# Загадки мистера Харрингтона

Вячеслав Гот

Осень 1903 года. Семеро незнакомцев получают письма с чёрной каймой – приглашение в уединённый особняк Эшворт-Холл, затерянный среди туманных болот Сомерсета. Каждое письмо обещает раскрыть тайну смерти хозяина дома, сэра Реджинальда Харрингтона. Каждый гость скрывает связь с покойным – и причину, по которой мог желать ему зла.

Но по прибытии их ждёт необычный хозяин: младший брат Реджинальда, Альджернон, объявляющий, что брат умер не от сердечного приступа, а был отравлен. Ядом послужил сок белой гардении – цветка, который не должен цвести в октябре. А в оранжерее, среди мёртвых листьев, распустился единственный куст с безупречно белыми бутонами.

Отрезанные от мира наводнением, гости оказываются в ловушке вместе с призраками прошлого. Разбитое зеркало оставляет мокрый лепесток на туалетном столике. Карманные часы мёртвого отсчитывают время в обратном порядке.

## Глава 1. Письмо с чёрной каймой

Дождь стучал по окнам гостиной мисс Элеоноры Вайт с тем упорством, с каким только умеет стучать английский осенний дождь – не яростно, но неотвратимо, как приговор, вынесенный самой природой. Элеонора отложила вязание (серый шерстяной шарф, третий за сезон – что поделаешь, в пятьдесят два года руки требуют занятия) и взглянула на часы. Четверть пятого. Время, когда чай уже остыл, а сумерки ещё не сочли нужным объявить о своём приходе.

Именно в эту пору дня, между светом и тенью, когда даже самые обыденные вещи обретают лёгкий налёт таинственности, в дверь постучали.

Не громко. Не настойчиво. Три точных удара – так стучит человек, привыкший к порядку и не желающий нарушать чужой покой. Хотя, как позже вспоминала Элеонора, именно в этом стуке и крылась первая примета беды: слишком правильный ритм, слишком выверенная пауза между ударами. Словно за дверью стоял не живой человек, а часовой механизм, отмеряющий минуты до чего-то неотвратимого.

Служанка Марта принесла конверт на серебряном подносе. Элеонора едва взглянула на него – и пальцы сами потянулись к кайме.

Чёрная. Не серая, не тёмно-синяя. Именно чёрная, как смоль, как вороново крыло, как безлунная ночь над болотами Сомерсета. Конверт был плотным, ручной работы, с вытесненной золотой вязью в уголке – монограмма из переплетённых букв H и A. Харрингтон. Эшворт.

Мисс Элеоноре Вайт,

с глубоким сожалением сообщаю, что мой брат, сэр Реджинальд Харрингтон, скончался в ночь с 12 на 13 октября сего года. Причина смерти остаётся неясной. Полиция графства удовлетворена версией «сердечного приступа». Я – нет.

Вы, как одна из немногих, кто знал Реджинальда в последние годы его жизни, сможете пролить свет на обстоятельства, смущающие меня. Прошу вас прибыть в Эшворт-Холл к шести часам вечера 20 октября. Остальные гости уже получили приглашение.

Не откажите в любезности. И не привозите с собой полицейских.

С уважением,

Альджернон Харрингтон

Элеонора медленно опустила письмо. За окном ворона села на ветку яблони – чёрная точка на сером небе. Она вспомнила Реджинальда: высокого, сухопарого, с привычкой отстёгивать карманные часы и класть их на стол перед тем, как произнести что-то важное. Тик-тик-тик, – отсчитывали время часы, пока он подбирал слова. В последний раз она видела его три года назад на приёме у леди Брамли. Тогда он шепнул ей на прощание: «Берегитесь людей, которые слишком хорошо знают ваши привычки, мисс Вайт. Особенно – когда вы пьёте чай».

Она не поняла тогда этих слов. Теперь, глядя на чёрную кайму конверта, почувствовала, как по спине пробежал холодок – тот самый, что предвещает конец привычному порядку вещей.

А на кухне Марта, разговаривая с молочником, уже передавала новость:

– Мисс Вайт получила письмо с чёрной каймой. Из Эшворт-Холла. Говорят, там опять что-то случилось. А ведь прошлой весной садовник покончил с собой в оранжерее. С тех пор в доме не цветёт гардения – хоть убейся.

Молочник покачал головой:

– Харрингоны всегда были странными. А этот младший, Альджернон… Говорят, он коллекционирует не книги и не марки, а секреты. Каждого гостя заносит в особую тетрадь. С датой прибытия. И… с датой отбытия.

Он не договорил. Но оба понимали: в Эшворт-Холле не все гости отбывали живыми.

## Глава 2. Дом на краю болот

Поезд из Лондона опоздал на сорок минут – не из-за тумана, как обычно бывает в октябре, а по причине, которую проводник озвучил с неохотой: «Сигналы между Эксетером и станцией Эшворт-Холт показывали красный без видимой причины». Элеонора, устроившись у окна с томиком стихов Теннисона (книга была взята не для чтения, а как талисман против скуки и тревоги), лишь кивнула. Она знала: болота Сомерсета не терпят спешки. Они принимают гостей только тогда, когда сами сочтут нужным.

Фаэтон, присланный из усадьбы, ждал у перрона. Кучер – молчаливый мужчина лет шестидесяти с лицом, иссечённым морщинами, словно трещинами на высохшей глине – помог Элеоноре забраться в экипаж и молча тронул лошадей. Дорога вилась между торфяными разрезами и зарослями вереска, постепенно погружаясь в серую дымку, которую местные называли «дыханием болот». Воздух здесь был особенный: влажный, с привкусом тлена и чего-то древнего, словно сама земля хранила память о временах, когда человек ещё не ступал по этим местам.

Через час, когда сумерки начали сгущаться, из тумана проступили очертания Эшворт-Холла.

Дом стоял на узком мысу, окружённый с трёх сторон водой – не настоящим озером, а той коварной смесью из стоячих луж, топких трясин и проток, что местные звали «мертвыми глазами». Фасад был выдержан в грузной георгианской манере: кирпич тёмно-красного цвета, окна с мелкими переплётами, над входом – выцветший герб с изображением филина и девизом «Vigilantia» («Бдительность»). Но именно эта бдительность казалась насмешкой: ставни на втором этаже висели криво, в нескольких окнах не хватало стёкол, а кованые фонари по бокам парадной двери были погашены, хотя солнце уже скрылось за горизонтом.

Фаэтон остановился у выщербленных ступеней. Дверь открыл сам Альджернон Харрингтон.

Он был полной противоположностью покойному брату. Невысокий, плотный, с руками, покрытыми светлыми волосами, и лицом, которое, казалось, никогда не решалось выбрать между доброжелательностью и подозрительностью. Глаза – серо-зелёные, как вода в болотных лужах – остановились на Элеоноре с оценивающим интересом.

– Мисс Вайт. Благодарю, что приехали. – Его голос звучал мягко, почти бархатисто, но в нём сквозила нота, которую Элеонора не могла определить: нетерпение? Усталость? Или что-то более тёмное – предвкушение?

Она протянула руку, но он не пожал её – лишь слегка коснулся пальцами, как будто боясь оставить след.

– Позвольте проводить вас в гостиную. Остальные уже собрались.

Холл внутри поражал контрастом: снаружи дом казался заброшенным, но внутри царила почти музейная чистота. Паркет блестел, как зеркало; на стенах висели портреты предков Харрингтонов – все с одинаково пристальными взглядами и тонкими губами. Но именно эта ухоженность тревожила больше запущенности. Казалось, дом вычищен до блеска не для гостей, а чтобы стереть следы чего-то нежелательного.

– Ваш багаж отнесут в комнату позже, – произнёс Альджернон, ведя её по коридору. – Мы ужинаем в восемь. До тех пор – гости свободны.

Он распахнул дверь гостиной.

Элеонора замерла на пороге.

За камином, в кресле с высокой спинкой, сидела пожилая женщина в чёрном платье – леди Агата Брамли, вдова судьи. Рядом с ней, развалившись на диване с бокалом хереса в руке, расположился капитан Джеймс Фелпс – ветеран колониальной службы с шрамом через левую бровь и привычкой говорить слишком громко. У окна, спиной к комнате, стоял молодой человек в очках – мистер Томас Уиллоуби, архивариус из Британского музея, приглашённый, как позже выяснилось, для каталогизации библиотеки покойного. На диванчике у фортепиано примостилась мисс Изабелла Кроули – худая, нервная девушка лет двадцати пяти, которая при виде Элеоноры вздрогнула, будто испугавшись.

И наконец, в углу, отдельно от всех, на стуле у книжной полки сидел пожилой китаец в безупречном тёмном костюме. Его лицо было спокойным, почти неподвижным, но глаза – тёмные, глубокие – следили за каждым движением в комнате. Элеонора узнала его сразу: доктор Ли, бывший коллега Реджинальда по Оксфорду. Говорили, что он разбирается не только в медицине, но и в древних ядах.

– Мисс Вайт! – воскликнула леди Брамли, поднимаясь. – Какая неожиданность. Хотя… приглашение Альджернона редко бывает случайным.

Элеонора почувствовала, как по спине пробежал холодок. Все смотрели на неё – с любопытством, с настороженностью, с чем-то, похожим на страх.

Альджернон Харрингтон остановился в дверях, положив руку на косяк.

– Прошу устроиться поудобнее, – сказал он, и в его голосе впервые прозвучала нота, которую Элеонора сумела определить: это была печаль. Или её имитация. – У нас впереди долгий вечер. И, боюсь, длинная ночь.

За окном ветер поднял туман с болот, и тот пополз к дому, обвивая стены белыми щупальцами. Где-то вдалеке закричала сова – одинокий, протяжный звук, похожий на вопрос без ответа.

Элеонора подошла к окну и взглянула наружу. В свете последних сумерек она различила что-то странное: в десятке ярдов от дома, на краю болота, стояла одинокая фигура в чёрном плаще. Человек смотрел прямо на окна гостиной. Потом медленно поднял руку и указал – не на дом, не на окно, а куда-то в сторону, туда, где в тумане угадывались очертания оранжереи.

Когда Элеонора моргнула, фигуры уже не было.

– Вы что-то увидели, мисс Вайт? – спросил доктор Ли, подойдя к ней бесшумно, как тень.

Она повернулась к нему.

– Возможно. Или мне показалось.

Доктор кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на понимание.

– В Эшворт-Холле, – тихо произнёс он, – граница между «показалось» и «есть на самом деле» всегда была очень тонкой. Особенно после заката.

Где-то наверху скрипнула дверь. Затем – шаги. Медленные, мерные. Кто-то ходил по коридору второго этажа. Хотя Альджернон утверждал, что кроме гостей в доме находятся лишь он сам, экономка и двое слуг.

Шаги остановились прямо над гостиной.

И тогда раздался звук, заставивший всех замереть: тихий, металлический тик-тик-тик – будто чьи-то карманные часы отсчитывали время над их головами.

Элеонора вспомнила Реджинальда. Его привычку класть часы на стол перед важным разговором.

Но Реджинальд Харрингтон был мёртв уже неделю.

## Глава 3. Семь гостей и один хозяин

Ужин был назначен на восемь, но в семь сорок пять все семеро собрались в столовой – не по зову колокольчика (его так и не позвонили), а по той невидимой нити тревоги, что связывала их с момента прибытия в Эшворт-Холл. Словно каждый инстинктивно ощущал: отсутствие на первом сборище будет расценено как признание вины. В чём – пока неизвестно.

Столовая поражала мрачным великолепием. Дубовый стол длиной в двадцать футов, способный вместить тридцать человек, был накрыт лишь на восемь мест – семь гостей и хозяин. Сервировка была безупречна: хрусталь с тончайшими стенками, серебро с выгравированным девизом Харрингтонов, фарфор с позолоченной каймой. Но именно эта избыточность подчёркивала пустоту: стулья стояли слишком далеко друг от друга, будто Альджернон сознательно хотел помешать шёпоту и сговору.

Элеонора заняла место слева от хозяина. Справа от него сидела леди Агата Брамли – по праву возраста и положения. Остальные расположились произвольно, но Элеонора отметила: Изабелла Кроули постаралась сесть как можно дальше от доктора Ли, а капитан Фелпс устроился спиной к стене, лицом ко входу – привычка солдата, не покидающая даже за столом в английской усадьбе.

Альджернон Харрингтон поднял бокал с водой (он не пил вина – об этом Элеонора узнала позже, но уже сейчас заметила отсутствие бокала для красного).

– Прежде чем мы начнём, – произнёс он, и голос его звучал иначе, чем днём: тише, но с металлическим оттенком, как лезвие, вынутое из ножен, – позвольте представить тех, кого вы, возможно, не знаете лично.

Он кивнул в сторону молодого человека у окна.

– Мистер Томас Уиллоуби. Архивариус. Занимался личными бумагами моего брата последние три месяца.

Уиллоуби кивнул, не поднимая глаз от тарелки. Руки у него дрожали – Элеонора заметила это, когда он брал хлеб.

– Мисс Изабелла Кроули. Дочь покойного сэра Эдмунда Кроули, бывшего компаньона Реджинальда по бизнесу в Бомбее.

Изабелла вздрогнула при упоминании отца. Пальцы её сжались вокруг стебля бокала.

– Капитан Джеймс Фелпс. Служил вместе с Реджинальдом в 44-м полку в Индии. Восемьдесят второй год.

Капитан выпрямился. Шрам на лбу побелел.

– Доктор Ли Вэнь. Коллега Реджинальда по Оксфорду. Специалист по древним текстам и… редким веществам.

Доктор Ли слегка наклонил голову. Его спокойствие казалось неестественным в этой комнате полной напряжённых лиц.

– Леди Агата Брамли. Друг семьи на протяжении сорока лет. Именно она познакомила меня с Реджинальдом в тысяча восемьсот девяносто третьем году.

Леди Агата кивнула величаво, но в её глазах мелькнуло что-то похожее на испуг.

– И наконец, мисс Элеонора Вайт. Хранительница архива Королевского ботанического общества. Последний человек, с которым Реджинальд разговаривал за неделю до смерти.

Все повернулись к Элеоноре. Она почувствовала, как краснеет.

– Я… мы обсуждали редкие виды гардении. Он интересовался их свойствами.

– Ядовитыми свойствами? – тихо спросил доктор Ли.

– Лечебными, – поправила Элеонора, хотя в памяти всплыла фраза Реджинальда: «Гардения белая убивает тише любого яда – достаточно капли сока на кончик ножа».

Альджернон поднял руку, прерывая молчание, повисшее над столом.

– Семь гостей. Семь людей, знавших Реджинальда ближе других. Семь человек, каждый из которых имеет причину желать ему… не добра.

Капитан Фелпс резко отставил бокал.

– Вы с ума сошли, Харрингтон? Мы приехали по вашему приглашению, а вы обвиняете нас в убийстве?

– Я не обвиняю, – мягко возразил Альджернон. – Я констатирую. Реджинальд умер не от сердечного приступа. В его желудке нашли следы алкалоида, получаемого из корней гардении Gardenia jasminoides. Яд, действующий через двенадцать часов. Без запаха. Без вкуса. Идеальный для убийцы, знающего привычки жертвы.

Элеонора вспомнила слова Реджинальда при прощании: «Берегитесь людей, которые слишком хорошо знают ваши привычки, мисс Вайт. Особенно – когда вы пьёте чай».

Она пила чай с Реджинальдом. Он сам заваривал его. И сам подавал ей чашку.

– Но это невозможно! – воскликнула Изабелла Кроули. – Я видела отчёт коронера! «Естественная смерть»!

– Отчёт коронера был подписан моим другом, – сказал Альджернон. – А я попросил его провести дополнительный анализ. За свой счёт. И свою душу.

Он замолчал, глядя на каждого по очереди. Взгляд его останавливался на мгновение дольше, чем нужно – будто взвешивая, измеряя, запоминая.

– Реджинальд был убит. В этом доме. Кем-то из присутствующих. Или… – он сделал паузу, и впервые его голос дрогнул, – кем-то, кто знает секреты этого дома лучше, чем мы все вместе.

В этот момент дверь столовой отворилась. Вошла экономка – высокая женщина с лицом из камня – и безмолвно поставила на стол супницу. Пар от бульона поднялся к потолку, и в этом пару на миг проступило нечто похожее на лицо: тонкие губы, пристальные глаза.

Реджинальд Харрингтон.

Элеонора моргнула – видение исчезло. Но она заметила: доктор Ли тоже вздрогнул. А Изабелла Кроули тихо вскрикнула и уронила ложку.

Когда экономка вышла, Альджернон наклонился вперёд, опершись ладонями о стол.

– Каждый из вас получил письмо с чёрной каймой. Но лишь трое знали: чёрная кайма – не траурная традиция. Это знак Харрингтонов. Знак того, что долг пора вернуть.

Он замолчал, позволяя словам осесть.

– Реджинальд был моим братом. Но он был также вашим кредитором, вашим шантажистом, вашим хранителем тайн. И теперь, когда он мёртв, эти тайны остались без присмотра.

Капитан Фелпс встал, опрокинув стул.

– Я не останусь здесь! Это безумие!

– Двери заперты снаружи, – спокойно сказал Альджернон. – На болотах бушует шторм. Мост затоплен. Поезд придёт только завтра в полдень. Вы никуда не уйдёте до тех пор, пока мы не узнаем правду.

Он поднял бокал.

– За Реджинальда. Пусть его душа обретёт покой. А мы – ответственность.

Все молчали. Никто не поднял бокал.

И тогда Элеонора впервые заметила то, что ускользнуло от других: на запястье Альджернона, выглядывая из-под манжеты, виднелся тонкий шрам – точно такой же, какой носил Реджинальд. Шрам от пореза бритвой, нанесённого двадцать лет назад в ту ночь, когда братья дрались из-за наследства.

Но Реджинальд рассказывал ей, что шрам был только у него. Что Альджернон тогда не пострадал.

Элеонора опустила взгляд на свою тарелку. И увидела то, что должно было увидеть остальные, но не увидели в смятении: на краю фарфора, рядом с её прибором, лежал маленький лепесток белой гардении.

Свежий. Влажный. Как будто его только что сорвали в оранжерее.

Где три месяца назад покончил с собой садовник. И где, по слухам, Реджинальд Харрингтон в последний раз пил чай – накануне смерти.

## Глава 4. Портрет в гостиной

Ужин закончился в молчании. Капитан Фелпс первым покинул стол, бросив салфетку на пол – жест, выдававший скорее страх, чем гнев. Остальные последовали его примеру, разбредаясь по углам гостиной, как пугливые птицы, ища укрытия от надвигающейся бури. Дождь усилился: теперь он не стучал, а хлестал по окнам, превращая стёкла в мутные щиты между домом и миром.

Элеонора осталась у камина, наблюдая за огнём. Пламя отбрасывало дрожащие тени на стены, и в этом мерцании портреты предков Харрингтонов казались живыми – губы шевелились, глаза поворачивались, пальцы на вышитых жилетах сжимались в кулаки. Но один портрет притягивал взгляд с неодолимой силой.

Он висел над каминной полкой, чуть смещённый вправо, будто его недавно трогали. На полотне был изображён молодой человек лет тридцати – не Реджинальд, хотя сходство бросалось в глаза: те же тонкие губы, тот же пристальный взгляд, но в глазах портретного юноши читалась не осторожность брата, а дерзость, почти вызов. Он был одет в охотничий костюм начала века, с ружьём в руке и соколом на перчатке. Внизу, едва различимой кистью, была выведена надпись: «Альджернон Харрингтон, 1812».

– Первый Альджернон, – раздался за спиной тихий голос доктора Ли. – Основатель состояния семьи. Говорят, он не охотился на лис – он охотился на людей. Долговых должников. Приводил их сюда, в болота, и… терял.

Элеонора вздрогнула.

– Вы верите в эти слухи?

Доктор пожал плечами.

– Я верю в то, что болота хранят кости. И в то, что портреты иногда знают больше, чем их владельцы.

Он указал на картину.

– Посмотрите внимательно. Что вы видите?

Элеонора пригляделась. И тогда заметила то, что ускользнуло при первом взгляде: в отражении глаз юноши – крошечном, едва уловимом – виднелась не гостиная, а оранжерея. И в этом отражении стояла женщина в белом платье, подняв руку к лицу, будто прячась от взгляда художника.

– Это… невозможно, – прошептала Элеонора. – Художник не мог отразить оранжерею в глазах модели. Она находится на другом конце дома.

– Возможно, он писал портрет не здесь, – предположил доктор Ли. – Или… отражение появилось позже.

В этот момент к ним подошла Изабелла Кроули. Лицо её было бледным, губы подрагивали.

– Вы тоже его видите? – спросила она, глядя на портрет. – Он смотрит не на нас. Он смотрит… туда.

Она указала пальцем на пустое кресло у окна – то самое, в котором сидел Реджинальд во время их последней встречи три года назад. Кресло было пустым, но подлокотник его был чуть сдвинут, будто кто-то только что встал.

– Каждый раз, когда я оборачиваюсь, он смотрит туда, – прошептала Изабелла. – Не на меня. Не на дверь. А на то место. Как будто ждёт его.

Элеонора вспомнила рассказы о «живых» портретах в старых усадьбах – о том, как глаза следят за гостем, как выражение лица меняется в зависимости от времени суток. Но здесь было иное: портрет не следил. Он ждал.

– Это не первый Альджернон, – вдруг произнесла леди Агата Брамли, подойдя к ним. Её голос дрожал, но в нём звучала странная решимость. – Это Реджинальд. Портрет написан пять лет назад. А подпись… подпись подделана.

Все замерли.

– Как вы можете быть уверены? – спросил доктор Ли.

Леди Агата не ответила сразу. Она подошла к портрету, встала на цыпочки и провела пальцем по краю рамы – там, где тень скрывала трещину в позолоте. Под трещиной обнаружилась другая надпись, едва заметная: «Р.Х., 1903».

– Я узнала его перстень, – тихо сказала она. – С печаткой в виде филина. Реджинальд носил его всегда. А на портрете первого Альджернона не могло быть перстня, сделанного в тысяча восемьсот девяносто первом году.

Элеонора вгляделась в руку модели – и действительно, на мизинце блестел знакомый перстень. Сердце её заколотилось.

– Но зачем Альджернон повесил портрет брата под чужим именем?

– Чтобы скрыть то, что не должен был скрывать, – ответил доктор Ли. – Или… чтобы указать на то, что мы должны увидеть.

Он подошёл к портрету и осторожно надавил на глаз юноши – левый, тот, в котором отражалась женщина в оранжерее.

Послышался тихий щелчок.

Портрет медленно отъехал в сторону, открывая нишу в стене. Внутри лежала потрёпанная записная книжка в кожаном переплёте. На обложке – монограмма Р.Х.

– Дневник Реджинальда, – прошептала Изабелла.

В этот момент дверь гостиной с силой распахнулась. На пороге стоял Альджернон Харрингтон. Его лицо было искажено – не гневом, а чем-то более страшным: отчаянием.

– Не трогайте это! – крикнул он.

Но было поздно. Элеонора уже взяла книжку. И в тот же миг портрет над камином качнулся на петлях – не от ветра (окна были закрыты), а будто его толкнула невидимая рука. Полотно повернулось лицом к стене, закрывая нишу.

Альджернон замер. Плечи его опустились.

– Он всегда так делает, – прошептал он. – Когда кто-то берёт то, что ему не принадлежит… портрет отворачивается. Реджинальд верил: это дом сам выбирает, кому раскрывать свои тайны.

Он подошёл к камину и провёл ладонью по обратной стороне портрета. Там, на холсте, был выведен стих – не краской, а чем-то тёмным, похожим на засохшую кровь:

Семь гостей придут в туман,

Семь секретов – не обман.

Кто возьмёт чужой дневник,

Тот увидит свой родник.

– «Родник»? – переспросила Элеонора.

Альджернон повернулся к ней. В его глазах плескался ужас.

– В болотах нет родников, мисс Вайт. Есть только топи. И когда болото «показывает родник» … это значит, что оно готово принять новую жертву.

Где-то наверху раздался звук разбитого стекла. Затем – вскрик Изабеллы Кроули, которая первой сообразила:

– Это из моей комнаты! Моё окно!

Все бросились к двери. Но Элеонора осталась. Она раскрыла дневник Реджинальда на первой попавшейся странице. И прочитала:

«23 сентября 1903 г. Альджернон знает про оранжерею. Знает про девочку. Но он не знает самого главного: яд в гардении работает только если жертва сама этого хочет. А я… я хотел».

Под записью была приклеена засушенная белая гардения. И рядом – крошечный, едва заметный рисунок: два брата, держащиеся за руки над картой болот. Между их силуэтами была нарисована трещина.

Элеонора подняла глаза на портрет, всё ещё повёрнутый к стене. И вдруг поняла: отражение в глазах модели было не случайностью. Женщина в белом – это не призрак. Это она сама. Только в другом платье. Только с другим выражением лица – спокойным, почти умиротворённым.

Как будто она уже побывала в этом доме. Давно. Очень давно.

А за окном, сквозь шум дождя, донёсся новый звук: тихий, мерный тик-тик-тик – будто чьи-то карманные часы отсчитывали время до следующей смерти.

## Глава 5. Первый намёк на беду

Когда Элеонора поднялась наверх, следуя за остальными, дневник Реджинальда лежал у неё под мышкой, тяжёлый, как камень. Коридор второго этажа был длинным и узким, с низким потолком, обитым тёмным деревом. Фонари по стенам горели тускло, и их свет не разгонял тени – лишь делал их гуще, податливее, как дым.

Комната Изабеллы Кроули находилась в западном крыле, у самой кромки болота. Дверь была распахнута. Внутри царил хаос: стул опрокинут, шторы сорваны с карниза, а в центре пола лежали осколки стекла – но не от окна. Окно осталось целым, плотно закрытым изнутри задвижкой. Разбито было зеркало над умывальником.

– Я… я не понимаю, – дрожащим голосом говорила Изабелла, стоя в углу комнаты. – Я вышла на минуту – хотела воды из кувшина в холле. Вернулась – и увидела это.

Капитан Фелпс нагнулся, поднял осколок зеркала и внимательно осмотрел край.

– Снаружи, – коротко сказал он. – Кто-то ударил извне. Но как? Окно закрыто. Дверь была заперта на ключ – я сам видел, как мисс Кроули вынимала его из замка.

– Возможно, она сама… – начал Томас Уиллоуби, но осёкся под взглядом леди Агаты.

– Молодой человек, – леди Брамли говорила тихо, но с ледяной твёрдостью, – в мои годы перестаёшь верить в случайные разбитые зеркала. Особенно в домах, где недавно умер хозяин.

Элеонора подошла к умывальнику. Среди осколков она заметила нечто странное: на мраморной поверхности, под стеклом, лежал лепесток белой гардении – точно такой же, как тот, что она нашла у себя в тарелке за ужином. Но этот был подмочен, будто его опустили в воду. А рядом, почти незаметно, виднелась капля – прозрачная, с лёгким янтарным оттенком. Она понюхала. Запаха не было. Но кожа на пальце, коснувшаяся капли, слегка покраснела.

– Не трогайте это, – предупредил доктор Ли, подходя к ней. Он достал из кармана халата тонкую стеклянную палочку, коснулся капли – та тут же потемнела, превратившись в бурую крапинку. – Сок гардении жасминной. В чистом виде вызывает ожог. В разбавленном… проходит двенадцать часов, прежде чем сердце остановится.

Все замерли.

– Вы хотите сказать… – начала леди Агата.

– Я хочу сказать, что кто-то пытался отравить мисс Кроули. Но ошибся дозой. Или… – доктор Ли поднял глаза, – не хотел убивать. Хотел предупредить.

– Предупредить о чём? – спросила Изабелла, и в её голосе прозвучала не столько боязнь, сколько странное облегчение – будто она ждала этого момента.

Альджернон Харрингтон стоял в дверном проёме, не входя. Его лицо было непроницаемым, но руки – те дрожали. Он смотрел не на разбитое зеркало, не на лепесток, а на угол комнаты, где тень от кровати сливались с тенью от шкафа, образуя пятно, похожее на человеческую фигуру.

– Это не первый намёк, – тихо произнёс он. – Первый был три дня назад. В день похорон Реджинальда. На его могиле кто-то положил белую гардению. Хотя в этом климате она не цветёт с августа.

Он повернулся к гостям.

– В Эшворт-Холле есть правило, известное только семье: когда в дом приходит смерть, гардения расцветает в оранжерее в ночь перед трагедией. Мой прадед записал это в семейной хронике. Мы считали это суеверием. До сегодняшнего вечера.

– Вы проверяли оранжерею? – спросил доктор Ли.

Альджернон покачал головой.

– Нет. Боюсь, что найду цветущий куст. И тело под ним.

В этот момент Элеонора вспомнила фигуру в чёрном плаще, которую видела из окна гостиной – того, кто указывал на оранжерею. Предупреждал? Или приглашал?

– Мне нужно увидеть оранжерею, – сказала она.

– Ночью? В шторм? – капитан Фелпс фыркнул. – Вы сошли с ума, мисс Вайт.

– Именно ночью, – ответила Элеонора. – Потому что днём мы увидим только то, что хочет показать убийца. А ночью… ночью дом говорит правду.

Она раскрыла дневник Реджинальда на той странице, где читала запись о яде. И обнаружила то, чего не заметила раньше: на полях, мелким почерком, была добавлена фраза, выведенная уже другой рукой – более угловатой, нервной:

«Первый намёк – разбитое зеркало. Второй – мокрый лепесток. Третий – часы, остановившиеся в 9:17. После третьего намёка остаётся лишь собрание в бильярдной и правда».

Элеонора подняла глаза на Альджернона.

– Что случилось в 9:17 утра 13 октября?

Хозяин дома побледнел.

– В 9:17 Реджинальд выпил свой последний чай. И его часы остановились. Я сам снял их с его запястья на похоронах. Они лежат в моём кабинете.

– Покажите их мне, – попросила Элеонора.

Альджернон кивнул и направился к лестнице. Элеонора последовала за ним, оставив остальных в комнате с разбитым зеркалом и молчаливым страхом.

Кабинет находился на первом этаже, за дубовой дверью с медной табличкой «Silentium». Внутри пахло воском, табаком и чем-то ещё – сладковатым, приторным, как увядающие цветы. На столе, под стеклянным колпаком, лежали карманные часы Реджинальда – золотые, с гравировкой филина на крышке. Стрелки действительно застыли на 9:17.

Элеонора осторожно подняла колпак. И тогда услышала то, чего не могло быть: тихое, ровное тик-тик-тик. Часы шли. Медленно, с запинкой, но шли. Стрелки ползли вперёд – 9:18… 9:19…

– Это невозможно, – прошептал Альджернон. – Я сам проверял их вчера. Они молчали.

Внезапно часы дёрнулись. Стрелки метнулись вперёд – 10:00, 11:00, полночь – и остановились на 3:33. Из механизма выскользнул крошечный предмет и упал на стол с тихим звоном.

Это была миниатюрная фарфоровая фигурка – гардения в бутоне, не больше ногтя. На донышке была выгравирована цифра: 1.

Первый намёк.

За окном кабинета вспыхнула молния. На миг осветив болото, она обнажила силуэт человека, стоящего посреди трясины – неподвижного, с поднятым лицом. В следующую секунду тьма поглотила видение.

Но Элеонора успела разглядеть главное: на шее у фигуры висела цепочка с точно такой же фарфоровой гарденией.

И она знала, чья это цепочка. Изабелла Кроули носила её за ужином.

– Мисс Кроули не в своей комнате, – тихо сказал доктор Ли, появляясь в дверях кабинета. Его лицо было бледным. – Её кровать нетронута. А на подушке лежит записка.

Он протянул листок плотной бумаги. На нём, тем же почерком, что и в дневнике Реджинальда, было написано:

«Первый намёк дан. Второй придёт с рассветом. Готовьтесь к третьему – он не оставит сомнений».

Подпись отсутствовала. Но в углу, как постскриптум, была нарисована белая гардения – с одним распустившимся лепестком.

Элеонора подошла к окну и вгляделась в туман. Где-то там, в болотной мгле, стояла Изабелла. Или её призрак. Или тот, кто хотел, чтобы они думали, будто это она.

Но настоящая беда, как всегда, бывает в домах вроде Эшворт-Холла, крылась не в исчезновении одной гостьи. А в том, что все остальные продолжали сидеть за закрытыми дверями – каждый со своей тайной, каждый с причиной желать другому зла.

И кто-то из них знал: первый намёк – лишь начало игры. А правила этой игры написаны не чернилами. Кровью гардении на страницах старого дневника.

## Глава 6. Ужин при свечах

Рассвет так и не пришёл. Болотный туман, сгустившись за ночь, превратился в плотную серую пелену, скрывшую даже контуры ближайших деревьев. В шесть утра Альджернон собрал оставшихся гостей в столовой – не для завтрака (никто не чувствовал голода), а для объявления: поискать Изабеллу в болоте сейчас равносильно самоубийству. Спасатели прибудут с первым поездом в полдень. До тех пор – все должны оставаться в доме. Вместе.

– Разделённые, мы уязвимы, – сказал он, и в его голосе звучала не забота, а расчёт. – Вместе – хотя бы увидим, кто сделает следующий шаг.

Но полдень пришёл и ушёл, а поезд не прибыл. Телеграф в деревне молчал. Телефонная линия, соединявшая Эшворт-Холл с внешним миром, была оборвана – об этом сообщил кучер, вернувшийся с разведки к границе владений. «Кто-то перерезал провод над ручьём, – доложил он, лицо его было серым от страха. – И оставил на столбе венок из белых цветов. Не местных. Не наших».

К полудню стало ясно: они в ловушке. Не из-за шторма и не из-за затопленного моста. Кто-то хотел, чтобы они остались. Чтобы продолжилась игра.

И тогда Альджернон объявил: в семь вечера будет ужин. При свечах. Как в старые времена, когда Харрингоны принимали гостей в дни поминовения.

– Свечи? – переспросил капитан Фелпс. – Почему не газовые рожки? В доме же есть освещение!

– Освещение погасло в три часа ночи, – тихо ответил Альджернон. – Не из-за шторма. Из-за того, что кто-то вынул предохранители в подвале. И оставил на щитке записку: «Свет обнажает ложь. Тени хранят правду».

К ужину сошлись вчетвером: Элеонора, леди Агата, капитан Фелпс и доктор Ли. Томас Уиллоуби отказался покидать свою комнату – слуга принёс ему хлеб и воду, но вернулся с нетронутым подносом и шёпотом: «Мистер Уиллоуби сидит в углу и повторяет одно и то же: „Она знала про карту. Она всегда знала"».

Столовая преобразилась. Газовые рожки были потушены. Вместо них на столе, на каминной полке, на подоконниках горели свечи – белые, высокие, с фитилями, дающими не дрожащий, а странно ровный свет. В этом свете лица гостей казались восковыми масками: глаза запали, губы побледнели, а тени за спинами приобрели собственную жизнь – вытягивались, сжимались, касались друг друга кончиками, как пальцы заговорщиков.

Альджернон сидел во главе стола. Перед ним не было тарелки – лишь бокал с водой и карманные часы Реджинальда, положенные прямо на скатерть. Стрелки по-прежнему показывали 3:33.

– Мы собрались не для еды, – начал он, когда все уселись. – Мы собрались для правды. Каждый из вас скрывает что-то. Я это знаю. Дом это знает. И Реджинальд… Реджинальд знал это лучше всех.

Он кивнул экономке. Та бесшумно внесла блюдо – не с едой, а с предметами:

Серебряная ложка с выгравированным именем «Изабелла».

Обрывок письма с фразой: «…ты должна молчать о том, что видела в оранжерее в ночь с 12 на 13 октября…»

Фотография в потрёпанной рамке: молодая Изабелла Кроули и Реджинальд Харрингтон, стоящие под аркой из гардений. На обороте – дата: «Июнь 1900. Бомбей».

И наконец – фарфоровая гардения с цифрой 2 на донышке.

– Второй намёк, – прошептала Элеонора.

– Второй намёк, – подтвердил Альджернон. – Найден сегодня утром в камине моего кабинета. Рядом с пеплом от сожжённых бумаг.

Леди Агата вдруг рассмеялась – коротко, безрадостно.

– Вы всё ещё играете в эту игру, Альджернон? Думаете, мы не поняли? Это не убийца оставляет намёки. Это вы. Вы убрали Изабеллу. Вы подбросили дневник. Вы перерезали провода. Всё, чтобы мы друг друга заподозрили. Чтобы старые тайны всплыли. Но зачем? Что вам даст наша гибель?

Альджернон не ответил сразу. Он взял фотографию, долго смотрел на молодое лицо брата – без той тени предостережения, что появилась в последние годы.

– Реджинальд был моим братом, – наконец произнёс он. – Но он был также моим тюремщиком. Двадцать лет я жил в этом доме как призрак – хозяином лишь номинально. Все решения принимал он. Все деньги распоряжал он. А я… я знал его секреты. И он знал, что я знаю.

Он поднял глаза на Элеонору.

– Вы думаете, он умер от яда? Возможно. Но яд был лишь инструментом. Реджинальд позволил себе умереть. За неделю до смерти он сказал мне: «Альджернон, когда я уйду, найди её. Найди девочку из оранжереи. И спроси, простила ли она меня».

– Какую девочку? – спросил доктор Ли.

– Дочь садовника. Та, что покончила с собой прошлой весной. Её звали Лилиан. Ей было шестнадцать. И она носила ребёнка Реджинальда.

В столовой повисла тишина, нарушаемая лишь потрескиванием свечей. Тени на стенах замерли – будто и они прислушались.

– Изабелла знала об этом, – продолжал Альджернон. – Её отец, сэр Эдмунд, пытался шантажировать Реджинальда. За это он умер в Бомбее – «лихорадка», как сообщили. Но Изабелла не сдалась. Она приехала в Англию, чтобы найти доказательства. И Реджинальд… Реджинальд впустил её в дом. Как гостью. Как добычу.

Капитан Фелпс вдруг ударил кулаком по столу.

– Хватит! Я служил с Реджинальдом в Индии. Видел, как он обращался с местными. Но убивать ребёнка? Нет. Это не он. Это… – он запнулся, глядя на Альджернона, – это тот, кто хочет, чтобы мы так думали.

И в этот момент свечи погасли.

Не все сразу – одна за другой, слева направо, будто невидимая рука прошлась по столу, задувая фитили. Последней погасла свеча перед Элеонорой. В полной темноте она почувствовала, как чья-то ладонь касается её запястья – холодная, сухая.

– Не верьте ему, – прошептал голос у самого уха. Голос доктора Ли. – Альджернон лжёт. Реджинальд не мог иметь ребёнка. Он был бесплоден после болезни в Индии. Я сам лечил его в восемьдесят пятом году.

Свет вспыхнул.

Свечи горели вновь – все, кроме одной, стоявшей перед пустым местом Изабеллы. Её фитиль был обломан. А на блюдце рядом лежал новый предмет: мокрый, грязный лоскут белой ткани – кусок того самого платья, в котором стояла женщина в отражении портрета.

И на ткани, выведенное чем-то тёмным, было одно слово:

«Следующая».

Элеонора подняла глаза на Альджернона. Он смотрел не на лоскут, не на гостей – он смотрел на портрет над камином, который вновь повернулся лицевой стороной к комнате. И в свете свечей ей показалось: губы юноши на полотне изогнулись в лёгкой улыбке.

Где-то в доме скрипнула дверь. Шаги – быстрые, торопливые – пронеслись по коридору второго этажа. Затем – визг. Короткий, обрывающийся.

Леди Агата вскочила.

– Это из комнаты Уиллоуби!

Они бросились наверх. Дверь в комнату архивариуса была распахнута. Томас Уиллоуби лежал на полу у окна, без сознания. На груди у него лежала раскрытая книга – старый гербарий. На развороте была наклеена засушенная белая гардения. А рядом, выведенная его собственной рукой на полях, дрожащим почерком, стояла фраза:

«Третий намёк – часы в бильярдной. Они бьют тринадцать раз».

Элеонора подошла к окну. Стекло было целым. Но на подоконнике, в лужице дождевой воды, лежала фарфоровая гардения с цифрой 3.

За окном, в тумане, мелькнула белая фигура – мельком, на секунду. И исчезла.

Ужин при свечах закончился. Но игра только начиналась.

## Глава 7. Пропавшая брошь герцогини

Томас Уиллоуби пришёл в себя к десяти вечера. Он сидел на кровати, укутанный шерстяным одеялом, и смотрел на свои руки, будто видел их впервые.

– Кто-то был в комнате, – бормотал он. – Не человек. Тень с лицом. Оно говорило без слов… показывало мне карту. Карту болот с красным крестом над оранжереей.

Доктор Ли осмотрел его и объявил: лёгкое сотрясение, возможно, удар по затылку тупым предметом. Но на голове Уиллоуби не было ни синяка, ни царапины – лишь тонкая полоска влаги, пахнущая гарденией.

– Он прав, – тихо сказала Элеонора, стоя у окна. – Кто-то был здесь. И оставил нам третий намёк.

Она подняла фарфоровую гардению с цифрой 3 с подоконника. Цветок был холодным на ощупь – холоднее ночного воздуха.

– Часы в бильярдной бьют тринадцать раз, – повторила она слова Уиллоуби. – Что это может значить?

Ответ пришёл от леди Агаты Брамли – неожиданно резкий, почти яростный:

– Это значит, что мы все слепы. И глупы. И что брошь герцогини наконец-то сыграла свою роль.

Все повернулись к ней. Леди Агата стояла у двери, держась за косяк. Лицо её было мертвенно-бледным, но глаза горели странной решимостью.

– Я должна была сказать раньше. Но боялась. Теперь… теперь уже неважно.

Она прошла к камину в комнате Уиллоуби и опустилась в кресло. Руки её дрожали, когда она поправляла чёрные кружева на запястьях.

– Двадцать лет назад, – начала она, – в этом доме гостила герцогиня де Виллькур – француженка, известная своей красотой и… необычными привычками. Она носила брошь в форме белой гардении, инкрустированную бриллиантами. Говорили, что камни были сняты с короны Марии Антуанетты.

Леди Агата замолчала, собираясь с силами.

– В ночь своего отъезда герцогиня обнаружила, что брошь пропала. Обвинили слуг. Но Реджинальд – тогда ещё юноша – нашёл её в оранжерее, спрятанной в горшке с гарденией jasminoides. Рядом лежала записка: «Красота цветёт лишь там, где покоится невинность».

– Кто её украл? – спросил капитан Фелпс.

– Девочка-горничная. Ей было четырнадцать. Её звали Лилиан. Та самая, что позже стала дочерью садовника… и матерью ребёнка Реджинальда.

Элеонора почувствовала, как кровь отхлынула от лица.

– Лилиан… та самая?

– Та самая, – кивнула леди Агата. – Но тогда Реджинальд не выдал её. Он вернул брошь герцогине, сказав, что нашёл её «случайно». А девочку отправил к дальним родственникам в Йоркшир. Он даже оплатил её обучение – шитью, грамоте. Думал, что спасает её.

Голос леди Агаты дрогнул.

– Но Лилиан вернулась через десять лет. Уже взрослая. Уже… связанная с Реджинальдом. И в ту весну, когда она покончила с собой в оранжерее, на её шее висела не цепочка. А брошь. Точная копия той, что украла герцогиня. Только вместо бриллиантов – фарфоровые лепестки.

– Фарфоровые гардении, – прошептала Элеонора, глядя на цветок в своей ладони. – Цифры на донышке…

– Три цифры, – продолжила леди Агата. – Три намёка. Три дня до полнолуния. В старых поверьях Харрингтонов говорится: если три фарфоровые гардении собрать вместе в ночь полнолуния у оранжереи – они укажут на место, где зарыта правда.

– Какая правда? – спросил доктор Ли.

Леди Агата подняла на него усталые глаза.

– Правда о том, кто на самом деле умер в ту ночь. И кто до сих пор живёт под чужим именем.

В этот момент дверь комнаты распахнулась. На пороге стоял Альджернон. Его лицо было искажено не гневом – ужасом.

– Вы говорили о броши? – хрипло спросил он. – Она… она пропала из моего кабинета сегодня утром. Я держал её в шкатулке – как память о Лилиан. Но теперь её нет.

– А вы уверены, что это была копия? – тихо спросила Элеонора.

Альджернон замер. В его глазах мелькнуло что-то похожее на панику.

– Что вы имеете в виду?

– Герцогиня де Виллькур умерла в тысяча девятьсот первом году, – продолжала Элеонора, вспоминая архивные записи Королевского общества. – Её коллекция была распродана на аукционе в Париже. Брошь в форме гардении купил анонимный покупатель. За баснословную сумму. И имя покупателя… – она сделала паузу, – было записано как Альджернон Харрингтон.

Тишина в комнате стала плотной, как туман за окном.

– Вы купили оригинал, – сказала Элеонора. – Не для коллекции. Для Лилиан. Чтобы она носила его в ночь своей смерти. Но почему? Чтобы скрыть что-то? Или… чтобы оставить знак?

Альджернон опустился на край кровати Уиллоуби. Его плечи обвисли.

– Я не убивал Реджинальда, – прошептал он. – Но я знал, что он умрёт. Он сам мне сказал: «Альджернон, завтра я приму чашку чая. И не встану из-за стола». Я думал, он шутит. Но он никогда не шутил о смерти.

– Тогда кто подсыпал яд? – спросил капитан Фелпс.

– Никто, – ответил Альджернон. – Реджинальд сам положил каплю сока гардении в сахарницу за неделю до смерти. Он ждал подходящего момента. Того самого 13 октября. День, когда двадцать лет назад Лилиан украла брошь.

Элеонора вспомнила запись в дневнике: «Яд в гардении работает только если жертва сама этого хочет».

– Но зачем ему самоубийство? – спросила она.

Альджернон поднял голову. В его глазах стояли слёзы.

– Потому что он узнал правду о ребёнке Лилиан. О ребёнке, которого все считали его сыном. Ребёнка, умершего в колыбели через месяц после рождения.

Он замолчал. И тогда доктор Ли закончил за него:

– Ребёнок не умер. Его подменили. И тот, кто вырос вместо него… сейчас сидит среди нас.

Все замерли. Взгляды скользили от одного лица к другому – капитан Фелпс, леди Агата, Томас Уиллоуби, доктор Ли, Альджернон…

И Элеонора.

Где-то в доме пробили часы. Не в бильярдной – в холле. Один удар. Второй. Третий…

Они били тринадцать раз.

Последний удар смолк. И в наступившей тишине Элеонора услышала шорох за спиной – у самого окна. Она обернулась.

На подоконнике лежала четвёртая фарфоровая гардения. С цифрой 0 на донышке.

Ноль. Начало. Или конец.

А под цветком, аккуратно сложенный, лежал лоскут белой ткани – тот самый, что был найден после ужина. Только теперь на нём появилась новая надпись, выведенная тёмной краской:

«Брошь не пропала. Она ждёт свою хозяйку в оранжерее. Приди одна. Или все умрут до рассвета».

Подпись отсутствовала. Но в углу, едва заметно, была нарисована маленькая деталь, которую Элеонора узнала сразу: монограмма Э.В. – её собственные инициалы.

Кто-то знал её имя. Её прошлое. И, возможно, то, чего она сама не помнила.

За окном мелькнула белая фигура – ближе, чем раньше. И на мгновение, в свете далёкой молнии, Элеонора разглядела на шее призрака сверкающий предмет: брошь в форме гардении, отбрасывающая алмазные блики в ночи.

Брошь герцогини.

И она знала: чтобы раскрыть тайну Реджинальда, ей придётся пойти в оранжерею. Одной. В полночь. Когда часы бьют тринадцать раз – и время останавливается для всех, кроме тех, кто уже мёртв.

## Глава 8. Дневник 1898 года

Элеонора не пошла в оранжерею сразу. Инстинкт архивариуса – осторожность перед документом – удержал её. Если кто-то хотел заманить её в ловушку, он рассчитывал на импульсивность. А она дала себе десять минут на размышление. Десять минут, чтобы понять: послание с её инициалами было подброшено не для угрозы. Для приглашения.

«Э.В.» – не её инициалы. Элеонора Вайт. Но в архивах Королевского ботанического общества её имя значилось как Элеонора Вернер – девичья фамилия матери, под которой она работала до двадцати пяти лет. Никто в этом доме не мог знать этого. Никто – кроме того, кто читал её личное досье. Или… кроме того, кто знал её раньше. Гораздо раньше.

Она вернулась в кабинет Альджернона. Хозяин отсутствовал – ушёл «проверить подвал», как сказал слуга. Кабинет был открыт. На столе, рядом с остановившимися часами, лежала потрёпанная книга в кожаном переплёте без названия. Обложка была выцветшей, но на корешке виднелась дата, вытесненная золотом: 1898.

Элеонора открыла её.

«12 марта 1898 г. Эшворт-Холл»

«Сегодня прибыла девочка из Йоркшира. Ей четырнадцать. Зовут Лилиан. Глаза цвета болотной воды – серо-зелёные, с золотинкой у зрачка. Руки в мозолях, но пальцы тонкие, музыкальные. Герцогиня де Виллькур назвала её „крошечной воровкой“ за брошь. Но я видел правду: она не крала. Она спасала. Брошь лежала в грязи у конюшни – герцогиня уронила её в пьяном угаре, пытаясь унизить горничную. Лилиан подняла украшение и спрятала в горшок с цветами, чтобы та не обвинила невинную. За это девочку чуть не выгнали. Я вмешался. Не из жалости. Из расчёта. В её глазах я прочёл то, чего не видел у других: способность хранить тайну. Даже ценой собственной жизни».

Запись была подписана одной буквой: Р.

Реджинальд. Но в 1898 году ему было всего семнадцать.

Элеонора листала дальше. Дневник вёлся нерегулярно – иногда неделями молчал, потом следовали десятки страниц за один день. Записи были не просто наблюдениями. Это был дневник эксперимента.