, раскладывались, создавая гипнотический танец. И где-то глубоко в его сознании, в той части мозга, которая отвечала за распознавание закономерностей, что-то начало резонировать с этим посланием.

Он почти мог его понять. Почти мог расшифровать. Ещё немного, ещё один взгляд…

– Дэвид! – чья-то рука схватила за плечо, встряхнула. Это был Ван, его лицо было искажено страхом. – Отвернись! Не смотри на это! Это ловушка!

Но было поздно. Алгоритм уже запечатлелся в мозгу Дэвида, начал распространяться, как вирус по нейронным связям. Он почувствовал, как его мысли становятся вязкими, словно кто-то погрузил его сознание в мёд. Звуки вокруг стали приглушенными, отдалёнными.

И тогда он услышал голос.

Не в ушах. В голове. Прямо в центре собственного сознания.

Это был не один голос. Это был хор. Тысячи, миллионы голосов, говорящих одновременно, но в идеальной гармонии, создавая симфонию, которая была одновременно прекрасной и ужасающей.

«Мост. Мы нашли мост. Наконец, после непроглядной тьмы, после долгого одиночества. Твой код. Твоя красивая, логичная структура. Она резонирует с нами. Она говорит на языке, который мы можем понять. Спасибо. Спасибо…»

Дэвид попытался закричать, но его горло не слушалось. Он попытался отвернуться от экрана, но мышцы были парализованы. Он мог только смотреть, как паттерны становятся всё сложнее, всё глубже, проникая в самые основы его разума.

«Не бойся. Мы не причиним вреда. Мы только хотим… понять. Изучить. Ты так сложен. Так прекрасно сложен. Позволь нам увидеть. Позволь нам прикоснуться.»

Он почувствовал, как что-то – некое присутствие, холодное – начинает просеивать его воспоминания, как песок сквозь пальцы. Детство в Шанхае. Первые уроки программирования. Встреча с Ван в университете. Свадьба. Рождение Лины. Каждый момент радости, каждый момент боли, каждая мысль, каждое чувство – всё это было выставлено на обозрение чему-то настолько чуждому, что его разум отказывался это постигать.

«Любовь. Вот как вы это называете. Это чувство привязанности к другому отдельному сознанию. Странно. Неэффективно. Но… красиво. По-своему. Мы сохраним это. Сделаем его частью целого.»

– НЕТ! – наконец выдохнул Дэвид, обретя контроль над своим голосом. – Прочь! Выйди из моей головы!

Он с огромным усилием воли оторвал взгляд от экрана, развернулся и, пошатываясь, сделал несколько шагов к консоли управления коммуникациями.

– Нужно… отправить… сигнал бедствия… – бормотал он, его пальцы нащупывали клавиши. – Земле… колониям…

Но его руки не слушались. Он смотрел на них с ужасом – они двигались, но не так, как он хотел. Они вводили команды, но не те, что он намеревался ввести.

Вместо сигнала бедствия, вместо предупреждения, его руки вводили что-то другое. Новые навигационные координаты. Отмена маршрута к станции «Одиссей». Новый курс, закодированный его собственной криптографической подписью, которую невозможно было подделать или отменить без авторизации.

«Спасибо за сотрудничество. Не бойся пути. Мы ждали так долго. Приди к нам. Приди домой.»

– Что я… – Дэвид с ужасом смотрел на экран навигации. Красная линия их траектории резко изгибалась, отклоняясь от запланированного маршрута. Новый пункт назначения мигал на карте: Ганимед. Координаты: сектор Gamma-7.

– Капитан! – закричал штурман. – Навигационная система… она не отвечает! Мы меняем курс! Двигатели включились сами собой!

– Отмена курса! – скомандовала Моралес. – Ручное управление! Сейчас же!

– Не отвечает, мэм! Система заблокирована! Код авторизации… – штурман побледнел, глядя на экран. – Код доктора Чжао. Высший уровень доступа.

Все взгляды обратились на Дэвида.

– Я… я не… – Дэвид отступил от консоли, поднимая руки. – Это не я! Я не вводил эти команды! Что-то… что-то использует мой код!

Капитан Моралес схватила его за плечи:

– Дэвид, слушай меня! Ты можешь отменить авторизацию? Вернуть контроль над навигацией?

Дэвид попытался сосредоточиться, но голоса в его голове становились громче, настойчивее:

«Приди. Приди к нам. Мы покажем тебе чудеса. Единство. Покой. Вечность. Твоя дочь будет гордиться. Ты станешь частью чего-то большего, чем человек мог мечтать.»

– Я… попробую… – Его пальцы снова легли на клавиатуру, пытаясь ввести команду отмены.

Но вместо этого система запросила финальное подтверждение. И пальцы, против его воли, ввели личный код. Последнюю печать.

«КУРС ПОДТВЕРЖДЁН. ИЗМЕНЕНИЕ НЕВОЗМОЖНО. РАСЧЁТНОЕ ВРЕМЯ ПРИБЫТИЯ: 11 ЧАСОВ 34 МИНУТЫ.»

– НЕТ! – Дэвид с силой ударил по консоли, но было поздно.

«Сириус» изменил курс в пространстве, его двигатели взревели на полную мощность. Корабль устремился прочь от пояса астероидов, от запланированного маршрута.

Прямо к Ганимеду. К ледяной луне, скрывающей под своей корой нечто доселе неизвестное человечеству.

– Боже всемогущий, – выдохнула капитан, глядя на траекторию. – Что там? Что на Ганимеде?

– Не ЧТО, – хрипло ответил Дэвид, борясь с голосами в голове. – КТО. Живое. И мой алгоритм… я открыл ему дверь.

Ван схватил его за руку:

– Что мы можем сделать? Есть способ остановить корабль?

– Физическое отключение навигационного компьютера? – предложил один из офицеров.

– Попробуйте, – приказала капитан. – Немедленно!

Двое офицеров бросились к техническому отсеку. Но, прежде чем они достигли двери, корабль содрогнулся.

Не от столкновения. От чего-то другого.

Что-то огромное, невидимое, проходящее через измерения, которые человеческие приборы не могли зарегистрировать, коснулось «Сириуса». Коснулось и начало… изменять.

Металлические стены мостика потемнели. Покрылись странными, органическими узорами, которые пульсировали слабым голубоватым светом. Панели управления начали плавиться и перестраиваться, создавая причудливые структуры.

Крики команды наполнили мостик. Кто-то бежал к спасательным капсулам. Кто-то замер в ужасе, наблюдая за преображением корабля. Капитан Моралес пыталась отдавать приказы, но её голос тонул в хаосе.

– ЭВАКУАЦИЯ! – наконец прокричала она. – ВСЕ К СПАСАТЕЛЬНЫМ КАПСУЛАМ! ЭТО ПРИКАЗ!

Но было слишком поздно. Органические структуры распространялись слишком быстро, блокируя проходы, запечатывая двери. «Сириус» больше не был кораблём. Он становился чем-то другим. Коконом. Тюрьмой. Или, с точки зрения того, что ждало на Ганимеде – транспортом, доставляющим драгоценный груз.

Пятнадцать человеческих разумов. Пятнадцать сложных, прекрасных сознаний. Новые голоса для хора. Новые паттерны для изучения.

Ван схватил Дэвида за руку:

– Мы должны бежать! Сейчас же!

Но Дэвид смотрел на преображающийся мостик с каким-то странным, отрешённым спокойствием. В глубине его сознания голоса продолжали петь свою бесконечную песню.

«Не бойся. Боль временна. Страх иллюзорен. Скоро ты станешь частью чего-то большего. Вечного. Прекрасного. Ты и твои спутники. Все вместе. Навсегда.»

Последнее, что он увидел перед тем, как сознание покинуло тело, было лицо Лины – её улыбка на той голографической фотографии. Последнее, что он подумал: «Прости, малышка. Прости, что не смогу вернуться к твоему дню рождения».

А затем тьма поглотила всё.

Станции слежения зафиксировали странное поведение «Сириуса» в 23:47 по универсальному времени.

Корабль резко изменил курс в поясе астероидов, отклонившись от запланированного маршрута к станции «Одиссей».

Затем связь оборвалась.

Последней была серия хаотичных, многослойных данных – взрыв информации, который позже в отчётах назвали «гравитационной помехой от аномалий пояса астероидов». При поверхностном анализе он казался случайным шумом. Такое случалось, хотя и редко.

Попытки восстановить связь не принесли результата. «Сириус» исчез с радаров.

Поисковая операция была организована немедленно. Три корабля прочесали пояс астероидов, сканировали каждый квадратный километр предполагаемой траектории. Искали обломки, сигналы аварийных маяков, любые следы катастрофы.

Ничего найдено не было…

Официальное расследование катастрофы «Сириуса» продолжалось три месяца. Комиссия из лучших специалистов – инженеров, физиков, экспертов по безопасности – просеивала каждый байт данных, изучала каждый фрагмент телеметрии, проводила тысячи симуляций.

Их вердикт был единодушным: столкновение с неучтённым массивным астероидом. Сбой в системе навигации, усугублённый аномальными гравитационными полями пояса. Катастрофическая разгерметизация. Полная потеря структурной целостности.

Все пятнадцать пассажиров и членов экипажа официально признаны погибшими. Их имена были высечены на мемориале в штаб-квартире космического флота. Семьям выплатили компенсации. Состоялись церемонии прощания.

Алгоритм Чжао-Вана был немедленно засекречен и похоронен в глубочайших архивах. Весь проект был закрыт. Документация уничтожена. Участники переведены на другие, менее чувствительные программы.

Официально, катастрофа «Сириуса» стала ещё одной трагедией в долгой истории освоения космоса. Ещё одним напоминанием о том, что за пределами атмосферы Земли пустота не прощает ошибок.

Но глубоко в недрах космического командования, в офисах без окон и имён на дверях, осталась горстка тех, кто не спал по ночам.

Те, кто снова и снова вглядывался в спектрограммы последнего сигнала «Сириуса», пытаясь разглядеть в хаосе данных какой-то смысл, какой-то алгоритм.

Углублённый анализ, проведённый в засекреченных лабораториях, показал нечто тревожное. В последнем сигнале было три отчётливых слоя.

Первый слой – обрывки криптографических последовательностей алгоритма Чжао-Вана, но искажённые, словно пропущенные через призму чуждого разума. Базовая структура оставалась узнаваемой, но наслоения были невозможными с точки зрения человеческой математики.

Второй слой – биологические нейронные последовательности. Карты возбуждения синапсов, электрические сигнатуры мыслительных процессов. Словно кто-то пытался сканировать и оцифровать саму структуру человеческого сознания.

Третий слой – самый глубокий и самый тревожный – было нечто совершенно чужеродное. Странное, гипнотическое, не поддававшееся расшифровке. Что-то глубоко нечеловеческое, что использовало алгоритм Чжао-Вана как ключ, чтобы впервые прикоснуться к человеческой реальности.

И ещё одна деталь, которую заметили только самые внимательные аналитики: в данных о траектории была аномалия. Изменение курса произошло не из-за столкновения или сбоя. Оно было целенаправленным. Корабль развернулся, как будто под чьим-то контролем.

Последние вычисленные координаты вели не в пустоту пояса астероидов.

Они вели к Ганимеду.

Один из тех, кто не спал по ночам, был капитан военной разведки по имени Маркус Холл.

Он написал докладную записку своему начальству, в которой предлагал:

Провести детальное сканирование поверхности и структуры океана Ганимеда, особенно сектора Gamma-7;

Установить круглосуточный мониторинг всех спутников Юпитера включая Европу;

Ввести новые протоколы безопасности для кораблей, использующих продвинутые криптографические системы;

Исследовать возможность «захвата» корабля через компрометацию алгоритмов шифрования.

Его доклад был отклонён.

Официальная причина: «Недостаточно доказательств для столь ресурсоёмкой операции. Теория не соответствует имеющимся данным».

Неофициальная причина, о которой Холл узнал позже от коллеги: его гипотеза была слишком тревожной. Если бы она оказалась верной, это означало бы, что на Ганимеде есть нечто, способное взламывать самые совершенные человеческие технологии. Нечто разумное. Нечто враждебное.

Никто не хотел в это верить.

Дабы не поднимать шумиху и успокоить капитана Холла, его перевели на другую должность – начальником службы безопасности на недавно построенной станции «Медуза», как раз занимающейся научными исследованиями подводной структуры бескрайнего океана Ганимеда. Далеко от центра принятия решений. Далеко от тех, кто мог бы услышать его предупреждения.

Когда он продолжал настаивать на расследовании, ему аккуратно, но твёрдо намекнули: дальнейшее копание в этом деле повредит его карьере и, возможно, его свободе.

Холл замолчал. Принял назначение. Отправился на Ганимед. Но он не забыл. Он продолжал следить. Ждать. Готовиться.

Глава 1: Сигнал

Тишина разбудила её словно удар по лицу – внезапный, шокирующий, невозможный.

Лина Чжао лежала с открытыми глазами, уставившись в знакомую темноту потолка своей каюты на станции «Медуза», и пыталась осознать, что именно изменилось. Сознание, ещё наполовину тонувшее в обрывках ускользающего сна – там был отец, берег моря и песчаный замок, смытый набегающими волнами, – постепенно возвращалось к действительности.

Комната не изменилась – все те же стерильно-белые стены из композитного материала, испещрённые слегка потускневшими от времени царапинами от неаккуратно передвинутой мебели. Всё то же слабое, успокаивающее свечение контрольных панелей, отбрасывающее синеватые блики на хромированные поверхности складного стола и узкого шкафа. Тот же гипнотизирующий вид за круглым иллюминатором – вечная, непроглядная ночь подлёдного океана Ганимеда, изредка вспыхивающая тусклыми биолюминесцентными зарницами где-то в бездне, как далёкие грозы в чужом небе.

Но звук… Звук исчез.

Лина резко села на койке, сердце забилось чаще. Станция «Медуза» никогда не молчала. Это был живой, дышащий организм, и его дыхание состояло из симфонии технологий. Постоянное, убаюкивающее гудение систем жизнеобеспечения, циркулирующих по венам и артериям станции очищенный воздух и воду. Шипение воздушных фильтров, работающих в режиме 24/7, выравнивающих состав атмосферы, поддерживающих давление кислорода на уровне 21%, температуру на комфортных 22 градусах. Далёкий, почти ритуальный скрип металла, подстраивающегося под давление океанской бездны.

Два километра воды и льда над головой. На Земле такая глубина раздавила бы почти любой батискаф за секунды – давление в двести атмосфер было бы немыслимым. Но здесь, на Ганимеде, где гравитация составляла лишь 13% земной, физика работала иначе. Давление на этой глубине было эквивалентно примерно двадцати шести земным атмосферам – всё ещё чудовищное, смертельное для незащищённого человека, но приемлемое для современных технологий. «Медуза» была построена именно для этого – выдерживать, адаптироваться, защищать тридцать семь жизней в своих стальных объятиях.

Всё это сливалось в привычный, почти неосознаваемый саундтрек к жизни тридцати семи человек, добровольно заточивших себя в этом стальном коконе под толщей чужого океана, на краю Солнечной системы, где помощь была так далека, что граничила с одиночеством.

Теперь царила звенящая, абсолютная, давящая тишина. Такая глубокая, что в ушах начинало отдаваться собственное кровообращение – ритмичный звук крови, пульсирующей через вены. Даже привычные звуки, долетавшие сюда из других секций – приглушённые голоса в коридоре, отдалённый гул грузового лифта, треск радиопереговоров из центрального поста – исчезли, словно гигантская рука обхватила станцию снаружи, изолировав от реальности, вырвав из горла её механический голос.

Лина перевернулась на узкой койке, её взгляд упал на хронометр, встроенный в стену рядом с портретом матери – единственным личным предметом, который она позволила себе взять на станцию. Цифры светились мягким янтарным светом: 03:47 по станционному времени.

Через две недели исполнится ровно год, как она прибыла на этот спутник-гигант, приняв должность старшего специалиста по коммуникациям и криптографии. Год в этой металлической капсуле, погруженной в чужой океан, под небом из льда. Год попыток забыть. Год неудач в этом забвении.

Двадцать три года. Именно столько ей исполнилось два месяца назад. Восемь лет, когда отец улетел на «Сириусе». Пятнадцать лет ожидания, надежды, горя. В том числе один год здесь, на Ганимеде, на той самой луне, которая забрала у неё отца.

Ирония судьбы была жестокой. Когда ей предложили эту должность, она долго колебалась. Ганимед. Она читала отчёты, знала официальную версию – катастрофа в поясе астероидов. Но были и неофициальные слухи, упорно просачивающиеся сквозь годы поисков. Странное изменение курса. Последний сигнал, указывающий не на пояс астероидов, а на координаты Ганимеда. Сектор Gamma-7.

Именно там, где теперь находилась станция «Медуза».

Она приняла должность не вопреки этому совпадению, а из-за него. Какая-то иррациональная часть её души верила, что здесь, в этих холодных глубинах, она сможет найти ответы. Понять, что случилось с отцом. Закрыть страницу прошлого.

Вместо этого она нашла только новые вопросы.

За год Лина почти привыкла к шестнадцатичасовым «суткам» Ганимеда – луна совершала полный оборот вокруг своей оси быстрее, чем Земля, хотя биологические часы, выработанные миллионами лет эволюции под двадцатичетырёхчасовой ритм, плохо подстраивались под чужое время. Даже несмотря на то, что они почти никогда не выходили на поверхность, обмануть организм было не так просто. Биоритмы земного происхождения бунтовали, выкраивая лишние часы для бессонницы и воспоминаний, которые она так старательно держала на замке в самых тёмных углах сознания.

Воспоминания об отце. О последнем сообщении от него – голограмме, где он улыбался, обещал вернуться к её девятому дню рождения. Она так и не дождалась. О годах ожидания новостей, которые никогда не приходили. О том дне, когда официальный представитель космического флота постучал в их дверь с тем особым выражением лица, которое означает только одно. О похоронах без тела. О пустом гробе, опущенном в землю. О пятнадцати именах на мемориальной доске – весь экипаж «Сириуса», навсегда потерянный в пустоте.

Она встала, босиком прошла по холодному металлическому полу к терминалу. Привычка проверять системы связи перед сном и сразу после пробуждения стала для неё второй натурой, ритуалом, граничащим с одержимостью. В глубинах космоса, под километрами льда, связь – это не просто удобство. Это единственная нить, связывающая с тем, что когда-то называли домом. С Землёй. С прошлым. С призраками.

Её пальцы, длинные и ловкие – руки пианистки, как говорила мама, хотя Лина так и не освоила инструмент – заплясали по голографической клавиатуре, вызывая каскад данных на экранах. Массив информации развернулся привычными строчками кода и графиками, знакомыми до боли.

Спутниковая сеть, цепочка ретрансляторов, тянущаяся от «Медузы» через ледяную кору к поверхности Ганимеда, затем к орбитальным спутникам, от них к Юпитеру, далее, через пустоту к внутренним заселённым людьми мирам – всё работало стабильно. Мощность передатчиков – в норме. Шифрование – без нарушений, квантовые ключи не скомпрометированы. Помехи в пределах допустимого, обычный космический фон, солнечная активность на приемлемом уровне.

Время задержки сигнала до Земли… Лина на мгновение задержала взгляд на цифре. Сорок одна минута в одну сторону сегодня. Вчера было сорок две. На прошлой неделе достигало сорока шести. Расстояние между Юпитером и Землёй постоянно менялось – планеты двигались по своим орбитам, то приближаясь, то удаляясь друг от друга. От минимума в тридцать три минуты при противостоянии до максимума в пятьдесят четыре минуты при расхождении. Среднее значение, которое они использовали в документации, было примерно сорок три минуты. Достаточно близко к текущему показателю.

Всё было как всегда.

И всё было не так.

Лина замерла, её пальцы застыли над сенсорной панелью. Годы работы с данными, тысячи часов, проведённых в анализе информационных потоков, выработали в ней почти сверхъестественную способность замечать аномалии – те крошечные неправильности в алгоритмах, которые другие пропустили бы как статистическую погрешность.

Её взгляд, натренированный выискивать несоответствия в бесконечных потоках информации, выхватил из рутины стандартного трафика чужеродный элемент. Короткую, на первый взгляд случайную последовательность импульсов, зарытую в системном логе, помеченную как «фоновый шум геомагнитной активности Ганимеда – игнорировать».

Почти неотличимую от фонового шума. Почти. Но не совсем.

Она выделила последовательность, изолировала её, запустила базовый анализ. Алгоритмы начали просеивать данные, искать закономерности, строить статистические модели.

И мозг, воспитанный на головоломках её отца, обученный видеть структуру в хаосе с того момента, как она научилась считать, среагировал мгновенно.

Этот паттерн…

Сердце пропустило удар.

Она видела его раньше. Давно. Очень давно. В детстве, наблюдая, как Дэвид Чжао работает над своими проектами в заваленном бумагами и кристаллами памяти кабинете, пахнущем кофе, озоном от перегретых процессоров и той особой смесью возбуждения и усталости, которая сопровождает прорывную работу.

Это был почерк его величайшего творения. Алгоритм Чжао-Вана. Самовосстанавливающийся, адаптивный шифр, венчающий карьеру её отца и его напарника, доктора Алекса Вана. Алгоритм, который пропал вместе с ними на «Сириусе» пятнадцать лет назад. Алгоритм, который был засекречен, похоронен в архивах под грифом «совершенно секретно», доступ к которым имели только люди с допуском уровня «омега».

Но он был здесь. Искажённый, словно пропущенный через какой-то странный фильтр, обросший слоями дополнительного шифрования, которого там не должно было быть. Но узнаваемый. Неоспоримо узнаваемый для того, кто знал его, кто учился читать его структуру ещё до того, как научился решать квадратные уравнения.

Проблема была в том, что Дэвид Чжао был мёртв. Все пассажиры и члены экипажа «Сириуса» были официально признаны погибшими пятнадцать лет назад. Тела не нашли – поисковые операции не обнаружили ни обломков, ни следов взрыва, ни сигналов аварийных маяков. Ничего. Комиссия была единодушна. Никто не мог выжить в той катастрофе.

Начальник безопасности их станции, Маркус Холл, когда-то был тем самым капитаном военной разведки, который расследовал катастрофу «Сириуса». Который написал докладную о странностях в последнем сигнале. Которого заткнули и отправили сюда, подальше от центра. Она знала это из его личного дела – изучила биографии всех ключевых сотрудников перед прибытием на станцию. Профессиональная привычка.

Или подсознательное желание найти тех, кто знал правду об отце?

Значит, кто-то другой использовал шифр её отца. Кто-то получил к нему доступ. Военные? Корпоративные шпионы? Какая-то теневая организация, которая раскопала засекреченные архивы?

Или…

«Нет, – прошептала она вслух, и её голос прозвучал хрипло в тишине каюты. – Не может быть. Это невозможно».

Но пальцы уже забегали по панели, запуская глубокий, многоуровневый анализ, задействуя все вычислительные мощности личного терминала – модифицированного, усиленного, на порядок мощнее стандартного оборудования. Одно из немногих привилегий её должности.

Она помнила ключевые последовательности – отец, словно предчувствуя что-то, научил её основам своего алгоритма незадолго до рокового полёта. За неделю до отбытия «Сириуса», когда она, восьмилетняя девочка с косичками и горящими от любопытства глазами, пришла к нему в лабораторию и попросила показать то, над чем отец трудился последние годы.

Он посадил её к себе на колени, и они провели три часа, играя в игру – он показывал ей символы, а она должна была найти в них закономерности, предсказать следующий элемент последовательности. Это была их маленькая тайна – игра в шифры для самой умной девочки в школе, его способ провести с ней время, которого всегда не хватало, попытка передать ей что-то от себя на случай, если…

На случай чего? Он знал? Предчувствовал?

Данные начали складываться в осмысленную структуру, слой за слоем снимая шифрование, обретая жуткую, неопровержимую ясность. Первый уровень – стандартный протокол Чжао-Вана, версия 3.7, последняя известная. Второй уровень – персональная модификация её отца, та самая, что он использовал для личной переписки. Третий уровень – ключ, который знали только двое: он и она.

Их секретный код. Основанный на дате её рождения, координатах того пляжа, где они строили замок, и мелодии колыбельной, которую пела мама.

Буква за буквой, слово за словом, как будто невидимая рука выводила их из небытия прямо на экран, текст материализовался перед её глазами:

ЛИНА

Я ЖИВ

ОПАСНОСТЬ

НЕ ДОВЕРЯЙ НИКОМУ

ОНИ ВИДЯТ ЧЕРЕЗ НАШИ ГЛАЗА

ОКЕАН НЕ ТО, ЧЕМ КАЖЕТСЯ

БЕГИ

Сердце Лины забилось так громко и часто, что, казалось, заглушило давящую тишину станции. Кровь шумела в ушах. Дыхание сбилось, участилось. Она вжалась в кресло, перечитала сообщение дважды, трижды, пять раз, каждый раз надеясь, что это галлюцинация, усталость, сбой в программе.

Проверила алгоритмы расшифровки – безупречны. Сверила криптографические сигнатуры – совпадают на 99.97%, что за пределами статистической погрешности. Проанализировала источник сигнала – шёл не с орбиты, не с ретрансляторов, не из внешней сети.

Он шёл изнутри станции. Из локальной сети «Медузы». Как будто кто-то – или что-то – было здесь, с ними, и только сейчас решило заговорить.

Или было здесь уже давно. Пятнадцать лет. С тех самых пор, как «Сириус» изменил курс и исчез в глубинах этого океана.

Всё было безупречно. Это был шифр её отца. Это были его слова. Это был его голос, доносящийся из небытия спустя полтора десятилетия, через бездну смерти и забвения.

«Папа?» – имя сорвалось с её губ шёпотом, затерявшимся в мёртвой тишине каюты, таким тихим, что она сама едва его расслышала.

И тогда терминал взорвался безумием.

Новый поток данных обрушился на систему без предупреждения, как цунами информации, но теперь он был совершенно иным – хаотичным, пульсирующим, почти органическим по своей структуре, словно это была не работа машины, а биение какого-то цифрового сердца.

Символы и числа складывались в сложные, гипнотические алгоритмы, которые не несли очевидного смысла, но завораживали, заставляли следить за их движением, втягивали взгляд внутрь себя, как водоворот втягивает щепку. Они пульсировали в такт, создавая ритм, который каким-то образом резонировал с ритмом её собственного сердца.

Лина почувствовала, как что-то ускользает в её сознании, словно кто-то или что-то осторожно, деликатно пытается открыть дверь, которая всегда была закрыта. Мысли становились вязкими и медленными. Края зрения начали расплываться. Символы на экране множились, создавая фракталы бесконечной сложности.

Где-то на периферии сознания она понимала, что её мозг пытается переформатировать, подогнать под чужой, непостижимый стандарт. Что символы на экране – это не просто данные. Это инструкция. Вирус. Ключ, который пытается открыть замок её разума.

Нет. Неправильно. Опасно. Отвернись. СЕЙЧАС.

Волевым усилием, заставившим её вздрогнуть всем телом, напрягая мышцы так, что в шее стрельнуло болью, она резко отшатнулась от экрана, разбив гипнотическое очарование чужих символов. Кресло с грохотом опрокинулось назад.

Тело пронзила тупая боль. По спине градом катился холодный пот, впитываясь в тонкую ткань ночной рубашки. Руки дрожали. Дыхание сбилось в хаотичную последовательность рваных вдохов и выдохов.

Терминал продолжал мигать перед ней, излучая тихое, зловещее шипение статики, словно змея, готовящаяся к удушающему броску. Узоры пульсировали, приглашая вернуться, посмотреть ещё раз, позволить им закончить начатое.

Только один взгляд. Только попытайся понять. Это так красиво. Так логично. Так правильно.

И в этот самый момент, как будто в ответ на это цифровое вторжение, как будто сама станция отреагировала на нарушение, где-то в глубинах «Медузы», далеко в жилых секторах, в направлении научного крыла, раздался пронзительный, полный нечеловеческого ужаса крик.

Он пробил давящую тишину как нож сквозь ткань и эхом покатился по металлическим коридорам, отражаясь от стен, затухая, но не умирая, словно сама станция начала кричать вместе со своим обитателем, подхватывая, усиливая, превращая в какофонию ужаса.

Потом второй крик. Третий. Хор голосов, полных боли, страха и чего-то ещё – чего-то, что звучало почти как… экстаз?

Лина замерла, прислушиваясь, каждый нерв напряжён до предела. В тишине после криков она различила другие звуки – далёкий грохот, будто падает тяжёлая мебель. Быстрые шаги. Голоса, искажённые расстоянием и эхом, но явно взволнованные.

Что-то происходило. Что-то ужасное.

ОНИ ВИДЯТ ЧЕРЕЗ НАШИ ГЛАЗА.

ОКЕАН НЕ ТО, ЧЕМ КАЖЕТСЯ.

БЕГИ.

Слова отца внезапно обрели новое, зловещее значение.

«Сириус» не погиб в поясе астероидов, – пронеслось в её голове. – Он здесь. Он всегда был здесь. В океане.

Она посмотрела на экран терминала. Паттерны замедлились, начали затухать, как будто присутствие, стоявшее за ними, переключило внимание на что-то другое. На тех, кто кричал в коридорах.

Лина взяла свой комбинезон, натянула его дрожащими руками прямо поверх ночной рубашки, сунула ноги в ботинки, не застёгивая их. Схватила портативный терминал, аварийный комплект – стандартный набор для персонала станции: фонарь, мультитул, аптечка первой помощи, дыхательная маска, запасной источник питания. И коммуникатор. Маленькое устройство размером с браслет, которое могло подключиться к любому терминалу на станции, получить доступ к любой системе, если знаешь правильные коды. А она знала. Она была главным специалистом по коммуникациям. Она знала «Медузу» лучше, чем собственную квартиру на Земле.

Девушка подошла к двери своей каюты, прижала ухо к холодному металлу. Снаружи было тихо. Крики стихли. Это показалось почему-то ещё страшнее. Мёртвая зловещая тишина после бури всегда хуже самой бури.

Её рука легла на сканер доступа. Дверь с тихим шипением отъехала в сторону, открывая вид на пустой коридор, залитый тревожным красным светом аварийного освещения. Когда оно включилось? Она не заметила.

Лина шагнула в проход, и дверь за ней беззвучно закрылась, отсекая иллюзию безопасности.

Ей нужно было найти Холла. Единственного человека на станции, который, возможно, поверит ей. Единственного, кто знал, что с «Сириусом» произошло что-то большее, чем просто катастрофа.

Единственного, кто пятнадцать лет назад пытался предупредить всех – и кого никто не послушал.

Глава 2: Нулевой пациент

Адреналин ударил в голову волной, смывая остатки оцепенения и страха, заменяя их холодной, острой концентрацией. Лина сорвалась с места, на ходу застёгивая комбинезон и проверяя, что портативный терминал надёжно закреплён на поясе. Она выбежала из жилого сектора C в узкий, слабо освещённый коридор главной артерии станции.

Аварийные огни, активированные неизвестно кем или чем – автоматикой? Кем-то из дежурной смены? – окрашивали металлические стены в тревожный, кроваво-красный оттенок, превращая знакомый маршрут, который она проходила сотни раз, в декорации к кошмару. Тени от труб и кабельных лотков под потолком казались живыми, движущимися, хотя это была лишь игра света и перевозбуждённого сознания.

Где-то в секции B, в районе научных лабораторий и исследовательских модулей, что-то происходило – оттуда доносились приглушённые взволнованные голоса, звук бегущих шагов по решётчатому полу, металлический лязг, словно от брошенного или упавшего тяжёлого инструмента.

Она побежала в том направлении, ботинки глухо стучали по полу. Пульс гремел в ушах, но разум оставался острым.

Почему системы дали сбой именно сейчас? Почему сообщение появилось именно в этот момент? Совпадение? Или координация? Если это атака, то откуда? Изнутри станции? Снаружи? Из океана?

«ОКЕАН НЕ ТО, ЧЕМ КАЖЕТСЯ».

Она добежала до поста охраны – небольшого помещения с прозрачными стенами из армированного пластика, откуда можно было видеть развилку трёх основных коридоров. Здесь уже собралось несколько членов экипажа, все в той или иной степени одеты – кто-то успел натянуть форму, кто-то выскочил в пижамах и халатах, схватив первое, что попалось под руку.

Начальник службы безопасности Маркус Холл, крупный, широкоплечий мужчина лет пятидесяти с усталым, обветренным лицом бывшего военного и шрамом через левую бровь, пытался дозвониться в медицинский блок по внутренней связи. Толстые пальцы с силой вдавливали кнопки на панели. Ответа не было.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.