# Красный ЛМ

Георгий Загорский

В 1994 году в Шелгинске не было закона. Были только приказы и месть.

Бывший мент Григорий Ракитин возвращается из тюрьмы, чтобы стать хозяином города. Но за каждым его шагом следят те, кто по-настоящему держит поводок. Для подполковника Фуртеса он – расходный материал в войне за власть. Для своей возлюбленной Аделины – объект холодной мести.

Она пришла отомстить за смерть мужа, но сама стала жертвой системы, принудившей её к аборту и лишившей будущего. Теперь она – Немезида, хищница, готовая стравливать бандитов и ментов, принося в жертву любого ради собственного спасения.

В мире, где мать официально объявила тебя мертвым, а любимая женщина ведет к плахе, цена искупления – одна пуля. И пачка «Красного ЛМ» в кармане как единственный свидетель финала.

Начало саги о Джафаре.

ВНИМАНИЕ! НЕЗАКОННОЕ ПОТРЕБЛЕНИЕ НАРКОТИЧЕСКИХ СРЕДСТВ, ПСИХОТРОПНЫХ ВЕЩЕСТВ, ИХ АНАЛОГОВ ПРИЧИНЯЕТ ВРЕД ЗДОРОВЬЮ, ИХ НЕЗАКОННЫЙ ОБОРОТ ЗАПРЕЩЕН И ВЛЕЧЕТ УСТАНОВЛЕННУЮ ЗАКОНОДАТЕЛЬСТВОМ ОТВЕТСТВЕННОСТЬ.

## Пролог

Шелгинск. Апрель 1994 года.

Туман с реки Шелги стелился по рынку «Меркурий» сизым, продымленным одеялом. Он впитывал запахи – кисловатый душок подпорченных овощей, едкую гарь сгоревшего дизеля из автобусного парка и, перебивая все, – густой, манящий аромат баранины с углей из шашлычной дяди Жоры. Рынок просыпался. Скрипели ржавые ставки, с матом поднимались тяжёлые рольставни, с натугой кашляли и запускались генераторы. Золотая лихорадка девяностых начинала новый день.Аделина Маратовна Галимзянова, для своих – просто Аделька, протирала витрину с дешёвой косметикой. Польские духи «Быть может» и "Пани Валевска", помады, подводки, тени, тональные кремы – весь этот парад пластика и стекла она раскладывала вслепую, на автомате. Руки работали. Глаза – жили отдельно, скользили по рядам, считывая, кто с кем, кто как дышит.«“Союзпечать” – платит исправно, Диклофоса боится до дрожи в коленках. “Ташкент” – фрукты, опять в карты всю кассу проиграл, сегодня к вечеру будет у них в долг брать. Пара патрульных у входа обсуждают, как “Спартак” вчера слил, к ним уже подъехала белая “шестёрка” – посланец Тамахина за пайком. Ничего нового. В этом болоте даже мухи по часам гадят».Мысли сбились, когда у ларька остановилась молодая женщина с коляской.

– Девушка, посоветуйте дезодорант мужу… – неуверенно произнесла она.

Аделина натянула дежурную улыбку, взяла с полки «Fa», что подороже. Объясняла разницу между запахами, кивала, улыбалась. А взгляд то и дело возвращался к коляске. Пухлые щёчки, любопытные глазки. Обтянутые колготками ножки, брыкающиеся в такт музыки из магнитофона.Где‑то под грудной клеткой, под маской «успешной челночницы», шевельнулось что‑то острое, горячее и чёрное. Она дернулась, резко отвернулась к полке, делая вид, что поправляет витрину.«Где‑то так же сопит сейчас пацанёнок Серёгина. Два года. Ему два. Моему… четыре было тогда…»

Она не договорила даже внутри себя. Просто сильнее потерла стекло, пока до блеска не стерла собственное отражение.

Первый раз Василия она заметила недели три назад. Тогда всё началось непринужденно. Новенький ярко‑красный ларёк, вылизанный до блеска, с самодельной вывеской «Элитная бытовая техника из Европы». Хозяин – высокий, крепкий, с модной стрижкой, в пиджаке «под бизнесмена», золотая цепь поверх водолазки. Он сам разгружал с ЗИЛа коробки с видеомагнитофонами и микроволновками, не забывая кидать взгляды по сторонам. Аделина тогда ещё подумала: «Дурень. Так открыто светить товаром – это как голой жопой к забору. Долго не проживёт». На следующий день к нему подошли Диклофос и Михундей. Она всё видела. Две девятки «Жигулей» вкатились во двор рынка, разбрызгивая мартовскую снежную грязь. Из первой вышел низкорослый прохиндей, щеголеватый, в куртке-пилоте и туфлях с тупыми носами, рыская по округе шустрыми крысиными глазками – Дима Волошин, он же Диклофос. Из второй – широкоплечий шкаф в кислотном спортивном костюме и грубой кожанке – Миша Емельянов, Михундей. Они обходили ряды, словно акулы медленный косяк селёдки. Смеялись, хлопали по плечу, брали «на пробу» колбасу, сигареты, семечки. Деньги текли к ним, как ручьи к реке. У красного ларька притормозили.

– О, новичок! – Диклофос расплылся в улыбке. – Здорово. Меня Димон зовут, это Мишган. Живём тут, так сказать, по соседству.

– Василий, – буркнул тот, не прекращая таскать коробки. – Ну, живите, мне-то что?

Тогда разговором и обошлось. Диклофос по‑дружески поинтересовался торговлей, «намекнул» на крышу. Вася, ещё не поняв, куда влез, в ответ ляпнул:

– Да у меня свои ребята, охрана. Разберёмся.На соседних рядах тогда повисла тишина. Все делали вид, что не слышат, но каждый запомнил: этот парень либо очень смелый, либо очень тупой. Диклофос не стал давить. Улыбнулся, сказал: «Подумай до завтра», хлопнул по плечу. Ушёл. Это «завтра» затянулось на три недели. Васю откровенно жалели только две категории: те, кто сам когда‑то пытался бодаться, и те, кто просто не любил Диклофоса. Остальные смотрели, как на мишень в тире. Кто‑то шепнул, что у Василия за спиной «какие‑то менты», кто‑то – что он племянник чиновника из области. Диклофос с Михундеем поначалу будто проморгали. Каждый обход – мимо, с показным равнодушием. Аделина знала: если акулы пока не кусают – это не милость, это интерес. Жертву откармливают. И вот сегодня утром всё сдвинулось. Девятые жигули въехали на рынок, как обычно. Разбрызгали грязь, заорали моторами. Рынок чуть притих, приготовился к ритуалу. Аделина автоматически отметила: «Диклофос свежий, не с похмела. Михундей в новом спортивном костюме. Значит, сегодня кому‑то точно не повезёт». Они шли по ряду, раздавая хлопки, шуточки, «как жизнь, братан», мандарины в карман. Сбор дани напоминал странный парад: все знали сценарий, но каждый раз надеялись на импровизацию.

У красного ларька Аделина невольно задержала взгляд. Василий, нахмурившись, что‑то записывал в тетрадку, пересчитывая коробки. Лицо у него было усталое, но по‑прежнему упрямое. Диклофос к нему сегодня даже не подошёл. Двое крепких парней в кожанках появились как будто из ниоткуда. Не из девяток – со стороны автопарка, через задний проход, где мусорка и сараи. Они встали по обе стороны прилавка.

– Слышь, – спокойно сказал один. – Пойдём, побазарим.

Без криков, без демонстраций. Просто взяли под локти и повели прочь, мимо соседних рядов. Никто не смотрел им вслед. Но Аделина краем глаза отметила: с десяток голов синхронно чуть опустились. И тут же в памяти всплыло, как это начиналось три недели назад: улыбка Диклофоса, фраза про «свои ребята», моргающий Василий, который не понял, что ему показали красную карточку. Сейчас – его просто вынули из кадра. Меньше чем через полчаса у красного ларька остановился голубой «Газон» с будкой. Дверцы хлопнули, вывалились ребята – молча, без суеты. Аделина, делая вид, что поправляет флакончики на витрине, смотрела, не моргая. Лузган даже не удостоил ларёк взглядом. Шёл чуть в стороне, что‑то весело рассказывая своему ближайшему про то, как «В Дубоссарах верхом на корове катался». Ржал, коверкал слова. Парни тем временем открывали, ломали, выдёргивали панели, слаженно грузили всё это в кузов. Стекло, панели, железо – красная коробка разбиралась до костей.Через час от «элитной техники» не осталось и следа. Грязь, следы от ботинок да скомканная газета у колеса. Ближе к полудню на том же месте уже стоял скромный прилавок с оренбургскими платками и вязанными носками. За ним – пожилая женщина в платке. Она держала руки перед собой, как на молитве, и каждый раз, когда мимо проходил Лузган, судорожно кивала.

– Не трусь, бабуль, – погладил он её по переднику, нарочито гнусавя. – Наши не обидят. Плати, главное. И все.

Рынок вздохнул – и пошёл дальше. Никто не спросил, где Василий. Беспредела не было. Был порядок. Жёсткий, понятный, записанный не в законах, а в мышечной памяти.Аделина холодно отметила про себя: «Три недели ему дали. По местным меркам – невидимая гуманность. Значит, прощупывали его слова про "своих ребята", поняли, что это пшик. А сегодня просто закрыли вопрос».

Воздух в маленькой задней комнатке шашлычной у дяди Жоры был густой, как накуренный вагон. Маринованный лук, горелый жир, уголь, лаваш, дорогой коньяк, сигареты в пепельнице. Карим сидел за квадратным столом, медленно разламывал горячую лепёшку, макал в аджику, не спеша жевал. Напротив Виталик‑хохол вертел в пальцах папиросу, к еде почти не прикасался. Перед ним потел стакан «Арарата».

– Зима, наконец, отвалила, – пробурчал Карим, вытирая пальцы белой, когда‑то, салфеткой. – Задрали эти морозы… Старость… кости ныли.

– Не старость, Карим Мухамедович, – хохол выдавил окурок в стеклянную пепельницу, на бочине которой почти стершаяся надпись "Астория" давала понять ее предыдущее место жительства. – Бездействие. От этого всё гниёт. И кости, и люди.

Карим поднял на него тяжёлый, спокойный взгляд. Он не спорил. Он слышал под фразой другое: «пора решать, кто тут хозяин».

– Организация сейчас как корабль без капитана, – продолжал Виталик, наливая себе. – Дядя Ваня на Кипре жопу греет. Нас тут бросил. Кто‑то должен штурвал взять. А то или армяне всё растащат, или свои перегрызутся.

– Корабль плывёт, – равнодушно пожал плечами Карим. – Рынок работает, маршруты крутятся, офисы аренду платят. Деньги идут. Чего ещё надо?

– Порядка, – скривился Виталик. – Твоего порядка, если уж на то пошло. А не этого балагана. Диклофос с Михундеем сегодня новичка выщелкнули – красиво, спору нет. Но вдруг он в ментовку побежит? Паша опять бухой дизелит, шум на всю Рабочку стоял на днях. Ты на сходняк в Москву собрался, а один из твоих бригадиров беспределит по клубам. Это ты называешь «плывёт»? А с банкиром тем? Так ничего и не вытянули мы из него, только запытали просто так…

Пауза повисла тяжёлой дымной тряпкой. За вежливыми словами двух уважаемых людей чётко проступали звериные морды. Оба знали, кто чего стоит. Карим – рецидивист, отмотавший не одну ходку, для которого убить – это как мешок муки на плечи закинуть: тяжело, но привычно; главное – отряхнуться вовремя, чтобы домой грязным не идти. Виталик – бывший стройбатовский командир, теневой хозяйственник, который при Союзе ногой открывал двери райкома. Его жестокость была не горячей – канцелярской, по пунктам.

– Я предлагаю простой, рабочий вариант, – Виталик наклонился вперёд, понизил голос. – Ты остаёшься при своём. Рынок – твой, автобаза – твоя, люди – твои. Уважение – твоё. Только без геморроя. Менты, армяне, завод, мэрия – моя проблема. Я под это заточен. Бумажки, кабинеты – не твоя стихия.

Карим молчал. Снаружи казался ленивым, почти сонным. Внутри прикидывал: если сейчас кивнуть – сколько ему осталось. Полгода? Год? Такого «первого зама» любой новый пахан рано или поздно пустит в расход. И если подчинённый сам лезет «решать всё за всех» – это не предложение, это пробный укус за глотку. Он вдруг усмехнулся. Тихо, по‑стариковски. И тут же поймал в себе картинку – как всплывают пузыри из глубины.

Аэропорт. Запах кофе и дешёвой парфюмерии. Дядя Ваня на костылях. Лицо жёлтое, вялое после инсульта, но глаза ещё цепкие. Рядом – молодая грудастая медсестра, суетящаяся как наседка над яйцом.

– Ну что, Ваня, на пенсию, наконец? – тогда спросил Карим, придерживая его под локоть у стойки регистрации.

– На пенсию… – усмехнулся тот, перекатываясь с одной костыли на другую. – На кладбище я лечу, брат. Кипр – это не пенсия. Это санаторий перед моргом.

Медсестра отвлеклась к чемоданам, кто‑то из пограничников застрял с документами. Они остались на минуту вдвоём.

– Слушай сюда, Карим, – дядя Ваня вдруг стал серьёзным. – Я тебя как мужика прошу. По‑честному. У меня… пацан есть. Сын. Гриша. Двадцать с чем‑то сейчас ему… Наверное. Я его в последний раз видел… да чёрт его помнит, в семьдесят каком‑то. Баба у меня в Москве была, я ей… Разведчиком представился. Любовь была… Как прознала, кто я – на порог пускать перестала… Я писал, звонил – тишина… Я побился в закрытую дверь немного, да и перестал – дурак был, работал, «дело делал»…

Он криво усмехнулся, кашлянул. В голосе застряла та самая, стариковская, сухая грусть – без соплей, но с пониманием, что поезд ушёл.

– Короче. Я его не найду уже. Ноги не те, да и жизнь не та. А ты… у тебя народу много, связей до Москвы, до органов, до кого хочешь. Если будет у тебя когда‑нибудь время и возможность – глянь, найдётся ли где‑то по свету Григорий Иванович Ракитин. Она под своей фамилией растила его, меня даже в свидетельство о рождении не вписала… Скажешь, что старый дурак его помнил. Хоть иногда. И что… увидеть его я уже, наверное, не увижу.

Карим тогда отмахнулся:

– Да ну тебя, Ваня. Сам ещё приедешь, ещё будешь тут снова всем управлять, не каркай раньше времени. Но фамилию – запомнил. И вот сейчас, глядя на Хохла, вдруг ясно понял: просьба старика – не просто сантимент. Это ход.

«Сын. Чужой, свой – неважно. Главное – кровь Вани. Имя. Легенда. И ноль связей здесь. Чистый лист. Из такого можно сделать кого угодно. И громоотвод, и флаг, и наживку для ментов».

Он вернулся из аэропорта в прокуренную комнату шашлычной. Та же баранина, тот же коньяк, тот же Хохол, бьющий окурки в пепельницу, украденную в московском ресторане.

– Ты знаешь, Виталик, – неожиданно мягко сказал Карим, – ты в одном прав. Штурман нужен. Молодой. Злой. Чтоб дело любил, а не только деньги. Чтобы на него все смотрели. И менты, и армяне, и эти твои директора. А мы – как ты и говоришь – в тени. При своём.

Виталик чуть сузил глаза.

– Молодой? – фыркнул он. – Паша‑фартовый? Диклофос? Они дети. Им бы на дискотеке девок лапать, а не с Тамахиным торговаться.

– Не из наших, – отмахнулся Карим. – Есть один… не местный. Чистый. Но – с кровью подходящей.

Виталик напрягся.

– Это как понимать, «с кровью»?

Карим только усмехнулся и не ответил. В этот момент дверь скрипнула, и в проёме возник Элман Бакинский – невысокий, жилистый, с вечной масляной улыбкой, в чистой рубашке. В руках он держал свою рыжую кожаную куртку.

– Шеф, – чуть кавказским напевом проговорил он, – машина готова. «Мерса» помыл, резина – огонь. В Москву – как на свадьбу. Сходняк к пяти, как вы говорили.

Карим поднялся, отодвинул стул.

– Ну, значит, поехали. А то ещё без нас всё решат, – он похлопал Виталика по плечу, как добрый дядя племянника. – Сиди, братан, отдыхай. Ты мне тут нужен. Я вернусь – поговорим. И про корабль, и про штурманов.

Он ушёл вслед за Бакинским, оставив терпкий дым, недопитый коньяк, недоеденный шашлык, и Виталика, который вдруг почувствовал себя человеком, проигравшим важную партию, даже не поняв, в какой момент.


Аделина закрыла витрину в половине шестого. Сняла сумму из ящика, пересчитала быстро, привычно. День был средний. Ничего особенного. Она накинула куртку, выключила свет, опустила жалюзи. Вышла с рынка просто, без театра. Как женщина, которая отработала своё и идёт домой. Дошла до остановки, села в «тройку», единственную трамвайную линию, которую мэрия все грозится закрыть в связи с низким пассажиропотоком. В окне стекло было исчеркано похабными надписями. Апрельский дождь оставил на нём мутные дорожки, по которым стекала какая‑то чужая жизнь. На проспекте Красной Армии она вышла, перешла сквер с облезлым танком на постаменте, дошла до автовокзала. Там уже фыркал «Пазик» на Заречный. Она села, прошла в середину салона, опустилась на сиденье у окна. План маршрута в голове щёлкал автоматически: «Меркурий – трамвай – “Пазик” – “Родина”». В «Зарике» она вышла у кинотеатра. Плакат МММ на стене болтался лохмотьями, словно чужой флаг на проигранной войне. Чуть поодаль, у подъезда девятиэтажки, стояла серая ГАЗ‑24. Чуть помятая, с ржавчиной на порогах, с облезлой краской. Идеальный фон. Машину такого цвета и состояния глаз не отмечает, память не держит.Аделина подошла, не оглядываясь. Открыла заднюю дверь, села. В салоне пахло сигаретами, пылью, старым бензином. На панели – тряпичная собачка с покачивающей головой. За рулём – невысокий мужчина в помятом пиджаке поверх свитера, с обычным усталым лицом, как у любого учителя труда или завхоза школы.

– Здравствуйте, Александр Палыч, – тихо сказала она, глядя вперёд.

– Здравствуй, Катя, – полковник Серёгин чуть кивнул, завёл двигатель. – Ну, рассказывай. Как день? Что видно с твоей колокольни?

«Катя» откликнулась в сердце давно привычно. Настоящее имя растворилось где‑то между больничной палатой и этим двором, не смея проникнуть в жизнь Аделины Галимзяновой.

– Как обычно по пятницам, – сухо ответила она. – Обход. Диклофос с Михундеем. Ряд прошли, конверты собрали, "ломщика" своего снова из милиции вытащили. Сарвару из “Ташкента” опять в долг дали, завтра усердно его трясти будут. Новичка убрали.

– Убрали – как? – Серёгин оторвал взгляд от дороги на секунду.

– По‑тихому. Двое в кожанках вывели с рынка. Через задний проход. Минут через десять подъехал Лузган. Ларёк разобрали, место отдали бабке с платками.

Она рассказывала, как диктовала бы в рапорт: без лишних эмоций, просто факты. Но каждую мелочь – кто откуда вышел, кто кому кивнул, как держал сигарету.

– По крупному что‑нибудь шевелится? – спросил он, сворачивая в тихий переулок и чуть притормаживая. – Про того банкира… из «Ю‑трейда». Того, что пропал.

– Шепчутся, – пожала она плечами. – На рынке говорят: Виталик. Мол, Лысый со своей бригадой работали. Но это всё… – она чуть скривила губы, – пересуды. Никто своими глазами не видел.

– А пересуды – это и есть наше золото, – хмыкнул Серёгин. – Мы потом проверяем, что в них чистое, а что шлак. Он заглушил мотор, оставив машину в тени домов.

– А наверху у них как? – тихо спросил. – Между Каримом и Хохлом. Чувствуется, что там не всё гладко?

Аделина опустила взгляд на свои руки. Пальцы сжали ремешок сумочки.

– Чувствуется. По рынку говорят… – она чуть замялась, подбирая слова, – что после того, как Иван улетел, у Карима с Виталиком… недосказанности. Вроде бы как Карим ищет какого‑то «наследника». Только никто точно не понимает, чьего. То ли своего, то ли Ваниного. Одни говорят, что парень вообще не местный. Другие – что какой-то лагерный авторитет. Но пока это всё сплетни. Лиц никто не видел. Фамилий не слышали.

Серёгин смотрел на неё в пол‑профиль. Понравилось, что она не полезла дальше, не стала додумывать за границами реально услышанного.

– Наследника, значит… – протянул он. – Интересно. Если Карим ставит куклу – значит, сам хочет за шторкой стоять. Тихая война – хуже открытой. Когда волки глотки грызут – хоть видно, кто за кем. А когда за спиной шепчутся… – он покачал головой. – Там, Катя, тебе осторожнее надо. Если всплывёт этот «наследник» – входи в доверие. Смотри, кто он. Чей он. Чего боится.

– Поняла, – кивнула она.

Голос оставался ровным. Только в глазах промелькнул тот самый холодный огонёк, который появлялся, когда на рынке кто‑то говорил слово «Маратовна». Его здесь не произносили.Она потянулась к ручке двери.

– Катя, – Серёгин чуть коснулся её локтя. Жест был почти отеческим. – Помни. Месть – плохой советчик. Нам не трупы нужны. Нам нужен приговор. Схема. Фамилии, связи, деньги. Понимаешь?

– Я помню, товарищ полковник, – тихо сказала она, мягко высвобождая руку. – Я свою роль знаю. А вот они – ещё нет.

Она вышла, не хлопая дверью. Серёгин завёл двигатель, и серая «Волга» плавно выехала из двора, растворяясь в вечерних сумерках.Аделина постояла несколько секунд, вдыхая прохладный воздух. Где‑то вдалеке кричали дети, лаяла собака, рядом гудел старый трансформатор.Она поправила сумку на плече и пошла к остановке. Обычная женщина, возвращающаяся с работы. С лицом, на котором ничего лишнего не прочитаешь. И с аккуратно спрятанной внутри пустотой, в которую, как в чёрную дыру, всё время падала одна и та же мысль: «Это только начало. Остальное – впереди».


## АКТ 1. СЫН ВАНИ

### Глава 1. Четыре сигареты

1.1. Коллеги

Григорий очень плохо спал эту ночь. Сон не шёл. Он не просто не шёл – он словно мстил, насылая в темноту липкие, удушливые мысли. Уже на улице шаркала метлой дворничиха и прогревал мотор своей "Копейки" мужик из соседнего подъезда, а он все ворочался на скрипучей тахте, слушая, как за тонкой фанерной перегородкой храпит сосед-алкоголик. Да и сам он, положа руку на сердце, трезвенником не был совсем – сегодня, как и всегда, снова нажрался после работы в гараже, закусывая “Пшеничную” немудреной снедью – варёными яйцами и хлебом, обильно намазаным маргарином “Рама”, кто-то из “коллег” принес ещё из дома соевых котлет, но те разлетелись по голодным ртам уже после второй рюмки. “Кто-то из коллег”.

Коллеги. Какое громкое, далёкое, почти чужое слово. Оно пахнет начищенными сапогами и чаем в дежурке, стаканом водки за новые лычки и оружейной смазкой, салоном патрульного “бобика” и мокрой шинелью.

А здесь?

Эти забулдыги-водилы с багровыми от гипертонии рожами, замордованные жизнью и вечными упрёками жён; эти бичи-грузчики, чья жизнь пульсирует от аванса до получки в ритме «выпил – упал – встал», – вот теперь твои коллеги, Григорий Иванович. Радуйся.

“Об этом ты мечтал, когда мать плакала от гордости, глядя на твою присягу? Этого ты хотел, впервые пришивая к кителю погоны с буквой "К"?” – ехидно шептал внутренний голос.

"Хотя в наше время, а уж в твоем-то положении, и такая работа – счастье, сродни выигрышу в лотерею. Иные, вон, инженеры да кандидаты наук, на заводах горбатятся за “спасибо” или за бартер – мешок муки раз в полгода. Денег не видят месяцами. Да и к тому же, дружище, ты забыл, КТО ты теперь? Сними корону, она заржавела. Бывший сержант милиции Ракитин сдох. А нынче ты – откинувшийся зэк. Волчий билет. Клеймо. Однокашники твои, небось, уже не раз к наградам представлены, звёздочки на погоны ловят, а ты… позорище."

Слава богу, хоть после освобождения не возникло проблем с документами, а то до сих пор бегал бы со справкой об освобождении серии ЖГ. С такой «ксивой» не то что грузчиком – дворником побрезгуют взять. Повезло. С новым паспортом помог капитан-зампотыл, у которого родственник служил в Паспортно-визовой службе. Да и с отбыванием срока повезло – не каждому позволят остаться досиживать в следственном изоляторе, будь ты хоть трижды мент. Вся их “хата” для бывших сотрудников уехала в Нижний Тагил, а его назначили в “хозбанду”.

Завгар автобазы сам оказался из сидевших. Взглянул водянистыми глазами, понял, что к чему. Дал три месяца испытательного срока, сплюнул под ноги и честно предупредил: «Косяк – и вылетишь. Держаться за тебя не буду. Таких как ты за забором – очередь до МКАДа».

Дела, конечно, не так плохи, какими могут быть, но и до «хорошо» им как до Луны пешком. Вспомнились вдруг слова матери, отчего на душе, и без того выжженной, стало совсем черно:

«Эх, мама! Дорогая, любимая! Сколько лет мы не виделись… Ты даже на суде не была. Не то что на свиданку приехать – письма не черкнула. Почему, мама? Неужели забыла, как носила под сердцем? Или мнение соседок на лавочке, что “мента в тюрьму посадили”, важнее собственного ребёнка?»

С этими тяжёлыми, как бетонные глыбы, мыслями Гриша наконец провалился в короткий, тревожный сон, едва рассветные лучи, серые и пыльные, забрезжили через дырявую занавеску.


Проснулся он рывком, от дикого, визгливого крика за стенкой – он был настолько резок, что трудно было даже предположить, из чьей глотки он вырвался – из мужской или женской. В груди колотилось так, словно он снова бежал марш-бросок.

Первый взгляд – на запястье, где надеты часы-подделка Casio, щедро отданные ему хозяином ларька за быструю разгрузку. Экран мёртв. Сдохла батарейка. Будильник не сработал. С отчаянным вздохом он сорвал их с себя, швырнув в угол – они и так время показывали "с поправкой на ветер", а сейчас требовалось менять третью батарейку за месяц – лучше уж вообще быть без часов, чем с такими. Были, конечно, у Григория ещё одни часы, механические – воспоминание из прошлой жизни, но носить столь ценную и памятную вещь на работу он считал кощунственным. Пусть лучше лежат дома. Целее будут.

Бедность и уныние не просто окружали его. Они сжимали горло, обволакивали, пропитывали насквозь, как тяжёлая мокрая печать казённую бумагу. Запах дешёвой пищи, грязной одежды и сырости въелся в кожу.

Спустя мгновение Григорий сообразил откуда доносятся вопли – за стеной сосед-алкаш и его жена, такая же синяя пьянь, с утра пораньше закатили скандал. Звенела посуда, слышались глухие удары.

«Надо бы успокоить… Развести по углам… Утихомирить…» – мелькнула привычная, профессиональная мысль.

И тут же он осёкся, будто ударившись лбом о стену.

«Ты БОЛЬШЕ не мент, Гриша! Окстись. Сунешься туда – успокоят самого. Шилом в бочину. И ещё тебя крайним сделают».

Нехотя натягивая вытянутые на коленях треники и ежась от холода – батарея в его комнате была чуть теплее трупа, чисто для декорации, – Гриша вышел в коридор коммуналки, чтобы узнать время у настенных часов.

И тут же, нос к носу, столкнулся с хозяйкой, тётей Надей. Грузная женщина в засаленном халате перегородила проход, как баррикада.

– Слышь, сиделец! – её голос резанул слух. – Ты деньги принёс? Вчерась ты синий домой припёрся, сказывал, зарплата у тебя скоро! Я бесплатно жить не дам, ишь тварь! Привык к халяве на нарах, там тебя государство кормило, а тут платить надо!

Скандал нарастал мгновенно, как снежный ком, летящий с горы. Гриша, не дурак, но и за словом в карман уже не лезший, тут же ответил, припоминая и обещанный, но не полученный телевизор, и ледяную батарею, и вечно пропадающую горячую воду.

Хозяйка вспыхнула пуще прежнего, особенно когда он в пылу ссоры назвал её «бабой Надей». Глаза её налились кровью:

– Ах ты зэчара поганый, уголовная рожа! Сегодня денег не будет – с участковым будешь общаться! Он давно с тобой познакомиться желает, всё выспрашивает, кто такой живёт, да я, дура старая, отговаривала! А теперь всё! Сдам!

Угроза была реальной. Голодный, злой, невыспавшийся, Гриша наконец глянул на часы соседей – без двадцати одиннадцать!

Он похолодел. Опоздание было не просто серьезным – оно было катастрофическим. В гараже нужно было быть к восьми утра.

Гриша рванул на работу, одеваясь на ходу, и буквально скатываясь по лестнице. Выскочил из подъезда, не глядя по сторонам, и… с размаху налетел на человека в форме, чуть не снеся того с ног.

Фуражка слетела с головы милиционера и шлёпнулась на грязный весенний асфальт.

Григорий замер. Старый рефлекс сработал быстрее мозга. Он бросился поднимать фуражку, отряхнул её от пыли, машинально выправив кокарду, и, отдав ее хозяину, уже собрался было бежать дальше, бормоча извинения. Но тяжёлая рука вцепилась ему в рукав куртки.

– Постой, шустрый. Куда летишь? Погоди.

Гриша поднял глаза. Перед ним стоял старший лейтенант милиции – тот самый участковый, о котором только что говорила тетя Надя. Помятое лицо, синие прожилки на красном носу, и запах… Густой, удушающий шлейф алкогольно-лукового перегара ударил в нос. Сразу вспомнились каждодневные посиделки в патрульном УАЗике, традиционное окончание смены – пузырь на троих и нехитрая закусь.

– Ты из какой квартиры? Из 26-й? – участковый прищурился, не отпуская рукав. – Документики показывай.

– Гражданин начальник, я на работу спешу… Правда… – Гриша попытался вырваться мягко, но хватка была железная.

Мент уже зацепился. Жертва есть, значит, будет и охота. Он деловито выудил паспорт, нашёл под обложкой водительские права и техпаспорт на рабочую машину.

– Та-а-ак… ЗИЛ-130… – протянул участковый, разглядывая удостоверение. – Грузовой, значит. Это хорошо. Слушай, мне тут как-нибудь понадобится машина… на дачу там, то-сё…

Он поднял мутные глаза на Гришу:

– Жалобы, замечания есть?

– Не-а… – буркнул Гриша.

– Отсутствие жалоб не освобождает от ответственности! – участковый сцепил пальцы в знакомом, до боли знакомом жесте потирания купюр.

– Денег нет, начальник. Честно. Зарплату задерживают, штрафуют за опоздания… – Гриша картинно, с отчаянием посмотрел на пустую руку, где должны были быть часы.

Участковый сразу подобрался, сжался, как хищник перед прыжком. Добродушие слетело, остался только холодный расчет.

– Нету денег, говоришь? Совсем? А если обыск сейчас инициируем? В комнате твоей? Найдём чего-нибудь, а? Патрончик там, или пакетик? А может и сами дензнаки?

Чувство было Грише знакомо до тошноты. Шесть лет назад он сам, надевая такую же серую форму, точно так же кошмарил проходимцев у метро.

Он помнил это ощущение власти. Поначалу он был строго против, идеалист, несостоявшийся опер, отчисленный из школы милиции. Но старшина Рощин, старший экипажа, тогда посмотрел на него как на идиота: «Ты что, лучше других? Аристократ? Или у тебя жопа белая, не пачкается? Жить на что будешь, на оклад? А может ты вообще стукач? Таким в моем "бобике" не место, Ракитин. С говном смешаю»

И младший сержант Ракитин сдался. Начал брать. С подвыпившего забулдыги, с мужика, отливающего в кустах, с бабки, торгующей семечками у перехода. Помаленьку. Для них этот рубль – откуп от проблем, а для тебя – возможность купить колбасы, почувствовать, что ты не нищий. Брать он начал брезгливо, ненавидя себя, потом привык. Спустя два месяца – уже жизни без этого не видел. Вот и в тот роковой зимний день, когда вырвался со смены на обед домой, он настрелял уже с десяток рублей, а дома…

Нет.

Он запретил себе вспоминать то, что произошло тогда дома. Там была чернота.

Гриша встряхнул головой, отгоняя морок прошлого, и решил вывалить свой единственный козырь. Последний патрон.

– Начальник, не кипятись. Ну правда ничего нету. Я сам… из бывших.

– Чего? – участковый нахмурился.

– Сержант милиции.

Это произвело магический, размягчающий эффект. Словно они оказались в одной бане.

– Да ну? Где служил? В Москве?

– Ну да. ОБППСМ по Северо-Востоку.

– Серьёзно? – участковый перестал жевать губу и посмотрел с интересом. – А Саню Горькова знаешь?

Григорий лихорадочно прокрутил в голове картотеку лиц своего батальона. Десятки, сотни лиц… И нашел нужное.

– Водила со второй роты, что ли? Квадратный такой, полтора на полтора, вечно бушлат в масле? Он вроде женился в восемьдесят девятом, из деревни сала с центнер прислали, всему батальону раздавал.

– Он самый! – лицо участкового расплылось в улыбке, превратившись из маски палача в лицо обычного мужика. – Это ж моей жены брат! Вот тесен мир!

Они постояли дне минуты, перекинулись парой фраз за службу, за это сумасшедшее время, когда всё летит кувырком. Милиционер вздохнул и вернул Григорию паспорт.

– Ну, смотри, «коллега», – в слове уже не было угрозы, только усталость. – Денег нет – ладно, бог с тобой. Но прописка… Через неделю чтоб штамп стоял. Или на учёт поставлю. Ясно?

– Ясно, – кивнул Гриша, чувствуя, как с плеч спадает пудовая гиря.

Участковый уже развернулся уходить, но вдруг притормозил:

– И с работой тебе, я смотрю, не особо фартит. Завгар-то твой – конченный гондон. Платит хоть нормально? В прошлом году работяги ему хлебальник набили за кидалово, он сразу ко мне заяву катать прибежал, терпила. Держись там, сержант. Не лезь в залупу.

Это внезапное, грубое сочувствие от «собрата по форме» тронуло Гришу сильнее, чем любая жалость.

Опоздание на работу, разумеется, даром не прошло.

Завгар был в бешенстве. Видимо, снова с женой поругался или с похмелья маялся. Он орал так, что слюна летела, кривил рот, озаряя серый двор автобазы блеском стальных фикс:

– Ты кем себя возомнил, а?! Опоздал – штраф! Ещё раз – и вали на все четыре стороны!

В кабинете завгара из кассетника сипло пел Шуфутинский о том, что «лучше водку пить, чем воевать». Гриша поморщился. Он никогда не любил этот блатной надрыв, который теперь гордо именовали «русский шансон». Он всегда предпочитал мелодии и ритмы зарубежной эстрады – там была красивая жизнь, которой у него никогда не было.

Гриша поспешил к своей машине. Из-за позднего прихода все «вкусные» маршруты уже разобрали. Некоторые водилы уже по второму кругу брали путевки. А Грише досталась самая паршивая работа, объедки с барского стола.

Во-первых, без грузчика – таскать всё самому. Во-вторых – «развозка». Это значило мотаться по ларькам с продуктами. По узким, заставленным машинами улочкам, по тесным дворикам, где порой даже юркому «РАФику» тесно, нужно протискивать свой пузатый ЗИЛ с мебельным фургоном, в надежде никого не зацепить.

Он забрался в кабину, пахнущую бензином и пылью. Повернул ключ зажигания.

Тишина. Потом натужный вой стартера: Уиии… уиии…

Минута, две, три. Стартер крутил в холостую, захлебываясь и умирая.

Григорий ударил кулаком по "торпеде".

– Сука!

Еще неделю назад он просил местных слесарей глянуть машину.

– Мужики, сделайте что-нибудь, стартер вообще сдыхает, маслает по полчаса!

Но те, чумазые боги гаража с черными от масла руками, лишь развели ладонями:

– Запчастей нет, Гриня. Хочешь нормально ездить – дуй на Тушинский рынок, покупай сам, привози – поставим. За пузырь.

Гриша тогда отнекивался. Денег на запчасти не было, а бутылка водки за такую работу казалась роскошью – он и новый стартер сам мог поставить, и, что важнее, бутылку эту сам мог выпить…

Сейчас эта самонадеянность била его по лицу грязной тряпкой.

Выматерившись в три этажа, он все же решился на то, что так долго оттягивал – полез под сиденье. Вытащил тяжелую железную рукоятку – «кривой стартер». Вылез из кабины, и с остервенением вонзил железяку в зев мотора. Напряг спину, чувствуя, как хрустят суставы, и крутанул. Раз. Другой. Третий. Двигатель фыркнул, чихнул сизым бензиновым облачком, и нестройно забулькал на холостых, как старый, больной слон. Цилиндры работали вразнобой, машину трясло. Руки после такой "физкультуры" отваливались, спина ныла – а впереди ещё целый день таскания на своем горбу ящиков со спиртным.

«Вечером зайду к слесарям, поговорю серьёзно», – приказал себе Гриша, вытирая руки об рабочий бушлат. Но в глубине души он понимал – это дохлый номер. Три мастера на всю базу, и на совершенно разные машины, среди которых были как бензиновые – двадцать ЗИЛов и десяток ГАЗонов, так и дизельные – несколько КАМАЗов, МАЗы, и даже две или три ГДРовские ИФЫ. Люди пашут на износ. Любая лишняя работа для них – как плевок в душу, если она не подкреплена «жидкой валютой».

Он захлопнул капот, и вернувшись к кабине, забрался в нее, ухватившись за руль, оплетенный чьей-то заботливой рукой цветным телефонным кабелем – нелепая примета уюта в этой железной коробке.

С хрустом, едва не выломав рычаг, вогнал заднюю передачу. ЗИЛ дернулся и медленно попятился из тёмного зева гаража на свет.

Григорий смотрел назад, высунув голову в открытую дверь, лавируя между плитами, и даже не подозревал, что сегодняшний вечер изменит его жизнь кардинальным образом. Уже с завтрашнего дня он больше никогда в жизни не будет нажимать на тугие педали грузовой машины, и дергать расшатанную кулису коробки передач. Судьба уже ждала его на Мосфильмовской улице.


1.2. Последний куш

Дым в зале ресторана «Самарканд» стоял коромыслом, густой и сладковатый от дорогих сигарет, перемешанный с запахом жареного мяса и дорогого коньяка. Карим Мухамедович кивал через стол упитанному мужчине в дорогом пиджаке – их московскому партнеру, который хвастался, как лихо они провернули дело с составом мебели, «случайно» загоревшимся на товарной станции Москва-2.

– Чисто работа, Карим Мухамедович, чисто! – гудел партнер, сверкая золотыми коронками. – Страховщики отвалили, товар списан, всё как по маслу. Ваша доля – уже на счету.

Карим кивал, поднимал стопку, но взгляд его блуждал по залу. Он видел обычных людей. Молодую пару, смеющуюся над чем-то своим, семейство с двумя детьми, празднующее чей-то день рождения. Простая, нормальная жизнь. Та, что проходила где-то за пределами его мира, мира «стрелок», «общаков» и «разборок».

Пятьдесят шесть лет. Половина – по тюрьмам да зонам. Молодость – в погоне за авторитетом. Тогда семья была обузой. Лишним рычагом давления.

Он посмотрел на своего собеседника. Тот был «вором», настоящим, коронованным. Но Карим всегда был другим – авторитет, смотрящий, но не вор – налётчик, разбойник. Не брезговал «мокрыми» делами, действовал жестко. Это не сильно почиталось среди законников, но боялись его больше иного вора. И сейчас его слово в их среде весило много. Но что толку?

Перед глазами встал образ Погосяна-старшего. Тоже вор, авторитет. Но, вопреки всем «понятиям», обзавелся семьей. И сейчас у него дом – полная чаша, сыновья, внуки. А у тебя, Карим Мухамедович? Кто встретит тебя дома? Только тишина да стук собственного сердца.

Мысли прервал резкий кашель. Он вспомнил Дядю Ваню. Сурового, как скала, мужика, который одним своим взглядом мог остановить драку. А теперь – разбитый древний старик на Кипре. В пятьдесят восемь лет! Роскошная вилла стала его золотой клеткой. Сын? Тот сын, которого он не видел с брежневских времен? Не семья, а призрак.

И чего он добился? Денег? Да толку от них, когда даже поговорить по душам не с кем?

– Карим Мухамедович, вы меня извините, я к вам с одним дельцем, – чей-то голос вывел его из раздумий. Это был Витька-Лопата, вертлявый мужичок с хитрющими глазками. Он пристроился на соседний стул. – Дело чистое, золото. Спецсвязь.

Карим смотрел на него, почти не слушая. Но Витька, не дожидаясь интереса, выложил все детали. Дальний родственник-фельдъегерь, маршруты, график, даже готов подставить бок для легкого ранения – для убедительности.

Если отбросить эмоции… Лопата, конечно, шельма, но фартовые делюги он подкидывает. Куш не лям, но серьезный. Последний, прощальный.

Интерес, давно угасший, шевельнулся в его глазах.

– Ладно, – хрипло сказал Карим. – Обсудим подробнее. Завтра.

Витька просиял и сунул ему пачку «Lucky Strike». Карим отказался, вспомнив свои любимые «Космосы», оставленные в машине.

Он вышел на прохладный московский воздух, ища спасительной тишины после ресторанного гама. Подойдя к ларьку, он потянулся за деньгами и встретился взглядом с продавщицей. Молодая девушка, лет двадцати. И до боли знакомые черты… Лариска.

Господи, когда это было? Еще «Каштан» назывался, нынешний «Армянский дворик». Дядя Ваня общак там хранил. Залётные гастролеры… стрельба… Ирку тогда порезали, теперь она не наводчица Иришка, а сутенёрша «Ирка-резаная». А девочка… Лорка…

Перед ним всплыло лицо девятилетней девочки. Ее родители погибли тогда – отец от шальной пули, мать – от осколков витрины. А самой Лорке стекло выбило глаза. Он узнал об этом на допросе от оперуполномоченного, который бесился от бессилия – пришить Кариму было нечего. И тогда в его очерствевшем сердце что-то дрогнуло. Он разыскал ее в интернате и стал «дядей Костей», другом погибшего отца. Помогал деньгами, устраивал в лучшую музыкальную школу. Она, слепая, научилась виртуозно играть на скрипке. И он, матерый рецидивист, тайно приезжал на ее концерты, стоя в дальнем углу зала, и чувствовал, как что-то теплое и щемящее наполняет его пустую душу. Она стала его дочерью. Его главной тайной.

Его размышления прервал голос другого покупателя, стоявшего рядом. Молодой мужик в замасленном ватнике тыкал пальцем в витрину ларька:

– Девушка, сообразите мне «красный ЛМ»! Четыре штучки.

– Да не пачки, а штуки! – уточнил он, видя непонимание. – Я чё, на банкира похож?

Продавщица, которую он отвлек от каталога "Орифлейм", брезгливо поморщилась:

– Мы поштучно не продаем.

Карим, не глядя, достал из пачки несколько купюр и бросил на прилавок.

– Дайте ему четыре пачки, – буркнул он, забирая свои «Космосы». И, отвернувшись, сделал первую затяжку. Горький дым больше не приносил утешения. Только подчеркивал горечь его мыслей. Пора заканчивать. Это дело с золотом должно стать последним.


1.3. Четыре сигареты

День Григория как начался через пень-колоду, так и покатился под откос, громыхая ржавыми гайками.

Сначала всё шло терпимо, если не считать того, что кабина ЗИЛа вытрясала душу на каждой кочке. Но к этому он уже привык: за последние четыре месяца Гриша провёл в ней времени больше, чем в своей комнате в коммуналке.

Здесь было всё для скромного комфорта: старое верблюжье одеяло с засаленной подушкой для отдыха; подключенный к автомобильной сети кипятильник в литровой банке – на случай, если захочется погонять чаи в ожидании погрузки; и часы – приклеенный к железной торпеде на эпоксидку старый советский будильник «Слава».

Кабина обладала своим, грубым, мужским уютом. Вокруг люков была воткнута бахрома от старой скатерти, она же шла поверх дверей. В плафон освещения шприцем была впрыснута красная тормозная жидкость «БСК», создавая по вечерам ощущение нахождения в неком порочном будуаре с розовато-малиновой подсветкой. По периметру огромного, изогнутого лобового стекла под уплотнитель были вставлены копеечные монетки – при самых скромных подсчетах, туда ушло рубля три, не меньше.

Григорий даже вынашивал план обить ледяное железо кабины изнутри ковром – видел такой шик у камазистов. Он уже прикидывал момент, чтобы незаметно вынести из коммуналки настенный «пылесборник»: если его грамотно порезать, то хватит ещё и на отличные, тёплые накидки на сиденья.

За этими размышлениями о благоустройстве своего «рабочего кабинета» пролетело пару часов. Но стоило ему забраться на Северянинский мост, в самое узкое его горлышко, как под капотом раздался звонкий хлопок, похожий на пистолетный выстрел. Тяга пропала, из-под капота повалил пар.

– Твою ж мать! – взвыл Гриша, чудом выруливая к отбойнику накатом.

Порвался ремень компрессора и помпы. Ошмётки резины, дымясь, валялись на блоке цилиндров. Запасного, конечно же, не было – завгар экономил даже на ветоши. Следующий час превратился в ад. Гриша, чёрный от копоти, метался по мосту, голосуя каждому проезжающему ЗИЛу, ЛАЗу, даже редкой грузинской «Колхиде» – он знал, что двигателя у них одинаковые – карбюраторные «восьмёрки».

Водители проносились мимо, обдавая его выхлопными газами и грязью. У тех редких, что останавливались, не было нужного размера. И лишь десятый, седой водитель «ЛИАЗа», сжалившись или увидев отчаяние в глазах коллеги, тормознул и за просто так подарил ему пару бэушных, но живых ремней.

Григорий хотел было сунуть тому в руки банку тушёнки, но автобусник посмотрел на него, как на умалишённого. Шоферское братство все ещё жило по принципу: «Сегодня помог ты – завтра помогут тебе».

Но ЗИЛ не сдавался. Заменив ремень и запустив мотор, Гриша обнаружил, что стрелка манометра лежит на нуле. Тормозов нет. Где-то в системе сифонил воздух.

Ещё полчаса он ползал под грязно-серым брюхом грузовика, слушая предательское шипение, пока не нашел лопнувший патрубок. Пальцы закоченели, сбитые костяшки кровоточили. К счастью, под сидением в груде хлама нашелся кусок шланга и пара ржавых хомутов.

Когда он наконец тронулся, его колотило от напряжения и ненависти. К этому проклятому ЗИЛу, к завгару с его фиксами, к самому себе.

К ларьку на Мосфильмовской он прибыл около шести вечера. Сумерки уже сгущались, холодный ветер гонял по асфальту мусор. Гриша остановился, откинулся на спинку и закрыл глаза, чувствуя, как гудят руки от вибрации руля.

В голове билась одна мысль: курить.

Если он сейчас не затянется, сердце просто остановится. Три сигареты, стрельнутые на прошлой точке, давно сгорели, оставив лишь ностальгические воспоминания о приятном аромате их дыма.

Он вылез из кабины, хлопнув дверью с таким звуком, будто выстрелил в висок, и поплёлся к светящемуся окну коммерческого ларька

У витрины стоял невысокий худощавый мужчина. Гриша, даже в своём измученном состоянии, по старой ментовской привычке «срисовал» его мгновенно

«Та-а-к… Прикид серьёзный. Кожаное пальто на меху, турецкое или югославское. Мне на такое год баранку крутить, и то не жрать при этом. Лет пятьдесят-пятьдесят пять… Курит “Космос”, но держит сигарету не как интеллигент, а как…

Гриша скользнул взглядом по профилю незнакомца. Лицо было сложным. Невозможно было сходу прилепить национальность. То ли москвич в пятом поколении, впитавший в себя кровь всей империи, то ли чуваш, то ли прибалт с примесью юга. Но миндалевидный разрез карих глаз с тяжёлым, оценивающим прищуром и горбатый нос, явно не раз свернутый в уличных драках, выдавали в нём человека, который привык бить первым

«Татарин, – решил про себя Гриша. – Или башкир. Точно, татарин. Скулы грубые, глаза цепкие»

Незнакомец поднёс сигарету к щербатому рту, и рукав пальто чуть задрался. Гриша увидел тыльную сторону ладони. На синюшной, старческой коже отчётливо синело татуированное солнце с чайками, а внизу под ней угадывалась надпись слегка корявым шрифтом: ВОРКУТА. А на фалангах – перстни. Не золотые, нет. Наколотые. «Совершил убийство», «отбыл срок от звонка до звонка», «судим за разбой». Чуть ниже них – увенчанные коронами буквы: БАРС. Это не любовь к животному, это аббревиатура – "Бей актив, реж сук"

Гриша внутренне подобрался

«Не коммерс это. И не барыга рыночный. Это волк. Матёрый, старый волк. Уголовник старой закалки. Особо опасный рецидивист. Такому человека шлепнуть – что высморкаться. И взгляд у него такой… Сквозь тебя смотрит. Будто прикидывает, сколько ты весишь и глубокую ли яму под тебя копать придётся»

Татарин стоял неподвижно, глядя куда-то поверх крыш, абсолютно игнорируя присутствие рядом чумазого шоферюги. Для него простой работяга в промасленном бушлате значил не больше, чем муравей, ползущий по бордюру

Григорий подошёл к окошку, стараясь не встречаться взглядом с уголовником, и постучал в стекло монетой

– Девушка! Будьте любезны… Сообразите мне «Красный ЛМ». Четыре штучки. Да не пачки, а штуки! Я чё, на банкира похож

Гриша понимал, как жалко он выглядит. В кармане болталась мелочь, которой, если повезёт продать сцеженную с ЗИЛа канистру бензина, хватит на пару чебуреков и бокал разбавленного «Жигулёвского». А завтра…

«А это уже проблема завтрашнего меня», – привычно успокоил он себя

Продавщица, дебелая блондинка с начёсом, недовольно оторвалась от изучения каталога «Орифлейм». Яркие картинки красивой жизни явно интересовали её больше, чем грязный водила

– Мы поштучно сигареты не продаём! – рявкнула она, даже не глядя на Гришу. – Чё, читать не умеешь? Бери пачку или вали отсюда! Не загораживай витрину

– Слушай красавица, ну по-человечьи, а… Уши горят уже… – Гриша посмотрел на витрину – самые дешёвые сигареты, "Ява" в мягкой пачке, стоили шестьсот рублей. Он начал судорожно хлопать по карманам фуфайки, надеясь на чудо. Может, завалялась где сотка-другая

Пальцы нащупали лишь обрывок тряпки, гайку и спички. Денег было ровно четыреста рублей. На четыре хорошие сигареты, или пол-пачки дряных

Стыд, горячий и липкий, ударил в лицо. Он, бывший сержант милиции, один блеск его начищенных сапог которого заставлял трепетать всех уличных бродяг, вынужден стоять вот так, перед бабой, перед этим уголовником в кожанке, и побираться

И вдруг он почувствовал на себе взгляд. Тяжёлый, как могильная плита

«Татарин» медленно повернул голову. Его пустые, равнодушные глаза скользнули по грязному бушлату, по грязным рукам Гриши, по его чумазому лицу… и вдруг замерли

Что-то дрогнуло в этом ледяном спокойствии. Зрачки незнакомца расширились. Он смотрел не на одежду, а в лицо Гриши. Смотрел так, словно увидел призрака. Сквозь мазут и усталость, сквозь гримасу унижения, он с поразительной ясностью увидел другое лицо. Черты, которые он знал много лет назад.

Не говоря ни слова, «Татарин» сунул руку в карман пальто. На свет появились две хрустящие розовые бумажки – пятитысячные купюры. Солидные деньги для Гриши. Он небрежно, словно мусор, бросил их на металлический лоток.

– Дайте ему четыре пачки «ЛМ».

Продавщица моментально сменила гнев на милость, засуетилась, хватая деньги.

– Ой, сейчас, минуточку… Конечно…

Гриша остолбенел. Он перевёл взгляд с денег на благодетеля.

– Э-э … Благодарствую, бать… – ошеломлённо пробормотал он, прижимая пачки «ЛМ» к груди как драгоценность. – Но мне отдавать вам нечем. Получка не пойми когда, завгар – гнида… Вас может подвезти куда надо? Я на ЗИЛу, вон стоит. Подкину без бэ, хоть на край света… Вам бензин надо? У меня правда семьдесят шестой, но вдруг…

Из окошка высунулась рука со сдачей.

– Мужчина, сдачу заберите!

Но Карим не ответил ни ей, ни Грише. Он даже не посмотрел на деньги. Он смотрел только на парня. Смотрел пристально, изучающе, сканируя каждый сантиметр. Это был взгляд не доброго старика, а хирурга, решающего, где резать. Или снайпера, просчитывающего упреждение на ветер.

– Тебя как зовут-то, парень? – спросил он.

Голос у него был низкий, с едва уловимой хрипотцой, скрипучий, как несмазанные петли тюремных ворот.

Вопрос повис в холодном воздухе. Простой, бытовой вопрос, но от него у Гриши похолодело под ложечкой. Волоски на загривке встали дыбом – так бывает, когда в лесу чувствуешь на себе взгляд зверя. В этом жесте, в этой покупке не было жалости или милостыни. Это было что-то другое.

Что-то опасное и неотвратимое, словно сухой металлический щелчок взведённого курка.

Почему-то Грише показалось, что прямо сейчас его жизнь, та самая унылая, безнадёжная дорога, по которой он плёлся на сломанном грузовике, резко свернула в тёмный, незнакомый переулок.

И обратного пути уже не было.

– Гриша, – выдохнул он, сам не зная, зачем отвечает.


1.4. Второго шанса не будет


– Григорий, значит… – протянул незнакомец, пробуя имя на вкус, словно проверяя его на прочность. – Хорошее имя. Сильное.

Гриша напрягся. Ментовской инстинкт, заглушенный четырьмя годами тюрьмы и выживания в нищете, вдруг проснулся и забил тревогу. Этот мужик не просто прохожий. И не просто уголовник. От него веяло властью, той самой, тяжёлой и липкой, от которой обычному человеку хочется бежать без оглядки.

– А вы, собственно, кто? – буркнул Гриша, пряча пачки сигарет по карманам ватника.

– А мы, собственно, твои новые друзья, Гриша. Если ума хватит, конечно, – незнакомец кивнул в сторону огромного темно-синего «Мерседеса» в 126-м кузове, припаркованного в тени деревьев, словно сухопутный крейсер. – Присядем? В ногах правды нет, а дело есть. Базар один к тебе есть. Приватный. Работа одна, так скажем.


Гриша оглянулся на свой умирающий ЗИЛ, потом на тепло светящийся салон иномарки. Холод пробирал до костей, а там – другой мир.

– Ладно, – выдохнул он. – Только недолго. Машина стынет.

Григорий решил, что это какие-то новые «клиенты», которым нужна грузовая машина. Сунув руки в карманы фуфайки, он по-деловому подошёл, к роскошной иномарке, и постучал костяшкой пальца по стеклу.

– Мужики, сразу предупреждаю, – начал он, еще не видя лиц пассажиров, – ЗИЛ не мой, а хозяйский. Мне сначала точки развести надо, потом свободен часов до десяти. Нужна машина – будьте добры, залейте полный бак. Меня за бензин ебут, как за гостайну.

Переднее стекло плавно опустилось. На месте водителя сидел угрюмый, молчаливый мужчина южной внешности. Тонкие усики-стрелочки, большие карие глаза, выражающие какую-то древнюю печаль и огромный горбатый нос, орлиным профилем выдающийся на круглом лице не составили труда бывшему менту идентифицировать его национальную принадлежность – ему было так проще, зацепиться за какую-то особую примету и плясать от нее

"Этот парень явно с Кавказа, не грузин и не армян, скорей чеченец. Или азербайджанец. Точно, азербайджанец"

Усач лишь кивком показал на соседнюю дверь. Гриша открыл ее и сел на переднее пассажирское сиденье.

-Здорова, мужики. Если вы по поводу ЗИЛа… – начал было Григорий, но его оборвал на полуслове донесшийся сзади голос.

– Повернись, парень. Поговорить надо, – спокойно сказал Карим. – Григорий… Иванович, если не ошибаюсь?

– Допустим. Откуда знаете? – Грише пришлось неловко развернуться всем корпусом, упираясь коленом в центральную консоль. Карим специально сел сзади, чтобы с первого же мгновения поставить собеседника в подчиненное, неудобное положение.

– Паспорт дай свой.

– Чего? – Гриша нахмурился. – С какой радости? Я документы первому встречному не показываю. Я свои права знаю.

– Права ты свои на суде забыл, когда погоны с тебя сдирали, начальник, – голос сзади стал жестче, в нём прорезался металл. – Паспорт. Сюда. Быстро.

Гриша сжал кулаки. Гордость, остатки ментовского превосходства над окружающими людьми яростно взбунтовались.

– А если не дам? – он резко повернул голову к водителю, оценивая его, как противника. Тот был весьма крепок собой, ладно скроен, хоть и несколько пузат, но это было свойственно его возрасту. Явно занимался каким-то силовым видом спорта ранее, в драке – весьма сложный противник.

Бакинский, однако, даже не повернулся в его сторону. Он просто, не меняя позы, левой рукой чуть отогнул полу своей кожанки. Под мышкой тускло блеснула полосатая рукоять пистолета в оперативной кобуре. ТТ. Серьёзный аргумент.

Гриша сглотнул. Он знал этот взгляд водителя – пустой, равнодушный. Таким всё равно, нажать на курок или закурить.

Медленно, стараясь сохранить остатки достоинства, Гриша достал из внутреннего кармана фуфайки засаленный паспорт и, не оборачиваясь, протянул его назад через плечо. Второй раз день он давал кому-то свои документы, и это выбивало землю у него из под ног.

Сзади послышался шелест страниц.

– Ракитин Григорий Иванович… Шестьдесят восьмой год… Прописан… угу… Судимость погашена… – бормотал Карим. – Всё сходится.

Пауза затянулась. Гриша слышал только тихий шелест работы двигателя и собственное сердцебиение.

– Григорий, – начал Карим, отдав ему паспорт, и зарикуривая. – меня зовут Карим. Твоего отца, Ивана Громова, я знал. Дядю Ваню. Мы с ним много чего прошли. Он был правильным мужиком. Сильным.


– Я его почти не помню, – удивлённо ответил Гриша, чувствуя, как по спине бегут мурашки. – Последний раз он к нам приезжал, когда я совсем малой был. Да и мать толком не рассказывала, они ведь и женаты не были. Просто говорила "Папаша твой козел, сынок" – вот и все.


– Да, узнаю Любу. – когда этот уголовник назвал мать Григория по имени, неприятные мурашки побежали у парня по всему телу – ничего страшного, кровь – она своё возьмёт. Яблочко от яблони, как говорится. Смотришь на тебя – и будто молодой Ваня передо мной. Только вот… судьба у тебя сложилась криво. Рос без отца, ментура, тюрьма… Теперь вот это. – Карим мотнул головой в сторону рабочего ЗИЛа. – Это не твоя дорога, парень. Ты рождён для другого.


– Для чего же я рожден, позвольте узнать? – Грише не нравился ни этот диалог, ни компания уркагана и молчаливого азербайджанца, ни то, что первый слишком много знал о нем, для случайного знакомого отца. Он поначалу хотел припечатать Карима какой-то дерзкой фразой, но затем понял, что это не тот человек, который простит обиду, и решил вести себя вежливо и культурно. Главное, думал он, чтоб вежливость за слабость не приняли.


– Делать дела ты рожден. Продолжать историю отца. Твой батя больше с нами не работает. Случилось несчастье, здоровье подвело. Он уехал. А дело его, организация, осталась. Как корабль без капитана. Кто-то должен встать у штурвала. Кто-то с его кровью. Ты.


Гриша сжал губы, чтоб не было слышно, как от страха постукивают зубы. Предложение было ошеломляющим и пугающим. Почему-то именно в этот момент он очень остро ощутил свою никчемность – сидит себе, насквозь провонявший ЗИЛом и отчаянием, пачкает салон дорогущей тачки изношенными портками. Он даже невольно привстал, чтоб рассмотреть, не испачкал ли своими штанами велюровую обивку сидения, заметив какое-то мелкое пятнышко наслюнил палец, и принялся его оттирать. Бакинский и Карим переглянулись, словно в салоне автомобиля сидел сумасшедший, пытающийся раздавить одному ему видимого таракана. Карим выразительно кашлянул, парень дрогнул и уставился ему в глаза:


– Я… я ничего в этом не понимаю. И зачем я вам? Я же никто, простой шоферюга.


– В этом-то и фишка, – усмехнулся Карим. – Ты – новое лицо. Чистый. Для ментов, для конкурентов. Ты будешь формальным главой. Фиктивным. А реально рулить будем мы. Ты получишь всё: деньги, власть, уважение. А мы – спокойствие и прикрытие. Все в выигрыше.


Он помолчал, давая словам впитаться, а потом его голос стал тише, но в нем зазвенела сталь.


– Но запомни, парень. Это не детский сад. Раз вошел – обратной дороги нет. Решишь кинуть… – Карим многозначительно посмотрел на него, – мы тебя из-под земли достанем. Понял?


Гриша смотрел в стекло. Перед ним мелькали картины его убогой жизни: коммуналка, вечно недовольный завгар, везде – крики и безысходность. А здесь – шанс всё изменить. Взять реванш у судьбы. За окном суетилась вечерняя Москва, люди спешили домой с работы, или наоборот – на ночную смену, кто-то закрывал ларек, где-то рядом промчалась "скорая помощь", воем сирены озаряя округу.

«Соглашайся, дурак!» – кричал внутри него какой-то голос, настойчивый и жадный. «Это же твой ШАНС! Единственный и последний. Ты что, собрался до седых мудей ящики таскать да баранку крутить? Денег нет, перспектив – ноль. А тут…»

Он украдкой посмотрел на Карима. Тот смотрел вперед, его лицо в свете салонного плафона казалось высеченным из камня. «Мужик, конечно, серьезный. Опасный. Но батю моего уважал. Значит, и ко мне… не подведут. Не кинут. У таких людей свои понятия, они за своих горой стоят».

Мысль о том, что он ввязывается в криминал, мелькнула, но тут же была отброшена. «Ну и что? Весь этот дикий капитализм – один большой беспредел. Одни воруют миллионами и по телевизору улыбаются, а другие за копейку горбатятся. Какая разница, где брать? Лишь бы платили. А тут платить будут. Должны».

И главное – его новая роль. «Они и рулить будут, эти двое – Татарин и Азербайджанец. А я… я буду их лицом. Ширмой. Сиди себе, гривой маши, получай зарплату. А всю работу они сами сделают. Мне и не надо ничего знать. Не надо вникать в их разборки, в стрельбу, в эти их «понятия». Главное – имя, кровь отца. Именем я и буду. Не смог стать именем закона – может получится стать именем беззакония?».

Он чувствовал прилив странной, почти детской уверенности. Это был простой и ясный путь. Не нужно думать, не нужно принимать сложных решений. Просто играть роль. Роль сына своего отца.

«Второго такого шанса не будет, – окончательно убедил он себя, сжимая губы. – Или сейчас, или никогда. Вся жизнь – дерьмо, а здесь… здесь можно все изменить. Вырваться. Стать КЕМ-ТО».

Он глубоко вдохнул и посмотрел на Карима уже с другим чувством – не со страхом, а с решимостью. Это была сделка. Он продавал свое прошлое и свое имя в обмен на будущее. И он был готов заплатить эту цену.


– Я согласен, – выдохнул он, и почувствовал, как земля уходит из-под ног. Переход был слишком резким: из вонючей кабины грузовика – в велюровую уютную клетку этого Мерседеса.


– Красавчик, – Карим хлопнул его по плечу, и этот жест был одновременно и одобрением, и клеймом. – Завтра ты уже должен приступить к работе. Если, конечно, у тебя нет дел поважнее… – он многозначительно кивнул в сторону ЗИЛа, этот жест со стороны Карима был унизительнее любого оскорбления, и Грише на мгновение показалось, что он видит в темной кабине припаркованной машины самого себя – грязного, уставшего, проигравшего эту жизнь.


– Я все решу за сегодня. Обещаю, – поспешно сказал Гриша, боясь, что предложение вот-вот исчезнет, как мираж.


– Значит, смотри. Мы бы сами тебя отвезли, но ты не в том… – Карим с легким отвращением окинул его взглядом, – АМПЛУА. Сын Дяди Вани так не выглядит! А возиться с тобой по магазинам у нас нет ни времени, ни желания.


Карим ловким движением, не глядя, достал из кармана пачку денег и всунул ее Грише в карман фуфайки. Тот почувствовал вес.


– Оденься по-человечески. Купи себе приличные штаны, чтоб без дыр. Куртку, чтоб не смердела бензином. Подстригись, чтоб сзади не торчало клоком, как на дворняге. И одеколон какой-нибудь, или дезодорант, ради бога! – Слова Карима заставили Гришу почувствовать себя голым. – Завтра на утренней электричке приедешь в Шелгинск. Знаешь, где это?


– Ну, слышал… Сто первый километр, да? – Гриша пытался сориентироваться в карте своих неудач.


– Правильно. Электричка ходит три или четыре раза в день. Проснешься с утра – садишься, едешь. В 12 часов ты должен стоять на платформе, красивый, побритый, помытый, излучать энергию и рвение к новым горизонтам. Там тебя встретят. Как будущую звезду. Все понял?


Григорий, с пересохшим от волнения ртом, вдруг автоматически, по инерции прошлой жизни, выпалил: «Так точно!». Со стороны это выглядело нелепо. Бакинский за рулем презрительно фыркнул.


– Ну, раз все понятно… – Гриша уже потянулся к ручке двери, но вдруг резко обернулся. Рука Карима, жилистая и вся в синих наколках, молниеносно схватила Гришу за шею. Хватка была обжигающе сильной, словно на горло накинули медвежий капкан. «Как это возможно у такого дохляка?» – промелькнуло у Гриши в голове. Карим притянул его так близко, что Гриша увидел каждую морщину на его лице и холодную сталь в глазах, а золотые коронки озарили лицо парня каким-то потусторонним, замогильным светом – И еще, пацан. Если ты решил нас кинуть… Или ты вдруг подумал, что ты самый умный… Или к коллегам своим бывшим побежать решил этого ничего у тебя не выйдет. На ремни порежу. Понял?


Гриша быстро-быстро закивал головой, и уголовник резко разжал хватку, снова хлопнув его по плечу.


– Добро пожаловать в новую жизнь, СЫНОК.


Гриша вышел из машины. Дверь закрылась с тихим щелчком, отсекая мир кожаных курток, денег и власти от мира вони ЗИЛа и безнадеги. Он стоял на тротуаре, сжимая в кармане пачку денег. Свежий воздух весенней Москвы, который еще минуту назад был для него родным, теперь казался чужим. Он сделал шаг, чувствуя, как под ногами обрывается край прошлой жизни . Мерседес плавно уехал.


1.5. Пустые глаза

Мерседес плавно отъехал от ларька, оставив за спиной Григория Ракитина и его убогую жизнь. В салоне повисла тяжёлая, густая тишина, нарушаемая лишь ровным гулом мотора. Первым её нарушил Бакинский. Не поворачивая головы, глядя прямо на дорогу, он хрипло выдохнул:


– Он же конченый долбоёб. Ты это все серьезно, Мухамедович?


Карим, растягивая удовольствие, закурил «Космос». Дым медленно поплыл под бархатный потолок.


– А что такого? Парень как парень. С характером.


– Да какой блядь характер?! – Бакинский резко повернул голову, и его обычно непроницаемое лицо исказила гримаса презрения. – Сопляк. Глаза пустые. На него глянешь – и видно, что размазня. Того и гляди, с баблом рванёт, и ищи потом свищи. Да Ваня сам бы такого сынка-сосунка нахуй послал! Я хоть и не знал молодого Ивана, но за время с нашего знакомства до его болезни понял – тот был скала. Решения принимал твердые, смотрел прямо. А этот… щенок голодный.


Карим усмехнулся, глядя в запотевшее стекло. Он любил эти редкие моменты, когда угрюмый Бакинский оживлялся и начинал говорить больше двух слов.


– А ему терять нечего, Элман. Вот в чём фишка. У него за спиной – дыра. Тюрьма, позор, работа шофёром. Он ухватился за наш разговор как утопающий за соломинку. Ты видел, как он сжался, когда я про мать его заговорил?


Бакинский хмыкнул, возвращая взгляд на дорогу.


– Ну, сжался. И что?


– А то, – Карим сделал очередную затяжку, – что я в жизни ее не видел. И Ванька особо о ней не рассказывал. Про сына – говорил, раньше между делом, а перед своим отлётом на Кипр так вообще разоткровенничался. Я через мусоров прощупал – да, есть такой. Гриша Ракитин, 28 августа 1968 года рождения, ментом работал, три года отсидел. Под фамилией матери всю жизнь провел, отца не знал. Уже месяца как два все его телодвижения передо мной как на ладони. Про мать его я так, для эффекта сказал. А его будто током ударило. У парня внутри – большая, чёрная дыра. И человек с дырой внутри – самый управляемый. Ему нужно эту дыру чем-то заполнить. Деньгами, властью, уважением. А мы ему это дадим.


– Дыру заполнит, бабки твои прихватит и съебется на все четыре стороны, – упёрся Бакинский. – Или ментам нас сдаст. Я в глаза смотрю, Карим. Я по глазам вижу. А у него глаза… пустые.


– Пустые – это лучшее, что может быть, – голос Карима стал тише – Пустые – значит, мы свои картинки туда вложим. Сделаем его тем, кем нужно. Он – наша визитка. Наша легальная морда. А мы… мы будем настоящей силой в тени. Пусть все на него смотрят, пусть менты на него охотятся. А мы будем спокойно дело делать.


Бакинский промолчал, но Карим видел по его затылку, что тот не согласен. Молчание было его формой протеста.


– Поверь, Элман, – Карим откинулся на сиденье, – иногда самый опасный враг – не тот, кто силён, а тот, кому нечего терять. А этот пацан… он уже всё потерял. И теперь он будет цепляться за то, что мы ему дадим, до последнего. Потому что другого выхода у него нет. Сможет – молодец, далеко пойдет. Не сможет – сами же его и похороним.


В салоне Мерседеса снова воцарилось молчание. Кариму вдруг вспомнилось, как ещё в январе Дядя Ваня, сидя с ним за столом в шашлычной Дяди Жоры, вдруг замолк на полуслове. Его лицо исказила гримаса, изо рта потекла слюна. Инсульт. В пятьдесят восемь лет. Затем – восстановление, хоть и не окончательное, бегство в теплые края и конец всей прежней жизни. Карим сжал кулак. Вот она, цена этой жизни. Сначала – тюрьмы и стрелки, а в конце – роскошная клетка на чужбине или инсульт на пике своего могущества. И никого рядом. Ни детей, ни жены. Одни деньги. Холодные, бумажные.


– Ваня, тоже о семье думал в последнее время, – внезапно тихо проговорил Карим, больше для себя. – Говорил, пора бы завязать, о внуках подумать. Все с этим Гришей встретиться хотел, да все время откладывал. Не успел.


– Вот думаю я, Элман, – начал Карим громче, медленно вращая сигарету в руке. – Дядя Ваня наш на Кипре. Греется. Вроде бы и правильно, возраст, здоровье… А с другой стороны – скучно, наверное, одному на чужбине. Солнце, море, а поговорить не с кем. Как думаешь, нам когда-нибудь такое светит? Стариками по теплым берегам бродить?


Он внимательно посмотрел на Бакинского, пытаясь уловить хоть какую-то реакцию. Тот не шелохнулся, его взгляд был устремлен куда-то внутрь себя, в те далекие горы, где осталось все, что ему дорого.


– Мне не светит, – наконец, тихо и глухо проговорил Бакинский. Его акцент стал намного заметнее, Карим раньше не обращал внимания, почему в критические минуты его телохранитель плохо говорил по-русски. – Моя родина там. И мое море – это кровь, что текла по улицам Шуши.

Мне некуда ехать, Карим Мухамедович.


Он сделал глубокий вдох, и Карим впервые увидел, как скулы Элмана напряглись, будто от физической боли. Это было не просто отсутствие планов. Это был приговор самому себе.


– Понимаешь… – Бакинский вдруг заговорил, не глядя на Карима, уставившись в лобовое стекло – Когда теряешь всё… жену, детей, дом, пожилых родителей… когда видишь, как твои дети… – он резко оборвал, сжав руль так, что пальцы побелели. Он не мог договорить. Этого горя не вмещали никакие слова.


Карим молчал. Давление этой немой печали было осязаемым. Он знал, что Бакинский – беженец из Карабаха, но лишь сейчас, в тишине Мерседеса, до него дошла вся бездна этого горя. Этот угрюмый мужчина носил в себе целую вселенную боли и при этом оставался верной скалой.


– Прости, брат, не знал, – хрипло сказал Карим. – Жизнь… она ломает самых сильных. Главное – не сломаться до конца.


Бакинский кивнул, все так же глядя в пустоту. Прошло еще несколько минут, прежде чем он добавил, и его голос прозвучал устало и отрешенно:


– Ирка… Новикова. Она… упрямая. Как моя Лена. У меня ведь жена тоже русская была… Такая же стать. И взгляд… прямо мурашки по коже....


Карим откровенно обалдело смотрел на него. Ирка-резаная, циничная и грубая сутенерша, и этот молчаливый горец? В его голове не складывалась эта пара.


– Ирка? Серьезно? А я и не знал… Ты бы подошел, поговорил с ней?


– Она не смотрит, – просто ответил Бакинский. – На меня – нет. Не любит она нерусских.


В этом была вся его горечь. Он мог бы убить любого, кто посмотрит на Ирку косо, но не мог заставить ее посмотреть на себя.

В эту секунду Карим испытал нечто вроде откровения. "А ведь этот мужик – глыба, – пронеслось у него в голове. – В нем столько боли, а он держится. Не ноет, не ищет виноватых. Просто несет свой крест. Такой ни на одном допросе не расколется. Никогда. Этого человека можно убить, но никогда не сломать." Он с новым уважением посмотрел на своего телохранителя. Это откровение поразило Карима. Он и не подозревал, что за суровой броней скрывается такая ранимая, почти романтичная натура. Он всегда считал Элмана просто идеальным инструментом – молчаливым, надежным, безэмоциональным. А оказалось, внутри – свой, отдельный ад и своя, никому неведомая тоска.


– Вздор, – отмахнулся Карим, но уже более мягко. – Женщинам нужна не показуха, а надежность. Ты как раз такой. Кто не рискует, тот не выигрывает, Элман.


-От души, шеф. -Эти слова были высшим расположением, которое только мог произнести суровый Бакинский. Карим положил руку ему на плечо. Тот не отстранился. – Держись, братан. Мы еще повоюем. И насчет Ирки… подумай. Не оставляй все как есть.


Бакинский молча кивнул. В его обычно пустых глазах на мгновение мелькнула сложная смесь боли, благодарности и какой-то новой, слабой надежды. В этой тихой комнате, полной невысказанного, они были больше, чем начальник и телохранитель. Они были двумя одинокими волками, загнанными в угол собственной судьбой, и в этой тишине они нашли друг в друге опору.


Мерседес свернул на трассу, унося их обратно в Шелгинск. Двое матёрых волков везли с собой свой опасный эксперимент. А позади них, в грязной кабине ЗИЛа, их эксперимент – Григорий Ракитин – без оглядки мчался вперёд, торопясь до закрытия магазина с турецкими шмотками, и чувствуя, как в его жизни появилась первая за долгие годы надежда. Страшная, как первый прыжок с парашютом , фантастическая как выход человека в открытый космос, но надежда.


1.6. Перевоплощение

Дверь мерседеса закрылась с глухим, бархатным звуком, и машина плавно уехала, отсекая Гришу от мира Карима. Он стоял на грязном асфальте у ларька, словно парализованный. В ушах гудело, в висках стучало. Предложение, которое он только что принял, висело в воздухе тяжёлым, неосязаемым грузом. «Ты станешь главным. Формально. Деньги, власть, уважение…» Слова крутились в голове, смешиваясь с воспоминаниями о тюремной камере, унизительных допросах, пьяных криках в коммуналке.

Он машинально полез в карман замызганной фуфайки и нащупал пачку. Не привычную пачку «Красного ЛМ», а перетянутую банковской бумажкой пачку денег. Он достал ее и развернул. Десятитысячные, "чирики". Он медленно, почти ритуально, пересчитал их. 50 штук. Почти триста долларов. Целое состояние. На эти деньги он мог бы полгода платить за свою конуру, есть нормальную еду и даже купить себе новые штаны.

И в этот момент его сознание, затуманенное шоком, пронзила простая, как удар ножа, мысль: «Умирать – так при деньгах».

Решение пришло мгновенно и было безоговорочным. Он развернулся и направился к своему ЗИЛу. Забравшись в кабину, он резко захлопнул дверь, и дернул ключ зажигания. Завыл давно требующий замены стартер, спустя время, казавшееся парню вечностью, мотор забулькал на холостых, как ворчливый старик, пробуждающийся от послеобеденного сна. «На колесах всяко сподручнее, чем пешком, – с циничной усмешкой подумал он, вгоняя с хрустом вторую передачу. – Хоть и грузовая, но все же машина».

Он поехал не на базу, а почти в самый центр, на самую границу его мира – дальше которой движение грузовых машин было запрещено – к единственному известному ему магазину, работающему допоздна, глянув на приклеенный к железной “торпеде” домашний будильник на батарейках, он с удовлетворением для себя отметил, что времени ещё было часа полтора, а то и два.

Там его встретила молодая продавщица. Увидев его заляпанную мазутом фуфайку и выгоревшие на коленях портки, она брезгливо сморщилась.


– Красавица, переодень меня по высшему разряду – весело улыбаясь сказал Гриша, доставая пачку денег.


Ее глаза округлились. Он, ловя на себе ее взгляд, с деланной небрежностью бросил:


– На северах заработал. Вахтовал.


– Правда? – в голосе девушки послышалось неподдельное любопытство. – А моего отца не возьмете? Он водила, на хлебовозке гоняет, копейки платят…


– Почему нет? – Гриша выдал то, что он считал обаятельной улыбкой. – Главное – упорство и вера в себя.


Он стрельнул у нее телефончик и, чувствуя прилив наглости, поинтересовался планами на вечер.

Следующим пунктом был прилавок с кожаными куртками. Продавец, пожилой турок по имени Фахри, с усталыми глазами, равнодушно наблюдал за ним.


– Мне кожанку. Как у того… на меху, – Гриша жестом попытался изобразить пальто Карима.


– Извини, брат, такое быстро покупают. У меня привоз из Турции будет через месяц. Заходи тогда, дорогой.


Фиаско. Вместо этого он примерил и купил кожаный танкер до середины бедра. Куртка была слегка великовата "Зато на теплый свитер наденешь, дорогой, совсем не замёрзнешь!", но в зеркале уже угадывались очертания другого человека.

Финальным штрихом стал парикмахерский салон. Гриша тыкнул пальцем в потрепанный журнал с Ван Даммом в «Кровавом спорте».


– Сделай вот так.


Когда парикмахер закончил, Гриша не узнал себя. Из зеркала на него смотрел жесткий, собранный мужчина с аккуратным ежиком волос и холодным взглядом.

Вернувшись спустя час в свою комнату в коммуналке, он чувствовал себя английским лордом, случайно оказавшимся в индийских трущобах. На нем были турецкие джинсы, узконосые "итальянские" туфли, сделанные в Румынии, индийский свитер, вельветовая рубаха, новый кожаный френч. Он с удовольствием разглядывал свое отражение в потрепанном зеркале. От Гриши Ракитина остались лишь мелочи – носки с трусами. И часы.

Он взял их в руки. Те самые часы, которые он когда-то, будучи пронырливым пацаном, нашел в мамином комоде. Они были нитью, связывающей его с той самой судьбой, от которой он бежал и в которую теперь шагнул сознательно.

«К чёрту всё прошлое! – с внезапной яростью подумал он, с силой затягивая ремешок на запястье. – Сейчас – время будущего. И я его вершу своими собственными руками».

В зеркале на него смотрел уже не Гриша. Смотрел незнакомый, стильный молодой человек с волевым подбородком. Хищник, вставший на тропу.

Вся его прежняя жизнь уместилась в убогий вещмешок армейского образца, с которым прошлой осенью он вышел из ворот "Бутырки". Окинув взглядом свою каморку – голые стены, продавленная кровать, ржавое пятно на потолке. Ничего, что стоило бы брать с собой. Ничего, что стоило бы помнить.

Он вышел в коридор и направился к кухне, откуда доносился гомон и звон рюмок. На пороге он столкнулся с тетей Надей. Хозяйка квартиры, неся тарелку с картошкой, наткнулась на него и отшатнулась, растерянно хлопая глазами.


– Мужчина, а вы к кому? – вырвалось у нее, и лишь через секунду в ее взгляде мелькнуло запоздалое узнавание. – Гришка?! Ты это?! Да как ты?..


Он стоял перед ней в новой кожаной куртке и темных джинсах, пахнущий не потом и унынием, а хорошим дезодорантом и верой в собственное достоинство. Григорий ухмыльнулся, чувствуя, как новая кожа куртки приятно поскрипывает на плечах.


– Короче, мать, – начал он, растягивая слова и наслаждаясь ее замешательством. – Спасибо тебе за жильё, за бытие, за тепло… – он иронично оглядел заплесневелые углы, – …телевизор, хавчик. Но дальше я как-то без тебя. На, тут тебе, короче, за меня.


Он протянул ей плотный сверток банкнот. Сумма там была такая, за которую можно было снять на два месяца приличную квартиру, а не эту конуру с вечными скандалами и не греющей батарей. Тетя Надя опешила, тыча пальцем в пачку.


– Гришка, ты чё, в «Спортлото» выиграл? Али наследство получил?


– Теть Надь, – с напускной умудренностью бросил он, уже поворачиваясь к выходу. – Когда дают – надо брать. Когда бьют – надо бежать.


У самой двери его догнал сосед-алкаш Тимоха, вечный, как плесень в углу.


– Гришанька, здорова! Дай на опохмел герою Магадана!


Тимоха всегда раздражал его своим вечным нытьем, но Григорий обычно отмахивался шуткой: «Бог подаст, родной». Сегодня, пьяный от собственного преображения, он решил проявить великодушие. Он достал из пачки хрустящую новенькую «десятку» и протянул ее. И тут же пожалел об этом.


– ООО! – взвыл Тимоха, закатив глаза. – Так ты, никак, куш сорвал! Гришанька, надо отметить! Давай щас Вальку отправим за синькой!


– Тимоха, у меня дела, иди своей дорогой, мне ехать надо, я спешу. – попытался отрезать Григорий, вырывая руку из цепких пальцев алкаша, и взялся за ручку двери.


– Тебе чё, западло со мной выпить, козел?! – голос соседа стал визгливым от обиды. – А может, ты ссучился за бабки?! Да знаешь, что я с такими на лагере делал?!


Пьяный бред оскорбления достиг его сознания. Григорий резко развернулся. Он бы не стерпел такого и будучи водилой ЗИЛа, а уж в своем новом обличии – тем более. Тимоха попытался ударить его, но Григорий, помня уроки рукопашного боя, ловко блокировал удар, схватил его за грудки и с размаху вышвырнул на лестничную клетку. Тот грузно рухнул на ступеньки.

Из квартиры с визгом выбежала его жена, такая же опустившаяся пьянь.


– А ну не тронь мово Тимоху, ты гнида! – закричала она и на ходу, с привычной ловкостью, разбила пустую бутылку о косяк, превратив ее в «розочку» – страшное оружие маргиналов, унесшее не одну сотню жизней в пьяных разборках. Но она не успела даже замахнуться. Григорий, не целясь, отвесил ей короткую, мощную оплеуху. Пьяница отлетела в сторону и ударилась спиной о старый, помятый холодильник, стоявший в коридоре.

Он вышел из подъезда, не оглядываясь. Где-то в глубине души шевельнулось что-то похожее на стыд, но он тут же задавил это чувство. «Слабых бьют. Богатых разводят. Люди уважают только силу. Пора привыкать».

Подходя к машине, Гриша залез в будку ЗИЛа, и достав из ящика пива пару темных "чебурашек" балтики, жадно отпил из одной. Горьковатый хмель ударил в голову парня, ничего не евшего целый день, громко рыгнув он вылез из будки, отряхивая руки. И тогда он совершил то, что еще вчера считал немыслимым табу – сел за руль выпившим. Мотор завелся с первого раза, недовольно забулькав, и он поехал, чувствуя, как старые запреты и условности остаются в пыли за его спиной.

На автобазе завгар, увидев его, уже начал заученную тираду, но Григорий, не дав тому договорить, бросил на обшарпанный стол две хрустящие десятки и ключи от ЗИЛа.


– Я там еще ящик пивка подрезал, не обессудь, родной. Если чё – приезжай в Шелгинск. Встретим как своего.


Он развернулся и ушел, оставив завгара с открытым ртом, разглядывающего новенькие хрустящие купюры. Аркадий Северный в его магнитофоне словно в насмешку исполнял, как "по тундре, по железной дороге, мчится скорый Воркута-Ленинград".

Ближе к ночи его разум, уже изрядно затуманенный алкоголем, суетливо пытался вспомнить, куда же так стремится душа человека, у которого вдруг появились деньги. Он взял такси и поехал на Старый Арбат. Бродил среди вечно снующих туристов и торговцев, продающих иностранцам советские фуражки и офицерские ремни. Слушал гитаристов у стены Цоя, смотрел на ряженых Ленина и Сталина. В памяти всплыло детское воспоминание: вот он, маленький, держит маму за руку, и Арбат кажется ему таким чистым, упорядоченным и безопасным. Теперь все было иначе – пестро, шумно и чуждо.

Не найдя ничего для себя в этих показных местах, он на такси вернулся в свой район, в ту самую шашлычную, где ещё с утра мог позволить себе лишь чебурек. Теперь он был здесь королем. Он кутил так, как никогда в жизни, заказывая все подряд и угощая редких в четверг посетителей. Громко играла музыка, сиплый обольститель Кай Метов перечислял все известные позиции и просил сделать ему приятно, солистка "Миража" вопрошала о своем новом герое. К Григорию тут же прилипли две девушки с кричащим макияжем. Местные шпанята, завидев такого щедрого «фраера», начали было перешептываться и поглядывать через витрину с насквозь проглядывающей алчностью.

Самый старший из них, долговязый и не по годам сиплый пацан лет семнадцати, остудил их пыл:


– Не братва, это не просто левый кекс. Мозги врубите – прикид в натуре четкий, бабла дохуя, про какие-то севера чешет – полюбасу бригадный, только откинувшийся с зоны. А прикиньте, чё с нами бригадные сделают, если мы его вставим?


– А чё ж он тогда один бухает, без братвы? – огрызнулся самый юный.


– Слышь, ты, если пиздодельный такой, пойди да поинтересуйся сам!


Малолетка, подначитый друзьями, решительно подошел к столу Григория. Тот смотрел на него свысока, с легкой усмешкой.


– Садись, – бросил Григорий и налил ему рюмку водки. – Пей.


Пацан, стараясь не ударить в грязь лицом, залпом опрокинул рюмку. Григорий шлепнул его по руке, потянувшейся за закуской.


– После первой – не закусывают. Пей еще.

Рюмку наполнили снова. Лицо шкета позеленело, но он, давясь, выпил и вторую. Григорий кивнул:


– Вот теперь можно. Чё хотел?

Малолетка, плывя в мыслях, подцепив грязными пальцами с тарелки кусок колбасы, смог выдавить единственный, как ему казалось, уместный вопрос:


– А ты че, в тюрьме был?


– Ну был. А ты с какой целью интересуешься?


– А… ну нормально.


Пацан, довольный, что установил контакт, удалился к своим, прихватив с позволения Григория бутылку “Пшеничной” с его стола.


– Нормальный пацан, – доложил он приятелям. – С понятиями.


Дальше Григорий помнил смутно. Пышногрудая девка в короткой юбке, ее липкие поцелуи, поездка на такси в незнакомый дом, запах дешевых духов и пыли. Григорий Ракитин окончательно остался в прошлом. Теперь был только наследник Дяди Вани.


1.7. Метро Нахимово

“Наследник Дяди Вани” проснулся от того, что в голову что-то очень неудобно давило, ощутив себя спящим без подушки на жёсткой тахте. Сначала открыл один глаз, потом второй. Потолок был низким, давно не мытым, с осыпавшейся побелкой и свищающими по углам комьями старой паутины. Он лежал на спине, и первое, что он осознал – это дикая, пульсирующая боль в висках и тошнотный ком в горле. Он с трудом повернул голову.

Рядом, уткнувшись носом в его плечо, посапывала девица лет двадцати. Коротконогая, с растрепанными волосами цвета лежалого на солнце сена, темный родничок посреди головы указывал на то, что блондинкой она стала совсем недавно, поддавшись моде. Гриша с удивлением разглядывал ее профиль. «Мда… Вчера она казалась мне гораздо симпатичнее. И грудь… Да и грудь… Грудь у нее разного размера! Одна большая, вторая маленькая! Вот так краля!”, – с горькой усмешкой подумал он.

Обрывки вчерашнего вечера всплывали в памяти, как куски ржавого железа со дна. Он смутно припоминал, как заползал, а не прыгал, в воняющую бензином и пылью «Волгу»-такси. Он был в том самом, «нерабочем» состоянии, когда главным героизмом для мужика становится не покорение женщин, а банальная способность доползти до любой горизонтальной поверхности и провалиться в беспамятное блаженство пьяного сна.

Печка в такси была выкручена на максимум, и ее смрадный, обжигающий жар смешивался с перегаром и духотой. Лица пассажиров и без того пылали. Водила, тот еще наездник, лихо кидал машину по ухабам. И на очередном лихом вираже, не предупредив, закурил какую-то дешевую, вонючую сигарету. Для Гриши это стало последней каплей. Его замутило. Он нечленораздельно, сквозь спазмы, потребовал остановиться, судорожно открыл дверь, высунул голову в проем и вывернул на покрытую ночным инеем мостовую все содержимое своего нутра. Дальше – провал.

Осторожно, чтобы не разбудить соседку, Гриша начал одеваться. Джинсы, рубаха, свитер. Девушка сквозь сон что-то недовольно пробормотала.


– Слышь, родная… – Григорий забыл ее имя, хотя, скорее всего, даже и не стремился его запомнить. – У нас было чё-то ночью?


Та издала неопределенный звук, нечто среднее между «Угу» и «Хм». Григорий расценил это как утвердительный ответ и с облегчением махнул рукой. Он потянулся и начал разминать затекшую левую руку. Он спал, не снимая часов.

Это была не та дешёвая китайская подделка, из-за которой он вчера проспал на автобазу. Те часы он оставил в коммуналке, как недостойный реликт позорного прошлого. На его запястье теперь красовались солидные, тяжелые часы. Корпус был слегка потёрт, стекло – в мелких царапинах, но они всё так же верно отсчитывали время. Гриша с трепетом перевернул их ещё вчера вечером в своей коммуналке, и его сердце сжалось от странного чувства. На задней крышке была выгравирована надпись: «В от К». Ване от Карима. Эти часы когда-то носил его отец. Он стащил их из комода матери, ещё будучи проворным юным сорванцом, и полноправно носить начал, лишь поступив в школу милиции, как тайный символ связи с незнакомым отцом, с той другой, мужской жизнью.

Сейчас они были молчаливым укором. «Вот оно, твоё наследие, Григорий Иванович. Не виллы на Канарских островах и миллионы условных единиц на швейцарском счете, а потёртые часы и путь от курсанта до зэка».

Он вспомнил, как чуть не потерял их навсегда. Во время учебы в школе милиции, когда их роту отправили в баню. В казарменном положении, мало отличавшемся от армейского, воровство было обыденностью. Постоянно исчезали мелкие бытовые предметы – хлястики от шинелей, пуговицы, ручки и полотенца. Но украсть деньги или часы – это был поступок из ряда вон, настоящее "западло".

Григорий обнаружил пропажу сразу. На перекуре после бани было решено не бежать жаловаться к старшине, а организовать поиски своими силами. Обыск тумбочек ничего не дал. И тогда Грише в голову пришла идея – проверить карманы шинелей, висевших в коридоре в ожидании перехода на зимнюю форму.

Часы нашли в кармане шинели курсанта Козмеренко, дородного парня родом с Западной Украины, с вечно выпученными, удивленными глазами. Он был самым старшим среди толпы первокурсников, вчерашних школьников – в роте он был один, кто пришел учиться после армии, отслужив до этого в конвойных войсках где-то в Подмосковье.

Судьба вора была предрешена. Жестокое избиение и рапорт «по собственному» – стандартный исход. Вечером после отбоя вся учебная рота собралась в сушилке, Руслана Козмеренко сбили с ног. Он не отпирался, молча снося унизительные оскорбления, готовый принять свою участь. Ребята уже занесли тяжелые сапоги, когда Григорий неожиданно для всех встал над ним, преградив путь.


– Стойте мужики. Зачем ты это сделал, Руслан? Почему именно мои часы, в роте ведь есть и покруче – и "Спутник", и "Командирские"? – спросил он, глядя на лежащего парня.


Козмеренко, потупив взгляд в грязный пол, пробормотал, сбиваясь на малороссийский говор:


– Мужикы я устав так жить… Я всегда самый бедный между всех… Мени никто никогда ни одной посылкы из села не прыслав, вечно смеются, говорят хохол и без сала, а тут ещё и мамка моя....– голос его дрогнул. – Почки отказують, застудыла в поли… На лекарства грошей нема. Батько бухае, она одна родню тянэ… Побачив часы з иностранными буквами, думав, фирмА, за далАри купылы… Хотел хоть трохи грошей додому послать…


Григорий смотрел на него и вдруг подумал о своей матери, об отце-призраке. О том, как она одна тянула его, и о том, как ему самому бывало порой стыдно за свою бедность.


– Оставьте его, парни, – тихо, но твердо сказал он сослуживцам.


Потом, опустившись на корточки, стал расспрашивать Руслана, чем именно лечится его мать, записывая названия лекарств. В столице СССР, шансов найти их было куда больше, чем в глухом колхозе на западной Украине.

Сокурсники поначалу не поняли это великодушие. Но Григорий, невзирая на их смешки, настоял на своем. Вскоре вся рота, проникшись бедой Козмеренко, стала скидываться и покупать лекарства.

На втором курсе мать Руслана, несмотря на все усилия, умерла от острой почечной недостаточности. Убитый горем парень подал рапорт на увольнение: «Мени треба все хозяйство на себе тянуть, мужики».

Он подошел к Грише и попросил расписать, кто сколько денег потратил, чтобы вернуть долг. Григорий посмотрел на него строго, по-отцовски, несмотря на то, что Руслан был старше его почти на 4 года:


– Ты, Руслан, хуйней не страдай. Хозяйство твое и без тебя родня потянет. А вот в Москве закрепиться – второго шанса у тебя не будет. А насчёт денег… – он сузил глаза. – Если не хочешь с нами по-настоящему поругаться, то не поднимай эту тему. Никогда. Парни что могли, то сделали. И я считаю, в такой ситуации так поступил бы каждый, кто считает себя мужиком.


Эти воспоминания вдруг полоснули его по сердцу бритвой: он смог тогда, шесть лет назад, найти смелость простить вора, и всего спустя два года не смог найти слов для своей любимой женщины, носящей под сердцем их ребенка.

Стоя сейчас в незнакомой квартире, Гриша поправил ремешок своей "фирмЫ, купленной за далари". Где Руслан теперь? Где сейчас все те ребята? Скорей всего успешные опытные опера, следователи. Возможно уже капитаны или майоры. А он?

Сознание возвращалось к Григорию медленно и нехотя, пробиваясь сквозь свинцовую пелену похмелья. Он стоял посреди незнакомой комнаты. Сквозь грязное окно лился тусклый утренний свет, и он отодвинул истлевшую занавеску, провел пальцем по пыльному стеклу, оставив чистую полосу.

А он…

Вчерашняя иллюзия величия, замешанная на деньгах, водке и дешевом внимании, рассыпалась в прах, обнажив жалкую реальность. Он, Григорий Ракитин, бывший сержант милиции, зэк, а нынче – никто. Но тут же, как укол адреналина, в мозгу вспыхнула новая мысль, жгучая и спасительная: «А он начинает новую жизнь! Там, в Шелгинске, он станет хозяином этой жизни! Он переиграет всех!»

Он взглянул на часы. Начало девятого.

– ШЕЛГИНСК!

Мысль обожгла, заставив сердце бешено заколотиться. Вспомнились слова Карима: электрички ходят три-четыре раза в день. Утренняя – в 09:09 с Ярославского вокзала. Следующая – только после обеда. Опоздать – значит показать себя ненадежным сопляком в первый же день.

Надо рвать когти.

Он тряхнул заспанную фигуру на кровати.


– Слышь, родная, а мы где вообще?


– Метро Нахимово… – пробубнила она в подушку, и ее вчерашний образ «роковой красавицы» мгновенно испарился, превратившись в образ сонной, неопрятной бабищи, лежащей на засаленной постели.


– Где блять?! Нахимово?! – голос Григория сорвался на крик, который больно отдался в его собственной раскаленной голове. – Может, Нахимовский проспект?!


– Ну, может, и проспект, чё доебался как пьяный до радио? Чё орёшь с утра пораньше, дай поспать!


В этот момент он испытал острый, почти физический приступ раздражения и брезгливости ко всей этой ситуации, к этой грязной квартире, к этой колхозной клуше, не знающей даже названия района, в котором живет. Он стал натягивать штаны, лихорадочно проверяя карманы. Остатки вчерашнего «богатства» – тысяча сто рублей разными рваными купюрами. Вчера их было намного больше. Сегодня он понял, что этих денег не хватит даже на пачку приличных сигарет. За один вечер он спустил в никуда свою полугодовую зарплату.

Кстати, о сигаретах. С облегчением он нашел в кармане куртки полупустую пачку «Красного ЛМ». Одна палочка-выручалочка сейчас его спасет. Он закурил, делая первую затяжку прямо в квартире, и, не прощаясь, вышел, хлопнув дверью. Вещмешок с бельем и носками остался на память вчерашней спутнице.

Мысль о такси даже не возникала. Автобусы в утренних пробках не успели бы за сорок минут. Оставалось только метро. Ад.

Он рванул, ощущая себя не «хозяином жизни», а загнанной лошадью. Давился в давке в забитых вагонах, впитывая в себя запах дешевых дезодорантов, грязных тел, тошнотворный смрад пота и перегара, который смешивался с его собственным. После пересадки он выскочил на Комсомольской и, запыхавшийся, уставился на табло с расписанием.


Москва Ярославская – Шелгинск. 09:09. Платформа 14.


До отправления – 6 минут.


Шесть минут благословенного времени! Можно выдохнуть. Он купил в ларьке картонный стаканчик кофе «три в одном» – сладкой, липкой жижи, которая должна была заменить ему завтрак, и прислонился к колонне, делая первую затяжку.

И тут мимо прошла бабуля с лотком. От нее тянуло густым, тошнотворным духом беляшей, жаренных на прогорклом, многоразовом масле. Смесь запаха старого жира и сырого теста ударила Григорию в ноздри, и его желудок, и без того перевернутый с похмелья, сжался в тугой, болезненный узел. Его бросило в жар, по телу проступил холодный пот. Он с силой оттолкнулся от колонны и расстегивая кожанку, сделал несколько глотков воздуха, отшатнувшись от бабули, как черт от ладана. Пытаясь глазами найти свою платформу, он увидел грузного мужика средних лет в плаще, с каким-то зверским аппетитом откусывающего знатный кусок от вонючего беляша, и с наслаждением жующего, словно это была его первая пищу за много лет голодовки. Парень совершил невероятный триумф воли, что бы сдержать рвотные позывы. Мимо ноги пробежала огромная крыса.

На перроне стояла маленькая, всего из четырех замызганных вагонов, электричка. Выглядящая так же уныло, как и все утро. Григорий ввалился в ближайший вагон и грузно опустился на сиденье.

Дверь с шипением закрылась. Поезд тронулся. Пути назад не было. Только вперед. В новую жизнь, которая начиналась с похмелья, пустого кармана и тошнотворного привкуса во рту.

## Глава 2. Теплый прием


2.1. Удостоверение в развернутом виде

В вагоне было пустынно, основная масса людей вышла в Мытищах, оставив кроме него лишь старичка с парой чахлых саженцев в мокрой тряпке. После толкучки в метро и на вокзале, это казалось нереальным. Гриша, чтобы отвлечься, спросил:

– Слышь, батя, а чего народа-то нет? Будний день, вроде…

– Рано ещё, сынок, – старик улыбнулся беззубым ртом. – Ты чёвой-то! Это попозже дачки пойдут.

Слово «дачки» повисло в воздухе и вонзилось Грише в сердце острой иглой. Дачка. На зоне это значит – передача от близких. От семьи. Он за три года не получил ни одной. Ни от матери, ни от кого.

Он откинулся на сиденье, закрыл глаза, пытаясь заглушить тошноту и дрожь в коленях. И тут же, из недр памяти, всплыло самое светлое, что мгновенно сменилось самым чёрным.

Торжественный зал. Присяга МВД СССР. Лицо матери, сияющее от гордости, её рука, поправляющая сыну форменный галстук. «Ты у меня молодец, сынок! Горжусь!». Его собственная, еще юношеская рука, поднятая к фуражке, дрожала не от страха, а от гордости. Он клялся "до конца оставаться преданным своему народу, социалистической Родине".

Потом – ОНА. Её смех, беззаботный и звонкий, как колокольчик. Как она, шутя, сбрасывала с его плеча ремни портупеи, когда они гуляли по осеннему парку. Солнце золотило её волосы, и он думал, что вся жизнь – вот она, прямо сейчас, и так будет всегда, клятвы в вечной любви и громкие обещания.

Электричка резко качнулась на стыке рельсов, и светлые картинки поплыли, пошли трещинами, словно стекло от удара. Их сменил другой, чёткий и леденящий кадр.

Зимняя форма. Хромовые сапоги, с которых на вымытый пол кухни капает растаявший снег. Он в кухне. Портупея с тяжёлым, холодным грузом табельного ПМ висит в коридоре. В квартире пахнет борщом. И тишина. Сначала он не понял, почему такая гнетущая тишина, сквозь которую пробивается только доносящаяся от соседей музыка. «Лебединое озеро».

Гриша съёжился, будто от физической боли. Его пальцы непроизвольно впились в колени. Он ненавидел эту музыку. Эти мелодичные, пафосные звуки стали для него похоронным маршем, саундтреком к тому мгновению, когда его мир перевернулся и рассыпался на осколки, острые, как битое стекло.

Он помнил, как замер на пороге комнаты. Помнил, как леденящий холод пополз из желудка вверх, сдавив горло. Как выпавшая из руки чашка с чаем разбилась, жизнерадостно зазвенев осколками и ложкой по полу, обдав кипятком его сапог. Помнил её взгляд – пустой, отсутствующий, устремлённый в никуда. И самое страшное – свою собственную реакцию. Не крик, не ужас, а какое-то ошеломлённое, животное мычание. Мозг отказывался принимать картинку, которую видели глаза. Это не она. Этого не может быть. Это сон. А из-за стены все лились и лились пафосные, бессмысленные звуки «Лебединого озера».

Потом был оглушительный звон в ушах, крики, чужие и знакомые люди в форме, белые халаты скорой помощи. А потом – пустота. Тишина, которая оказалась громче любого звука. Тишина, в которой навсегда остался жить тот зимний день 1990 года и тот ужас.

Гриша резко открыл глаза, судорожно глотая воздух. Его трясло. Он смотрел в замызганное окно электрички, но видел не мелькающие сосны, а то самое лицо. И понимал, что эта вина, этот грех будут с ним всегда. Как клеймо. Как шрам на душе. Электричка со скрежетом тормозила, подходя к Шелгинску. Казалось, сам город встречал его стоном металла.

Вокзал встретил его унынием, въевшимся в самые стены. Разбитая тротуарная плитка хрустела под ногами, облупившаяся краска свисала клочьями, скамейки были протерты до древесной сердцевины. У стен жались старушки, словно птицы на промозглом ветру, пытаясь продать связанные своими натруженными руками носки и консервированные помидоры в мутных стеклянных банках. В их глазах читалась не просто безнадега – отрешенность тех, кто давно перестал ждать от жизни чего-то хорошего. Город находился значительно севернее, и холод здесь был иным – влажным, пронизывающим, не московским. Кое-где лежали неубранные остатки снега. Грязные, слежавшиеся, словно плесень на буханке хлеба

Гриша прошёлся на перрону, внутренне сжавшись от этого пейзажа. Вокзальные часы показывали полдень, он успел вовремя, как и договаривался с Каримом. Его взгляд скользнул по лицам, выискивая тех, кто должен был его встретить. Мужика в помятом плаще он отмел сразу – обыкновенный работяга, спешащий в ларек за пивом. Двое работяг-путейцев в рыжих жилетах поверх фуфаек – тоже мимо. Старик с тележкой? Едва ли тот свое имя помнит, не говорят уже о встрече важного гостя.

Никого. Горькая усмешка зашевелилась внутри. Ну конечно. С чего бы все пойти по плану? Он потянулся за сигаретой, и в этот момент к нему подошел сержант милиции. Невысокий, щуплый, он утонул в нелепо огромной фуражке и широком, мешковатом бушлате, из-под которого торчали худые кисти рук.

– Опа, а ты откуда тут нарисовался, такой красивый? – Колька Шаблыкин окинул его взглядом, насквозь пропитанным мелкой злобой и жаждой самоутвердиться. – Документы есть?

Гриша молча, с уже нарастающим раздражением, протянул паспорт. Колька взял его, нарочито медленно пролистал и, не глядя, сунул в карман бушлата. Документ интересовал его в последнюю очередь.

– Какова цель приезда в наш город? Че молчишь, Москва, ты чё, пьяный что ли? – он преувеличенно принюхался, приближая к Грише свое лицо. – А что у тебя в карманах? А может, ты уголовный элемент?

Терпение Гриши, и без того истощенное дорогой и общим состоянием, лопнуло. Сквозь стиснутые зубы он произнес, вкладывая в каждое слово ледяную ярость: – Верните паспорт. И для начала, сотрудник милиции, представьтесь и по просьбе гражданина предъявите удостоверение. В развернутом виде.

Колька на секунду опешил – такой реакции он не ожидал от приезжего. Затем его лицо расплылось в злорадной усмешке. Он левой рукой протянул паспорт, а правую резко выбросил вперед для рукопожатия, громко передразнивая, нарочито "Акая" на московский манер:

– Удостоверение в развернутом виде? Слышь, тёть Маш, гляди, какой москвич умный приехал! Гриша, значит? А я – Колька!

Рукопожатие было обманным маневром, и Гриша, с его жизненным опытом, знал это с первого взгляда. "Иди бичей так разводи, сержант Колька" – в его голове пронеслась ехидная мысль. Вместо того чтобы поддаться на рывок, он сам сделал резкое движение на себя, используя инерцию и вес несуразного сержанта.

От неожиданности и потери равновесия ментенок грузно шлепнулся на колени, а его огромная фуражка слетела с головы и, покатившись по грязному асфальту, угодила под ноги старушкам. Обнажились растрепанные, сальные рыжие волосы. По перрону покатился сдержанный, но издевательский смех редких зевак и возмущенные возгласы бабушек.

– Ах ты ж, сука! – взвыл Колька, в ярости вскакивая и бросаясь на Гришу с кулаками, забыв о всякой технике.

Драка была короткой, грязной и демонстративно унизительной. Гриша не был профессиональным боксером, но годы жизни давали ему главное – хладнокровие и понимание, где слабое место. Самоуверенная глупость сержантика, привыкшего кошмарить опустившихся доходяг и бомжей, сыграла против него. Колька, пытаясь прописать «двоечку», сходу получил жестким носком ботинка в колено. Согнувшись от боли, он потянулся в захват, цепляясь за кожанку Гриши, и тут же получил коленом в лицо. Ему удалось смазано задеть Григория левым кулаком по челюсти – и в ответ он мощно выхватил справа, от которого его голова дернулась назад. Колька сел на мокрый грязный асфальт, выплюнув на свой бушлат слюну с алой кровью. Он потянулся за резиновой дубинкой, но снова согнулся, получив еще один точный удар ногой. "Дубинал натрия" вылетел из его рук, и описав знатную дугу шмякнулся на асфальт. Гриша, отмахиваясь от мента, чувствовал, как подкашиваются ноги и горло сжимает спазм от голода, а голову тиски похмелья. Это была не победа, – это была агония. Григорий прекрасно понимал, что делает полнейшую глупость, драка с вокзальным ментом из линейного отдела в момент приезда “на работу бандитом” – явно не то, чего от него ожидают, и добром это не закончится, если не свалить прямо сейчас же куда глаза глядят. Григорий принялся рыскать глазами по сторонам, ища место для побега.

Шансов у сержанта Шаблыкина не было, и он бы получил по полной программе, если бы не выскочивший из здания ЛОВД на его дикие, визгливые вопли наряд. Трое мужиков в милицейской форме разной степени ушатанности скрутили Григория, грубо ударив его лицом по ледяному металлу вагона.

– Кажись, губу расквасили, – глупо ухмыльнулся тот, чувствуя на губах солоноватый вкус крови.

Сбежать не удалось.

Колька, сияя от злорадства и прижимая к лицу окровавленный рукав, с наслаждением щелкнул наручниками на его запястьях, затянув их с такой силой, что сталь впилась в кости, и лишь когда руки Григория были зажаты браслетами, от всей души пару раз вымазал ему по почкам, и забрал у старушки свою фуражку, отряхивая с нее грязь.

– Ну что, москвич пиздодельный? Поехали выяснять, кто ты такой есть.

Его поволокли через грязный, пропахший безнадегой и мокрой собачатиной вокзал. В глазах мелькали равнодушные, усталые лица пассажиров, среди которого он увидел того старика с саженцами. Скрип наручников отдавался в висках навязчивым, знакомым эхом.

Дверь камеры предварительного заключения линейного отдела с грохотом захлопнулась. Гриша опустился на облезлую, липкую деревянную лавку. Опять. Снова в камере. Три года. Три года, вычеркнутых из жизни, и все чтобы проехать по кругу и вернуться в ту же самую точку. Его грандиозное возвращение, его превращение в “наследника Дяди Вани”, длилось ровно пятнадцать минут. И закончилось там же, где и началось три года назад – за решеткой. Он закрыл лицо руками, чувствуя, как по спине ползет старый, знакомый холод, и сквозь пальцы ему почудился доносившийся откуда-то знакомый, ненавистный вальс. “Лебединое озеро”. Круг замкнулся.


2.2. Голосование

Спозаранку, после возвращения из Москвы, Карим, не тратя времени на сон, начал обзванивать руководства «Организации»:

– Всем собраться. Сегодня. У дяди Вити, – его голос был решительным но не передавал особых эмоций, и всем оставалось только догадываться, зачем они едут в лес.

К десяти утра несколько машин, стараясь не привлекать внимания, свернули с асфальта на заснеженную лесную дорогу, ведущую к заимке. Место это было идеальным для тайных встреч – глухомань, окруженная со всех сторон вековым хвойным лесом, в десятке километров от ближайшей деревни

Сама заимка представляла собой несколько невысоких, но крепких бревенчатых срубов, почерневших от времени и непогоды. Здесь были и дровяной сарай и небольшая конюшня, сейчас пустующая – раньше дядя Витя разводил лошадей на продажу, но годы дают о себе знать. Из трубы медленно вился в промозглый апрельский воздух тонкий столбик дыма. Возле крыльца лежала овчарка, свернувшись калачиком, и лишь дёргая хвостом, когда ее суетливые щенки играясь между собой задевали ее. Она лениво приоткрыла один глаз, провожая прибывших взглядом, полным собачьей мудрости

Дверь открылась, и на пороге появился хозяин. Дядя Витя был маленьким, сухоньким старичком, чей рост едва ли превышал полутора метров. Он был одет в добротную армейскую телогрейку и ватные штаны, заправленные в грубые кирзовые сапоги. Его лицо, испещренное морщинами, напоминало запечённое яблоко, но глаза, небесно-голубые и не по-старчески острые, горели живым, внимательным огнем. В них читалась и суровая дисциплина, и какая-то печальная, отстраненная мудрость

– Заходите, гости дорогие, – произнес он свистящим, с легким акцентом, голосом. – Печка натоплена, самовар шумит.

Дядя Витя, а по паспорту – Виктор Францевич Личман, был личностью в этих краях легендарной. Бывший фельдфебель танковой дивизии Вермахта, он попал в советский плен при освобождении Белоруссии. После войны, отбыв срок в лагерях, возвращаться в разрушенную Германию не захотел и остался, прикипев душой к русскому лесу. Устроился егерем и вот уже больше тридцати лет жил здесь, на кордоне, став своей, хоть и необычной, частью здешних мест.

Для «Организации» он был не просто лесником и хозяином тайной штаб-квартиры. Он был негласным, но уважаемым членом братства. И причиной тому была старая, пропитанная кровью дружба с самим Дядей Ваней – Иваном Громовым.

Много лет назад они вместе поехали на охоту. Решили разделиться, и обойти дичь с двух сторон, взяв в клещи. Витя, тогда еще крепкий мужчина, подстрелил кабана, но рана оказалась не смертельной. Разъяренный секач, почуяв их, ринулся в атаку. Ружье в решающий момент дало осечку. Зверь сбил его с ног и принялся рвать острыми, как бритва, клыками. Иван, услышав душераздирающие крики, бросился на помощь, но по пути угодил ногой в стальной заячий капкан. Преодолевая дикую боль, он, хромая, дополз до места схватки и в упор пристрелил кабана, едва не растерзавшего его друга.

Вместе, истекая кровью – один от ран, другой от разодранной ноги – они кое-как добрались до егерского УАЗика и помчались на нем в больницу. Слабый капкан для мелкой дичи не нанес серьезного вреда здоровью Ивана, а вот за жизнь Вити врачи боролись несколько суток. Требовалось срочное переливание крови, донорской в районной больнице не было, а везти из Москвы – слишком долго. И тогда Иван, не раздумывая, протянул свою руку. Группа крови совпала. С той поры дядя Витя часто, с горьковатой улыбкой, говорил: «Во мне теперь течет наполовину немецкая, а на другую половину – русская кровь. Кровь моего брата Ивана»

Именно поэтому, глядя сейчас на вошедшего Карима, в его голубых глазах читалась не просто гостеприимность, а глубокая, личная заинтересованность. Проблемы «Организации» были для него и его проблемами. Потому что это была часть наследия Ивана, человека, который не просто спас ему жизнь, а подарил ее заново.

Внутри гостевой бревенчатой избы пахло дымом, хвоей и крепким чаем. Дядя Витя, хлопотал у печи, расставляя на столе граненые стаканы. Вокруг, на грубых лавках и принесенных из машин складных стульях, расположилось руководство ОПГ Дяди Вани. Карим, Виталик, Диклофос, Михундей, Паша и угрюмый Аурел, который то и дело поглядывал в заиндевевшее окно на свою сверкающую, словно новогодний подарок, «Ауди 100», или, как он ее нежно назвал, “Сигару”. Не присутствовал на сходняке лишь Лысый, сославшись на дурное самочувствие, да и толком ничего это не меняло, все прекрасно понимали, что его мнение не будет отличаться от мнения Виталика – Леха был его дальним родственником, и никогда ему не противоречил, по факту будучи “карманным” бригадиром с небольшой бригадой из шестерых бойцов, привезенных из украинского села.

Карим, отхлебнув чаю, обвел всех тяжелым, испытующим взглядом.

– Братва, собрал вас по важному делу. Дядя Ваня уплыл в теплые края, но дело его живет. И чтобы оно жило и крепло, нужен новый лидер. Не старый волк вроде меня или Виталика. Нужно новое лицо. Чистое.

Виталик, сидевший напротив, нервно постукивал пальцами по коленке. Он помнил разговор в шашлычной, и все сильнее чувствовал подвох.

– И кто же это новое лицо? – скептически протянул он. – Кто-то из бригадиров?

– Сын Дяди Вани, – четко выговорил Карим. В избе повисла напряженная тишина, нарушаемая лишь потрескиванием дров в печи. – Григорий. Парень с кровью. С характером. Прошел зону. Он будет нашим формальным главой. А мы будем его… направлять.

Первым отреагировал дядя Витя. Его лицо, изборожденное морщинами, озарила редкая, добрая улыбка.

– Ванькин сын? Серьезно? Я о нем только слышал… Надеюсь, в отца пошел. Наконец-то познакомлюсь с сыном человека, который жизнь мне спас. Это правильно, Карим. По-семейному.

Виталик презрительно фыркнул, но промолчал. Молодежь многозначительно переглянулись, Михундей что-то шептал на ухо Диклофосу.

– Если кто-то сомневается, давайте голосовать, – злобно блеснул золотыми коронками Карим. – В демократичной стране живём. Кто за нового главаря – поднимите руку.

Молча, один за другим, поднялись руки. Сначала Диклофос, с хитрой ухмылкой. Затем Михундей, после тяжелого взгляда Карима. Паша-фартовый – ему было все равно, лишь бы деньги текли. Аурел поднял руку последним, не отрывая взгляда от окна, за которым стояла его «Ауди». Все взгляды были прикованы к Виталику. Тот отодвинул стул, который с грохотом упал, бросил на пол недокуренную папиросу и, не говоря ни слова, демонстративно вышел из избы, хлопнув дверью.

Карим кивнул, его лицо оставалось каменным.

– Решение принято. Встречаем гостя через два часа. Всем спасибо, братва.

Карим неспешно поднялся и вышел следом за Виталиком. Тот стоял на крыльце, спиной к дому, и яростно пытался закурить, ломая спички. "Зачем он постоянно мучается со своими спичками? Нищего из себя изображает, или что?" – Карим достал из кармана зажигалку, и со звонком щелчком поднес ее к сигарете хохла. Тот нехотя подкурил.

– Ну что, Хохол, не по нраву пришлось решение коллектива? – спокойно спросил Карим, останавливаясь рядом.

– Да, Карим Мухамедович, поздравляю, – Виталик не повернулся, выпуская струю дыма в холодный воздух. – Хитрый ход. Очень хитрый. Пацаненка подставил под все шишки. А сам, как всегда, в тени.

– Это не подстава, Виталий Ярославович, – спокойно начал Карим. – Это стратегия. Чтобы корабль не разбился о скалы, иногда нужен новый, яркий флаг на мачте. А штурвал останется в старых руках.

Виталик резко обернулся. Его глаза, обычно холодные и расчетливые, сейчас пылали, в речи прорезался украинский говор, не характерный для него в моменты свопокойствия:

– Не неси мне эту хуйню про корабли! Я не пойму, ты шо, как тот белогвардеец из анекдотов? «Хоть с чёртом, но против большевиков»? Так и ты – шо угодно, лишь бы не так, как я предложил?

Он сделал шаг к Кариму, тыча пальцем в его грудь.

– Я предлагал чёткий, силовой план! Сжать город, давить ментов деньгами, выкупить завод, поставить на колени Погосянов! Власть, Карим! Реальная власть! А ты что? Ты подсовываешь нам какого-то шкета, сынка никчемного, который отца-то не помнит! Нахуя ты в залупу лезешь со своим кукольным театром, а?!

Карим стоял неподвижно, принимая этот ураган ненависти. Он видел не просто злость, а страх. Страх человека, который чувствует, что почва уходит из-под ног, что его время уходит, а он так и не успел взять свой куш.

– Потому что твой план, Виталик, полная хуйня. Он ведет к войне на три фронта, – голос Карима оставался ровным, но в нем зазвенела сталь. – С милицией, с армянами и с нашими же, кто не захочет под твою дудку плясать. Мы все в этой мясорубке сгинем. А город после нас поделят москвичи. Ты говоришь как завоеватель, который сжигает город, чтобы построить на пепелище дворец. А я говорю как старожил, который знает: после пожара вырастет не дворец, а бурьян. И в нем заведутся крысы намного хуже Погосяна. Моя “залупа” – это стены, которые не дают огню перекинуться на наш дом.

– Сохранить? – Виталик истерически хрипло рассмеялся. – Ты хочешь сохранить эту помойку? Этот бардак? Я хочу построить империю! А ты хочешь, чтобы всё осталось как есть! Ты просто боишься, что я окажусь сильнее! Что я стану новым Дядей Ваней, а ты так и останешься его шестёркой! Даже Ваня всегда более серьезные дела поручал мне, а тебе только те, где нужна грубая сила!

Это было ударом ниже пояса. Карим на секунду сомкнул челюсти, но не поддался на провокацию.

– Дядя Ваня был лидером. А ты, Виталик, – делец. Жадный и умный, но делец. Тебе нужна не империя. Тебе нужен трон. И ради него ты снесёшь всё, включая нас. Этого я допустить не могу.

Он посмотрел на Виталика с тем самым, «пудовым» взглядом, который когда-то заставлял трепетать других.

– Принимай решение. Играешь по новым правилам – остаешься при своих барышах и влиянии. Не играешь… – Карим специально оставил фразу неоконченной.

Виталик понял всё. Ультиматум был поставлен. Он с силой швырнул окурок на землю.

– Правила… Ладно. Играем по твоим правилам, «Маршал Жуков». Посмотрим, как долго твой карточный домик простоит.

Он развернулся и ушел, оставив Карима одного в на крыльце. Со свежего весеннего воздуха его лицо обдало жаром. Он достал свою пачку «Космоса», но так и не закурил, лишь сжал ее в кулаке, раздавив все сигареты. Пахло гарью. Не печной, а той, что остается после взрыва.


2.3. Штаны прапорщика

Воздух в кабинете начальника ЛОВД был спертым и густым, пропахшим старыми бумагами, плесенью – все же здание было XIX века – грязью и потом. Григорий Ракитин, все еще в своем новом, но уже изрядно помятом после схватки с Колькой кожаном френче, сидел на стуле перед столом. Содержимое карманов, как и столь памятные отцовские часы, у него изъяли, вместо них на запястьях давили холодные стальные браслеты, затянутые так, что задержанный уже не чувствовал рук. Каждый шаг в коридоре отзывался в его душе ледяным ужасом.

«Вот и всё, Гриша. Конец сказки. Не пробыл и дня ты ОПГшником, как снова попал в тюрьму. Уши развесил, лопух! Повелся на сладкие речи Карима! А этот старый уголовник… Это же его рук дело! По-любому папаня мой тут знатно дизелил, а я теперь должен за его грехи отвечать?!» – его мысли метались, как куски сала на раскаленной сковороде, пытаясь найти хоть какое-то объяснение, кроме горькой правды о его собственной глупости.

Напротив, откинувшись на стуле, важно сидел начальник линейного отдела – капитан Стецура Андрей Николаевич. Он смотрел на Григория не как на преступника, а как на добычу. Дорогая одежда, часы, московские манеры – пахло деньгами. И сейчас главное – эти деньги из него вытащить. Желательно – как можно больше, чтобы хватило и жене на новые сапоги, и себе любимому на спиннинг.

– Ну что, гражданин, – Стецура прервал четырехминутное молчание, постукивая карандашом по столу. – Объяснишь, за что нашего сержанта изувечил? Посягательство на жизнь сотрудника при исполнении, 191-2 УК РСФСР, БРАТАН! – он ударил по столу ладонью. – От пяти лет при добром прокуроре!

Гриша молча смотрел на него. Он видел эту игру. Он сам так когда-то кошмарил мелких нарушителей, разводя их на рубль-другой.

– Но это ведь, как посмотреть, – Стецура сменил гнев на милость, хищно улыбнувшись. – Можно ведь и квалифицировать как мелкое хулиганство. Ну, стоял ты значит, отливал на платформе, ну заехал в рожу сержанту случайно, не разглядел, что тот в форме – тот же может и не иметь к тебе претензий, дело то житейское. А там, глядишь, и штрафом отделаешься. А штраф… – он многозначительно посмотрел на Григория, – …можно и заранее оплатить. На месте. Понимаешь меня?

Григорий, превозмогая ком в горле, тихо, но четко ответил:

– Денег у меня нет. И статья 191-2 – особо тяжкое преступление. Каждое такое дело на особом контроле у прокуратуры. Никаких «договоров» на месте не выйдет, гражданин капитан. А по сержанту вашему – он сам полномочия превысил. Сходу напал, не представился, деньги вымогал. Думаю, инспекции по личному составу это будет очень интересно, гражданин капитан. И прокуратуре.

Стецура помрачнел. Этот московский шкет оказался не лохом, а юридически подкованным наглецом. Он много умничал, а это капитан ненавидел больше всего.

– Ах ты урод столичный! – капитан встал, его лицо покраснело. – Ты ещё меня учить вздумал?! Ты посмотри какая сука, грамотный больно дохуя! Законы он знает!

В ответ на эту тираду Григорий спокойно заявил, что вообще имеет право ничего не говорить, до приезда адвоката, сославшись на Конституцию РФ.

Это было последней каплей. Ярость, копившаяся от бессилия, нищеты и скучной службы, вырвалась наружу. Стецура вышел из-за стола, и с размаху пнул Григория ногой в грудь. Тот, скованный наручниками, с грохотом опрокинулся со стула на грязный линолеум. Он едва успел инстинктивно закрыть голову руками, когда на него обрушился шквал ударов. Пинки сыпались в бок, в спину, по ногам. Григорий не кричал и не жаловался, лишь стонал от несправедливости этой ситуации.

– Это кто тут стонет?! Это тот самый московский умник?! Ну и кто теперь тут самый умный? – капитан язвительно припечатывал каждой фразой свой удар. Григорий Ракитин лежал на линолеуме, свернувшись калачиком, поджимаясь от очередного пинка. Ботинок капитана Стецуры, тяжелый, с разбитым носком, со стуком входил в его бок, ребра, бедро.

Но Григорий стонал не столько от боли, сколько от досады. Вот ведь идиотская ситуация. Снова. Всегда он попадает в этот цирк.

И его сознание, пытаясь спастись от унижения и боли, унеслось в прошлое. Не в школу милиции, не в служебный УАЗик, а туда, где было намного страшнее и смешнее одновременно. В следственный изолятор.


…Камера для бывших сотрудников. Душно, пахнет капустой и отчаянием. Какой-то новичок, щуплый паренек, плачет в уголке, что он «дурак» и не может сидеть. Сокамерники, уставшие от его нытья, решили «помочь».

«Слушай, чибис, хочешь, в дурку списаться?» – говорит самый блатной, бывший опер УГРО, убивший по пьянке своего соседа. «Падай на четвереньки, как вертухай зайдет. И гавкай. Гав-гавкай, что тот пес! Тебя сразу же и спишут!»

Парень, обрадовавшись совету, так вошел в роль, что, когда в камеру на поверку зашел старый, усатый прапорщик, он не просто упал и загавкал. Он с рычанием бросился к нему и вцепился зубами в штанину форменных галифе. Прапор, видавший виды, сначала опешил: «Встать, падла! Дурить не надо!» – но парень уже не контролировал себя. Он так вошел в образ бешеной собаки, что начал делать с его ногой то, что обычно делают перевозбужденные псы…

Картина была сюрреалистичной: усатый прапорщик, подпрыгивая на одной ноге, с диким деревенским матом пытается отцепить от себя визжащего «пса», отчаянно молотя того папкой по голове и спине, а в то же время его форменные штаны с громким треском рвутся от паха до колена. Вся камера, забыв про все свои беды, рухнула со смеху. Хохот стоял оглушительный, истерический. Еле отцепив от своего нога "песика" контролер скрылся за дверью, громко осыпая всех проклятиями.

А через пару минут в камеру вместе с парой вертухаев, и не успевшим переодеть галифе прапорщиком, ворвалось «маски-шоу» – спецназ СИЗО. Арестованных избивали дубинками, сапогами, берцами. Но даже под ударами, захлебываясь кровью и смехом, они не могли остановиться. Это был смех абсурда, смех над всей этой бессмысленной и жестокой жизнью, которая превратила их из ментов и прокуроров, оперов и патрульных, следователей и гаишников – в зверей и клоунов одновременно.


И вот сейчас, на полу кабинета Стецуры, под его тупыми, яростными пинками, этот самый смех снова поднялся из глубины души Григория. Сначала это был хриплый стон, потом – сдавленный кашель, а потом – короткий, горловой, неконтролируемый смешок. И этот смех, рождавшийся где-то в глубине души, был единственным, что отделяло его от животного страха и боли. Тело горело огнем, каждый удар отзывался гулом в черепе, но внутри, в самом ядре, оставалась ледяная, насмешливая точка спокойствия

Стецура замер с поднятой для очередного удара ногой. Он услышал это. Его взгляд упал на свой собственный ботинок, на его старый, разошедшийся по шву носок, который теперь торчал клочьями кожи.

– Ах ты ж, сучара! – зашипел он, его лицо побагровело от новой, уже совсем иррациональной злобы. – Смешно тебе, блядь? Смешно?!

Капитан отшвырнул Григория ногой, подошел к двери, и сорвал с крючка висевшую там резиновую дубинку. Черная, тяжелая, пахнущая чужой болью и страданиями.

И началось. Он не бил, он молотил. Со всей дури, с ненавистью человека, над которым посмелись, с силой строителя, вбивающего сваю в твердый грунт. Дубинка со свистом рассекала воздух, обрушиваясь на спину, плечи, ноги лежащего Григория. Тот уже не смеялся. Он лишь глухо, по-звериному, кряхтел на каждый удар, пытаясь вжаться в пол.

Стецура остановился только тогда, когда дубинка, выскользнув из его мокрых от пота и ярости ладоней, с глухим стуком укатилась под стол. Возможно, если бы этого не произошло, он забил бы парня до смерти. "Хорошо, что этого урода в журнал не вписали, если кони двинет – отвечать не придется" – пронеслась в его мозгу спасительная, циничная мысль.

Он тяжело дышал, вытирая лоб, и расстегивая форменную рубаху, на которой огромными мокрыми кругами пота выступала его усталость. Григорий лежал неподвижно. Но в уголках его запекшихся губ застыла та самая, едва уловимая улыбка. Улыбка человека, который снова побывал в том самом СИЗО и снова увидел, как рвутся штаны у усатого прапорщика. И в этом абсурде он находил последнее, самое горькое утешение.


Начальник ЛОВД сел на край стола, отпивая трясущимися от усталости руками остывший чай, и крикнул в коридор, удивляясь своему охрипшему голосу:

– Конвой! В камеру эту мразь! И чтобы духу его тут не было!

Когда Григория уволокли, капитан приказал дежурному оперу:

– Прогони этого типа по базам! Найди все, что на него есть! Кто он такой? Молодой фраер, а вел себя как бывалый уркаган, умничает, права качает.

Спустя минут тридцать оперативник вернулся с факсом.

– Андрей Николаич, это некий Ракитин Григорий Иванович. Полгода из мест лишения. Бывший мент, отмотал трешник за нарушение правил хранения оружия.

Лицо Стецуры озарилось хищным, радостным оскалом. Денег с бывшего зэка не содрать, но зато…

– Вот ты и прыплыл, Москва! – проговорил он с наслаждением. – Теперь-то по-другому разговаривать будем. Без адвокатов и Конституций.

Тем временем в дежурной части сержант Колька Шаблыкин, с синяком под глазом и раздутым от важности чувством собственного достоинства, расхаживал перед милиционершей Верой.

– Ты прикинь, Вера, – говорил он, размахивая руками, – а он как кинется на меня! Особо опасный, из Москвы, киллер, наверное! Я его – раз! А он мне – в ответ! Но я не дрогнул! Рискуя жизнью, задержал угрозу обществу!

Вера, щелкая семечки, смотрела на него с легкой усмешкой. Она-то знала настоящую цену этому, и многим другим подвигам Кольки. Но спорить не стала. В их работе любая, даже самая дутая победа, пусть и вымышленная, была лучше горькой правды повседневной рутины.


2.4. Ауди-сигара

Воздух на крыльце все еще дрожал от недавнего напряжения после разговора с Виталиком. Но Карим, вернувшись в гостевую избу, был спокоен и деловит, как будто только что обсуждал не раскол в организации, а цены на помидоры. Он обвел взглядом собравшихся бригадиров – Диклофоса, Михундея, Пашу-фартового и Аурела.

– Ну, братва, встречаем дорогого гостя. Через два часа, на вокзале. Сын Дяди Вани, Григорий. Приедет на московской электричке. Встретить надо с почестями, чтоб понял – мы его ждем.

Диклофос, всегда любивший покрасоваться, тут же вскинул бровь:

– Шеф, а сколько ему лет-то? Чё он вообще из себя представляет?

– Да примерно как вам, – Карим хитро прищурился, делая вид, что не замечает подвоха. – Молодой, амбициозный. Думаю, общие интересы точно найдете.

Парни уже мысленно собирались, прикидывая, как произведут впечатление на столичного гостя, когда дверь с грохотом распахнулась. На пороге, запыхавшийся и мрачнее тучи, стоял Бакинский. Он молча прошел через всю комнату и тяжело рухнул на свободный стул. Дерево под ним жалобно заскрипело.

– Машина, – выдохнул он, с ненавистью глядя в пустоту. – Мерс. Коробка передач… накрылась. Перестала ехать и все, как вкопанная встала. Ее на тросе увезли только что, в СТО, я вызвал, хорошо телефон в салоне есть. Встречать не на чем, Карим.

В комнате повисла гробовая тишина. Карим медленно повернул голову в сторону Бакинского. Ни одна мышца на его лице не дрогнула, но в глазах, обычно непроницаемых, на секунду мелькнуло холодное, яростное бешенство. Второй раз за день планы рушатся. Он этого не любил.

Он отвернулся, уставившись в стену, его пальцы принялись методично мять полу пиджака.

– Думай, Карим Мухамедович, думай. Что делать? – прошептал он сам себе. – Может, такси ему заказать? Нет. Хуже, чем везти нового главаря на убитой «Волге» – только вести его пешком. Виталик ездит на мерсе… у него, конечно, не «араб», а 123-й, чуть поскромнее, но все равно – уровень! Нет, с Хохлом сразу после скандала не резон связываться. Баха? Его бэха-пятерка тоже статусная машина… – Он резко оборвал сам себя. – Так Баха уехал в Питер! Что делать?..

Его взгляд упал на Аурела, который с самодовольным видом поправлял рукав своей меховой куртки.

– Аурел! – осенило Карима. – Точно! У тебя же «Ауди»! Новая, с иголочки. На ней и встретим. Солидно.

Аурел, пойманный врасплох, поморщился, как от зубной боли.

– Карим, мне этот московский шкет в хуй не впился, честно. Против твоей воли я не выступаю, но и в таксисты не нанимался.

В этот момент Диклофос, чей мозг, видимо, работал в ином измерении, хлопнул себя по коленке:

– Шеф, давай мы на двух «девятосах»! Я с одной стороны – вжжжжух! – он изобразил рулем резкий разворот. – Мишган с другой – джаааа! – Михундей, поддержав азарт, грозно ткнул кулаком в воздух. – Братву возьмем, стволы.

– И на первом же посту вас мусора закроют. – заржал Паша.

– Да это все хуйня! – оборвал Диклофос, отмахнувшись, как от комара, – короче мы такие залетаем на тачилах прямо на платформу, выбегаем со стволами: «Опача, кипеш приехал! Всем стоять, всем лежать! Кто тут Жора?!»

– Не Жора, а Гриша, – поправил его Михундей, пытаясь сохранить серьезность, но тут же прыснул смехом.

– Да хуй с ним! – махнул рукой Диклофос. – Кто тут Гриша?! Он такой: «Я». А мы такие: «О, БРАТУХА! ТАК МЫ ТЕБЯ ЖЕ И ЖДЕМ, ПОГНАЛИ С НАМИ!» И к Ирке в блядюжник везём его первым делом!

Карим даже не вслушался в этот бред. Его взгляд, тяжелый и не терпящий возражений, был прикован к Аурелу.

– На «Сигаре», Левон. И точка. Диклофос, Михундей – поедут с тобой.

Аурел вспыхнул. Унижение переполнило его.

– Карим Мухамедович, да им только на «Жигулях» и ездить! – он с презрением ткнул пальцем в сторону Диклофоса. – Ты чё! Они её в хлам угробят! Я её только под Новый год как из Германии пригнал!

Карим встал. Он не повысил голос, но каждое слово било, как молоток.

– Левон. Я сказал – на «Ауди». Это не про такси. Это про уважение. К памяти Дяди Вани. К нашей организации. Или у тебя уже свои интересы выше общих?

Под этим взглядом Аурел сдался. Он отведя глаза, беспомощно развел руками.

– Ладно… берите. Только я не поеду. Я вам не бык цирковой, чтоб в спектакле участвовать. Езжайте сами, но смотрите там… – он не договорил, но в его глазах читалась глубокая, затаенная обида.

Карим кивнул, дело было сделано. Но в воздухе, пахнущем печкой и деревом, теперь витал еще и тяжелый дух будущей мести.

Когда парни уехали, Карим сел за стол. Дядя Витя превосходно готовил щи, и если с утра он раздумывал съесть не меньше двух тарелок, то сейчас кусок не лез в горло, он сидел и молча смотрел в тарелку, но видел в ней не растворяющуюся белыми разводами сметану, а искаженное злобой лицо Виталика.

Все пошло не так. Всего пару часов назад, в салоне Мерса, он травил Бакинскому старые лагерные байки и строил планы. План был прост и элегантен: поставить марионетку, сорвать с его помощью последний, прощальный куш с золотом спецсвязи, и тихо, с полными карманами, уйти на покой. Через месяц, максимум – два, он планировал сидеть с бокалом "Киндзмараули" на обвитом виноградом балконе в Сочи, и слушать, как Лорка репетирует Вивальди…

Но сейчас он с жестокой ясностью осознал: покоя не будет. Трещина, возникшая в монолите организации после ухода Ивана, не просто была – она расширялась с каждым днем. И Виталик был тем клином, который раскалывал их общее дело надвое.

«Если так будет продолжаться дальше – Виталика нужно будет валить, – холодно, без эмоций, констатировал он про себя. – Он не даст нам спокойно жить. Он пойдет на всё. На подставы, на подляны. Нужно решать этот вопрос».

Мысленно он перевел взгляд на другую проблему. «С Аурелом легко. Горячий, взрывной. Раб своих эмоций. Накричишь – успокоится. Нужно поставить его на место, чтоб не забывал, кто в доме хозяин ».

Он тяжело вздохнул, набрав полную ложку щей. Мечты о теплом море и покое растаяли, как пар над тарелкой.

«Значит, с выходом на пенсию придется повременить, – с горькой иронией подумал он. – Сначала нужно будет убрать мусор. Иначе всё это рухнет на нас самих».

Без аппетита, скорее для порядка, съев пару ложек и закусив куском черного хлеба, он откинулся в кресле, закрыв глаза. Впереди была не спокойная старость, а новая война. На этот раз – война "гражданская", внутри одной организации.


2.5. Шашлык на асфальте

Диклофос вжимался в прохладную кожу водительского кресла, с неприязнью покручивая руль тонкими, нервными пальцами. Ему казалось, что он ведет не автомобиль, а капризную, чужую игрушку. "Вот блядь, задание. Встретить сынка босса. Сидишь тут, как личный шофер какого-то Гришки, пока свои дела стоят. Выскажу ему все, прям в глаза."

– Ну и тачка, блин… – проворчал он, с неодобрением оглядывая салон. – Уебище, а не машина. По сравнению с моей девяткой – хрупкая каракатица. Девятка – железная кобыла, чего хочешь, то и делай. А это… Баха недавно себе БМВ пятерку пригнал, вот это да! Четкая. А эта – ни то, ни сё.

На пассажирском сиденье Михундей, развалившись, усмехнулся:

– Да ну, бэха. Лучше всех Мерс, как у Дяди Вани был, и щас у Карима. Или как у Виталика – "123", тоже неплох. Мерс – это сила. Это власть. Это солидно. На такой и убить могут, это ж статус. А на этой армянской повозке только к Ирке по блядям ездить.

– А этот новобранец наш, Гриша… – Диклофос вернулся к волнующей теме, щёлкая пальцами по рулю. – Карим с Виталиком головы сломали, кто главнее, а тут на тебе – пацаненка с московской обочины в генералы произвели. Смех да и только. Дядя Ваня ахуел бы.

Михундей лениво потянулся, костяшки его пальцев хрустнули.

– А мне похуй кто главным будет, честно говоря. Большие шишки дерутся – у холопов золотые горы растут. Пока они там на сходках сопли жуют, мы можем спокойно бабло пилить.

– Тоже верно, – согласился Диклофос, доставая из нагрудного кармана толстую, туго набитую «беломорину». – Раз уж понеслась моча по трубам… Взорвем, чтоб дорога веселей была? А то едем как на похороны.

Они затянулись, и едкий, сладковатый дым быстро наполнил салон, смешиваясь с запахом новой кожи. Голова закружилась приятно, а в животе потеплело, словно выпил стакан хорошего коньяка. Краски за окном стали до противного яркими, а собственное величие – очевидным и неоспоримым. Диклофос почувствовал себя не просто умнее, а прозорливцем, видящим нити заговора там, где другие видели лишь грязный подмосковный пейзаж. Михундей ухмыльнулся, глядя на прохожего. Тот показался ему до смешного медленным, будто на видаке зажевало пленку. Именно в этот момент его, у которого план всегда бил в желудок, осенило:

– Слышь, а давай за шашлыком к дяде Жоре завалимся? Гость-то с дороги, голодный наверняка. Встретим его с мясом! С пацанским подгоном!

Идея, несмотря на свою абсурдность, в состоянии наркотического опьянения, показалась им гениальной. Диклофос, которому план добавил паранойи, тут же поддержал:

– Точно! А то армяне эти, Погосяны, подумают, что мы все нищие. Надо лицом в грязь не ударить.

Свернули к рынку. Мангал только разгорался, и пришлось ждать, за это время парни успели обойти свои “владения”, наехать на одного барыгу, которого давно не было на своей точке, поесть, поиграть в игровые автоматы в павильоне с электроникой. Спустя почти сорок минут, забрав у дяди Жоры большой пакет с дымящимся, пахнущим специями шашлыком, они протрезвели, и снова взорвав “штакет”, выехали в центр "Старого города". И тут Диклофосу, у которого наркотик вызвал обостренную бдительность, померещилась белая «Волга» с тонированными стеклами, которая шла в попутном направлении.

– Бля, смотри! – ткнул он пальцем в лобовое стекло, отпустив руль. – Это же Погосян лично, я тебе говорю! Смотри, Карен за рулем! Гады, нас выслеживают!

На самом деле, за рулем «Волги» был обычный пенсионер, везущий с рынка мешок картошки. Но Диклофосу почудилось, что это враги, которые насмехаются над их «слабенькой» Ауди. Желая доказать своё превосходство и «задавить» конкурентов, он резко вдавил педаль газа в пол.

– Ща я им покажу, на чём настоящие пацаны ездят!

Ауди рванула вперёд с рыком. На скользком от весенней грязи и дождя асфальте это было фатальной ошибкой. Диклофос, с затуманенным сознанием, начал опасно вилять, пытаясь «прижать» воображаемого противника к обочине.

– Да обгони ты его, он же ща шмалять начнет! Сука, мы как назло без стволов! – прокричал Михундей, уже окончательно не понимая, что происходит: – Видишь, он руку тянет? Руку тянет! (хотя пенсионер просто поправлял упавший на лобовое стекло солнцезащитный козырек). Бля, может у Аурела ствол в бардачке есть?!

Михундей попытался открыть бардачок, но, привыкший к “девятке”, не знал, как справиться с механизмом, и просто разломал крышку своими перекачанными ручищами. Внутри были только документы на машину и кассеты “Бед Бойз Блю”.

При въезде на круг, Диклофос снова дернул руль. Колеса потеряли сцепление с мокрым асфальтом. Ауди вдруг развернуло поперек дороги, она с визгом резины перевернулась на бок, с грохотом протащилась несколько метров и с мощным ударом врезалась в бетонный бордюр ограждения, смяв его и окончательно завалившись на бок.

На несколько секунд воцарилась оглушительная тишина, нарушаемая лишь шипением пробитого радиатора. Потом послышался хриплый смех Михундея. Он свалился на Диклофоса, и глядя на перекошенное лицо, зашёлся в истерическом, дурацком смехе.

– Ты глянь на нас! – хохотал он, захлебываясь. – Как два дебила! За шашлыком!

Через несколько минут к месту аварии, мигая синим фонарем, подъехал убогий «жигулёнок» ГАИ. Инспекторы, согласно разнарядке, вооруженные одним автоматом на экипаж, вышли из патрульной машины, и, увидев помятую иномарку, лежащую на боку, и двух парней, с трудом выползающих через разбитые окна, сразу всё поняли.

– Лейтенант ГАИ Есаулов, ваши документы! – потребовал старший, стараясь не дышать на них.

Диклофос, пытаясь сохранить остатки достоинства, бормотал что-то невнятное про армян и слежку. Михундей, увидев серьёзные лица гаишников, снова зашёлся в истерическом хохоте. Его прорвало. Он смеялся так, что не мог стоять на ногах, показывая пальцем то на милиционеров, то на своего напарника, то на разбитую машину.

– Хули ты угараешь, долбоеб? – огрызнулся Диклофос, потирая ушибленное плечо, и показывая на обочину, разрытую экскаватором для замены телефонной линии – Смотри чё мы натворили! Нас ща расстреляют нахуй! Ты видишь мусор "калаш" достал уже!!! Начальник, не убивай, не гони коней!!!

– Лейтенант ЕСАУЛОВ! Ха-ха-ха-ха!!! ЕСАУЛОВ!!! ЕСАУЛ, ЕСАУЛ, ЧТОЖ ТЫ БРОСИЛ КОНЯ.... – срываясь на истерический ржач, запел Михундей популярную песню Газманова.

Адекватных ответов от них добиться было невозможно. Их движения были заторможенными, зрачки – расширенными, а от одежды тянуло едким дымом. Гаишники, переглянувшись, молча и без лишних слов заковали обоих в наручники и затолкали в свою машину.

Спустя пару часов к месту ДТП подъехал бортовой КрАЗ-”шлепар” с краном-”воровайкой”. Изуродованная Ауди, гордость Аурела, с выбитыми стёклами, помятыми дверями и разбитой мордой со скрежетом была загружена на платформу и увезена на штрафстоянку. На асфальте остались лишь осколки стекла, пятно масла и забытый, безнадежно испорченный пакет с их "пацанским подгоном", из которого по всему холодному асфальту разлетелись куски остывшего, никому уже не нужного шашлыка. Встреча с «дорогим гостем» была сорвана самым идиотским образом, который никто себе не мог даже представить.


2.6. Малюта Скуратов

Воздух на заимке дяди Вити был пропитан ароматом жареного мяса и хвои, Паша-фартовый возился возле мангала, попивая пиво из горла бутылки, старый егерь рассказывал ему байки о настоящем, немецком пиве, которое он пил в молодости. Но идиллическую картину портила нарастающая нервная атмосфера. Карим нервно поглядывал на часы. Время шло, а Диклофос с Михундеем, посланные встречать Григория, не возвращались.

Аурел, не в силах усидеть за столом, расхаживал по поляне, как раненый зверь. Его лицо, обычно выражавшее уверенность, сейчас было искажено гримасой чистой, неподдельной ярости.

– Где они?! – выкрикивал он, обращаясь больше к небу, чем к присутствующим. – Кто они вообще такие, чтобы так долго на моей машине ездить?! Рэкетиры, хлебальники, не обезображенные интеллектом! Да им же только на «Жигулях» и ездить всю жизнь, по помойкам своим! А этот Михундей? Тупой спортсмен! Он только железо и может тягать! Как его, спрашивается, в стройбате прапорщиком сделали?! Он хотя бы гайки умеет считать?! Моя «Ауди»! “Сигара”! Из Германии везли! – Он схватился за голову.

В этот момент на поляну, разбрызгивая снежную кашу, въехал потрепанный УАЗик. Из него вылез Игореня мусорской, а следом – его жена, дородная ухоженная женщина с волосами свекольного цвета и беззаботным лицом, и их сынишка лет десяти, сразу побежавший к речке. Семейная идиллия, привезенная прямо из города. Жена Игорени, Надя, если и догадывалась, на какие деньги куплена ее шуба и золотые серьги, то предпочитала не придавать этому значения. Главное – муж дома, сын здоров, а в борще всегда есть мясо.

Игореня, хлопнув Карима по плечу, отошел с ним в сторону.

– Мухамедович, новости не очень. Твоих пацанов, Диклофоса с Михундеем, “гайцы” забрали. ДТП устроили в центре города. Бухие за рулем были.

Известие долетело до Аурела. Он замер на месте, побледнев, а потом с рыком рванулся к Игорене, сверкая глазами.

– Моя машина?! Что с машиной?! – просипел он, выпучив глаза.

– Не горячись, Левон, – буркнул Игореня. – Машина на штрафстоянке. Вроде живая, но помята конкретно.

Аурела будто подкосили. Он отшатнулся, и его взгляд, полый ненависти, уперся в Карима.

– Карим Мухамедович, это все ты виноват! Я же говорил! Говорил, что эти долбоебы… мою ласточку… – голос его сорвался.

Карим тяжело вздохнул. Он подошел к Аурелу, положил руку ему на плечо, но тот вздрогнул и отстранился.

– Левон, успокойся. Машину починим. За счет пацанов – сами накосячили, сами и ответят. Сейчас не до этого. Где новый парень? Григорий? Ребята забрали его с электрички?

Игореня только развел руками:

– Никто ничего не слышал ни про какого Григория. Твои пацаны не доехали до вокзала.

Карим сжал переносицу. Снова. Третий раз за день его план трещит по швам.

Аурел, тем временем, фыркнул и, плюнув под ноги, направился к "девятке" Диклофоса.

– Я в УВД. Сам все выясню. На этом ведре… – он с отвращением пнул колесо, – хоть до города доехать.

В кабинете старшего опера УГРО Макеева в УВД Аурел, еле сдерживаясь, выслушал отчет:

– Левон, да ничего им серьезного не светит. Пьяное вождение, хулиганка мелкая. Отбудут сутки и выйдут. Ты лучше расскажи, куда они ехали, не того ли крутого перца встречать, который ловдшников как котов плешивых раскидал? Так его в линейку и закрыли, говорят.

– Сутки?! – взорвался Аурел, делая вид, что не заметил вопроса опера. – Да вы их там до лета держите! Чтоб протрезвели, твари! И куртки у них заберите! В камере без курток быстрее очухаются, пусть поумнеют! Вот, начальник, это тебе, купишь себе новые шнурки для свистков. – Аурел засунул Макееву смятую двадцатидолларовую купюру в карман джинсовой рубашки опера.

Убедившись, что о «дорогом госте» в УВД действительно никто не слышал, Аурел выскочил на улицу. Нужно доехать до таксофона и позвонить на кордон. Он сел в ненавистную «девятку», хлопнул дверью так, что стекла задребезжали, и, заведя мотор, выругался на весь двор УВД, глядя на убогий салон. Обида на Карима, доверившего его сокровище каким-то быдловатым вышиблам, застряла в его душе занозой. Он этого не забудет.

Раздался резкий звонок стационарного телефона. Карим снял трубку с аппарата, висящего на стене.

– Слушаю.

– Карим Мухамедович, – в трубке послышался взволнованный и злой голос Аурела. – Вашего пацана, взяли транспортные менты. На вокзале.

Карим поморщился. Новость была плохой, но тон Аурела – еще хуже.

– Где ты? Немедленно возвращайся в лесничество. Будем думать.

– А зачем? – в голосе Аурела зазвенела ядовитая нота. – Вы уж как-нибудь без меня дорогого гостя встречайте. Вы меня в хуй не ставите, Карим Мухамедович! Вам насрать на на мое слово, на мое желание! Захотели – машину отобрали, захотели – не отобрали! Я зачем там нужен, если мое слово ничего не решает? Чтоб опять на мою машину разбили? Может вы и жену мою вместо меня трахать начнёте?!

Карим попытался возразить, но Аурел, не дослушав, резко бросил трубку. В трубке зазвучали гудки. Карим медленно положил ее на рычаг. Это был не просто спор. Это был вызов. Карим не знал, что за этой бравадой скрывалась паническая боязнь разоблачения. Аурел боялся не за машину – он боялся, что любое излишнее внимание к его персоне вскроет старую историю. Ту, где фигурировал не Левон Агамович Габриелян, а цыган Миша, который забрал себе документы и деньги у человека, убитого в давней поездной разборке. Карим Мухамедович же видел лишь неуправляемого выскочку, которого нужно будет поставить на место. Позже.

Шеф мгновенно оценил обстановку, линейный отдел – отдельная, неподконтрольная ему песочница. Он схватил телефон и начал обзванивать свои каналы в местном УВД. Ответ был один: «Карим Мухамедович, ЛОВД – не наша вотчина. Они напрямую подчиняются управлению на транспорте. Мы пальцем о палец не ударим без санкции и нашего, и ихнего начальства. Я, конечно, могу попробовать, но ничего не обещаю». Старый бандит швырнул трубку. Он терпел фиаско. Его главный козырь, его будущая марионетка, находится в руках у транспортных ментов, до которых у него не было рычагов влияния. Нужен был силовой, дерзкий ход. И тогда он вспомнил про Игореню, буквально час назад уехавшего из лесничества.

Командир ОМОНа капитан милиции Игорь Щербаков, по кличке Игореня, к тому времени уже вдоволь отдохнул у дяди Вити, отвёз семью домой, и поехал к себе на базу – сегодня вечером будет интересный футбол, настоящая бойня – “Спартак – Динамо”, и он хотел посмотреть его вместе с бойцами. Игорь протирал разобранный автомат. Он был крепким, плечистым мужчиной, настоящий русский богатырь, косая сажень в плечах, с цепким, привыкшим к демаскирующим признакам взглядом – наследие Афганистана, где он был командиром взвода разведроты ВДВ. После ранения к службе в десанте он стал не годен, и пошел в милицию, где его карьера чуть не рухнула в самом начале, когда, приехав на вызов, грубо, по-десантному, «успокоил» на дискотеке дебошира, оказавшегося сыном секретаря райкома. От расправы его спас тогда Дядя Ваня, нашедший рычаги влияния на следствие. С тех пор Игореня знал, что в этом мире есть сила закона, а есть сила настоящая. И он предпочитал иметь дело со второй.

Его бойцы – такие же ветераны, обстрелянные кто в Афгане, кто в Карабахе, кто в Рижском ОМОНе – были ему верны не из-за погон, а потому что он был своим, боевым. Он не чурался связи с Каримом, считая это взаимовыгодным партнерством. «Пусть кто-то лично ко мне на базу ОМОНа приедет и предъявит!» – любил он говаривать.

Зазвонил телефон. Игореня поднял трубку. – Слушаю.

– Игорь, это Карим. У меня проблема. Мой человек в ЛОВД. Нужно его достать. Срочно и тихо.

Игореня хмыкнул.

– ЛОВД? Это ж Стецура, упрямый козёл. Он вообще с другой планеты. Я не волшебник, Карим Мухамедович, я только учусь.

Но голос Карима был спокоен, в нем слышалась сталь.

– Я понимаю, риски есть. Но я щедро плачу. Ауди Аурела, например. Он все равно на битой ездить не будет. А машина явно поинтересней, чем твоя «шестерка», или служебный УАЗик. Не сможешь починить – на “разборку” сдашь по запчастям, в любом случае – деньги.

Пока Игореня обдумывал предложение Карима, на базе раздался ещё один телефонный звонок, на сей раз звонил взволнованный Тамахин. Он, пользуясь служебным положением, уже пытался решить вопрос «по-хорошему».

– Щербаков, привет. Я, только что звонил Стецуре в ЛОВД. Требовал передать задержанного. Так этот мудило в открытую мне нахамил: «Мы со своими задержанными сами справляемся». Я ему напомнил об общем деле, а он… – Игореня даже через трубку почувствовал, как Тамахин покраснел от злости, – он мне прикинь что: «Это вы у себя в уголовном розыске начальник, товарищ майор, а здесь вы просто смежник из районного УВД. Всего хорошего». Достань мне этого человечка из ихней камеры. Ты уж постарайся, а я вопрос с путевками твоих бойцов в санатории продвину на самом высоком уровне! Ты же меня знаешь, Игорь.

Игореня задумался на секунду. Одной пулей двух зайцев. Новенькая иномарка и путевки для бойцов против упрямства транспортного капитана. Расчет был простым. Но главное – реальная возможность поставить на место одуревших от безнаказанности кабинетных "Шерклокхолмсов", щёлкнуть их по носу, как шкодливого кота.

– Понял. – Он ответил Тамахину, и готов поклясться, почувствовал, как на другом конце провода майор из УГРО с пониманием кивнул ему. – Через полчаса у них будут «внеплановые учения по освобождению заложника». Вы, товарищ майор, в случае чего, прикройте в правовом поле.

Он положил трубку и крикнул в коридор:

– Братва, подъем! Задачка поинтереснее, чем Спартак-Динамо! Готовимся к штурму! Учения!

Лицо Игорени озарила ухмылка. Он снова чувствовал себя на задании. Не на милицейской службе, а на настоящей, мужской работе, где всё решают скорость, сила и наглость. И где за это платят сполна.

Капитан Щербаков с наслаждением представил себе лицо этого транспортного капитана. Тот спокойно протирали штаны в теплых кабинетах, рискуя только загнуться раньше выхода на пенсию от цирроза печени, пока его ребята рисковали жизнями. А бывало – и клали эти самые жизни. Так что задание имело не столько материальный, сколько моральный характер.


2.7. Водка из сейфа

Линейный отдел внутренних дел на станции Шелгинск погрузился в привычную предвечернюю рутину. Капитан Стецура, довольный собой, допивал холодный чай, размышляя, какую часть изъятых у задержанных денег оставить себе, а что подкинуть на пропитание своим подчиненным. Что именно делать с задержанным Григорием он ещё не решил, все же не отпуская до конца идею ещё раз попытаться “развести” его на деньги. При себе у того денег не было, но вот родственники или друзья выслать могут, а значит и официального оформления задержанного пока что не будет. Но – это все вопрос времени, и пока что, единственное, чем Стецура смог поживиться – это старые часы с гравировкой “В от К”.

В камере предварительного заключения сидели пара забулдыг и задержанный за хулиганство бродяга, на лавке лежал избитый Григорий. Сержант Шаблыкин, он же Колька, похаживал перед ними, важно поправляя ремень с тяжелой кобурой.

– Че, уроды? В тюрьме вам не так сладко будет! – ехидничал он, получая удовольствие от собственной власти.

Вера, сотрудница дежурной части, с пренебрежением наблюдала за ним. От Кольки всегда воняло грязным телом и нестиранной формой.

И вдруг эту идиллию взорвал оглушительный рев моторов. Из-за угла, подпрыгивая на ухабах, вырулили два серых ЗИЛа с решетками и «квакалками», а за ними – УАЗик. Из машин, словно зелёные ростки из стальной земли, посыпались крупные фигуры в касках, бронежилетах, с автоматами наготове.

– ТРЕВОГА! – закричал кто-то, но было уже поздно.

Двери ЛОВД с грохотом вынесли с плеча. В помещение ворвались омоновцы. Все произошло за считанные секунды. Команды отдавались коротко, без лишних слов.

– Лечь! Все на пол! Руки за голову!

Один из бойцов грубо прижал к линолеуму Веру, выхватив у нее из рук телефонную трубку. Она, ошеломленная, даже вскрикнуть не успела. Колька Шаблыкин застыл с открытым ртом, его бравада испарилась, словно ее и не было. Лицо побелело, глаза округлились от животного страха. Он инстинктивно поднял руки, но его грубым ударом по ногам скинули на пол.

Из кабинета выскочил Стецура.

– Что за хуйня происходит?! Вы кто такие?!

К нему подошел Игореня. Он был без каски, в накинутом на форму бронежилете, лицо скрывала черная балаклава:

– Заткни хлебало, мусор, – абсолютно спокойно, без единой нотки интереса, сказал Игореня. – Мешаться будешь – покалечу. Понял?

– Это мой отдел! Я здесь начальник! – взревел Стецура.

Игореня медленно, с наслаждением обвел взглядом помещение: его бойцы, как часы, контролировали всех сотрудников, лежащих на полу. Он подошёл к орущему капитану, и на ходу раскладывая приклад укороченного автомата, незлобиво, для смирения последнего, саданул тому прикладом автомата в живот. Стецура согнулся, закашлялся и упал в грязный пол.

– Учения! Ваша задача – наблюдать и учиться. А то рассосало вас тут, вялые как хуи на морозе.

Тем временем группа омоновцев, не обращая внимания на крики Стецуры, прошла в КПЗ. Задержанные, прилипшие к решетке, смотрели на них с открытыми ртами. Один из бойцов осмотрел камеру, кивнул напарнику, и накинув Григорию мешок на голову, они так же стремительно вместе с ним покинули помещение, оставив забулдыг в полном недоумении.

Вся операция заняла не больше пяти минут.

– Объект очищен. Учения завершены, – отрапортовал Игореня своему заместителю, нарочито громко, чтобы слышал Стецура.

Омоновцы так же быстро, как и появились, погрузились в машины и уехали, оставив после себя гробовую тишину, разбитую дверь и униженных сотрудников ЛОВД.


Стецура, пришедший в себя после удара прикладом, стоял посреди хаоса, багровый от бессильной злобы. Он чувствовал себя как волк, у которого прямо из пасти вырвали добычу. Его авторитет был растоптан, уничтожен на глазах у подчиненных и даже у уголовников. Он подошел к Кольке, который все еще не мог прийти в себя.

– Тварь! – прохрипел он. – Ты чё тут разлёгся?!

Вера, поднимаясь с пола, с брезгливостью отряхивала грязь с юбки, понимая, что нужна полноценная стирка. В этот момент она в очередной раз мечтала об увольнении.

Игореня же, уезжая, с удовлетворением смотрел в лобовое стекло. Задача была выполнена блестяще.

Капитан Стецура со всех ног бросился в дежурную часть:

– Вера! Тревога! Объявляй тревогу! У нас задержанного похитили! – закричал он, влетая в комнату.

Та лишь изумленно подняла на него глаза.

– Товарищ капитан, а кого похитили? Какого задержанного? Вы же сами приказали мне не вносить того москвича в книгу учета… Вы сказали, что сами с ним… разберетесь.

Капитан замер. Вся его афера с вымогательством денег с «крутого москвича» обернулась против него же. Он не мог никого объявить в розыск, потому что официально никого не существовало. Унижение и бессильная злоба захлестнули его. С громким криком он смахнул со стола дежурной все, что на нем было, разбросав по полу бумаги разбив ее кружку.

– Ты конченая, тупорылая прошмандовка! – заорал он на Веру, трясясь от ярости. – Насосала на широкую лычку, а мозги включать не научилась!

Вера, пытаясь защититься, хотела вставить какое-то едкое словцо, но Стецура, не помня себя, отвесил ей грубую пощечину ребром ладони. От удара она свалилась со стула.

В этот момент в дверь заглянул оправившийся Колька. Стецура тут же обрушил на него свой гнев.

– Хули ты пялишься, урод?! Бегом на обход, там скоро пассажирский прибудет!

Подсрачник, полученный от капитана, придал Кольке ускорения, и тот пулей вылетел из дежурки. Стецура остался один посреди хаоса, который устроил сам, понимая, что его карьера и репутация летят в тартарары. Он метался по своему кабинету, как раненый зверь в клетке. Унижение жгло его изнутри, словно кислота. Картина разгрома его отдела ОМОНом стояла перед глазами: перевернутая мебель, испуганные лица подчиненных, насмешки задержанных. Он был выставлен полным идиотом перед всем своим личным составом.

Отчаяние и ярость требовали выхода. Рука сама потянулась к телефону. Он набрал номер УВД. Ему ответил дежурный.

– Соедините с начальником уголовного розыска, майором Тамахиным! Срочно! – прорычал Стецура, едва сдерживаясь.

За секунды, что длилось соединение, он не вспомнил, как всего час назад тот же Тамахин звонил ему, расспрашивая о том, кто у него сейчас в КПЗ, а он, капитан Стецура, с важным видом отбрил его: «Анатолий Гаврилович, у нас разная подчиненность. Изложите ваши вопросы в формате официального письма, и получите ответ в установленные сроки.». Он тогда чувствовал себя большим и важным начальником, способным сбрить самого Тамахина, которого он искренне презирал, хотя, в глубине души, мечтал стал таким же циничным коррупционером, которому все сходит с рук, и прекрасно осознавая, что в его маленьком отделе единственный, кем он может стать – это “королем вокзала”, и то, до поры, до времени.

– Тамахин у аппарата, – раздался в трубке спокойный, бархатный голос.

– Анатолий Гаврилович! Это Стецура, линейный отдел! – начал капитан, пытаясь вложить в голос и гнев, и официальность. – У меня к вам вопрос как к руководству! Что это за безобразие?! Ваш ОМОН устроил у нас несанкционированные учения! Ничего не согласовали, весь отдел разгромили, сотрудников травмировали! Это что за самодурство?!

На той стороне повисла короткая пауза. Стецуре почудилось, что он слышит тихий смех.

– Андрей Николаевич, вы в своем уме? – с легкой, язвительной заботой в голосе спросил Тамахин. – Какие учения? Никто не отдавал приказа о проведении каких-либо учений в вашем отделе. У капитана Щербакова и его бойцов сегодня плановые занятия на своем полигоне.

– Как это не было?! – взревел Стецура. – Они здесь полчаса назад были! В масках, с автоматами! Человека увезли!

– Андрей Николаевич, – голос Тамахина стал холодным и стальным. – Если у вас есть официальная информация о том, что сотрудники моего УВД в масках и с автоматами проводили в вашем отделе незаконные действия, я предлагаю вам немедленно оформить это в виде рапорта. Детального. С указанием всех фамилий, номеров машин и времени. Такой рапорт станет отличным основанием для служебной проверки. В первую очередь – в отношении вас. Благо, материалов для нее у инспекции по личному составу, – он сделал многозначительную паузу, – более чем достаточно.

Стецура замер. Он все понял. Его не просто надули. Его подставили. Он остался в дураках перед всеми: перед ОМОНом, который его унизил, перед своими людьми, перед Тамахиным, и даже перед бомжами в обезьяннике, которые видели, как его авторитет рассыпался в пыль.

Он что-то вяло пробормотал в трубку о разной подчинённости, на всякий случай поблагодарил за содействие, и с силой швырнул ее на рычаг. Аппарат с грохотом упал на пол.

– СУКА! СУКА! СУКА! С-У-У-У-К-А-А-А! – его крик, полный бессильной ярости, эхом разнесся по кабинету.

Капитан тяжело рухнул в кресло. Сердце бешено колотилось, в груди и горле стоял ком, от горечи и стыда сводило скулы. Ему срочно нужно было залить этот пожар внутри. Дрожащими руками он открыл сейф, достал оттуда заветную «нольседьмую» бутылку водки импортной «Смирнофф», припасенную для торжественного случая – получения майорских погон, так ожидаемых ко дню 10 ноября.

Андрей Николаевич открутил крышку и, жадно давясь, припал к горлышку. Едкая жидкость лилась ему в рот, проливаясь на уже расстегнутую форменную рубаху и темно-серый китель. Он не обращал внимания. Он пил, пытаясь утопить в алкоголе свое унижение.

В это время мимо его кабинета, направляясь в туалет, шла дежурная, старший сержант Вера, на ее щеке алел синяк, вспухший после удара начальника. Дверь была приоткрыта. Она остановилась и с отвращением посмотрела на эту жалкую картину: красное, опухшее от злости и выпивки лицо начальника, мокрая рубаха и изгаженный китель, разбитый телефон.

Мысленно она ненавидела всех. Ненавидела Кольку, от которого всегда несло перегаром и потом. Ненавидела омоновцев, которые сегодня грубо швырнули ее на пол, и теперь ее единственная форменная юбка и рубаха были в грязи. Ненавидела всю эту систему МВД, в которой она была никем. Ненавидела своего бывшего – Данилку-опера, обещавшего пристроить наивную молодую дуру на тепленькое местечко, и запихнувшего ее в дежурную часть ЛОВД в подчинение к этому идиоту. И больше всех в этот момент она ненавидела самого Стецуру.

«Чтоб ты подавился, гондон», – с холодной злобой подумала она и, дернув плечом, пошла дальше, оставив начальника тонуть в его собственном позоре.

Старший сержант Вера не была ни ведьмой, ни ясновидящей, она была обычной двадцатишестилетней девкой из маленькой деревни, пошедшей работать в милицию на закате советской власти, но если бы она увидела то, что произошло спустя мгновение, ее уверенность в силе собственных мыслей бы очень окрепла. Будто повинуясь ее незримой воле, капитан при глотке водки, сделал резкий вдох, и едва не захлебнувшись, громко закашлялся, содержимое его ротовой полости вырвалось на форму, он согнулся от раздирающего его лёгкие кашля, жадно хватая воздух, изо рта потянулись тугие слюни, а из ноздрей полились сопли, пачкая из без того изувеченную форму. Едва не задохнувшись, Стецура поставил бутылку на стол и, съехав по стене на пол, трясущимися руками достал из кармана кителя помятую пачку “Родопи”. Сигарета выскальзывала из пальцев. Он закурил, глубоко затягиваясь, и закрыл глаза. По его щекам из-под сомкнутых век медленно поползли слезы бессильной ярости, смешиваясь с соплями и слюной. Он был разбит. Уничтожен. Ещё никогда в жизни он не чувствовал себя хуже, чем сейчас. И он понимал, что ничего с этим он поделать не сможет, придется встать, отряхнуться, и идти дальше, и от этого понимания становилось ещё горше.

## Глава 3. Имя из арабской сказки


3.1. “Юпи” со спиртом

Несмотря на лёгкое дуновение весны, ощутимое днём, после захода солнца на улице все ещё зима была полноправной хозяйкой, не отпуская природу, и становилось по-декабрьски холодно. В салоне «Уазика» не работала печка, и если облаченным в полное зимнее обмундирование и усиленным броней омоновцам было на это наплевать, то одетый некогда в щегольскую, а ныне изуродованную транспортными ментами одежку Гриша ощущал себя в полной власти не только людей, но даже и природных явлений, что ещё сильнее его угнетало. Машину лихо подбросило на колдобине, отчего Григорий ударился головой о грубый металлический потолок. В этот момент избитое тело снова дало о себе знать, и заняло с прежней силой. Он сидел, зажатый с двух сторон массивными бойцами в армейском камуфляже. На голове – плотный мешок, изнутри воняющий пылью и чужим потом. Он пропускал лишь скудный свет и густой, знакомый до тошноты коктейль запахов: едкая резина, бензин, пыль, сигареты и едва уловимый, холодный дух оружия.

Спереди сидел сам Игореня, командир, которого бойцы за глаза и в лицо звали просто «Шеф». Он вставил в магнитолу кассету, и салон озарился звуками “Сектора Газа”.

– Парни, а что за МММ думаете? – разморенным голосом начал сидевший слева от Григория Рома, самый молодой, протирая запотевшее стекло. – Стоит, не стоит? Говорят, бабки косые капают, соседи как ебанулись, один за другим туда бегут.

– Думаем, что это наебалово для долбоебов, Рома! – тут же справа отозвался сержант Дима. – Ты свои лавандосы получи, и то хорошо. Какие нахуй МММ? Ты че, дохуя финансист? Бухгалтер?

Весь УАЗик затрясся от хохота. Рома смущенно хмыкнул.

– А чё, Шеф, – перевел тему сидящий за рулем милиционер-водитель Саня, с погонялом "Квадрат", самый маленький среди всех – всего лишь 170 см росту да 105 кг мышечной массы, – реально в этом году в санаторий рвануть, или как всегда все путевки штабные расхватают?

– Мужики, в этом году отпуска будут у всех, – не оборачиваясь, бросил Игореня. – Особо отличившихся. Так что работайте, блядь, с душой

– Ну, слава богу, а то жена уже заебала, – просипел Дима, закуривая “Вест”.

– Интересно, как там Спартак сыграл-то, пока мы тут работаем? – снова встрял Рома.

– Да натянуло Динамо твой Спартак, как всегда, – фыркнул Саня. – Три-ноль, по-моему.

Опять хохот, уже привычный, бытовой.

– А моя хочет на фильм новый сходить, – снова заговорил Рома. – «Побег», вроде. Не смотрели?

– Про зону что ли? – Дима поморщился. – Видали мы эти зоны, спасибо. Хватит с нас.

-Ты водку эту импортную в банках пробовал? Похмельная, блин, жуть. “Рояль” разбодяженый получше будет. – поинтересовался у него Саня-квадрат.

– Я тут недавно коктейль изобрел – “Рояль” пополам с “Юпи”, и по башке даёт, и на вкус не противно, резиной не отдает вроде. – похвастался своими навыками бармена Дима.

– Блядь, мужики, нахуй вы этой химией травитесь? Наебнете себе печень и поджелудочную, и аля-улю! Вы хоть, бля, этикетку этого “Рояля” сраного почитайте – это же химия для мытья окон! А вы ее пьете! Лучше самогона нет ничего, натурпродукт! Кто не умеет гнать – бражки поставьте, в армии все служили, брагу все делали. – мудро парировал им командир. Бойцы одобрительно загудели и закивали головами.

– А че, братва, пойдете на Агузарову? В мае приезжает, моя все хочет. – не унимался Рома.

– Все пойдем, – без тени сомнений ответил Игореня. – В усиление патруля.

И снова УАЗ наполнился смехом. Обычный вечер в милицейской машине. Обычные разговоры ментов.

Григорий слушал этот бытовой бред, и ему казалось, что он сходит с ума. Сердце колотилось где-то в горле, с каждым хохотом омоновцев сжимаясь в ледяной ком. Он сглотнул, но во рту была сухая, противная вата. Тело, избитое и продрогшее, пронзали мелкие, неконтролируемые судороги. Память обожгли воспоминания: Он сам, пять лет назад, сидел правда не в "бобике", а в «буханке». Он вез в УВД двух задержанных – пьяного дебошира и малолетнего воришку-карманника. Денег у этих двоих не было, и пришлось их оформлять. Его водитель, Костя Ушаков, так же болтал о ерунде. А он, сержант Ракитин, с таким же спокойным, обыденным видом, заполнял протокол за старшего экипажа – старшина Рощин настолько напился, что физически не мог держать ручку в руках, и спал, прислонившись к стеклу – совершенно не глядя на перекошенные от страха лица этих людей. Ракитин и сам был не намного трезвее своего начальника, и его не интересовало ничего, кроме возможности побыстрее отделаться от этих двоих, сдать смену и оружие, и пойти напиваться с коллегами. Он не понимал тогда, что ломал им судьбы. Сажал. Калечил жизни. И делал это с такой же простотой, с какой эти омоновцы сейчас обсуждали «Спартак».

Это была машина. Бездушная, безразличная система. И он был ее винтиком. А теперь он стал мишенью. Целью. От внезапного осознания своего будущего холодный пот выступил у него на лбу. Они везут его на смерть. Убьют и утопят в реке. Или закопают в лесу.

Он слышал, как они смеются. Этот смех был страшнее любых угроз. Он был доказательством того, что мир не остановится. УАЗ развернется, и омоновцы поедут дальше. Кто-то из них дома выпьет коктейль из “Юпи” со спиртом, кто-то сводит жену на концерт Агузаровой. А его не станет. И это будет всего лишь еще один рабочий эпизод в их жизни.

Он закрыл глаза, пытаясь заглушить накатывающую панику. Эти парни были не злодеями. Они были такими же, каким был он. Простыми людьми, делающими свою работу. И от этой простоты, от этой обыденности грядущего конца становилось по-настоящему, до тошноты, страшно.

Его внутренний голос, сдавленный ужасом, заверещал, как пойманная мышь: «За что? Кто? Карим? Он что, с самого начала подставлял? Прикормил, приодел, чтобы потом, как барана, на убой сдать? Или все же батяню моего тут очень уважают, и я кому-то костью в горле встал? Но за что?! ЗА ЧТО МЕНЯ?!"

Он мысленно костерил себя последними словами, пытаясь заглушить леденящий страх. «Доверился, как последний лох! Поверил в эту сказку про кровь и наследство! Мечтал о деньгах, о власти… а получил пулю в затылок в каком-то подмосковном лесу. И все из-за этого старого хитрого козла Карима и его молчаливого кореша… Эмануэль, кажется… Да, Эмануил» Он не запомнил экзотическое имя Элмана Бакинского, и переиначил его на свой лад, и сейчас мысль о том, что его погубил человек с таким нелепым именем, почти как у героини порнофильмов, казалась особенно горькой и унизительной.

Каждый поворот, каждый толчок машины отзывался в нем спазмом страха. Он пытался угадать маршрут, но в голове была лишь каша из обрывков воспоминаний и животного ужаса. И самое страшное было в этой будничности, в этой обыденности предстоящей казни.


3.2. Проверка на вшивость

Сине-зеленый УАЗик с противным воем изношенных тормозных колодок замер на территории лесного хозяйства . Из передней пассажирской двери вышел командир ОМОНа, и вошёл в главное здание, сняв шапку. Его лицо, привыкшее к насилию, было спокойно.

– Привезли, Мухамедович. Чисто сработано. Линейщики кипятком ссали с перепугу, там никого толком и не было, мы дождались пока наряд с электричкой уедет и залетели. За две минуты управились.

– Ну и? – Карим не отрывал взгляда от весело танцующих в печи язычков пламени. – Каков он?

– Первое впечатление всегда обманчивая шелуха, – пожал плечами Игореня. – Мужик познается в деле, а не в базаре за столом. Я бы рекомендовал проверить парнишку.

Карим многозначительно посмотрел на ОМОНовца, и тот принялся объяснять:

– Стецура – конченый мудак, его бы в дурку закрыли давно, если бы не нехватка личного состава. Кто его знает, что он там заставил твоего пацана подписать. Грамотный подход всегда сломает человека. На слабо его прощупать надо.

Карим молчал, судорожно гоняя мысли по кругу.

Игореня, видя его молчание, как согласие, продолжил, понизив голос:

– К стенке его поставлю, «Макаром» в бошку ткну. Если стержень есть – выдержит. Нет – в штаны насрет и заложит с потрохами. Пройдет проверку – почет и уважуха. Нет – дальше этого двора не уйдет.

Карим снова молчал. "Проверка стенкой"… Грязно. По-ментовски. Он мысленно вернулся к словам Дяди Вани: "Лучше узнать человека за пять минут страха, чем за пять лет дружбы". И правда, все с самого начала шло наперекосяк. Мерседес сломан, пацанов арестовали, марионетку задержали… Может, это и правда знак? Знак, что нельзя брать кота в мешке. Слабак им сейчас смерти подобен. Жестоко, но по-другому в их мире было нельзя. Он медленно кивнул.

Дверь УАЗа распахнулась. Двое омоновцев грубо впихнули Григория во двор. Морозный воздух обжег легкие.

– К стене, урод, быстро! Быстрее шевели поршнями! – кто-то сильным пинком тяжёлого ботинка по заднице подогнал его к бревенчатому срубу.

Григорий, оглушенный, ускорился, и подскользнувшись на снегу, даже не успел упасть – кто-то грубо схватил его за воротник кожанки и толкнул лицом в стену. Потом он услышал знакомый звук пистолетного затвора, и в затылок обожгло холодом оружейной стали. Сердце заколотилось быстрее, в висках застучало.

И тут его сознание рвануло в прошлое. Не в сегодняшний день, а на несколько лет назад.

В тот день, когда он в единственный раз в жизни применил оружие.

В декабрь 1988 года.

Произошло это не как в каком-то детективном фильме, глубокой ночью, или под проливным дождем, а среди бела дня, когда особенно яркое в зимние дни холодное солнце слепит людей, отражаясь ото снега. Его с Мишей Деминым назначили в тот день в пеший патруль, время близилось к обеду, и уже довольно окоченев они топали замершими сапогами в направлении пельменной, где работала подруга Демина – она насыпала им больше положенного, "чем могу помогаю родной милиции, вы бы хоть грамоту мне выдали" – шутила она. Уже на подходе к столь желанному обеду зашипела висящая на плече у Демина радиостанция “Виола”, тот принял сигнал из дежурной части, что в соседнем дворе порезали какого-то мужика. В подворотне пятиэтажки они заметили движение. Один мужик лежал на снегу, держась рукой за живот, под ним растекалась алая лужа крови, а второй сидел над ним на корточках, и потрошил его карманы, на снегу валялась авоська – "наверное продуктовый паек на работе получил, а этот его за него ножом" – подумал Гриша.

– Эй, гражданин— громко, по уставу, окликнул Ракитин. – Предъявите документы!

Мужик резко обернулся, увидев две фигуры в шинелях, метнулся вглубь подворотни.

– Стоять! Милиция! – скомандовал Гриша, пускаясь вдогонку. Естественно, тот даже не думал остановиться. Сердце колотилось где-то в горле. Он слышал за спиной тяжелое дыхание Демина.

– Миша, останься с раненым, посмотри чё с ним, я щас этого задержу!

Погоня была недолгой, хромовые сапоги скользили на льду, шинель норовила уцепиться своими длинными полами практически за все, что встречалось на пути, но вдруг преступник резко упал на льду, встал и развернулся. В его руке блеснула финка. Он не просто убегал – он пошел в атаку с диким, животным рыком.

– Хана тебе, мусор! Мне терять нечего!

– Брось нож, придурок! – закричал Гриша, инстинктивно отскакивая и нащупывая кобуру на ремне, которая как назло съехала с положенного места на правом боку куда-то в район спины. – Порежешь меня – тебя расстреляют без разговоров! Ещё есть шанс просто сесть!

Но уркаган уже был рядом. Он схватил милиционера за шинель, и его покрасневшая рожа, вся покрытая потом, заполнила собой все пространство. Гриша почувствовал его зловонное дыхание. Лезвие блеснуло, целясь в горло. Мысли отключились, сработали рефлексы. Он рывком достал Макарова из кобуры, взводя затвор, и почти не целясь, и нажал на спусковой крючок.

Кислый запах пороховых газов ударил в нос, резкий и едкий, перебивая тошнотворную вонь пота и страха. Звон в ушах стоял такой, что заглушил на секунду даже бешеный стук собственного сердца

Урка не упал сразу. Он замер, уставившись на Гришу с каким-то по-детски наивным выражением глубочайшего удивления. Потом медленно, как подкошенный, осел на колени, а затем – навзничь.

Гриша стоял, не в силах пошевелиться. Его взгляд был прикован к голове мужика. Там, ниже левого глаза, зияла маленькая, почти аккуратная дырка, размером с детский ноготок. Из нее не хлестала кровь, она лишь медленно сочилась, чернея на снегу. Это было не похоже на кино. Не было фонтанов крови, не было конвульсий. Была лишь тишина и эта странная, неестественная дырка, проделанная его пулей.

– Гришаня… Ты жив?! – услышал он испуганный крик Демина.

Но он не мог ответить. Он смотрел на эту дырку и не понимал, как что-то настолько маленькое может навсегда забрать чью-то жизнь.

Следующие несколько месяцев стали для него адом. Ему снилась эта подворотня. Каждую ночь. Ему снилось, что он снова не может достать пистолет, кобура уходит все глубже за спину, а лезвие уже касается его горла. Или наоборот – выстрел раздавался мгновенно, и тогда он видел не дырку, а весь затылок взрывом разлетающимся на куски, обрызгивая грязный снег безобразным кровавым месивом. Он посыпался с воплями, и Людка, лежащая рядом, успокаивала, гладила по лицу и плечам, целовала.

Сначала его отстранили от службы. Началась служебная проверка. Опер из инспекции по личному составу, уставший и поседевший раньше положенного мужчина с мешками под глазами, снова и снова задавал один и тот же вопрос:

– Почему не произвел предупредительный выстрел в воздух?

Гриша не мог выстрелить второй раз и потом соврать, что первый был предупредительным. На пуле, извлеченной из трупа, остались следы оружейной смазки – а после выстрела в воздух они практически полностью сгорают. Экспертиза сразу бы все раскрыла.

«А когда мне его было производить? – яростно думал Гриша. – подождать, пока он мне финку в горло воткнет?»

Но вслух он говорил иное: «Не успел. Он сразу набросился».

Он не мог сказать, что в тот миг вообще не думал о предупредительных выстрелах. Он думал о том, как бы выжить. А теперь эта бюрократическая машина требовала от него идеального, по уставу, убийства. Ему грозило увольнение и тюрьма за превышение полномочий. Он чувствовал себя преступником. Убийцей.

А потом все изменилось. Внезапно. Пришел ответ из информационного центра. Убитый оказался особо опасным рецидивистом, совершившим побег из колонии. Его отмыли, нашли и нож, на котором висело два трупа.

И вот Григорий уже стоит на построении перед своим отдельным батальоном патрульно-постовой службы. Командир, майор Фролов, хватит его, ставит другим в пример, говорит громкие слова о «бдительности», «мужестве» и «высоком профессионализме» младшего сержанта Ракитина. Объявляет ему благодарность перед строем. Товарищи хлопают. Демин сияет.

Гриша стоял по стойке «смирно», глядя сквозь строй, и видел не лица товарищей, а все ту же маленькую, чернеющую дырку на фоне серых милицейских шинелей. Командир говорил о мужестве и отваге, а он понимал, что его награда – это не нагрудный знак “Отличник милиции”, а та самая пуля, которая навсегда осталась сидеть где-то в его душе, тяжелым, невыплаканным грузом. И от этой награды некуда было деться.


– Признавайся, урод! На кого работаешь? На Карима? – грубый голос Игорени и удар пистолетом по голове вернули его в реальность.

Григорий, с трудом фокусируя взгляд на деревянной стене, молчал. Он снова был в той точке, где от его выбора зависела жизнь. Только сейчас пистолет был не у него. Страх парализовал, но где-то глубоко внутри, в самом ядре, засел тот самый стержень – упрямство, злость и отчаяние загнанного зверя.

– Ты чё козел, язык проглотил? Последний шанс! – ствол снова уперся в затылок.

Сердце заколотилось, затмевая все мысли. «Это конец. Так глупо…»

Григорий сжал зубы. Он не знал, что это проверка. Он думал, что это конец. И в этот момент его разум, не выдержав перегрузки, просто… отключился. Он не закричал, не сломался. Он впал в ступор, отключившись от невыносимой реальности.

Раздался щелчок курка. Пистолет не заряжен.

Вдруг позади него послышался спокойный, знакомый голос:

– Молодец, парень. Не сломался. Не проговорился.

Григорий медленно, словно сквозь воду, обернулся. Перед ним стоял Карим.

– Это была проверка, – улыбнулся Карим, обнимая его за плечи. Золотые коронки хищно блеснули в ночи. – Ты ее прошел. Теперь ты наш пацан. Окончательно.

Его повели к дом, где уже был накрыт стол. Шашлык, водка, шумные разговоры. Но для Гриши все это было словно за толстым стеклом. Его мозг, перегруженный адреналином и страхом, начал наконец перематывать события дня. Задержание на вокзале… Несуразный ментеныш, который так вовремя начал агрессировать на него из-за пустяка… Допрос в линейном отделе…Похищение ОМОНом… А теперь эта «проверка» с идеально подстроенным расстрелом.

"Это все он, – пронеслось в голове Гриши с ледяной ясностью. – Все, с самого начала. Он все подстроил. И задержание, и весь этот цирк. Чтобы я был ему благодарен. Чтобы я был у него в долгу. Чтобы я был его верным псом"

От осознания этого, от пережитого за день чудовищного стресса и шока, мир поплыл перед глазами. Звуки смеха и звяканья посуды стали отдаленными, нереальными. Ноги подкосились. Он не почувствовал удара об пол, проваливаясь в бездонную, спасительную черноту обморока, уносящую его прочь от этого кошмара.


3.3. Джанавар

Григорий лежал на жесткой, скрипучей кровати в соседней комнате лесного кордона. Матрас был старый, ватный, пружины впивались в спину. Каждый укол отзывался в теле отдельным, тупым всполохом боли.

Болело всё. Рёбра ныло так, будто по ним только что снова прошлись берцами. Под кожей пульсировали жаркие, живые синяки, каждый вдох отдавался острой болью под лопатками, в пояснице, в плечах. Руки ломило от ударов дубинки, ноги – от пинков. Казалось, что даже кожа натянута слишком плотно и вот‑вот треснет.

Но физическая боль всё равно была ничто по сравнению с грызущим стыдом. Стыдом за то, как он стоял у стены, ожидая пулю в затылок, сжимая зубы, чтобы не заорать. Стыдом за собственные мысли о том, что во всём, что с ним случилось, виноват только Карим.

Он пришёл в себя почти сразу, как голова коснулась подушки – не было ни сна, ни забытья. Была эта странная, лихорадочная ясность, когда каждое шорох слышен, как через усилитель. Тонкие доски стены пропускали каждое слово.

– Ну что, братва? – это был хриплый, прокуренный голос Карима. – Как вам наш новобранец?

– Думал будет хуже, – с сильным акцентом, растягивая гласные, угрюмо отозвался Бакинский. – Расстрела не испугася. Молчал. Не просил, не плакал. Настоящий мужик. Джанавар!

Он выговорил это слово – «джанавар» – с мягким «ж» и протяжным «аа». Гриша не знал азербайджанского, но смысл понял: хищник. Волк.

– Достойный пацан! – в сердцах сказал хмельной Игореня. Его голос был чуть охрипшим, но живым, с тем особым тембром людей, которые когда‑то много орали в горах. – Я бы с таким в Афгане пошёл на зачистку кишлака. Вперёд пустил бы и не переживал.

– Хороший мальчишка… держался, – по‑старчески рассудительный голос дяди Вити резко отличался от других. Он говорил тоже с акцентом, но не южным, как Бакинский, а жёстким, шипящим, с очень твёрдыми, будто отшлифованными согласными. Точно немецкий солдат из старого советского фильма про войну. – Точно Ваня в молодости. Вылитый. Ты прав, Игорь, на войне бы он не подвёл.

«Ваня в молодости». Эти слова отозвались в Грише странным, горячим теплом, которое тут же упёрлось в ледяной ком в груди. Его отец, Иван Громов, которого он знал только с полных ненависти рассказов матери – и вот сейчас какой‑то старый, незнакомый мужчина говорит, что он на него похож. «Вылитый».

Он вспомнил свой немой ужас у стены, запах сырой штукатурки, ржавый вкус крови во рту, как крыл последними словами Карима, мысленно обвиняя его во всём – от проваленного дела до собственного сплющенного лица. А они… они его хвалили. Считали достойным.

«Достойный пацан».

Это слово жгло его изнутри, как раскалённый гвоздь. Достойный чего? Тюрьмы? Пули в затылок? Похвалы от омоновца, который только что щёлкал курком у него над головой, как будто проверял качество товара?

Он, Григорий Ракитин, когда‑то давший присягу защищать закон, стоявший во взводе ППС на плацу и дрожавший от гордости, а не от страха, – теперь «достойный пацан» в глазах убийц. И этот тихий, мерзкий голос внутри шептал: «Наконец‑то ты хоть что‑то стоишь. Наконец‑то тебя признали. Хоть кто‑то».

Мысль была отвратительна. И от этого – ещё более правдива. И ему это льстило. От этого хотелось выть.

Он попытался хоть чуть‑чуть пошевелиться – приподнять ногу, перевернуться на бок. Мышцы спины тут же свело, по рёбрам прошёлся фантомный удар дубинки. Гриша тихо выдохнул сквозь зубы, проглатывая стон. Кровать от этого едва заметного движения противно, визгливо скрипнула старой пружиной. Звук показался ему выстрелом.

За стеной все голоса разом стихли. Эта тишина была страшнее любых угроз.

Через мгновение дверь – такая же скрипучая, как и кровать – медленно отворилась, впустив в комнату жёлтый, тёплый свет из основной горницы. Он полосой лег на пол, на его босые ступни, на край койки.

В дверном проёме, почти заполнив его собой, стояли все четверо.

Карим – невысокий, сутулый, в расстёгнутой рубашке, с привычной каменной маской на лице. Только глаза жили – темные, внимательные, тяжелые.

Справа от него – Игореня: широкоплечий, с коротко стриженой головой, в камуфлированной форме, из-под которой выглядывала десантная тельняшка.

Чуть сзади – Бакинский, грузный, в спортивном костюме, с прищуренными глазами. Он смотрел оценивающе, холодно, без всякой спешки.

И рядом с косяком, опираясь на него рукой, – дядя Витя. Невысокий, сухой старик, в старом, аккуратно заштопанном свитере, с седыми, зачёсанными назад волосами. В его взгляде было нечто почти отеческое, любопытное, как у человека, который видел слишком много смертей и теперь радуется, когда кто‑то остаётся жив.

Гриша почувствовал себя зверем в загоне: прижатым к стене, под светом фонаря, окружённым загонщиками. Но отвести взгляд не смог.

– Очухался, орёл? – с лёгкой усмешкой спросил Карим.

– Встал бы… да кости ноют, – честно выдавил Григорий, пытаясь приподняться на локте. В спине тут же вспыхнул огонь, словно туда снова врезался сапог Стецуры.

– Ничего, баня лечит, – решительно заявил дядя Витя. Его русские слова ломались об акцент, как волны о камни. – Поднимайся, пошли. Пар – это лекарство.

– Осторожно только, – добавил Игореня, чуть склонив голову набок, разглядывая его. – А то ты сейчас как после плена. Много не вспашешь.

Карим подошёл ближе, протянул руку. Гриша, стиснув зубы, ухватился. Пальцы Карима были неожиданно тёплыми и цепкими. Он помог ему сесть, потом подняться. В каждый момент, когда он выпрямлялся, ударная волна боли перекатывалась по телу: сначала от поясницы к плечам, потом вниз по ногам. Мир на секунду плыл.

– Ну, давай, джанавар, – негромко сказал Бакинский, чуть скривив губы. – Пошли, герой. Посмотрим, как парилку перенесешь.

Баня стояла чуть в стороне от кордона, в тёмном пятне сосен. Низкая, рубленая, с чёрной от дыма трубой. Из приоткрытой двери валил густой, влажный пар, в котором плясали жёлтые отблески света.

Внутри было жарко так, что сначала перехватывало дыхание. Голова закружилась сильнее, чем от ударов.

– Раздевайся, – негромко скомандовал Карим, скинув рубашку. На его сутулой, жилистой спине, плечах и груди вспыхнуло целое панно синих наколок.

Даже Игореня, уже стаскивавший тельняшку, на секунду замер, оценивающе усмехнувшись:

– Ты, Карим Мухамедыч, прям музей ходячий.

На обеих ключицах у Карима сияли чёткие, аккуратно набитые воровские звёзды – лучи ровные, без смазанных линий, сразу видно: работа мастера. Чуть ниже, на правой стороне груди, горела одиночная свеча, обведённая тонким ореолом копоти; под ней изогнутыми буквами шла надпись: «Озари мой путь». Правое плечо украшал ажурный эполет – словно от гусарского мундира, только вышитый не золотом, а синей, тюремной тушью. По животу веером шли три карты: тузы пиковой, бубновой и трефовой мастей, с чётко прорисованными углами и точками мастей. На левой лопатке, сидел голубь – почти живой, с расправленными крыльями, держащий в лапках свиток. На свитке было выбито корявыми, но разборчивыми буквами: «СВОБОДА ЭТО РАЙ». Чуть ниже, на спине, занимая почти всё пространство между лопатками, прорисовывался лик Христа – строгий, с узким лицом, тонкой бородой и печальными глазами. Над бровями – простой нимб, без излишних украшений, но мастер явно старался: тени, складки, взгляд, будто следящий из‑под кожи.

На ногах начинался уже совсем другой рассказ. На правой стопе – старинная гиря на цепи, с массивной ручкой, и надпись под ней: «ОНИ УСТАЛИ». На левой – такая же гиря, и подпись: «ХОДИТЬ ПОД КОНВОЕМ».

– Видали татарина? – хмыкнул Игореня, разглядывая. – Карим Мухамедович, ты на крайней отсидке православие принял, что ли?

Он сказал это без злобы, с искренним недоумением омоновца, который привык, что у «наших» – купола, а у «не наших» – полумесяцы или вообще ничего.

Карим усмехнулся, не оборачиваясь. Мышцы спины под иконой‑наколкой чуть сыграли.

– Ты, Игорь, на крестики не смотри, – лениво ответил он. – Я ни в Христа, ни в Аллаха не верую. Это не про церковь.

Он чуть повернулся боком, чтобы Гриша и Игореня видели и лицо, и рисунок.

– Это указатель, – продолжил Карим. – Чтобы не забывать: я сам себе и бог, и судья. Никто меня сверху ни про что не спросит. Всё, что делаю, – сам перед собой отвечаю. Вот и весь смысл.

Он произнёс это спокойно, без вызова. Как констатацию: так устроен мир.

В его голосе не было ни веры, ни богохульства – только та самая лагерная философия, в которой татуировка – не молитва, а личная надпись на собственном теле: памятка, до какой степени ты сам себе хозяин.

Игореня, уже оголённый по пояс, хлопнул себя по груди ладонью:

– Гришаня, на его партаки не заглядывай, как на икону. У нас свои иконы были.

Чуть выше сердца у него, сиял уже немного поседевший от времени, парашют: купол, стропы, под ним – два перекрещенных автомата. Над всем этим – крылатая надпись: «НИКТО, КРОМЕ НАС». На правом плече – грубый силуэт гор, над ним – вертолёт, под ним – маленькие домики.

– Афган, – коротко пояснил он, увидев, как Григорий смотрит. – Сначала – «Союзники», потом – «Духи». Одни и те же кишлаки, только флаг меняется. Днём мирный житель, а вечером "Бур" из соломы достает.

Дядя Витя, стоявший у полка с шайками и ковшами, тоже имел наколку. На его сухой шее и запястьях не было видно никаких рисунков. Только на внешней стороне предплечья темнели старые, едва различимые буквы, стертые временем. Гриша успел заметить лишь обрывок какого‑то слова на латинице – «…eit…» или «…leut…» – прежде чем старик натянул на руку полотенце.

– Ты не смотри, – шутливо шикнул на него дядя Витя, поймав его взгляд. – Это всё прошлое. Немецкое. Тут сейчас Россия. Я теперь русский, – добавил он, и Карим хмыкнул.

– Он, Гриша, – кивнул Карим на старика, – в Вермахте фельдфебелем был. По ту сторону фронта. А потом… Остался. Вот уже пятьдесят лет, да, Дядь Вить? Он в России живёт дольше, чем в Рейхе жил. Какой он тебе немец? Наш он, русский. Немецкого происхождения.

Гриша отупело заморгал, не сразу поняв.

– В смысле… в Вермахте? – вырвалось у него.

– В Вермахте, 5-я танковая дивизия, – ровно ответил дядя Витя, пожав плечами. – Молодой был. Приказ – я штык беру и иду. В сорок четвертом в Белоруссии в плен попал, потом, после войны, тут остался. Сначала – лагеря, потом – лес. Я тут жизнь прожил, дом построил. Россия – моя Родина теперь. Больше мне ничего не надо.

Он сказал это без пафоса, спокойно. Как констатацию погодных условий. У Гриши в голове на секунду столкнулись картинки из фильмов, где немцы – всегда карикатурные злодеи, и этот сухой старик с усталыми глазами, который сейчас в бане, словно родной дед, ощупывает его рёбра.

Боль вновь дала о себе знать, когда он стянув свитер, принялся снимать рубаху. Ткань прошлась по свежим ссадинам, под мышкой будто кто‑то провёл наждачной бумагой. Он скривился, перехватив край майки.

– Давай-давай, – негромко подбодрил его Игореня. – В Афгане таких, как ты, после обстрела ещё и в горы гнали.

Когда он наконец остался без трусов, Карим и Игореня, уже привыкшие к виду любых побоев, на секунду даже перестали шутить.

Всё тело Григория – от шеи до колен – было сплошным сине‑фиолетовым полотном. На спине, через плечо, тянулся широкий, размытый синяк – след дубинки. На рёбрах – несколько округлых, отдельными печатями – удары ботинком. Плечи и предплечья украшали полосы, будто кто‑то старательно «играл в бильярд» по его костям. На ногах – сплошная карта: пятна, полосы, наплывы. Местами кожа чуть шелушилась, где‑то проступали свежие, ещё не засохшие подтеки крови.

– Это в ЛОВД тебя так отделали? – спросил Карим. В его голосе впервые прозвучало что‑то, похожее на заботу – или, по крайней мере, злость не на него.

– Да уж не мои пацаны точно, – тут же отозвался Игореня, поморщившись. – Мы сработали чисто. Без фанатизма.

Григорий сглотнул, почувствовав, как внутри поднимается злость, перемешанная с унижением.

– Лично начальник линейного отдела, – нехотя признался он. – Капитан Стецура Андрей Николаевич.

Он слышал, как снизу, где‑то под рёбрами, что‑то щёлкнуло – то ли от воспоминания, то ли от невольного напряжения мышц. Как тот ботинок, которым Стецура наступал ему на ногу, смеясь. Как дубинка, хлещущая по спине. Как его собственный хрип, когда воздух выходил из лёгких от удара ногой.

– М‑да, – протянул Бакинский, до этого молча сидевший на верхней полке, поджав босые ноги. Он говорил тихо, почти лениво, но от этого его слова прозвучали ещё страшнее. – Надо будет с ним пообщаться. Как‑нибудь. Не сегодня – завтра. Вообще берега спутал, ментяра поганый.

Он произнёс это так, будто речь шла не о человеке, а о неисправном кране, который нужно будет потом, по пути, перекрыть.

Дядя Витя, взяв в руки полотенце, подошёл ближе, не смущаясь наготы и синяков. Его старческие пальцы, сухие, но уверенные, почти профессионально, как у фельдшера, прошлись по рёбрам, по ключицам, по ногам.

– Потерпи, парень, – негромко сказал он, нажимая то тут, то там. – Вдохни–выдохни… Тут не сломано. Тут тоже. Больно, знаю. Ничего, кости целые. Просто отбито всё. Органов не чувствую, чтобы сильно ушибли. Жить будешь. Отлежишься пару дней, отдохнёшь, в себя придёшь.

– Знал бы – почки бы отбил этому Стецуре, а не прикладом в пузо… – начал было Игореня, но Карим поднял руку.

– Спокойно, Игорь. Поздняк после драки кулаками махать, – сказал он ровно. – Пацан теперь с нами.

Жар парной, вязкий, густой, окутал Григория, как плотное одеяло. Сначала казалось, что вдыхать этот воздух невозможно – грудь и так болела, а тут ещё пышущий жар. Но через пару минут дыхание выровнялось: тёплый воздух, наоборот, немного отпустил мышцы. Боль стала не такой острой, а более тупой, глухой, ноющей.

Дядя Витя поддал пару из бака на раскалённые камни. Те зашипели, плюнули вверх облаком горячего пара.

– Ложись, – скомандовал он. – Сейчас веником лечить буду…

Григорий, скрипнув зубами, улёгся на горячую полку. Дерево обжигало распаренную кожу, синяки словно вспыхнули вновь. Первые удары веника были осторожными, изучающими. Потом – жёстче. Но это была уже другая боль – не унизительная, как удары дубинкой, не злая, как пинки по лежащему, а какая‑то… правильная. Лечебная, что ли. По спине прошёлся гроздьями листьев. Горячий пар хлестнул по пояснице, по плечам. В один из таких ударов он закричал, не успев сдержаться.

– Терпи, казак, – усмехнулся Игореня сверху. – атаманом будешь.

Под этот грубый юмор, под шлепки веника, под ворчание дяди Вити – «руки подними», «ногу ровнее» – в Григории действительно что‑то растапливалось. Это был странный коктейль: жар, боль, пот, и… уважение. Грубое, мужское, без сантиментов, но настоящее. Его не били – его лечили.

Он вдруг поймал себя на том, что чувствует себя не только избитым и униженным, но и… своим. Частью чего‑то целого. Того самого «братства», о котором он слышал только по пьяным разговорам в дежурках.

Впервые за очень долгое время – с тех пор, как его выгнали из милиции, как мать вычеркнула его из своей жизни, как Люда ушла в никуда – он ощущал, что кому‑то не наплевать, жив он или нет. Пусть эти «кто‑то» – бандиты, убийцы, бывший фельдфебель Вермахта и афганец‑омоновец.

После бани Карим с Бакинским на «девятке» Михундея привезли Гришу в пригород, к крепкому, двухэтажному кирпичному дому с резными наличниками. Фары «девятки» высветили крыльцо с аккуратными перилами, застеклённую веранду, тяжёлую дверь с кованой ручкой.

Карим протянул ему связку ключей.

– Располагайся, – сказал он просто. – Батя твой после болезни за бугор свалил пару месяцев назад. Я тут за всем приглядывал. Уборщица полы мыла, пыль протирала… чтоб не затянуло паутиной. Теперь ты тут жить будешь. В отцовском доме.

Он сделал паузу и добавил:

– Завтра заберём тебя с утра, часов в девять. Не проспи первый рабочий день.

Григорий взял связку. Металл холодил побитые пальцы. Это были не просто ключи от двери. Это были ключи к новой жизни – какой бы она ни была.

– Надеюсь, Карим Мухамедович, вы завтра меня не так, как сегодня на вокзале, забирать будете? – рискнул он пошутить, чувствуя, как от усталости и жара парилки язык становится чуть развязнее. – А то что‑то не особо снова в мусарню охота.

На секунду повисло молчание. Бакинский, сидевший за рулём, перевёл взгляд на Карима, уголки губ чуть дёрнулись. И вдруг оба – и он, и Карим – дружно расхохотались. Смех был неожиданно живым, настоящим, не натянутым.

– Ай, джанавар, – сказал Бакинский сквозь смех, хлопнув ладонью по рулю. – Юмор это хорошо. Не пропадёшь.

Гриша тоже засмеялся – сначала осторожно, потом громче, подхватывая их смех. При каждом смешке боль отзывалась в рёбрах, словно кто‑то изнутри стучал по ним ложкой. Но в этот раз она была… почти приятной. Живой.

Он стоял на крыльце отцовского дома, с ключами в руке и ноющим от ударов телом, и впервые за очень долгое время чувствовал не только боль и стыд, но и что‑то ещё. Страшное, опасное, но манящее. Принадлежность.

Он медленно вошел внутрь. В доме пахло пылью, старым деревом и застывшим временем. Он бродил по комнатам, как по музею. На стенах – охотничьи трофеи, на полках – спортивные кубки с гравировкой “Иван Дмитриевич Громов”. В спальне в шкафу висел добротный, но старомодный костюм и несколько рубашек. От всего веяло силой, порядком и… забвением. “Что же случилось, батя? – мысленно спрашивал Григорий, проводя пальцем по пыльной полке. – От кого, или от чего ты сбежал? От этой роскошной жизни? От нас? Или ты просто нашел игру поинтереснее?”

Он зашел в кабинет на втором этаже. На большом дубовом столе, под оргстеклом, лежала пожелтевшая фотография. Молодой, улыбающийся отец. Рядом – мама, еще молодая и счастливая. А между ними – маленький мальчик, он сам, с беззаботной улыбкой, стоящий возле отца и держащий его за руку

У матери дома была такая же фотография, только неполная – она ножницами отрезала половину, вычеркнув Ивана из своей жизни. Григорий смутно припоминал, когда ее сделали – в 1973 или 1972 году, когда его отец на время приехал в гости, они сходили в Московский зоопарк, посетили Детский мир на Лубянке, но закончился этот приезд плохо – родители крепко поругались, и после этого он больше своего отца никогда не видел.

Тот отправлял ему подарки на дни рождения и новый год, посылал деньги, но все разговоры с матерью о его личности прерывались на корню, или переводя тему, или устраивая скандал, заставляя Григория чувствовать себя виноватым в том, что довел ее до слез. Дедушка с бабушкой же, в свою очередь, в один голос утверждали, что отец сам бежал из семьи, испугавшись ответственности за ребёнка. И сейчас он видел в рабочем кабинете этого "безответственного человека" свою детскую фотографию.

Григорий не сдержался. Тяжелые, горькие слезы покатились по его лицу. Он плакал о том детстве, которого не помнил. Об отце, которого не знал. О матери, которая его отвергла. О всей своей исковерканной жизни, которая, возможно, только сейчас обретала какой-то смысл.

Он нашел в трюмо нетронутую бутылку «Столичной» и рюмку, сел в отцовское кресло и, глядя на фотографию, начал медленно пить. Он размышлял о личности этого загадочного человека – криминального авторитета, и в то же время – исчезнувшего отца и профессионального спортсмена. Кто он был на самом деле?

Глаза его слипались. Рюмка выпала из ослабевшей руки и покатилась по столу, но он уже не слышал ее звона. Тело, разбитое побоями и разогретое водкой, наконец-то сдалось, погрузив его в тяжелый, бессознательный сон. Он уснул, положив голову прямо на холодное оргстекло, под которым улыбалась семья, которой больше не существовало. Но впервые за долгие годы его сон был спокоен. Он был дома.


3.4. Чебуреки возле УВД

Аурел всю ночь ворочался на кровати, сжимая кулаки до хруста в костяшках. Тишина раздавила его, заполнила каждую клетку сознания, он вглядывался в темноту, сжав кулаки до хруста костей. Под веками пульсировал ядовитый огонь, словно его мозг взорвался на куски. Он вскочил, грузно прошелся до кухни, жестко налил стакан воды, но не выпил, только сжал холодный стакан, пытаясь остудить пылающие ладони

Не машина. Машину можно было купить. Его новенькая «Ауди», его гордость, его статус, его все – была всего лишь вещью. Его глодало другое. Глумливые взгляды в городе. Шепотки за спиной. «Смотрите, Аурела-то вообще в хуй не ставят. Его же тачку угробили, а он и пикнуть не посмел». Это был верный путь на самое дно.

– Лева, ну ты совсем сума сошел?! – его жена, Марина, села на кровати, включив свет. Ее лицо было осунувшимся от сна и раздражения. – Успокойся уже! Ну машину разбили, починишь!

– Отстань! – просипел он, не глядя на нее. Она не знала, кем он был на самом деле. Для нее он был Лева, Левон Агамович Габриелян, надёжный муж и заботливый отец, деловой и вспыльчивый владелец таксопарка, нашедший покровительство у Дяди Вани. Но под этой маской скрывалась старая, вечно гноящаяся рана. Настоящий Левон Агамович, ростовский армянин с гордым носом и дипломом бухгалтера, уже лет десять как был съеден рыбами на дне реки Кубань, став жертвой ограбления в спальном вагоне поезда. А его деньги, билет и документы достались молодому цыгану Мише, который однажды решил, что жизнь вором-гастролером – тупик, и что пора «осесть» под чужим, но крепким именем.

Он вжился в роль настолько, что порой и сам забывался. Уехал в Подмосковье, подальше от знакомых мест, женился на местной девушке, родил детей, завел бизнес. Ни жена, ни дети, ни одна душа в страшном сне не могли предположить, что их муж и отец – беглый цыган из Ставрополя, разыскиваемый за грабеж и убийство. Он не был полноценным членом «Организации» Дяди Вани, а скорее соучастником, «пристяжным». Его доходы с крышевания таксистов и частных маршруток казались даже крышуещему рынок Диклофосу мелочью, но для того это был пропуск в другую, стабильную жизнь. Он урвал свой скромный, но надежный кусок и держался за него изо всех сил.

И больше всего на свете он боялся это потерять. Просыпался по ночам в холодном поту от одного и того же кошмара: его ведут по длинному, трясущемуся тамбуру того самого спального вагона. Впереди – призрак настоящего Левона, почему-то с дырой в голове "Откуда?! Я же тебя зарезал!", а сзади молчаливо подталкивает стволом пистолета мент. И он знал – конец этого пути один: расстрел. Этот страх был его вечным спутником, тенью, которая становилась длиннее с каждым новым сердитым взглядом Карима, с каждым повышенным тоном Виталика.

И сейчас, осознавая уничтожение своей «Ауди» – еще одного символа его «легальной», устроенной жизни – он чувствовал, как под ногами снова заходила хлипкая палуба того самого вагона. Он потерял не просто машину. Он потерял свое призрачное благополучие, и каждый такой удар отнимал у него годы жизни.

– Да я тебе не отстану! Из-за какого-то железа всю ночь не спать? Ты в своем уме?

– Я сказал, ОТСТАНЬ! – он рявкнул так, что она вздрогнула и отшатнулась. В его глазах стояла та самая дикая, звериная злоба, которую он тщательно скрывал от семьи. – Лежи и спи, я тебе не мешаю!

Разразился скандал. Она кричала про его неадекватность, он орал что-то невнятное про «уважение» и «понятия», которых она не понимала, и не хотела понять. В итоге он, чертыхаясь, схватил подушку и ушел в зал, хлопнув дверью так, что задребезжали стекла в серванте.

Он рухнул на диван, закуривая одну сигарету за другой. В голове, как в лихорадочном бреду, проносились кинематографичные сцены мести. Вот он находит Диклофоса и Михундея, и его верный водитель Саня, здоровенный деревенский парень, ломает им руки и ноги… Вот он сам, с наслаждением, вставляет патрон в обрез…

Ярость была сладкой и пьянящей. Она согревала изнутри, обещая справедливость. Но тут, сквозь этот пьянящий туман, пробился ледяной луч разума. Трезвый, безжалостный.

«И что потом? – спросил внутренний голос. – Диклофос и Михундей. У каждого по бригаде верных быков. Тебе оторвут голову. И даже не они. Карим. Карим не простит. Ты поднимешь руку на его людей. На его волков. Гнев Карима – это не крик и не драка. Это тихий приговор. Это исчезновение. И не только твое – вся семья под замес попадет».

Он снова вскочил и зашагал по комнате. Нет. Прямая месть – самоубийство. Но и так оставить нельзя. Унижение нужно смыть. И тогда, в предрассветных сумерках, родился план. Хитрый, подлый, идеально ему подходящий.

«Возьму их на понт, – мысли текли ядовитым ручьем. – Скажу, что Карим в ярости. Что из-за их угара он влетел на бабки и сорвал дело. И что только я, добрый Аурел, его отговорил их наказать. Пусть думают, что обязаны мне. Деньгами. Информацией. Лояльностью. Пусть будут у меня в долгу. И тогда все увидят: я – не лох. Я – хитрая лиса. И со мной нужно считаться».

На его лице расползлась уродливая, кривая ухмылка. Он нашел выход. Свернувшись на диване, он наконец уснул, сжимая в руке воображаемый козырь. Но глубоко внутри оставался проклятый вопрос: сколько еще раз ему придется притворяться, чтобы никто не узнал, что за маской нет ничего, кроме страха и лжи?


В 8 утра в дежурную часть районного УВД заступила новая смена. Оперативный дежурный, пробежавшись глазами по бумагам, не нашел целесообразности в дальнейшем задержании парней, принятых за пьяное ДТП – в розыске не числятся, наркотиков или оружия при них не было, в ДТП пострадавших нет. Машиной, конечно, управляли без доверенности, но подоспевший старший опер Макеев, кивнув дежурному на свой кабинет, отдал распоряжение без лишних глаз: «Серега, закрой тему. Пусть с ними ГАИ разбирается, у нас дел выше крыши. Эти ребята – наши информаторы». Он, конечно, соврал, но дежурному не пристало вдаваться в подробности, слово опера – закон.

Спустя несколько минут Диклофос с Михундеем вышли из казённых дверей на свободу. Они постояли на холодном ветру, вдыхая воздух, который после ночи в душной, провонявшей бомжами клетке "обезьянника" казался непривычно свежим и пьянящим. Головы раскалывались, вывернутые наизнанку желудки сводило спазмом, но… ощущение свободы перебивало все.

– Голодный, как волк в заповеднике, – хрипло проговорил Михундей, уставившись на соседний ларек, откуда тянуло дурманящим запахом жареного теста и мяса.

Рядом, прислонившись к служебной «Волге», стояли два мента в заношенных бушлатах и с аппетитом уплетали чебуреки, громко чавкая. Один из них, поймав на себе взгляд Михундея, медленно, с немым вызовом откусил большой кусок, жир потек у него по подбородку.

– Глянь, братан, граждане начальники тоже люди, «чебуры» хавают, – с ухмылкой указал пальцем Михундей.

– Ага, только жрут они тут на халяву. Прикормленное местечко. Пойдем и мы похаваем, что ли, рядом с «санитарами леса»? – буркнул Диклофос, чувствуя, как голод сводит желудок.

Внезапно визг тормозов разрезал утреннюю тишину, заставив даже жующих ментов повернуть головы. К тротуару, подпрыгивая на кочках, подкатила “Девятка” Диклофоса. За рулем сидел Аурел. Он мрачно окинул взглядом двух бригадиров и молча, резким движением головы, указал на пассажирские двери.

– О, тачила моя подъехала! – попытался сохранить браваду Диклофос, садясь на переднее сиденье. Михундей молча втиснулся сзади. Позавтракать не получилось.

Салон наполнился запахом кожаных курток и пота. Аурел тронулся с места, не глядя на них.

– Ну и тачка у тебя, Лева, – начал Диклофос, пытаясь захватить инициативу и увести разговор в безопасное русло. – Скрипит все, руль люфтит. На обгон пошел и на повороте рулевая тяга отказала, вот меня и понесло. Я ж тебе говорил, что на ней только на блядки ездить…

– Заткнись, – спокойно, без раздражения, сказал Аурел. Его голос был холодным и ровным. – Ты разбил не свою тачку, а мою. И по твоей же дурости мы все сейчас в жопе.

Михундей сзади мрачно бухтел:

– Кто в жопе-то? Мы свое отсидели, чего тут…

– И всё? – Аурел резко свернул в безлюдный переулок и заглушил двигатель. Повернулся к ним. Его лицо было каменным. – Вы обосрались по-крупному, пацаны. По-королевски. Из-за вашего пьяного угара с шашлыком и планом, Карим Мухамедович, "наш дорогой и любимый шеф", вчера на большое бабло попал. Рвал и метал, я вам скажу. Хотел вас обоих на органы сдать в качестве компенсации. А это ведь он даже не знает о том, что вы оба под кайфом были вчера. С наркотой у него разговор короткий, сами знаете…

Он сделал паузу, давая словам врезаться в сознание. Диклофос побледнел. «Разговор короткий» – это была не фигура речи. Он видел, как Карим однажды… Он резко перестал вертеть зажигалку… Михундей сжал свои кулачищи, от которых могло бы разлететься стекло, но лишь угрюмо хмыкнул. Он был прост, но не глуп: слова Аурела пахли правдой, а правда эта была горче полыни.

– Один я его уговорил, – продолжил Аурел, тыча себя в грудь пальцем. – Один. Сказал, что вы пацаны правильные, просто дураки. Что вы свой долг отработаете. Так что теперь, братва, – он язвительно растянул слово, – вы у меня в долгу. Не перед Каримом, а лично передо мной. Поняли? А если не верите – лично у Карима поинтересоваться можете. Заодно и уточните обязательно, что под кайфом были.

В салоне повисла тяжёлая тишина. Бравурное настроение, с которым они вышли из УВД, испарилось без следа. Теперь они были не отсидевшими свои сутки бойцами, а должниками. И их кредитор сидел перед ними с лицом, не сулящим ничего хорошего.

Диклофос первым сдался. Он потупил взгляд.

– Ладно, Лева… Ремонт тачки оплатим, без базара. Да, Мишган?

Михундей лишь угрюмо хмыкнул, что было равносильно согласию. Путь назад был отрезан.


3.5. Лосьон после бритья

Григорий очнулся от того, что вся шея затекла и горела огнем. Он провел несколько часов, склонившись головой на стол, в комнате, которая пахла чужой жизнью. Сон был тяжелым, беспокойным, навязчивые образы мешались с обрывками реальности. С трудом поднявшись, он доплелся до дивана и рухнул на него, вжавшись лицом в пыльнную ткань. На этот раз сон настиг его быстро и без сновидений, как милость.

Его разбудил громкий, механический бой старинных часов в коридоре. Гриша инстинктивно потянулся левой рукой к запястью, чтобы взглянуть на свои часы "В от К" и наткнулся на голую кожу. Память вернулась к нему с жестокой ясностью: ЛОВД, допрос, камера… «Часы отобрали менты». Маленький, ничтожный факт, который в тот момент прозвучал громче любого обвинения. «Теперь я окончательно лишился прошлого», – с горькой ясностью подумал он. Не просто вещи, а целого пласта жизни – курсанта, сержанта, даже того зэка-шофера. Все это осталось где-то там, в другом измерении, вместе с этими старыми отцовскими часами, припрятанными до поры до времени его матерью в комоде.

Он вышел в коридор. Маятник массивных напольных часов размеренно качался, стрелки показывали восемь. Поворачивая около кухни в надежде найти хоть какую-нибудь банку сайры на завтрак, он замер у двери в ванную. Дверь была приоткрыта, и он увидел краешек огромной, голубой чугунной ванны на витых ножках.

Искушение было непреодолимым. Избитое транспортными ментами тело, после парилки у дяди Вити все равно ныло, и просило об отдыхе. Последний раз он лежал в ванне в далеком, почти стершемся из памяти босоногом детстве. Вся его сознательная жизнь прошла под знаком функциональности и аскетизма: быстрые помывки в казенной бане школы милиции, вечно засоренная душевая кабина в коммуналке, едва теплая вода в тюрьме . Принять ванну. Просто полежать в горячей воде. Это стало для него в тот момент не гигиенической процедурой, а актом отречения от всего прежнего быта, символом вступления в новую, непонятную, но очень красивую жизнь.

Он напустил полную ванну горячей воды, и пар быстро заполнил комнату. Полежав в ней, пока вода не начала остывать, он вылез и побрился отцовским станком, с непривычки порезался в некоторых местах – всю жизнь, с того момента, как над его губой едва выступил подростковый пушок, и до сего дня, Григорий брился безопасной бритвой со сменными одноразовыми лезвиями, после бритья облил лицо не привычным одеколоном “Шипр”, а каким-то импортным лосьоном с терпким, древесным ароматом. Новый запах. Чужой запах. Запах успеха.

Завернувшись в мягкий махровый халат, он принялся с грустной иронией изучать то, во что превратилась его одежда после бурного вчерашнего дня. Куртка-танкер была неубиваемой, лишь испачканной в грязи и крови вчерашнего дня. Хорошенько пройдясь по ней мокрой тряпкой, он повесил ее на плечики – этот кусок образа "крутого парня" еще можно было носить.

Но вот шикарный индийский свитер из нежного кашемира, купленный на первые деньги от Карима, был безнадежно испорчен. Джинсы тоже пришли в негодность, порвавшись по шву и на колене. Вельветовая рубашка уцелела, но что в ней проку, когда штанов нет? И тут его осенила новая, комичная в своей бытовой унизительности мысль – свой вещмешок с трусами и носками он забыл в квартире той одноразовой московской спутницы с "метро Нахимово".

«Позвонить что ли ей, чтоб привезла?» – мысленно представил он этот абсурдный диалог, и вдруг сам громко, с надрывом рассмеялся в тишине чужого дома. Его смех эхом отозвался в пустующих комнатах.

Григорий пошел в комнату отца и распахнул дверцу старого шифонера. Пахло нафталином и пылью. Он порылся в груде немудреной одежды и стянул с плечиков старомодные брюки из когда-то парадного костюма. Он повертелся перед зеркалом – штаны сидели мешковато, но ремень, прошедший через все дыры, кое-как стянул их на талии. «Надо будет узнать, где одеваются жители этого мегаполиса, – с горькой иронией подумал он, – должен же здесь быть какой-то базар». В этих штанах цвета мокрого асфальта он чувствовал себя не бандитским наследником, а призывником, которому ушлый старшина впарил обмундирование не по размеру.

Новая жизнь, полная денег, власти и опасностей, начиналась для Григория Ракитина с одной маленькой, но красноречивой проблемы. Она начиналась без штанов.


3.6. Шашлыки на завтрак

Карим, неспешно, с видом истинного гурмана, отделял вилкой нежные куски от дымящейся свиной шеи, заедая лепешкой и запивая крепким сладким чаем. Пахло дымом, жаренным на углях мясом и свежими овощами. Он подцепил кусок огурца, когда к столику подошел Бакинский, а за ним – свеженький, идеально побритый Григорий.

"Господи, что это за шматье на нем надето?" – Карим с пренебрежением окинул взглядом отцовские штаны, мешком висевшие на парне. "Да это же Ванькины брюки! Точно! А где его джинсы, с перепугу обделал вчера, что ли?"

– Садись, завтракай, – Карим приветливо посмотрел на парня, озаряя округу блеском золотых зубов – Ты чё в батиных штанах, свои портки обхезал что ли вчера? – от этой фразы молчаливый Бакинский прыснул смешком, Григорий же не придал значения этой подколке, и поздоровавшись, молча наблюдал за трапезой Карима.

Тот ел с таким спокойным, почти философским удовольствием, что Гришу пронзила простая, по-детски наивная мысль: «Если человек может вот так, с утра пораньше, завтракать шашлыками из свиной шеи, и это для него – обычное дело… значит, жизнь у него точно удалась. Нужно держаться за него руками и ногами». В жестах старого бандита была какая-то непререкаемая, звериная уверенность в своем праве брать от жизни все лучшее.

Едва Гриша успел взять в руки лепешку, как на территорию заднего двора, разбрасывая гравий, вкатила малиновая девятка. Из нее вышел Аурел, щегольски одетый, но с напряженным лицом. За ним вылезли Михундей и Диклофос – Михундей с безразличным видом профессионального боксера, Диклофос – с едкой ехидной ухмылкой, и растерянно бегающими глазами.

– Карим Мухамедович, здарова, шеф! – громко поздоровался Аурел, стараясь казаться развязным.

– Левон, – не здороваясь Карим отпил из стакана чая, его голос был ровным, но в воздухе повисла опасная тишина. "Плохой знак – пронеслась в мозгу Аурела – если он не здоровается с человеком, значит очень им недоволен." Он перевел взгляд на двух бригадиров, которые по очереди подошли к Кариму и пожали ему руку. Аурел поспешил за парнями получить рукопожатие босса, но тот как бы случайно занял руку вилкой, нанизывая на нее куски помидора. "Дело очень плохо, я вчера явно перегнул, и Кариму это очень не понравилось" – у Аурела побежал холодок по спине.

– Парни, вы как раз вовремя. Это Григорий. Сын Ивана. Тот самый, которого тепло встретили в ЛОВД, пока вы с ментами чаи гоняли. – он специально надавил на косяк, чтоб они почувствовали себя виноватыми, и по взглядам бригадиров с удовольствием отметил, что попал в нужную точку. – Теперь он с нами. Познакомьте его с рынком. Пока что это его будет место работы. Покажите, что к чему. Только ради бога, давайте сегодня без попаданий в мусарню, лады? Вы за вчерашнее у меня в косяке, так что отрабатывайте на совесть, братва – завтра он должен знать какая палатка сколько платит, и какой валютчик сколько должен.

Михундей кивнул молча. Диклофос оценивающе посмотрел на Гришу с ног до головы, и его ухмылка сползла с лица, после воспоминаний о вчерашнем.

– Да без базара, шеф, все распедалим, – сказал Диклофос, пожав руку новому "главарю", хлопнув Гришу по плечу, – Я Диман, для своих Диклофос. Пошли, братуха, покажем тебе, где золото-алмазы растут.

– Братуха, голова два уха – весело протянул руку Михундей, и тисками сжал его ладонь. Гриша решил не оставлять себя в лопухах, и тоже сдавил руку собеседника. – Миха, погоняло Михундей. Погнали, познакомишься с местными аборигенами.

Григорий поднялся и проследовал за ними, на ходу дожевывая мясо. Трое бандитов – двое матерых и один «новобранец» – грозно пошли меж торговых рядов, словно три древнерусских богатыря.

Как только они скрылись из виду, улыбка сошла с лица Карима. Он медленно повернулся к Аурелу, который все еще стоял навытяжку.

– Ну что, Левон, – начал Карим тихо, отчего его слова стали еще весомее, рукой указывая тому разрешение сесть напротив. – Обсудим вчерашний концерт? Это что за хуйня была, ты уже все ноты спутал?

Аурел почувствовал, как у него задрожали коленки, и специально накрыл их скатертью. Получилось нелепо. «Ох и наломал же я дров вчера…» – пронеслось в его голове. Он пытался найти оправдание, но под тяжелым, испытующим взглядом Карима все слова показались пустыми и жалкими.

– Карим Мухамедович, я… машина новая, я просто…

– Машину жалко? – перебил его Карим. – А мне людей жалко. И репутацию. У нас бизнес, Левон. А не цирк. Когда ты уже поймешь, что твои истерики дороже тебе обходятся, чем любая тачка? Между прочим, пока ты динамо крутил и целку из себя строил, Григорий на вокзале с ментами поцапался, и пришлось его доставать оттуда. Ценой твоей машины. Твой косяк, в первую очередь, Лева, твой. Сам бы поехал за рулём – ничего бы этого не случилось. А ты решил в залупу полезть?!

Пока Карим в шашлычной «воспитывал» Аурела, его протеже, Григорий, совершал свой первый официальный выход. Михундей и Диклофос, как два церемониймейстера при дворе нового, неопытного короля, вели его по главному ряду рынка. Один старик с лотком вяленой рыбы, при виде Михундея судорожно достал из-под прилавка заранее заготовленный почтовый конверт и сунул ему в карман, даже не глядя на Джафара. Гриша чувствовал себя не хозяином, а экспонатом в зоопарке. На него смотрели десятки глаз – любопытных, испуганных, оценивающих. Торгаши замирали, завидев их, и натянуто улыбались, но стоило пройти мимо, как сразу же начинали перешептываться. Его новая жизнь началась не с триумфа, а с этой нелепой, унизительной экскурсии. "Они ведут меня как строптивого быка на показ. Каждый взгляд торгашей – это укол. “Смотрите, сыночка папенькиного привели”. Я должен был стать хозяином, а чувствую себя самым младшим братишкой, которого взяли на работу старшие." Отцовские брюки болтались на нем, как на вешалке, и он чувствовал каждую их складку, словно это было клеймо его прошлого. "Эти проклятые штаны… Они впиваются в ноги, как кандалы. Каждый шов напоминает, что я не на своем месте. Что я надел чужую жизнь, и она мне велика."

В это же время Аделина, стоя за прилавком своего ларька «Косметика из Европы», поправляла ряд ярких флаконов мужского одеколона. Краем глаза она заметила знакомую процессию – Михундея с его каменным лицом и Диклофоса с вечной маской деловой развязанности. Но между ними шел кто-то третий. Новое лицо

Она принялась внимательно, но ненавязчиво его разглядывать. Высокий, плечистый, но какая-то ссутуленность, будто хочет стать меньше. Лицо – типичная «рязанская рожа», как мысленно определила Аделина: широкая челюсть, прямой нос, голубые глаза, аккуратно подстриженные темные волосы. Но во взгляде – настороженность и какая-то затаенная боль. И эти нелепые мешковатые штаны, торчащие из-под дорогой куртки… "Вот он, «наследник», – мгновенно сообразила она. – Тот самый сын Дяди Вани, о котором весь рынок с утра трещит. Интересный экземпляр." Она мельком скользнула взглядом по его рукам. Чистые, ухоженные ногти. Не работяга. И не зэк со стажем. Но костяшки правой руки разбиты, и рана была довольно свежей. Значит, дрался недавно. Возможно, вчера на вокзале.

Тем временем шествие приблизилось к ее палатке:

– Аделька, здорова! – голос Диклофоса был сладким, как сироп. – Знакомься, это наш новый друг. Григорий. Парень с перспективой.

Аделина натянула свою лучшую, дежурно-предпринимательскую улыбку:

– Очень приятно. Аделина

Гриша смотрел на нее, и ему вдруг стало стыдно не только своих штанов, но и своей неуверенности. Ее взгляд был спокойным и изучающим. И тут в его голове, забитой тюремными понятиями, щелкнуло: у всех здесь есть погонялы – Диклофос, Михундей, Аурел, Бакинский… У него тоже должно быть. Что-то звучное, чтобы навсегда скрыть за ним того жалкого Гришаньку Ракитина. Почему-то в голову пришло лишь имя из недавно просмотренного в кинотеатре мультика про Алладина, куда он ходил с какой-то одноразовой зазнобой.

– Джафар – Он буркнул, почти не разжимая губ.

У Аделины на мгновение округлились глаза. Искреннее удивление промелькнуло в них, прежде чем она снова надела маску. "Джафар? Серьезно? Он же не араб какой-то. – пронеслось у нее в голове. – Ну надо же, восточный принц из сказки. Видимо, хочет казаться загадочнее."

– Ну, тогда очень приятно, Джафар, – кивнула она, уже полностью контролируя себя. – Заходите, если что понадобится. У меня самый лучший выбор.

Михундей хлопнул Гришу по плечу

– Аделька у нас звезда! Все у нее самое лучшее! Не обманет

Они двинулись дальше. Гриша, теперь уже Джафар, прошел мимо, но почувствовал, что ее взгляд на секунду прилип к его спине. Он сжал кулаки в карманах своих старомодных штанов. С этого момента он должен был быть только Джафаром. Жалкому Грише здесь не было места.

А Аделина, проводив их глазами, мысленно поставила галочку напротив первого пункта в своем досье. «Объект «Наследник». Имя – Григорий. Кличка – Джафар. Внешность – примечательная, запоминающаяся. Поведение – скрытное, молчаливое. Требует изучения. “Требует изучения” – это мягко сказано. Комплексы, неуверенность, маскирующаяся под грубость. Идеальная мишень для вербовки… или для манипуляции. Карим либо гениален, подставив такую слабую фигуру, либо совершает ошибку. Нужно выяснить, что это – гениальность или отчаяние?" Игра началась.


3.7. Имя из арабской сказки

Воздух в салоне серой Волги был спертым и густым, как обычно воняло пылью, бензином и сочащимися из всех щелей выхлопными газами. Аделина сидела на заднем диване, пряча руки в карманы легкого пальто, чтобы согреться – печка в служебной машине была сломана, наверное, ещё тогда, когда она в школу ходила. Она старалась не думать о том, что в эту же минуту ее сын скорее всего беззаботно засыпает в больничной палате под звуки телевизора, доносящиеся из сестринского поста. Мысли о нем были роскошью, которую она не могла себе позволить во время работы. Они делали ее уязвимой. Полковник Серегин полуобернулся к ней с водительского сиденья:

– Ну, Катя, какие новости с передовой? – его голос был ровным, без эмоций.

– На рынке появился новый персонаж, Александр Палыч, – начала она, глядя в запотевшее стекло. – В окружении Диклофоса и Михундея. Молодой, нагловатый. Зовут его… – она чуть усмехнулась, – Джафар. Погонялово дурацкое. Неуверенный, видно не в своей тарелке парень. Но пацаны его уважают. Сегодня настоящую экскурсию устроили. Чувствуется, что не просто так.

Серегин хмыкнул:

– Джафар… Имя из арабской сказки. Ну и ладно. А что по вчерашнему шухеру на вокзале? Удалось что-то выцепить?

Аделина вздохнула. Это была самая сложная часть.

– Информация – сплошная каша, товарищ полковник. Точных данных нет. Одни говорят, что какой-то «крутой москвич» сошел с электрички, сцепился с транспортными ментами, чуть ли не стрелял и скрылся. Другие – что была массовая драка с приезжими, чуть ли не ОМОН вызывали, чтоб угомонить. Отсеять правду от вымысла пока невозможно. Все как в тумане.

– Как всегда, – констатировал Серегин. – Ни одного официального заявления, ни одной бумажки. Сплошные слухи. Будто этого и не было. А что с тем ДТП? Слышала?

– Слышала. Каримовских бригадиров взяли. Диклофос и Михундей. Но, как я понимаю, ничего серьезного на них нет. Пацаны куражились, накурились, довыделывались за рулем, разбили машину Габриеляна. Ауди на штрафстоянку, их подержали в обезьяннике и выпустили – пришить к ним нечего. Ни одной заявы на них не напишут, хотя весь город знает, что они держат рынок. Люди боятся.

Серегин помолчал, обдумывая. Потом резко повернулся к ней, и в его глазах зажегся тот самый хищный блеск охотника, который она знала.

– Слушай сюда, Катя. Есть версия. Вчера – шум на вокзале. Сегодня – появление этого… Джафара в стане Карима. Слишком удобное совпадение.

Он прищурился.

– Твое задание – сблизиться с ним. Нужно на него «выйти». Сделай красиво, по-человечески. Под благовидным предлогом. Ты же бизнес-леди, у тебя дела. Придумай что-нибудь… ну, про расширение бизнеса. Возьми у него денег в долг, под хороший процент. Короче, попади в его круг общения. Такому толковому оперативнику, как ты – раз плюнуть.

Она кивнула, мысленно уже прокручивая возможные сценарии. "Сблизиться. Легко сказать. А если он захочет большего, чем деловые отношения?" – пронеслось негодования в ее душе.

– Прощупай почву, – продолжил Серегин, его голос стал тише и жестче. – Не связан ли вчерашний шум на вокзале с ним? Не этот ли самый «Джафар» вчера с поезда сошел и устроил тут цирк? Он наш ключ. Возможно, тот самый «наследник», которого мы ждали. Используй его.

– Есть, товарищ полковник, – четко ответила Аделина, открывая дверь. – Войду в доверие.

Она вышла на холодный воздух, и дверца с глухим стуком захлопнулась за ней. «Волга» тронулась и растворилась в сумерках. Екатерина постояла секунду, глядя ей вслед. В ее голове уже складывался план. План, в центре которого был загадочный молодой бандит с дурацким именем Джафар. Первая ниточка, за которую можно было потянуть, чтобы распутать весь клубок шелгинского криминала, а главное – отомстить.

## Глава 4. Новая кожа


4.1. Новая кожа

Джафар все гулял по рынку, между молчаливым Михундеем и щеголеватым Диклофосом, и слушал их монолог.

– Вон та палатка с кожанками, – тыкал пальцем Диклофос, – платит столько-то. Если будет бухтеть – припугнуть достаточно, хозяин – ссыкло…

– А это парикмахерская «Центрифуга», – подхватывал Михундей. – Там хозяин – жлоб. На него нужно давить дерзко, без лишних базаров, кстати не стригись там – у них вши…

– Кариму Мухамедовичу, – продолжал Диклофос, понижая голос, как на исповеди, – каждую неделю – столько-то . Без обсуждений. Это святое. На общак – столько-то. Остальное себе.

Но Джафар их не слышал. Цифры и названия пролетали мимо ушей, как пустой шум. Все его существо было сконцентрировано на одном – на дурацких, уродливых штанах.

Это была абсурдная, унизительная комедия. Сверху – модный, «пацанский» прикид, кричащий о деньгах и власти. А снизу – уродливый, старомодный низ, символ чужой, навязанной жизни, в которую он пытался втиснуться. Кожа куртки была мягкой и податливой, а ткань штанов – грубой и враждебной, она колола колени, натирала, напоминая о том, что он – не в своей шкуре.

Он чувствовал, как под курткой по спине бегают мурашки. Ему было жарко и душно. Ему казалось, что все на улице, каждый прохожий, смотрят не на его шикарную турецкую кожанку, а пристально вглядываются в эти нелепые, мешковатые штаны. Стыд был не моральным, а почти физическим, острым, как зубная боль. Он исходил отовсюду – от скрипа ткани на сгибах колен, от дурацкого щелчка пряжки ремня, от того, как короткая штанина цеплялась за ногу, обнажая носок.

И внезапно, когда они уже подходили к главным воротам, и Диклофос, хлопнув его по плечу, сказал: «Ну, братуха, поехали, покажем всем нового хозяина города!», – Джафар понял, что не может сделать ни шагу.

Ноги будто вросли в асфальт. Сделать шаг в этих штанах означало принять эту уродливую маскарадную роль до конца. Ощутить на себе весь позор этого переодевания. Они были не просто тканью, они были символом его собственного унижения, его попытки натянуть на себя чужую, слишком большую кожу.

Немного смущаясь, он обратился к своим «гидам по криминалу»:

– Пацаны, а нет ли тут где… нормальных джинсов прикупить? А то в этих… двигаться неудобно.

Диклофос, щегольски одетый, снисходительно улыбнулся.

– К Эдику сходи. «ФирмА». Я сам у него одеваюсь.

Они подошли к небольшому, но забитому модным товаром ларьку. Джафар с интересом разглядывал яркие слаксы и рубашки, и вдруг его осенило: «Господи, как же это глупо! Я же все деньги, что дал Карим, просрал за один вечер! Всего два дня прошло! Не пойдешь же теперь к нему с протянутой рукой… Я выставлю себя полным идиотом!»

Михундей, словно прочитав его мысли, хрипло прошептал ему на ухо:

– Не парься. Это наш рынок. Все за счет заведения. Кстати, потренируйся на Эдике. Ты с него бабки получишь щас, он должен за неделю.

Два матерых рэкетира, как черти-искусители, мягко подтолкнули его к первому греху. Джафар, сделав глубокий вдох, вошел в ларек один.

За прилавком стоял Эдик – маленький, вертлявый человечек с рыжей бородкой и бегающими, хитрыми глазками-щелочками.

– Что вам? – буркнул он, оценивающе оглядев странного гостя.

И тут в Грише проснулся не бандит, а сержант ППС Ракитин. Он вспомнил, как кошмарил мелких нарушителей.

– Гражданин, а что это у вас тут, торговая точка? – голос Джафара стал неестественно-деловым, казенным. – Лицензия частного предпринимателя открыта? Санитарная книжка у продавца есть? А пожарный выход? Собственник помещения в курсе, что вы здесь коммерческой деятельностью занимаетесь? – Гриша нес откровенный бред, не давая челноку вставить слово, пытаясь как можно сильнее "нагрузить" его.

Эдик смотрел на него в полном недоумении. «Кто этот хмырь в уродских штанах? Мент что ли? Но "кожак"-то бандитский… Что ему от меня надо? Сегодня же вечером расскажу Диклофосу! Я что, просто так ему плачу за “помощь от несчастных случаев”?»

– А жалобы есть? – сменив холодный казённый тон на характерную "ментовскую" улыбочку спросил он…

– Какие могут быть жалобы? Нет, нету. – опешил Эдик.

– Отсутствие жалоб не освобождает от ответственности! – уже грубее парировал Джафар. – А документы на товар можно посмотреть? А если я щас у тебя тут "траву" найду? По ебалу дам, если найду?

"Батюшки, это же мент! – пронеслось в голове у Эдика. – Настоящий, матерый ментяра! Зачем они его на рынок прислали? Или это проверка? Или Диклофоса посадили и его место занял этот? В их мире смена власти всегда была кровавой. Если этот пришел – значит, со старыми покончено. Противостоять ему – значит подписать себе смертный приговор."

Игнорируя его растерянность, Гриша подошел к стойке с джинсами, нашел самые модные, с заклепками-«болтами» – «Лэвисы».

– Вот эти. Найди на мой размер.

Эдик, поколебавшись, полез под прилавок. В это время Диклофос многозначительно посмотрел на своего напарника, с немым вопросом в глазах "Что за ментовскую ахинею он несет?" Михундею же было смешно от этой ситуации, и он тихо смеялся, стараясь не привлекать к себе внимание.

Вернувшись с парой джинсов, Эдик протянул их странному гостю, и Джафар, не смущаясь, скинул прямо в ларьке свои опостылевшие брюки и натянул новые. Затем он вытащил из старых штанов ремень, затянул его на новой талии и, распихав в джинсы содержимое карманов, с размаху хлопнув ошеломленного Эдика по плечу, рявкнул:

– От души, братуха! Голова – два уха! А теперь насчет членского взноса. Что там, как с деньгами обстоит вопрос?

Эдик, придя в себя, залепетал:

– Я… я плачу Диклофосу! Все по договоренности!

– ПлатиЛ, – с ледяным спокойствием поправил его Джафар. – В прошедшем времени. Теперь платишь мне. Джафару.

– Да какие деньги?! Их нет! Людей не было сегодня! – взмолился Эдик, пытаясь припугнуть зарвавшегося гостя. – Я обо всем Диклофосу расскажу, вы уж сами между собой разбирайтесь!

Эта дерзость загнанной крысы привела Джафара в ярость. Вся его накопленная злость вырвалась наружу.

– Ты чё, сука, спекулянт ебучий, угрожаешь мне?! Мне, при испол… – его подсознание едва не заставило сказать фразу из прошлой, далёкой жизни- "при исполнении", но он вовремя прикусил язык – Короче мне?! Ты чё, попутал?

В его глазах поплыли красные круги. Он увидел не Эдика, с его плюгавой бородкой, а начальника ЛОВД, зверски избившего его на допросе. Услышал вопли ненавидимого им завгара. И самое главное – снова почувствовал тот всепоглощающий стыд, который гнал его сюда, в это грязное захолустье. Стыд за те самые штаны, за свою слабость, за всю свою сломанную жизнь. И этот стыд нужно было сжечь, и самым эффективным топливом для этого пожара было чужое унижение. Все, что копилось месяцами, вырвалось наружу одним ударом.

Он со всей силы всадил кулак Эдику в солнечное сплетение. Тот с стоном сложился пополам и рухнул навзничь, завалив манекен с джинсовой рубахой. От падения его куртка «Аляска» расстегнулась, обнажив поясную сумку-«торгашку». Не колеблясь ни секунды, Джафар сорвал ее, ломая замки, и вытряхнул на прилавок приличную пачку помятых денег. Он отсчитал несколько десятитысячных купюр и с презрением швырнул их в корчащегося от боли Эдика, с таким же презрением, с каким бросал деньги на стол завгару, увольняясь.

– На, а то с голоду помрешь, доходяга. И запомни, чушило, я теперь – твой лучший друг! Каждую пятницу отдаешь мне "сотыгу зеленых", потому что ЧТО? Потому что каждую пятницу у меня День Рождения, понял?! – Джафар несильно, но довольно унизительно ткнул торгаша носком туфли в ногу. – Говорю понял?!

– Да , да, понял, понял – простонал откуда-то из своей рыжей бородки Эдик. Мысль о сотне баксов была сильнее любой боли – его раздевали догола.

– Я твой "понял" на хую помпонил, чё ты понял?! – буркнул Григорий, сложив свои старые брюки на прилавок, – на, подарок, впаришь кому-нибудь. Неношенные почти.

Он вышел из ларька, поправляя новую, удобную ткань на бедрах. Первое, что он почувствовал, – это не вес денег в кармане, а то, что брюки больше не впивались в него укором, а мягко облегали ноги, словно вторая кожа. Его новая кожа.

Диклофос и Михундей смотрели на него. Диклофос снова ухмылялся, но теперь в его ухмылке было уважение. Михундей, обычно непроницаемый, коротко кивнул. В их глазах он прочел то самое, ради чего все затеял: "Свой пацан. Окончательно".

– Насчёт сотыги зелёных в неделю ты загнул, конечно, некисло, – усмехнувшись, заговорил Диклофос. – Ты его так разоришь нахуй за месяц. Полтос в месяц – куда ни шло, и то много. Мы все же не грабители одноразовые, которые куш сорвали и ушли в тень, а сила и власть, и наша задача не вставить этого Эдика по самые помидоры, а грамотно его доить. Показывай, сколько он тебе дал?

Григорий нехотя вытащил из кармана кожанки пачку денег и протянул Диклофосу, тот довольно шустро ее пересчитал, и забрав бо́льшую часть себе, отдал оставшееся Джафару:

– Бери, твоя доля. Карим дальше решит как именно будем рынок делить, пока он этого не решил – работаешь на моих точках 60/40 в мою пользу. На точках Михи – сами порешаете.

При этих словах Михундей приобнял Джафара за плечо, и повел дальше вглубь рынка.

Перевоплощение бывшего мента Григория Ракитина в рэкетира Джафара завершилось. Он перешел грань. И это было страшно легко. Страшно и легко. И больше ему ничего не зудело, не кололо и не натирало.


4.2. Беспонтовые фантики

Наслушавшись о вчерашних "геройствах" своего протеже в палатке Эдика, Карим на следующее утро вызывал его к себе.

– Проснулся, наследничек? – его голос был спокоен, без тени напряжения. – Есть для тебя работа. Не пыльная, но денежная.

Он отодвинул тарелку с салатом, и достал из стола листовку с кричащим заголовком «ЧИФ «Народный капитал». Ваше будущее в ваших руках!».

– Вот, смотайся в эту контору. Новый чековый фонд открылся. Получи с них бабки. Половину от их выручки. Скажешь, от Карима.

Джафар скептически покрутил бумажку в руках.

– И что, они просто так отдадут?

– Отдадут, – усмехнулся Карим. – У них там денег много крутится. Они сами знают, за какую цену на нашей территории открывают бизнес.

Он с отвращением мотнул головой в сторону листовки.

– Вот они, самые главные бандиты-то! Одеваются в костюмы, в офисах сидят, а народ обдирают до нитки. Выдают взамен беспонтовые фантики, а деньги себе в карман. И ищи-свищи их потом. Мы хоть по понятиям работаем. А эти… крысы в дорогих шмотках. Запомни, Гриша, две истины: никогда не обижай простых людей, и никогда не работай с наркотой. Это беспредел. А беспредел вне любого закона, что мусорского, что воровского. И вот эти черти, – он снова кивнул на листовку, – работают по беспределу. А мы должны с них за это спросить.

В его системе координат это была чистая правда. Он, Карим, грабил банки и прочие «жирные» организации. То, что деньги в этих банках в конечном итоге принадлежали простым вкладчикам, которые потом оставались ни с чем, в его картину мира не укладывалось. Он был «правильным» бандитом, который бьет по сильным и богатым. Эти же били по слабым и доверчивым, прикрываясь благими намерениями. Для него это было верхом подлости.

Джафар, стараясь сохранить важный вид, кивнул. Адрес был недалеко, и он, забрав брошюру, неспешно отправился пешком, разглядывая спешащих по своим делам людей.

«Ну это просто позор, – думал он, цокая деревянными каблуками по пыльному тротуару, – Сын Дяди Вани, наследник криминальной империи, и пешком ходит выбивать долги. Как последняя шестерка. Надо решать вопрос с транспортом. С тачками, я погляжу, у них нормально дело обстоит – уже два “девятоса” я заметил, “Мерседес” каримовский, вчера пацаны между слов обронили, что какую-то Ауди разбили по пьяни… А я, блядь, “на одиннадцатом номере” передвигаюсь. Нет, так не пойдет. Поговорю с Каримом, пусть выделит мне что-нибудь… или вообще водилу личного даст, я же все же не последний человек здесь».

С этими мыслями он дошел до нужного здания. Воздух в конторе «Народного капитала» был спертым и пах дешевым ковром и алчностью. Джафар вошел внутрь, и дверь с тихим щелчком закрылась за ним, отсекая внешний мир. Вчерашний «наезд» на рыночного торгаша был сущей ерундой, детской пробой пера. Сегодня начиналась настоящая работа.

Его встретил охранник – крупный детина с дубинкой, с таким глупым лицом, что сразу было понятно – только вчера из деревни, в новенькой, отлаженной, но все равно мешковатой форме. Увидев Джафара, он напрягся, но в его глазах читалась не сторожевая жесткость, а туповатая растерянность.

Джафар даже не смотрел на него как на угрозу, хотя тот был на голову выше и шире в плечах. Он медленно подошел, и его взгляд, тяжелый и безразличный, уткнулся в охранника:

– Шеф у себя? – голос был тихим, почти бесцветным, но в нем вибрировала сталь

– А вы к нему… по какому вопросу? – попытался было выступить парень, но его уверенность рассыпалась под этим взглядом:

– По деловому, – Джафар не повысил тон. Он просто сделал едва заметный шаг вперед. – Пару базаров перетереть. От Карима Мухамедовича.

Охранник, побледнев, беспрекословно кивнул и повел его по коридору. Сила исходила не от кулаков, а от абсолютной, неоспоримой уверенности.

Кабинет директора оказался таким же кричащим, как и его галстук – дешёвая позолота, пластиковое красное дерево, дубовая «под старину» статуэтка орла. Пузатый мужчина за столом попытался изобразить на лице начальственное недовольство:

– А вы кто такой? Без предупреждения… – начал он, но фраза застряла в горле

Джафар не стал тратить время на слова. Он закрыл изнутри дверь, и двинулся к столу быстрыми, решительными шагами. Его рука молнией взметнулась и вцепилась в пестрый шелк галстука. Рывок – и директор с хрипом подался вперед:

– Ай! Ты что делаешь! Я милицию вызову!

– Вызывай, – парировал Джафар, его лицо было всего в сантиметре от раскрасневшейся физиономии директора. – В ОМОН сразу позвони.

Он поставил ногу на стул, придавив носком полированного ботинка промежность директора. Тот замер, глаза вылезли от боли и ужаса:

– Так-так, – Джафар начал свой монолог, не повышая голоса, словно перечисляя пункты делового соглашения. – Завтра у тебя пожарная проверка. Послезавтра – налоговая. Потом – санстанция найдет в туалете таракана с холерой. Потом… – он наклонился еще ближе, с каждым перечисляемым пунктом нелегкого будущего мошенника, нажим ноги усиливался, – …твою новенькую тачку сожгут нахуй. За ней – дом. Понял, жадный педик?

Директор, захлебываясь, закивал, из глаз у него брызнули слезы:

– Я… я все понял! Держите! – он судорожно полез в внутренний карман пиджака и вытащил толстую пачку помятых рублёвых купюр. – Отступные! Забирайте!

Джафар брезгливо, кончиками пальцев, ткнул в пачку, словно в нечто грязное

– Э-э-э, нет, братан, – он покачал головой с видом ложного сожаления. – Этим даже от вокзальных ментов не откупиться. Ты че, за лоха меня держишь? Или Карима Мухамедовича на залупу натянуть решил?

Он резко отпустил галстук, и директор грузно рухнул в кресло, хватая ртом воздух

– Открывай сейф, – приказал Джафар, и в его голосе впервые прозвучала неподдельная, хищная твердость. Увидев лежащий в сейфе газовый пистолет он добавил – И не страдай хуйней, ради бога. Я сегодня не настроен на убийство.

Получив от испуганного директора ЧИФа деньги, Джафар похлопал его по трясущейся пухлой щеке:

– Молодец, хороший мальчик! Сработаемся! На нашей территории – по нашим правилам работаешь.

В этот момент что-то щелкнуло внутри него самого. Страх, сомнения, остатки совести – все это было оставлено за порогом этого уродливо-роскошного кабинета. Он не просто забирал деньги у мошенника. Он утвердил власть, пусть и прикрывшись именем своего могущественного покровителя.

Вернувшись с первого серьезного задания, Гриша, уже Джафар, молча стоял перед массивным дубовым столом, наблюдая, как пальцы Карима, раскрашенные лагерными "перстнями", с гипнотической ловкостью перебирают пачку за пачкой. Увесистая сумма, принесенная с «наезда», легла между ними, как доказательство его надёжности и исполнительности. Но в глубине души все сжималось от странного, щемящего чувства неловкости.

Его взгляд, блуждавший по комнате, сам собой уперся в запястье Карима. Туда, где под рукавом дорогого пиджака лежали массивные золотые часы. Они блестели тусклым, уверенным светом, символизируя все, чего у него не было: стабильность, статус, неприкосновенность.

– О чем задумался, дорогой? – не отрываясь от купюр, спросил Карим. Его голос был ровным, но в нем чувствовался радар, улавливающий малейшие вибрации.

– Часы, – отрешенно выдохнул Гриша, сам не ожидая, что произнесет это вслух.

Карим мельком взглянул на циферблат, его губы тронула легкая усмешка.

– Начало первого. Скоро обед. К дяде Жоре поедешь со мной?

– Мои часы отобрали ловдшники при задержании, – тихо, как-то по-детски, словно первоклашка, жалующийся маме на строгую учительницу, проговорил Джафар. В его голосе прозвучала не просьба, а нота незащищенности. – Можно их как-то вернуть, Карим?

Карим наконец поднял на него взгляд. В его темных, как маслины, глазах не было ни капли сочувствия, лишь холодная, оценивающая ясность.

– Новые купи, – пожал он плечами, словно отмахиваясь от назойливой мухи. – Деньги я тебе давал. Или уже все спустил на блядей? – ехидно уточнил он, вонзая в Гришу отточенное лезвие.

Удар пришелся точно в цель. Для Григория признаться, что он за один вечер в Москве прокутил все свои «подъемные», было невероятно стыдно. Его щеки залила густая краска. Он почувствовал себя снова тем самым грязным водилой ЗИЛа, чудом попавшим на пассажирское сидение Мерседеса.

– Да нет, Карим Мухамедович… просто… – он замялся, сбивчиво оправдываясь, – они же мои, понимаешь? Памятные. Не в деньгах дело. Помнишь, Бакинский сказал тогда в бане, что может помочь мне со Стецурой?

Вопрос повис в воздухе на долю секунды. И этого хватило.

Карим медленно отодвинул от себя пачки денег. Его лицо не изменилось, но все его существо словно сжалось, готовое к прыжку. Он сверкнул на Джафара хищным, пронзительным взглядом, в котором не осталось ничего, кроме ледяной стали.

– Он не сказал, что поможет, – его голос стал тихим и опасным. – Он сказал, что надо бы пообщаться с избившим тебя ментом. Тебе что, кто-то что-то пообещал?

Гриша опешил от такой резкой, почти враждебной реакции. Сработал тюремный инстинкт – каждое слово при общении с блатными нужно мысленно взвесить несколько раз, чтоб не дать повода «притянуть за базар». А притянуть, при нужной ситуации, можно вообще за любое слово. Он чувствовал, как почва уходит из-под ног, и судорожно перебирал в голове варианты ответа, но находил лишь пустоту. Под этим тяжелым, испытующим взглядом старого бандита все его напускное величие испарилось, как дым. Он снова превратился в растерянного Гришаньку Ракитина, который не знал правил этой страшной игры.

– Я… я просто думал… что он может… – промямлил он, опустив глаза.

Карим смерил его взглядом, полным презрительного снисхождения.

– Вот сам с ним и договаривайся, – отрезал он, делая унизительный жест рукой, словно отсылая ребенка. – Взрослый мальчик, язык есть. Или ты ждешь моего приказа?

Он сделал паузу, давая этим словам впитаться, как яду.

– Какой из тебя лидер, – тихо, но отчетливо произнес Карим, добивая его, – если ты даже «отжатые» у тебя часы вернуть не в состоянии самостоятельно? Тебя за ручку в таких мелочах водить надо?

Этот вопрос повис в воздухе не как упрек, а как приговор. Он бил не по поступку, а по сути. В этот момент Карим видел перед собой не преемника, а слабого, зависимого мальчишку, который даже в мелочах ищет покровительства. Мальчишку, которого нужно воспитать, обучить своей мудрости, и тогда из него выйдет толк. Но сейчас он был ещё в самом начале своего пути.

– Карим, я просто… Ну, после того теплого приема, честно, немного стремаюсь в районе вокзала тусоваться… Вдруг эти мудаки меня срисуют там и опять закроют, кому оно надо…

– Да тебя вокзальные менты как черт ладана боятся теперь, после того, как тебя ОМОН из их клоповника выдернул. Весь город уже знает, кто ты. Не ссы. Главное – дров не наломай. Смог на рынке поработать, смог акционера к ногтю прижать – сможешь и на мента наехать. А не получится… Ну чтож, дяде Кариму снова придется тебя из обезьянника вытаскивать. – Карим усмехнулся, блеснув золотыми зубами.

Григорий, запинаясь, перевел тему на отсутствие автомобиля. Карим внимательно его выслушал, постукивая пальцами по столу.

– На машину надо заработать, – заключил он. – Но… есть один вариантик. Хорошая машина, документы в бардачке, доверенность сам оформишь. Не прям с конвейера, конечно, но и не старая, ей лет пять вроде, или шесть, Ваня на ней толком и не ездил, запасной вариант, так скажем. Я на себя переоформил после его уезда. Тебе на первое время пойдет. В гараже у бати твоего стоит. Номер запомни: “Ольга 343 Ульяна Роман”, регион 50.

Сердце Джафара забилось чаще. «Три-четыре-три… Серия с тремя цифрами – нового образца! Значит, и тачка новая!»

Мысли понеслись вскачь, подхлестывая друг друга. «Бэха! Точно, “пятёрка”, как у тех, кто по Кутузе летает! Или “мерс”! “Араб”, как у Карима… А может, вообще “кабан” – шестисотый, корабль, не машина? Батя-то вес имел. Такому положено было на крутой технике ездить, чтоб водители по стойке "смирно"…»

Он сам не заметил, как поднялся, попрощался и почти бегом выскочил из квартиры Карима. Ступеньки пролетали под ногами, как в детстве, когда мчался во двор к ребятам – только сейчас вместо мяча перед глазами стоял чёрный капот с трехлучевой эмблемой.

Добираться пришлось долго и нудно. Карим жил в центре, на восьмом этаже девятиэтажки, и если утром за Гришей заехал лично Бакинский, то сейчас никто его подвозить не собирался. До остановки – пешком, потом один автобус, набитый бабками и ПТУшниками, потом ещё один, с облезлыми сиденьями и прокуренным салоном. За окном тянулись одинаковые пятиэтажки, заборы частного сектора, а в голове у него с каждой остановкой рос моторный вой – ему слышался рев восьмицилиндрового «мерса».

«Скоро всё это – автобусы, толкучка, вонючие сидухи – останется позади, – думал он, когда, наконец, вышел из второго автобуса. – Сяду в свою тачку, хлопну дверью, как в кино, музыку врублю… пусть вся эта шелупонь по обочинам стоит и смотрит вслед».

Он вбежал во двор, калитка звякнула и хлопнула за спиной. Дрожащими от нетерпения руками Григорий нащупал висящий на ржавом гвозде ключ, сунул его в заросший паутиной висячий замок. Скрипнула створка, пахнуло сыростью и пылью – воздух старого гаража ударил в нос смесью бензина, масла и времени. Мысленно он успел ещё раз выругать себя за то, что раньше не обследовал как следует собственное жилище: «Жил как квартирант, а тут, может, богатства валяются…»

Дверь, нехотя поддавшись, распахнулась, и у него просто опустились руки.

В полумраке, под ровным серым слоем пыли, стояла, нелепо выделяясь чёрной мордой на фоне белого кузова, лупоглазая «Волга» ГАЗ‑2410. Не «бэха», не «мерс» – а самая обычная советская машина, каких тысячи ездили по просторам страны: председатель райпотребсоюза, директор комбината, главврач больницы – вот их транспорт.

Наследник криминальной империи несколько минут просто стоял и молча смотрел на своё «владение». Пыль в свете полоски из окна ложилась на капот, как саван. Воздух пах бензином и старым железом, чуть ржавчиной, чуть мышами. Восторг испарился, оставив после себя горький осадок суровой реальности.

«Вот тебе и наследство, князь ты мой шелгинский, – мрачно подумал он. – Не “кабан” под жопу, а совковая кляча. Карим снова место показал. Не принца, а прислуги. Поезди пока на батиной “Волге”, пиздюк…»

Он почувствовал, как внутри поднимается привычная уже волна злой обиды – на отца, на Карима, на эту страну, в которой одним сразу “мерсы”, а другим – автобусы и гаражи с пылью по щиколотку. Постоял ещё, вдохнул этот запах металла и бензина, и злость медленно, неохотно, но всё же уступила место холодному расчету.

«Ладно. Понты понтами, а на “Волге” ездить всё равно лучше, чем пешком, или на каком-нибудь сраном “Москвиче” или “копейке”. Тем более – почти новая. А на “бэху” я ещё заработаю. Свою. Не подачку от Карима, не папкино наследство – свою машину, купленную за свои бабки. Вот тогда и посмотрим, кто тут прислуга».

Он открыл тяжёлую дверцу, и забрался внутрь. Дверь закрылась с глухим, солидным хлопком – не как у «Жигулей», по‑вёдерному, а по‑взрослому. Ключи торчали в замке зажигания, как будто машина ждала хозяина, но при попытке повернуть – ответила лишь глухой тишиной: не было аккумулятора.

Порывшись в дальнем углу гаража, он нашёл на стеллаже аккумулятор и зарядное устройство. Поставив батарею заряжаться, принялся методично исследовать машину – уже не как обиженный ребёнок, а как хозяин, прикидывающий, что ему досталось.

Карим не обманул: она была действительно в достойном состоянии. Пробег был едва больше десяти тысяч. Покрышки стояли какие‑то импортные, с непривычным для “Волги” рисунком. Салон – от “директорской” версии: красный велюр, широкий задний диван с подлокотником, ни единого прожога от сигарет, ни единого пятна. Под ковриками – сухой, чистый линолеум. Ни одного очага коррозии, пороги целые, арки не гнилые. Под капотом – неожиданно аккуратный «Вебер», а не родной карбюратор, патрубки целые, хомуты не ржавые. На лобовом – талон техосмотра на этот год. Машина явно ездила, хоть и редко – запасной вариант, как и говорил Карим.

Когда аккумулятор набрал заряд, он установил его на место, подтянул клеммы, залил воды в радиатор. Щёлкнул ключом – сначала осторожно, прислушиваясь. Стартер нехотя взвыл, крутнул пару раз, и двигатель, чуть покашляв после простоя, запустился практически сразу, зарокотав своим знакомым, кастрюльным звуком на весь гараж. Металл под капотом завибрировал, стрелка давления масла ожила.

Он вдавил сцепление, воткнул передачу – по привычке сразу вторую, по грузовой привычке, – и плавно тронулся. «Волга» нехотя, сонно, как старый, но ещё крепкий конь, выехала из гаража. Он доехал до конца своей короткой, зажатой между заборами улицы, врубил заднюю, медленно покатил обратно. Чуть посильнее надавил на педаль тормоза – машина, словно обдумав, хочет ли она этого, послушно кивнула носом и встала, как вкопанная: вакуумный усилитель отработал честно.

После ЗИЛа это казалось сродни полёту в космос.


4.3. Новая экономическая реальность

Воздух в кабинете Виталика был густым от сигаретного дыма и запаха старого, добротного коньяка. За столом, покрытым зеленым сукном, сидел сам «Хохол» и его «ручной бригадир» – Лёша Зацепин, он же Леха-лысый, он же сын его троюродной сестры. Последний выглядел нервным; его пальцы беспокойно барабанили по столу.

– Неудачно вышло с тем банкиром, – начал Виталик без предисловий, отпивая из бокала. Его голос был ровным, без злобы, но в нем чувствовалась стальная хватка. – Перегнули палку. Вместо давления получился труп. Деньги не вернешь, внимание лишнее привлекли.

Леха мрачно хмыкнул:

– Мужик сам виноват, уперся как баран. Не понял, что времена изменились.

– Времена всегда меняются, – парировал Виталик. – Умный должен меняться вместе с ними. А вот Карим, к примеру, не меняется. Живет вчерашним днем. Думает, что авторитет и «понятия» решают все. А они решают всё до первой серьезной суммы на счету.

Он откинулся на спинку кресла, и его взгляд стал отстраненным, стратегическим. В этот момент в нем проступал не бандит, а тот самый подполковник стройбата, который когда-то руководил тысячами людей и миллионными бюджетами.

– С Каримом нам не по пути, Лёша. Он – вор, я – хозяйственник. Он видит кучу бабок от рэкета, а я вижу завод, который стоит и ржавеет. Завод, который может делать деньги. Настоящие, большие деньги. Не из-под палки, а на потоке.

Виталик пододвинул к Лехе листок с адресом.

– Завод «Большевик». Директор – Левченко. Человек старой закалки, принципиальный. Ты поедешь к нему. Не дави, не грози. Ты придешь с деловым предложением. Скажешь, что представляешь новых инвесторов. Предложишь выкупить контрольный пакет акций. По той цене, которую мы назначим.

Леха мрачно хмыкнул, потирая костяшки пальцев:

– Упрямцы они, эти директора. Любят, когда им доходчиво объясняют. С удовольствием займусь его… “просвещением”.

Виталик холодно посмотрел на него:

-Ты шо, больной? Я сказал – деловое предложение. Рубильник включать будем только если он сам его включит. Но сначала – попытка цивилизованного диалога. Мы же не дикари. Мы – новая экономическая реальность.

В его глазах горел огонь не алчности мелкого бандита, а амбиций государственного масштаба, изуродованных временем и обстоятельствами. Он не хотел просто грабить. Он хотел владеть. Строить свою империю на обломках старой системы. И такие люди, как прагматичный Карим или упрямый Левченко, были для него лишь досадными помехами на этом пути.

Когда Леха уехал, Виталик встал у своего окна в дорогом, но безвкусно обставленном кабинете, смотря на серые крыши Шелгинска. В руке он сжимал тяжелую пепельницу из карельского гранита – подарок от одного просителя еще в семидесятые. Внутри него кипела знакомая, холодная ярость.

"Смотрю я на этот город и вижу помойку. Раньше здесь был порядок. Был план. Был ресурс. И был я – подполковник Виталий Ярославович Короткий, командир стройбата. Не какой-то там окопный вояка, а партхозактив, державший в руках бетон, арматуру, технику. И не просто державший."

Уголки его губ дрогнули в подобии улыбки. Он вспомнил те золотые годы. Как ловко он вел двойную бухгалтерию, как целыми составами уходил в тень цемент, лес, бензин. Он был не бандитом, нет. Он был теневым директором. Он строил дома генералам в Москве, а они закрывали глаза на его “предприимчивость”. Он был одним из богатейших людей области, и все благодаря уму, а не грубой силе.

"А потом эти идиоты из ОБХСС… Нашли концы. Растрата в особо крупных. Сунули нос не в свое дело. Расстрельная статья, представляешь? За бензин и арматуру!"

Но он не сломался. Он не был каким-то пушечным мясом с Афгана, готовым подставить лоб. Его оружием были связи, компромат, умение договариваться. Он вспомнил, как ночами просиживал в кабинетах, как шептался по телефону, как давил на больные мозоли партийным бонзам. И он вывернулся. Всего четыре года. И вышел через три, по амнистии, как ни в чем не бывало. Не чета этим зекам вроде Карима, которые половину жизни в лагерях оттрубили.

“И ведь благодарности никакой! Это я тогда Игореню Мусорского вытащил – после той дискотеки, когда он сынка райкомовского покалечил. Через прокуратуру, через райком. А Дядя Ваня потом себе это в заслугу записал. Я им сделал ихнего палача, ихнего Малюту Скуратова! А теперь что?"

Его лицо снова исказила гримаса злобы. Он с силой поставил пепельницу на стол.

"Теперь пришли эти… дикари. Карим с его зоновскими понятиями. Какого-то пацана поставили у руля. Они думают, что власть – это пугать кого-то пистолетом и кричать “по понятиям”! Они не понимают, что настоящая власть – вот она!, – он посмотрел на кожаный портфель, набитый документами и блокнотами с телефонами, – В кабинетах! В расписках! В акциях заводов! В контроле над чиновниками!"

Он чувствовал, как время утекает сквозь пальцы. Его старые связи в партийном аппарате обесценились. Нужно было строить новые, но для этого нужны были не бумажки, а реальные рычаги. Деньги. Сила.

"Дядя Ваня сбежал, старый дурак, испугался своего же успеха. Оставил мне в наследство этого упертого татарина и сброд отморозков. Нет, так дело не пойдет."

Он подошел к барной тумбе, налил себе коньяку. Жидкость золотилась в бокале, как когда-то золотились рубли в его сейфах.

"Шелгинск был моим. И он снова будет моим. Не по праву сильного, а по праву умного. Я не буду как они – пачкать руки в крови по каждому поводу. Я куплю всех, кого можно купить. А тех, кого нельзя… – он сделал глоток, и его глаза стали холодными, как лед. – Их уберут те, кого я купил. Наступило мое время. Время не волков, а серых кардиналов. И я научу этот город, что такое настоящая, несмываемая власть."

Он начал пьянеть, и в памяти всплыли самые громкие эпизоды из его офицерского прошлого:

Сначала это были мелкие хищения – экономия на краске, использование более дешевых материалов. Но аппетит, как водится, приходит во время еды.

Вскоре растраты достигли фантастических масштабов. Цемент, арматура, шифер – все, что можно было украсть и пристроить "куда нужно", исчезало со строек в промышленных объемах. Солдаты, в основном призванные из среднеазиатских республик, молча сносили все, работая за пайку и обещание «не подводить часть». Ими руководили свои же прапорщики и офицеры, получавшие от Виталика за молчание немалые деньги.

К 60-летию Октябрьской революции, к 7 ноября, отряду был дан приказ сдать пятиэтажный панельный дом на улице Гагарина. Сроки горели. И тогда кто-то из сослуживцев, а точнее соучастников, пьяный от безнаказанности, принял «гениальное» решение: начать монтаж панелей с двух противоположных торцов здания одновременно, чтобы две бригады шли навстречу друг другу. Расчет был на громкий «триумф» и перевыполнение плана.

Триумф действительно получился громким. Когда бригады встретились в центре, их ждало горькое разочарование. Из-за кривизны монтажа и неточных расчетов между двумя секциями здания зияла щель шириной в целый метр. Слишком большая, чтобы ее можно было заделать раствором, и слишком маленькая, чтобы вставить стандартную плиту перекрытия.

Паника на стройке сменилась циничным решением. Щель заложили кирпичом, а пустоты засыпали шлаком. Дом, получивший в народе прозвище «Щель-Гагарина», был торжественно сдан к празднику. Первые же жильцы, среди которых оказалась и семья Стецуры, обнаружили, что их квартиры насквозь продуваются всеми ветрами. Зимой на внутренних стенах нарастала изморозь. Возможно, именно годы жизни в этой ледяной сквозной дыбе и стали одной из причин его вечно скверного характера и желчной ненависти ко всему миру.

Но венцом «деятельности» Виталика стала стройка девятиэтажки в Заречном районе. Здесь алчность перешла все границы. Вместо качественного цемента марки М500, заложенного в смету, в бетонный раствор для несущих колонн подъезда пустили дешевый шлакоцемент низшей категории, который по документам шел на отсыпку дорожек.

В тот роковой день бригада солдат-монтажников, как и всегда, выполняла работу. Со стороны это выглядело как обычная стройка. Но когда на верхние этажи начали поднимать панели, создалась критическая вибрация. Бетон в колоннах, не выдержав нагрузки, не треснул, а просто рассыпался в пыль, как песочный замок.

Подъезд сложился, словно карточный домик. Под грудами бетона и искорёженной арматуры оказались семеро солдат. Трое погибли на месте. Четверо остались инвалидами – их отправили на «дембель» в родные кишлаки с переломанными позвоночниками и раздробленными конечностями, с мизерной пенсией и строгим приказом не болтать лишнего.

Естественно, по команде Виталика виновными в трагедии назначили самих солдат, "нарушивших технику безопасности", и пару прапорщиков-«стрелочников», которые получили тюремные сроки.

Но гибель людей и масштабы аварии были уже слишком велики, чтобы все списать. Началось расследование, которое потянуло за собой цепочку других проверок. Вскрылись факты хищений в особо крупных размерах, подделки документов, систематического нарушения СНиПов.

В итоге, расследование вышло на самого подполковника Короткого, который лишь исключительно благодаря своим связям в нужных местах, смог отделаться четырьмя годами общего режима.

Он сделал выводы: впредь нужно быть осторожнее и не доводить до смертей. Но сам принцип – наживаться на казенном имуществе и бесправном труде – остался неизменным. Этот эпизод стал для него не уроком, а лишь суровой школой криминального бизнеса, окончательно убедив его в том, что все можно купить, списать или похоронить под обломками чужих судеб.


4.4. Дело принципа

Белая «Волга» ехала по пыльным улицам Шелгинска, а мысли Джафара были намного быстрее автомобиля:

«Зачем ты это сделал, идиот?!» – внутренний голос бил его по мозгам снова и снова. «Зачем ты рассказал ему про часы? Ты только что наехал на владельца ЧИФа, принес пачку бабла, и все, что тебя волнует – это украденные вокзальными ментами старые часы? Ты выставил себя никчемным сосунком! Не лидер, а обиженный ребенок. И этот ребенок только что показал свою слабость старому волку. Нет, так нельзя. Нужно немедленно стереть это унижение. Не извинениями, а действием. Жестким, понятным, бандитским действием"

Он сжал руль так, что костяшки побелели. Вчерашний день казался таким простым. Отжать «Лэвисы» у Эдика? Без проблем. Душа не дрогнула. Наехать на него, не спросив разрешения у Карима? Легко. А сегодня… сегодня он унизился. Он показал Кариму свою слабость, свою привязанность к прошлому, к той нищей, жалкой жизни, от которой якобы сбежал

Самокопание было таким тяжелым, что ему физически не хватало воздуха. Ему нужен был выход. Ярость. Действие. И в голове созрел план. Примитивный, силовой, но понятный

Он подъехал к Бакинскому. Тот сидел за рулем «араба» и читал какую-то маленькую карманную книжицу. Увидев Джафара – бледного, с горящими глазами – он опустил стекло и насторожился:

– Привет, братан. Дело есть. Надо перетереть за жизнь со Стецурой, – без предисловий выпалил Джафар

Бакинский нахмурился, его угрюмое лицо стало еще мрачнее:

– С кем? Это вокзальный мусор что ли? Так он никто, пустое место.

– Он меня унизил. Избил. Он взял мои часы. Мне нужно… прояснить. Помнишь, ты сам в бане говорил, что надо бы с ним пообщаться.

Бакинский нахмурился. «Геморрой только», – хотел сказать он, но посмотрел на горящие глаза парня и вспомнил себя молодым. Вспомнил, как в Карабахе тоже рвался в бой из-за каждого косого взгляда, доказывая, что он настоящий мужик, и его слово никогда не расходится с делом. И вспомнил свой же разговор с Каримом: «Присмотри за ним». Присмотреть – не значит отговорить от ошибок. Иногда значит – подстраховать, когда он их совершает. Всплыл в памяти позавчерашний вечер в бане дяди Вити. «Смотри-ка, запомнил. И зачем я это тогда сказал? А ведь Гриша прав, за язык меня никто не тянул. За слова нужно отвечать». Элман указал Джафару взглядом на пассажирское сидение.

– Ладно. Поедем, – буркнул он. Джафар даже не спросил, почему тот передумал.

Спустя пару часов они выследили Стецуру. “Вокзальный король” плелся от своего королевства, здания ЛОВД, в сторону автобусной станции, сгорбленный, уставший, в заношенном форменном плаще. Он не был таким грозным и всемогущим, как на допросе Григория, со стороны он выглядел просто жалким неудачником.

Бакинский заглушил двигатель и вышел из машины. Его подход был тихим и неотвратимым.

– Здравствуйте, товарищ милиционер, – его голос был ровным, культурным, он включил все свое восточное обаяние. Стецура вздрогнул. – Вы же капитан, да, большой начальник? Помоги, пожалуйста, друг, джан. У меня горе – жену ограбили недавно. Заяву накатать надо, расскажи, как лучше.

Стецура, не глядя на него, буркнул:

– Отстань, гражданин. Время восемь вечера, рабочий день давно кончился. Иди в дежурную часть УВД – я из линейного отдела, за вокзал отвечаю и полотно.

Но Бакинский не отставал. Он сделал шаг вперед, блокируя путь

– Да капитан, ее как раз на вокзале и обокрали, помоги по-братски. Я бизнес делаю, деньгами не обижу, честно говорю. Дело принципа – посадить уродов на нары.

Фраза «деньгами не обижу» заставила Стецуру замедлить шаг. В его голове закрутились мысли о переработках, о скучной жизни, о возможности сорвать легкий куш. Жажда наживы, как всегда, перевесила осторожность:

– Ну, ладно… Быстро только, – сдался он.

Бакинский молча указал на мерседес. Стецура, поколебавшись, сел на переднее пассажирское сиденье. Бакинский обошел вокруг, сел за руль. Звук автоматических замков прозвучал как щелчок взведенного курка.

И тут сзади раздался спокойный, холодный голос:

– Здорова, Стецура.

Капитан резко обернулся. В полумраке салона он увидел знакомое лицо. То самое, над которым он так глумился в своем кабинете. Но сейчас это было не лицо запуганного «москвича», а маска хладнокровного хищника. В глазах Джафара горел ровный, нечеловеческий огонь.

Впервые за всю свою карьеру, за все свои поборы и унижения, капитана Стецуру пронзил леденящий душу, животный ужас. Он понял, что сел не в машину, а в ловушку.

"Почему я сразу не понял, что это не простой залётный бандюган? Сначала звонок Тамахина, потом ОМОН ворвался, его увезли – не просто так же!"

Джафар медленно перевел взгляд на его руку, где были надеты часы. Его часы. “В от К”. Помолчал, растягивая момент и наслаждаясь его страхом.

– Часики не жмут? – его голос был мягким, почти ласковым. – Время точно показывают?

Стецура судорожно, дрожащими руками, начал сдирать с себя часы, уронив их себе на ноги:

– Парни, я вам полезным буду! Обещаю! – его голос сорвался на визгливый шепот. – Я много чего знаю, всегда помогу вам! Честное слово!

"Честное слово – пронеслась в мозгу Джафара фраза из какого-то фильма – последняя монета в кармане банкрота, за которую не купить и проезда до ближайшей помойки".

Капитан начал икать от стресса, мелко и часто. И в этот момент в мозгу Джафара, глядя на это жалкое, униженное существо, родилась идея. Этот никчемный человек, этот трус, зверски избивший его на допросе, действительно может быть полезен. Пока неясно как, но время покажет. Григорий взял кусок патрубка и прижал его к затылку капитана – тому казалось, что в него ткнули пистолетом.

– Заткнись, мусор. Ты все, что хотел, у себя в кабинете сказал уже. Пришла пора платить по счетам.

Стецура от этих слов принялся просто тихо скулить, подвывая. Он навсегда проклял тот день, когда его наряд задержал на вокзале пассажира московской электрички за драку с сержантом Колькой, и он же, Стецура, не получив с него денег, сорвал на нем все накопившееся за неделю зло. Раньше это всегда сходило с рук. Теперь это будет стоить ему жизни. От осознания этого он начал мелко и быстро икать.

Парни выехали далеко за город, на пустую трассу, где свет фар их машины растворялся в кромешной тьме. Вытащили мента на обочину, грубо швырнув на колени в промерзлую грязь. Тот начал ползать, хватая за штаны Джафара и Бакинского, его голос срывался на визгливый, животный вой.

– Не надо! Мужики, пожалуйста! Не убивайте! Пожалейте! Я всё для вас сделаю! Слушайте! – он захлебнулся слезами и соплями. – У нас в КХО лежит конфискат – стволы! Их в Москву повезут на следующей неделе! Я специально каких-нибудь салаг в конвой поставлю, вы их уделаете, как семечки! Там оружия на миллионы! Только отпустите, пожалуйста! Мы часто всякую хуйню изымаем у пассажиров, бывает наркота, контрабанда – я все вам отдавать буду, ребята! Не убивайте!

Джафар смотрел на него с ледяным, почти физическим презрением. Адреналин, который гнал его сюда, сменился странной пустотой. Он ждал ярости, сопротивления, торжества справедливости – а получил этот визг и сопли. “И это всё? Это тот крутой ментяра, чуть не убивший меня в своем кабинете? Это он сейчас ползает у моих ног и готов целовать мне ботинки?” Неинтересно. Жалко. Обидно. Противно. Но… полезно. Это была не просто месть. Это была его первая настоящая, самостоятельная операция. Его первая наводка. Его первый шаг к тому, чтобы его перестали считать мальчишкой. Он больше не просил – он брал. И это чувство было пьянящим, хоть и с горьковатым привкусом. Джафар картинно засунул руку во внутренний карман кожанки, Стецура снова залепетал, умоляя и взывая к жалости. Джафар медленно вытащил из кармана… Руку с указательным пальцем, оттопыренным в форме пистолета, сделал вид, что передёрнул затвор, прицелился капитану в лоб и “выстрелил”. Бакинский усмехнулся, мент просто оторопело смотрел на них глазами, которые, казалось, стали квадратными от шока. Джафар толкнул его в грязь, и сел в салон Мерседеса.

– Поздравляю, Джанавар, – прыснул со смеху Элман, когда они уехали, оставив позади скорченную фигуру на обочине. – Теперь ты его хозяин. У тебя появился собственный мент. Смотри не перегни – бешеная псина всегда кусает хозяина.

– Да уж, как он кусается, я знаю не понаслышке, – Джафар будто снова ощутил тупую боль от ударов Стецуры. – Че думаешь, братан, наводка толковая? Серьезная делюга?

Бакинский флегматично закурил, выпустил струю дыма в салон, и прыснул смехом:

– Да порожняк полный. Если будут везти стволы – там целая рота спецназа будет. И какие стволы могут конфисковать наши линейщики? Разве что самопал у малолетки отобрали. Это не делюга. Это сопли испуганной мрази. Нет у него ничего, он просто напиздел со страху.

– Хочешь сказать, мы просто так его нагнули? – от этих слов Джафар испытал резкое, унизительное крушение своих впечатлений. Внутри все сжалось, и он снова почувствовал себя пацаном, которого старшие уличили в глупости.

– Ну почему просто так? – Бакинский пожал плечами. – Ты часы свои назад забрал. И шуганул того, кто тебе мешок пиздюлей отвесил. Один-один. В нашем деле и это уже результат. Для первого раза сойдет.

Последняя фраза больно кольнула Джафара, но он промолчал, погрузившись в мучительное самокопание. Как же все это сложно, громоздко и совсем не так романтично, как ему виделось тогда, сидя в замызганной фуфайке на переднем сидении Мерседеса.

А капитан Стецура, тем временем, отряхивая с колен придорожную хлябь, неуверенно поковылял в сторону заречных огней. Он прошел пешком несколько километров, прежде чем в сизом утреннем тумане перед ним выплыл дорожный знак: «ШЕЛГИНСК – 10 км». Еще десять километров унижения – и он дома.


4.5. Ребенок-индиго

Воздух в кабинете следователя был спертым и густым от пыли, поднимавшейся с настоящей горы папок и бумаг на столе. Ольга Кривонос, лейтенант юстиции, с вечными кругами на глазах от хронического недосыпа, с отчаянием смотрела на самую тонкую из них – дело о похищении учредителя банка «Ю-трейд».

«Всё. Нет ничего. Одни слухи и домыслы», – пронеслось у нее в голове. Рука уже потянулась к пишущей машинке, чтобы начать печатать постановление о приостановлении расследования, когда ее взгляд зацепился за одну строчку:

«…согласно показаниям свидетеля Нестеренко А.Б., в указанное время возле дома потерпевшего была замечена легковая автомашина белого цвета, внешне похожая на ВАЗ-2108. Номерные знаки не читались в связи с сильным загрязнением…»

Ольга замерла. В голове, как вспышка, возник образ. Белая «восьмерка». Та самая, на которой, по оперативным данным, разъезжал Алексей «Лысый» Зацепин, один из бригадиров ОПГ Дяди Вани.

«Вот бы прижать как-нибудь этого Лысого, – с тоскливой злостью подумала она, – уж тогда бы он заговорил…»

Но это были пустые мечты. Оснований для вызова Зацепина хотя бы в качестве свидетеля не было. Одна лишь аморфная примета, которую в суде даже смехом не встретят.

Вдруг дверь в кабинет с грохотом распахнулась, ударившись о стену и оставив вмятину на штукатурке. На пороге, залитая гневом и дешевым парфюмом, купленным "на рынке у Адельки", стояла начальник следственного отдела, майор юстиции Олеся Владимировна Климашина

Она была невысокой, стройной брюнеткой, чей возраст уже подбирался к пятидесяти, но которая отчаянно с этим боролась. Ее форма, вопреки всем уставам, была ушита так, что подчеркивала увядающую фигуру, а юбка была короче уставной нормы на добрый десяток сантиметров. На ногах – туфли-лодочки на высоком, неуместном для милиции каблуке. Глаза подведены тушью, губы – ярко-алые, будто только что обагрились чьей-то кровью. На фоне обшарпанных стен и замызганной мебели она выглядела как ядовитый, абсурдно яркий тропический цветок, случайно выросший на свалке.

Ее лицо пылало румянцем, глаза метали молнии, но голос она попыталась сделать приторно-сладким и заботливым, отчего вышло лишь ещё зловеще:

– Здравствуй, Оленька! Как твои делишки? Чем занимаешься, моя хорошая? Ты покушать уже ходила?

Ольга Кривонос, бледная, сгорбленно сидевшая за столом, заваленным папками, подняла на нее свой спокойный, немного отрешенный взгляд. На фоне этой кричащей вульгарности начальницы Ольга в своем сером, мешковатом кителе и без единой капли косметики чувствовала себя нелепой мышью.

– Количество работы не всегда позволяет сходить даже в туалет, Олеся Владимировна, не то что на обед, – ровно ответила она.

– А как ты думаешь, дорогая Оленька, – продолжила Климашина, ядовито растягивая слова и приближаясь к столу, – где я только что была?

Ольга уже открыла рот, чтобы предположить «на оперативке у начальника УВД, товарищ майор», но начальница, не дав ей и слова вставить, перебила, сбрасывая маску:

– А была я только что, Оленька, на оперативке у начальника УВД, который меня поставил раком и выебал без вазелина! И знаешь из-за кого?! Из-за тебя, дорогая моя, в частности!

Она внезапно перешла на оглушительный крик и с размаху хлопнула ладонью по стопке папок, от чего та наклонилась и упала на пол.

– К тебе сколько дел поступило за месяц?! – рыкнула она, сверля Ольгу взглядом

– Да немного… вроде, четырнадцать или семнадцать, – тихо ответила Кривонос, глядя на хаос на полу.

– А СКОЛЬКО ДЕЛ ТЫ НАПРАВИЛА В ПРОКУРАТУРУ?! – взревела Климашина. – ДВА?! КАКОГО ХУЯ У ТЕБЯ ПОКАЗАТЕЛЬ РАСКРЫВАЕМОСТИ МЕНЬШЕ ПЯТНАДЦАТИ ПРОЦЕНТОВ?

Не дожидаясь ответа, она начала, как карточный шулер, лихорадочно хватать со стола оставшиеся папки, бегло читала обложку и, не вникая, швыряла их обратно, задавая один и тот же вопрос:

– «Кража из дачного товарищества»… Почему?! Почему это дело еще не в суде?

– «Незаконная порубка леса»… Почему?

– «Причинение легкого вреда здоровью»… Оленька, милая, ты, может, работу не ту выбрала? – ее голос вновь стал сладким, как сироп. – Может, тебе надо было идти в ларек сигареты продавать? Там хоть ассортимент понятный.

Наконец ее взгляд упал на ту самую, истонченную папку. «Дело о похищении учредителя банка «Ю-трейд»»

– А это дело какого хуя еще не списано в архив? – она ткнула в нее длинным ногтем, покрытым таким же алым лаком.

– Олеся Владимировна, там есть нюансы, – попыталась объяснить Ольга, пряча волнение. – У меня есть оперативная информация, что к этому может быть причастен Зацепин Алексей, он же «Леха-лысый», из бригады…

– Ты чё блядь, комиссаром Катани себя возомнила? – Климашина перебила ее с таким презрением, будто та предложила поймать инопланетян. – Исчез мужик и исчез. Может, семью другую завел и уехал! У тебя ТРИНАДЦАТЬ ДЕЛ одновременно! Кстати! – вспомнив вдруг очень важный нюанс, начальница остановила свою тираду. – Что с кражей велосипеда у прокурора?

– Олеся Владимировна, расследование данного преступления носит неофициальный, скорей факультативный характер, а Уголовно-Процессуальный Кодекс требует…

– Мы сейчас что, на собрании? ТЫ КАКОГО ХУЯ СО МНОЙ ЛОЗУНГАМИ РАЗГОВАРИВАЕШЬ?! – майор Климашина рявкнула так, что Ольге в лицо полетели брызги слюны. – Где велосипед, Кривонос? Или ты предлагаешь сыну товарища советника юстиции ещё неделю на прогулки пешком ходить, пока ты тут в Володю Шарапова наиграешься?! Завтра или у прокурора в квартире будет его велосипед, или у тебя в личном деле будет твой строгий выговор! Делай что хочешь – найди, укради, роди! Кстати, про прокуратуру! – начальница снова набросилась на стопку, даже не всматриваясь в обложки, и начала швырять папки прямо перед Ольгой:

– К завтрашнему вечеру в прокуратуре лежит вот это! – швырь! – Это! – швырь! – И это! – швырь! – Итого пять дел! Я вас, блядей, научу работать!!

С этими словами Олеся Владимировна развернулась и вылетела из кабинета, хлопнув дверью с такой силой, что с потолка в углу осыпалась побелка, мелкой пылью осевшая на разбросанные дела.

Ольга сидела неподвижно, глядя на груду бумаг перед собой. Ее бледное лицо не выражало никаких эмоций. Лишь пальцы, сжимающие авторучку, дрожали от напряжения, в душе она чувствовала себя униженной и раздавленной. Ей было двадцать три, она хотела ловить преступников, а не перекладывать бумажки. Не это она себе представляла, придя после юрфака в здание УВД и надевая синие погоны следователя. Она глубоко вдохнула, пытаясь вернуть себе хоть каплю профессионального достоинства, но вместо этого в нос ударила едкая пыль с потолка, смешанная с призрачным шлейфом дешёвых "аделькиных" духов. Тишина подействовала на нее оглушающе, и она, не выдержав, закрыл лицо руками и разрыдавшись, ушла курить, чтоб хоть как-то прийти в себя. Почти не видя дороги от слез, она зашла в курилку. Воздух там был едким и густым. На лавочке, потягивая душистую сигарету "Тройка", сидел, закинув но ногу, старший оперуполномоченный УГРО Михаил Макеев. Он выглядел не менее уставшим.

– Оль, что случилось? – спросил он, увидев ее заплаканное лицо. – Кто обижает следствие?

– Да вот… Климашина… – всхлипнула она, закуривая с трясущимися руками. – И это дело о банкире… Я почти уверена, что это работа Виталика-хохла! Бригада Лысого. Я нашла свидетельские показания, там белая «восьмерка» фигурирует, а это же машина Зацепина!

Макеев внимательно посмотрел на нее. В его глазах мелькнуло что-то сложное – смесь жалости и расчета.

– Лысый? – переспросил он, делая вид, что задумался. – Возможно… Но, Оль, ты же понимаешь, с такими фигурами надо по-умному. Без железных доказательств к ним даже не подступишься. Климашина, в общем-то, права – свяжешься, себе же дороже выйдет.

– Но нельзя же просто так спустить это на тормозах! Она предлагает в архив дело списать, мол банкир сам все бросил и уехал. Зато велосипед прокурорский этот сраный до завтра найти надо.. – горячо прошептала Ольга.

– Конечно, надо исполнять приказы начальства, Оль, – Макеев положил ей на плечо руку в утешительном жесте. – Ты же умная девочка. Дело в архив как списали, так и выдернуть оттуда можно, но нужны вновь открывшиеся обстоятельства. Белая «восьмерка» – это ничего. Их в городе сотни. Тебе нужен очевидец, который не просто машину видел, а опознает самого Лысого. Или лучше – Виталика. Ищи того, кто их вместе видел. Вот это будет доказательство. Если что-то еще найдешь – ко мне сразу обращайся. Я помогу разобраться, как эту информацию правильно… преподнести. А велосипед – ну что поделать, Оль, работа у нас такая, людям помогать. Прокурорам в том числе. Мои опера видели подозрительно похожий велосипед в скупке в районе вокзала, кстати. Баксов двадцать, по-моему, или около того. Вот, в долг тебе, – Макей протянул ей двадцатидолларовую бумажку, – с получки отдашь.

Он сказал это с такой отеческой теплотой, что Ольге на мгновение стало легче. Она не заметила, как его взгляд на секунду стал отсутствующим, будто он уже составлял в уме доклад. Ольга, успокоенная, кивнула.

Через пять минут Макеев уже сидел в кабинете у начальника уголовного розыска Тамахина.

– Гаврилыч, тут интересная движуха пошла. Следачка Кривонос начала копать под Виталика по делу банкира. Нашла свидетельские показания про белую «восьмерку». Связывает с Лысым.

Тамахин, не отрываясь от изучения какого-то документа, медленно улыбнулся. Это была не добрая улыбка.

– Ну что ж, – произнес он тихо. – Пусть копает. Информируй меня о всех ее шагах. На всякий случай. Вдруг что-нибудь интересное разыщет наш… ребенок-индиго.

Тамахин всегда любил вкручивать в свою речь новомодные или интеллектуальные слова, и не отказал себе в удовольствии использовать по назначению и этот термин, недавно услышанный от ведомственной психологини.

Макеев кивнул. Ему не нравилась эта игра, но он давно понял: в этой системе выживают только те, кто играет в команде сильнейшего. А Тамахин был сильнейшим.


4.6. Бремя капитана Макеева

Кабинет Тамахина с его дорогим ремонтом и запахом хорошего кофе остался за спиной, а Михаил Макеев словно снова погрузился в густую, удушливую атмосферу своей реальности. Он вышел из здания УВД и сел в свой давно требующий хорошего техобслуживания жёлтый Москвич-2140. Не заводя мотор, он достал пачку «Тройки", закурил, глядя на потрескавшийся руль, стянутый в некоторых местах изолентой.

Отчаяние. Это слово стало девизом его жизни.

Он вспомнил себя лет десять назад – толкового оперуполномоченного, горевшего работой. Он верил в систему, в закон, в то, что его погоны что-то значат. Тогда у него была принципиальность и злость на всех этих подонков. А что теперь? Теперь он сам был одним из них. Только в форме.

Его «превращение» не было внезапным. Оно было медленным, как ржавчина, разъедающая металл. Все началось с мелочей. Сначала – закрыть глаза на мелкую нестыковку в показаниях свидетеля. Потом – не заметить явную связь между уликами. Потом – “потерять” ключевой вещдок из дела против племянника секретаря райкома. Дело развалилось, а через неделю в ящике его стола невесть как оказался конверт с двумя месячными окладами. Тогда он неделю не мог смотреть в глаза коллегам. Казалось, это были просто способы выжить, поднять хоть какие-то деньги к мизерной зарплате.

А потом Союза не стало. Завод «Большевик», где работала жена, задерживал зарплату на месяцы. Родное "Министерство Воды и Дыма" – и того больше. Дети – сын-подросток и дочка-дошкольница – росли, им нужна была новая одежда, учебники, просто нормальная еда. Они донашивали вещи за соседскими детьми, и Макей видел в их глазах стыд и вопрос: «Папа, а почему мы бедные? Почему мы должны быть хуже других? Почему у нас нет таких игрушек, как у одноклассников?»

Но главным грузом был его отец. Любимый, сильный отец, который когда-то учил его чинить мотоцикл и ходить в походы, теперь был прикован к постели после аварии. Он жил с ними в их трешке, превратившись из члена семьи в тяжелую, беспомощную ношу. Иногда, поймав на себе взгляд сына, отец пытался улыбнуться старой, своей, уверенной улыбкой, но получалась лишь жалкая, кривая гримаса, от которой у Михаила сжималось сердце и на глазах выступали горькие слезы. Нужны были дорогие лекарства, процедуры, регулярные походы к врачам, зачастую лишь вытягивающих деньги из несчастных людей, и делающих состояния на людском горе. Всего этого на одну милицейскую зарплату, получаемую раз в квартал, не купишь.

И над всем этим висела фигура жены. Вечно недовольная, уставшая, находящаяся под влиянием своей старшей сестры. А та жила в достатке – муж в московском банке работает, у них новая машина, дача, дети учатся в новом лицее. Каждый разговор с сестрой заканчивался для жены истерикой: «Миша, я так больше не могу! Посмотри на Лену! А мы что? Мы бомжи!»

Он приходил домой и видел эту картину: тесная, заставленная хламом квартира, запах лекарств и безнадеги, плачущая жена на кухне, дети, прячущие глаза, и немой укор во взгляде отца. Он пытался поесть вчерашних макарон, зная, что кусок мяса на всех один – его отдали отцу и детям. Главное – накормить их.

И в один из таких вечеров, когда отчаяние достигло пика, он понял: его принципы не накормят детей. Не купят лекарства отцу. Не вернут жене чувство достоинства. Он – мужчина, глава семьи, и его долг – обеспечить их выживание. Любой ценой.

Именно тогда он впервые осознанно пошел на сделку с совестью. Не за себя. За них. Это «за них» стало его оправданием. Каждый конверт от Карима, каждое задание от Тамахина были не взяткой, а ценой выживания его семьи. Он продавал свою душу по кусочкам, чтобы его близкие могли просто жить.

Вернувшись в настоящий момент, Макей завёл машину и поехал домой. Он знал, что участвует в грязной игре. Но, глядя в темное стекло, он думал не о законе, а о том, что завтра сможет купить отцу нужное лекарство. И в этот миг его отчаяние было сильнее любого чувства служебного долга.

## Глава 5. Культурная программа


5.1. Микроб в кабинете директора

Белая «восьмёрка» Лёхи-Лысого прилипла к заезжающему на территорию завода ГАЗону, как репей к штанам. Дежурная у ворот – сухонькая старушка из ВОХРа в видавшем виды кителе, синей берётке и с повязкой «Охрана» на рукаве – по привычке нажала на кнопку, даже не глядя: свой ГАЗон, номер известный, шофер знакомый – Пашка с ремонтно-механического. Воротина со скрежетом поползла в сторону.

Лёха юркнул следом, прижавшись к кузову, словно встраиваясь ему в тень. Колёса «восьмёрки» чавкнули по выбоине, машина проскочила буквально впритирку. Старушка только машинально махнула полосатой палкой вслед ГАЗону, а белый силуэт коротко мигнул ей фарами и уже нырнул во двор.

– Эй! – вырвалось у неё, когда до неё дошло, что за машиной проскочила ещё одна. Но рот уже поздно открылся – легковушки и след простыл. Она поёжилась, поправила китель и перекрестилась украдкой: «Вот чёрт… Опять эти частники шастают. Разберутся там без меня…»

Лёха, поймав себя на том, что у него в груди сладко заныла знакомая нотка адреналина, самодовольно осклабился.

У стены административного здания он резко дёрнул ручник, «восьмёрка» стихла. В салоне, развалившись, курили двое его «шестёрок» – совсем молодые деревенские пацаны, даже в армии не служившие, но уже прошедшие несколько разборок, ребята толковые, исполнительные – но глупые. Из магнитолы орал на всю округу "Комиссар", со своей агрессивной тоской. Лёха выдернул ключ из замка, хлопнул дверью так, что во дворе глухо отозвалось.

– Сидите тут, братва, – бросил он через плечо, поправляя кожанку и разглаживая ладонью яркий костюм. – Ща я этого старпера на колени поставлю – и к Виталику поедем. А потом – на блядки.

Пацаны хохотнули, один что‑то пошло присвистнул, другой, с сигаретой в зубах, уважительно посмотрел на Лысого:

– Давай, Лёх, нагни этого совка конкретно.

– Учитесь, салаги, как взрослые дяди дела решают, – бросил тот, даже не оборачиваясь, и пошёл к крыльцу, широко, по‑пацански расставляя ноги, будто это уже его территория.

Кабинет директора завода «Большевик» Виктора Александровича Левченко был немым укором всему, что творилось за его стенами. Здесь время, казалось, застыло где-то в конце семидесятых. Пахло старым деревом, бумагами и строгим порядком. На стене, как и тридцать лет назад, висел портрет Ленина, а массивный стол директора был завален не отчетами о прибыли, а чертежами и планами реконструкции законсервированных цехов. С бурными темпами научно-технического прогресса, львиная доля продукции завода стала невостребована или неконкурентоспособна – что-то использовало в своей основе радиолампы, что-то пользовалось спросом лишь в советских условиях дефицита и железного занавеса, и претерпело сокрушительное поражение в схватке с импортными аналогами, что-то производилось для космической промышленности, которая сейчас пребывала в состоянии жёсткого затяжного нокаута. В основе своей завод жил лишь за счёт редких заказов на нужды Министерства Обороны да для научно-исследовательских институтов, да и то, все они изготавливались с отсрочкой платежа. Несмотря на все это, директор старался как мог, и главный вопрос, поднимаемый им на каждом совещании со своими замами – это вопрос как выжить в тяжёлых новых условиях, как не разорить дело всей жизни, как не оставить две тысячи человек без работы. Сам Левченко казался сталеваром, сошедшим с плаката сталинских времён – с лицом, высеченным из гранита, волевым подбородком и широкой грудью, смотрел своими пронзительными глазами на вошедшего так, будто тот был браком в очередной партии продукции.

Леха-лысый вошёл без стука, нагло усевшись на стул, он помнил лишь последние слова Виталика: «Договорись с директором». А как договариваться – «брать на понт» и «грузить» было для него единственным известным методом. Главное – результат. Мысленно он уже давно нагнул директора, получил от Виталика гонорар и купил себе “Бэху-пятерку”. Правда, кабинет и сам директор показались ему какими-то слишком монументальными, не такими, как у коммерсов, но Леха тут же отогнал эту мысль – все "терпилы" одинаковые, стоит лишь как следует наехать.

Не дожидаясь приглашения, он тяжело рухнул в кресло для посетителей, развалившись в нем, и закинул ногу на ногу.

– Ну что, директор, – начал он, снисходительно оглядывая кабинет, – дело у нас к тебе серьезное. Говорю как есть.

Левченко молчал, его пальцы с намертво вбитой в кожу металлической пылью медленно постукивали по столу.

– У тебя тут, я гляжу, охрана – дерьмо, – Леха щелкнул пальцами. – Ребята мои, пацаны, могут цивильно крышу навести, чтоб ни одна муха лишняя не пукнула. И все за смешные деньги, по-соседски. Тебе спокойствие, нам – уважение. А там если чё какой шумняк – налоговая, СЭС-Шмэс – мы за тебя мазу потянем, не ссы. Все будет в ёлочку.

Он замолчал, ожидая реакции – страха, подобострастия, готовности к торгу.

Виктор Александрович медленно поднял на него взгляд. В его глазах не было ни страха, ни злобы. Там была лишь глубокая, почти физиологическая брезгливость, словно он разглядывал не человека, а странное насекомое, заползшее в его кабинет. Губы его сжались, словно он почувствовал дурной запах.

– Молодой человек, – его голос, низкий и ровный, прозвучал с леденящей спокойной силой. – Я на этом заводе прошел путь от токаря пятого разряда до директора. Я поднимал его из руин и запускал конвейеры, когда таких, как ты, в проекте не было и в помине.

Он сделал небольшую паузу, давая словам врезаться в сознание.

– Мой завод – не базарная лавка, чтобы его «крышевали» какие-то проходимцы. У меня есть ВОХРовская охрана, Устав и собственная совесть. А вам, – он указал пальцем в сторону двери, и жест его был неоспорим, как приказ мастера цеха слесарю, – я настоятельно советую убраться отсюда. Пока я не поднял трубку и не вызвал милицию.

Леха попытался нахмуриться, изобразить на лице грозную маску, собрать в кучу все свои бандитские «понты». Но под этим спокойным, всевидящим взглядом, под тяжелым, давящим гнетом настоящей, не показной силы, его уверенность рассыпалась в прах. Он почувствовал себя не авторитетом, а мальчишкой, которого вот-вот выпорют.

– Да я… мы это… Слышь… – пробормотал он, ошарашенно поднимаясь с кресла. – Короче я предупредил… Ты потом не жалей…

Но угроза прозвучала жалко и неубедительно. Развернувшись, он почти бегом покинул кабинет, стараясь не смотреть директору в глаза.

Через несколько минут входная дверь заводоуправления распахнулась снова. Но вышел из неё не тот Лёха, что заходил.

Он спустился с лестницы не стремительной, размашистой походкой «авторитета», а как‑то скованно, будто вдруг вспомнил, что на ногах у него не модные кроссовки, а чужие кирзачи на пять размеров больше. Лицо, ещё недавно самодовольно ухмыляющееся, сейчас было словно обнулённым – без привычной наглой маски. Телом он двигался быстро, почти бегом – хотелось поскорее оказаться подальше от этого кабинета, от тяжёлого, пронизывающего взгляда директора. Но внутри он шёл словно по густому киселю, каждый шаг отзывался в животе неприятной пустотой.

«Как он на меня посмотрел… Как на говно на ботинке…» – крутилось в голове. «“У меня ВОХР, устав и совесть”… Совесть… Сдохнешь ты с твоей совестью, старый хрен…»

Он дёрнул дверцу «восьмёрки», плюхнулся за руль, какое‑то время просто сидел, впёршись взглядом в облупившуюся серую штукатурку напротив. Пальцы сами нашли пачку сигарет, он машинально воткнул одну в рот, но зажигалку так и не щёлкнул.

Сбоку его подручный нетерпеливо шевельнулся:

– Ну чё, Лёх? – высунулся вперёд один из пацанов, заглядывая ему в лицо. – Удалось этого старпера на колени поставить, а?

Лёха медленно повернул к нему голову. Взгляд был мутный, тяжёлый, без привычного огонька. Губы дёрнулись в усмешке – кривой, злой.

– Ебало завали, – коротко бросил он, и в этих трёх словах было столько усталой ярости, что пацан мгновенно втянулся назад, прижимаясь к двери.

Лысый провернул ключ в замке, мотор взревел резковато, с перебором – он на секунду сорвал сцепление, будто хотел выместить на старом моторе то, что не смог сделать с директором. Машина дёрнулась, рванула с места и, подпрыгивая на ямах заводского двора, покатилась к воротам.

У будки вахты бабка‑ВОХРовка тревожно следила за белой «восьмёркой», как за чужим псом, забежавшим во двор и теперь удирающим от пинка. Она сжала палку, но только осуждающе помотала головой: «Молодёжь пошла… бесстыжие…»

Лёха, не глядя ни на неё, ни на ворота, выскочил за территорию и, уже на шоссе, вжал педаль в пол. Нужно было срочно к Виталику. Сообщить о провале. И как‑то объяснить, почему его «понты» разбились о каменную стену чужой уверенности.

А в кабинете директора «Большевика» тишину снова заполнили лишь тиканье настенных часов и шорох бумаг.

Виктор Александрович Левченко ещё несколько секунд сидел неподвижно, глядя на дверную ручку, которая только что дёрнулась и закрылась за спиной этого самоуверенного мальчишки. В воздухе всё ещё витал лёгкий след дезодоранта и сигаретного дыма. Он медленно перевёл взгляд на портрет Ленина на стене, затем – на чертежи восстановленных цехов, разложенные на столе.

«Раньше всё было ясно, – подумал он, не отрывая взгляда от бумаги. – Зазвонил телефон – вызвал наряд. Пришли бы ребята в форме, спросили документы, отвели куда надо. Было понятно: вот есть завод, вот – милиция, вот – жулики по подвалам. И у каждого своя роль.»

Он устало провёл ладонью по лицу, чувствуя под пальцами морщины, тянувшиеся от глаз к вискам, как мелкие трещины по старому металлу.

«А сейчас кто кому звонит? Кому верить? Этот наглый выскочка приезжает на машине, как на работу, и никто из охраны даже глазом не моргает. Завтра он же будет "решать вопросы" с теми, кто должен нас защищать… Или уже решает. Позвони я сейчас в милицию – кто первым приедет? Тот, кто его сюда послал? Или тот, кто скажет: “Вы что, Виктор Александрович, с ума сошли, это ж уважаемые люди, предприниматели…”»

Он вспомнил тяжёлый, наглый взгляд Лысого и то, как легко тот проскочил через их охрану на территорию завода, будто в свою квартиру заходил.

«Этот наезд – не последний, – с холодной ясностью отметил Левченко. – Сегодня прислали юнца пощупать почву, потрындеть про крышу. Завтра приедет постарше. Послезавтра – кто‑нибудь совсем другой, в костюме и с корочкой. И разговоры уже будут совсем не про “по‑соседски”. Будут давить, крутить, пугать заказами, проверками, людьми. Будут ломать, пока не согнёшься. Или не сломают до конца.»

Он тяжело вздохнул, посмотрел в окно на серый заводской двор, где рабочие в замызганных робах торопливо переходили от корпуса к корпусу, и сжал кулак так, что побелели костяшки: «Пока я тут – они просто так не зайдут. Но сколько у меня ещё сил? И сколько у завода запаса прочности в этом своре?»

С этими мыслями он нажал кнопку домофона.

– Тётя Нина, зайдите, пожалуйста. И принесите тряпку с хлоркой. Нужно продезинфицировать пол. Был тут у меня один… микроб.

Он произнёс последнее слово спокойно, почти буднично – как диагноз. Но внутри уже знал: микробы не уходят после одной протирки. Они возвращаются. И очень скоро придётся решать, чем и как их травить – и кого в этом мире ещё можно позвать на помощь.


5.2. Глоток свежего воздуха

Аделина пересчитывала выручку, когда к ее палатке подошел Джафар. Он был в добротном спортивном костюме, синем с голубыми и белыми полосами, в белых кроссовках и своей шикарной кожанке. «Видимо, те уродские брюки, в которых я его видела впервые, были его парадными, а эти спортивки… “Костюм сгущёнки” – его рабочая форма, – с едкой усмешкой подумала она. – С чувством вкуса у парня явно очень большая беда».

– Аделина Маратовна, добрый вечер. По поводу договоренности, я за деньгами – скромно начал он, но уже не так зажато, как в первый раз. В его глазах читалась заинтересованность, выходящая за рамки деловых переговоров.

Она натянула улыбку, включив режим «приветливой коммерсантки».

– Давайте внутри, Григорий. Там спокойнее.

Они зашли за прилавок. Она предложила ему кофе, он не отказался, хотя ненавидел это терпкое горькое пойло, отдавая предпочтение чаю. Она заметила, как он смотрит на нее – оценивающе, но без похабности. Ей это было на руку. Джафар, скривив лицо, хлебал кофе, стесняясь спросить сахар, и лишь после того, как Аделина насыпала в свою кружку, он без церемоний положил себе сразу четыре ложки. Заметив, что она обратила на это внимание, он решил отшутиться:

– Анекдот знаете про еврея? Спрашивают у него: “Мойша, а сколько ты сахару себе в чай кладешь?” Тот и отвечает: “Дома – одну ложечку, а в гостях – пять”.

Аделина изобразила смешок – этот анекдот она слышала ещё в детстве, Джафар заметив ее реакцию вдруг заржал, но в его глазах была заметна радость иного характера – радость от того, что удалось слегка растопить лёд. Он решил продолжить:

– А ещё про сахар знаете? Едет Горбачев по Москве, видит – очередь у ликероводочного магазина. Он выходит из своей “Чайки” и начинает их отчитывать: “Граждане, тунеядцы, алкоголики! Вам не стыдно?! Коммунисты среди вас есть?” Ему из толпы кричат “Есть”, Горбачев такой “Гнать надо!”. И очередь грустно ему: “Гнали бы, да сахару нет”.

Аделину заметно стали утомлять эти бородатые анекдоты, и она решила перевести тему.

– Знаете, Григорий, а псевдоним у вас очень интересный. Джафар. Для русского парня – нехарактерно.

– Это из мультика, – улыбнулся он, и в его глазах на секунду мелькнуло что-то детское. – Про Аладдина. Там такой злой визирь был. Я его на новогодних в видеосалоне смотрел два раза.

«Мультик?! – внутренне ахнула Аделина. – Грозный рэкетир взял себе погоняло из диснеевского мультфильма? Это либо гениальная конспирация, либо полная клиническая неадекватность».

Они заговорили о кино, о музыке. Когда из соседней палатки запела Сандра, он непроизвольно притопал в такт – наивный жест, выдававший его возраст и любовь к дискотекам:

– О, а это я уважаю! – оживился Джафар, щёлкнув пальцами. – На дискачах всегда только под такое зажигал, Сандра, СиСи Кейч, Модерн Токинг… Ну наша музыка тоже неплохая, мне из наших, например, “Мираж” нравится, Журавлева тоже ниче так, “Кино” супер, Цой – вообще красавчик.

«Что-то отстал он от жизни,”Модерн Токинг” и “Мираж” уже сто лет не на пике. Цоя после его смерти тоже только на сельских дискотеках включают. Он из деревни, что ли? Не похож на деревенского…», – мысленно конспектировала Аделина, глядя на него профессиональным, сканирующим взглядом.

Он в свою очередь смотрел на нее и думал, что она до боли похожа на Наташу Королеву – та же миловидная внешность, ямочки на пухлых щеках, голубые глаза, слегка манерно вздёрнутый курносый нос, длинные и темные вьющиеся волосы. Но в манере держаться, в умении вести диалог сквозила недюжинная эрудиция и сила. С ней было интересно. После тюрьмы, после тупых пропитых рож его одноразовых московских подруг и надоевших за эту неполную неделю разговоров братвы о бабле и нравоучений Карима о понятиях, эта женщина казалась глотком свежего воздуха.

Аделина, тем временем, плавно перевела разговор в нужное русло.

– А я вас раньше не видела на рынке. Вы не местный? Недавно приехали?

– Из Москвы, – с гордостью выпалил Гриша. – Пять дней как обосновался.

«Установлено. Прибыл из Москвы несколько дней назад. Совпадает со временем появления в городе объекта "наследник". Но почему тогда у него такие странные манеры? Москвичи всегда впереди всех в моде, а этот будто застрял ещё в Перестройке. Анекдоты про Горбачева, “Модерн Токинг”… Интересно… В тюрьме сидел, наверное, недавно вышел…», – мысленно поставила галочку Аделина.

– Ой, а тут недавно на вокзале кипиш был, – с наигранным любопытством сказала она, широко раскрыв глаза. – Говорят, какой-то псих с милицией перестрелку устроил, прям как в кино! Вы не видели?

Гриша рассмеялся, довольный, что может пофарсить перед красивой женщиной.

– Так это же я и был причиной этого шума! – признался он, и в его голосе звучала неподдельная гордость, пополам с лёгкой нотой смущения. – Никакой стрельбы правда не было, честное слово! Тупые вокзальные менты по ошибке меня за кого-то приняли, пустяки. Отпустили, ещё и извинялись на последок. Всегда удивлялся, как люди из мухи слона раздувают.

«Признался. Подтверждает участие в инциденте на вокзале. Отношение к правоохранительным органам: негативное. Характер: склонен к браваде», – мысленно заполняла она досье. Папка с личным делом «Григория-Джафара» в ее голове была почти готова.

И тут он, сделав паузу, посмотрел на нее, и с внезапной детской настойчивостью задал вопрос, который вверг ее в ступор.

– Аделина, а какие у вас планы на вечер? Не желаете ли культурно провести время в компании интеллигентного мужчины?

У нее внутри все оборвалось и сжалось в ледяной ком. Этого она боялась больше всего. Этот взгляд, полный неподдельного интереса, был хуже любой угрозы. «Это он-то интеллигент? – пронеслось в голове у Аделии. – Он свою рожу протокольную в зеркало когда последний раз видел? Нет, он совершенно не тот чмошник, каким казался при знакомстве, крайне самоуверенный и наглый тип».

Приказ полковника был ясен: сблизиться. В деловом ключе. Но не в романтическом. Этого она себе и в самом кошмарном сне представить не могла.

– Я… на этот вечер очень занята, – она почувствовала, как горит лицо, и надеялась, что он примет это за смущение, а не за яростный внутренний протест.

– А завтра? – не сдавался Джафар, глядя на нее с надеждой щенка.

– А послезавтра? – его настойчивость была почти трогательной.

Она поняла, что прямой отказ сейчас может разрушить весь едва налаженный контакт.

– Мне нужно подумать, у меня много хлопот с бизнесом. – сказала она, сделав вид, что смущена.

– Так может я могу вам чем-то помочь? – с надеждой спросил он, заглядывая ей в глаза.

– Спасибо за предложение, Григорий, – она опустила глаза. – Буду знать, если что-то понадобится, то могу к вам обратиться.

Гриша не получил ни подтверждения, ни отказа, но и это его обрадовало. Он ушел от ее палатки не с пустыми руками, а с чувством окрыленности. Впервые за долгое время он по душам пообщался с красивой, умной женщиной.

Аделина же, проводив его взглядом, мысленно доложила Серегину: «Контакт установлен. Объект пошел на сближение. Начинается оперативная игра». И почему-то внутри у нее стало холодно и пусто, будто она сделала что-то непоправимое.

Спустя пару часов она снова сидела в серой Волге, салон машины был наполнен сгустившимися сумерками и напряженным молчанием. Аделина, устроившись на заднем сиденье, смотрела в запотевшее стекло, за которым тускло мерцали огни Шелгинска. Полковник Серегин, полуобернувшись к ней с водительского места, ждал.

– Первое впечатление было обманчивым, Александр Палыч, – начала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно и деловито. – Поначалу показался просто наглым выскочкой. Язык за зубами не держит, хвастается, дешевые понты колотит. Признался, между прочим, что это из-за него был тот шум на вокзале, но толком ничего не рассказал. Парень старых привычек, ещё советских. Возможно, отбывал срок в тюрьме и недавно освободился.

Она сделала паузу, подбирая слова. Воздух в машине стал гуще.

– Но… он не так прост. Многого не договаривает. Чувствуется, что за этой напускной бравадой скрывается неплохой аналитический ум. Он не просто хвастается – он проверяет мою реакцию на разные темы, смотрит, что цепляет. Опасная смесь – уличная наглость и какой-то внутренний, холодный расчет. Как у хорошего карточного шулера.

Она замолчала, глядя в боковое окно. Самое трудное было впереди.

– Александр Палыч… – ее голос дрогнул, выдавая напряжение. – Он… он меня на свидание пригласить хочет. Понимаете? Не на деловые переговоры. Людям его сорта женщина только в комплекте с кроватью нужна!

Она выпалила это с таким отвращением, что Серегин невольно бросил на нее быстрый взгляд. Он видел не просто оперативника на задании, а молодую женщину, испуганную и оскорбленную самой ситуацией.

– Успокойся, Катя, – его голос прозвучал удивительно мягко. – Ты не на конкурс красоты вышла, а на ответственное задание. Холодная голова – прежде всего. А что до его намерений… – он усмехнулся, коротко и сухо. – Ты умница. Умнее этого рэкетира в сто раз. Используй это. Улыбнись где надо, подмигни, глазки построй – ты же молодая, красивая женщина, не мне тебя учить, как мужику голову вскружить. Но дистанцию держи. Дай понять, что тебя так просто не склеить.

– В постель к нему я точно не прыгну, – прошептала Аделина, и в ее голосе зазвенела сталь. Она смотрела прямо перед собой, и в темноте салона ее глаза горели холодным огнем. – Ни за что. Лучше умереть.

Серегин помолчал, оценивая ее решимость. Потом его голос прозвучал жёстко и неумолимо, как приговор:

– Прыгнешь. И не раз, – Серегин не глядя достал пачку “Опала”, одним движением выбил сигарету. В его тоне не было ни тени злости – лишь казённый холод командира, привыкшего ломать людей – как врагов, так и своих.

– А надо будет – еще и замуж за него выйдешь. Ты думаешь, я не понимаю? Но ты посмотри на него не как на мужика, а как на улику. Самую ценную и говорящую улику в нашем деле. Твоя задача – ее изъять. Любыми средствами. А чувства… чувства потом, на пенсии вспомнишь.

От этих слов у Аделины перехватило дыхание. Ком в горле встал такой, что, казалось, вот-вот вырвет прямо на затертые сиденья Волги. В ушах зазвенело, отрезая от внешнего мира. Перед глазами на секунду проплыло мужское лицо – не полковника и не Джафара, а другое, любимое, навсегда утраченное. И маленькая кроватка в больничной палате. Она сжала руки так, что ногти впились в ладони.

– Я… я поняла, товарищ полковник, – выдавила она, заставляя свой голос повиноваться. Внешне она была холодна и непроницаема, как мрамор. Но внутри все сгорало от ярости, стыда и лютой, животной ненависти к тому миру, в который ее забросила судьба.

Она мысленно дала себе клятву. Железную и бесповоротную. Она будет играть свою роль. Будет улыбаться, флиртовать, может даже позволит ему держать ее за руку. Но ее душа останется за броней. Эта грань будет защищена ценой ее жизни. А когда придет время, она не просто арестует его. Она его УНИЧТОЖИТ. Так же хладнокровно, как эти твари уничтожили ее жизнь. Ради сына, прикованного к больничной койке. Ради памяти о том, что у нее отняли.


5.3. Патроны для сражения

Встреча с фельдъегерем состоялась в заброшенном складе на окраине Заречья. Воздух был спертым, пахло пылью, застывшим временем и напряжением. Единственным источником света служила тусклая лампочка без абажура, свисавшая с потолка и отбрасывающая длинные, пляшущие тени. В помещении было сыро и холодно, Карим стоял неподвижно, засунув руки в карманы своего кожаного пальто. Его лицо было каменной маской. Рядом, как всегда, молчаливый и незыблемый, стоял Бакинский, его взгляд, казалось, мог просверлить бетонную стену.

В противоположность им, фельдъегерь Стёпа – тощий, вертлявый мужчина лет тридцати с бегающими глазами и суетливыми движениями – не мог ни секунды стоять на месте. Одежда на нем была хоть и заношенная, но чистая и хорошо отлаженная. Он то переминался с ноги на ногу, то потирал руки, то вздрагивал от каждого скрипа.

«Жидкий, как понос, – беззвучно констатировал про себя Карим. – После дела надо будет убрать. Или растрепет где-нибудь в пьяном угаре, или ментам сольется за пачку "Приму". Слабак. Слабаки в нашем деле – мусор, а мусор нужно утилизировать».

– Ну что, Стёпка, рассказывай, – голос Карима прозвучал глухо, разрывая тягучую тишину. – Ты там все продумал?

– Да-да, Мужики! Все как по маслу! – затараторил Семен, потирая руки. – Через неделю будет моя смена, мы на спефургоне ГАЗ-53 едем в Щёлковский аффинажный завод за ценным грузом, везём его на переплавку на комбинат во Владимирской области. Маршрут —до Шелгинска по Ярославке, потом – по бетонке. Я в кабине с водилой, у нас по пистолету, в будке двое конвойных с одним автоматом на двоих. Кроме меня все молодые салаги, только после армии, опыта ноль, стволы увидят – сразу в штаны наложат.

Он начал сыпать деталями: номера машин, нормы радиообмена, расписание, какое оружие в салоне. Карим слушал, кивая через раз. Его аналитический ум выхватывал суть, отсекая шелуху нервной болтовни.

«Если весь конвой состоит из таких же идиотов в ментовской форме, то дело шито-крыто», – подумал он с ледяным презрением. План и впрямь был простым и дерзким. Удар на безлюдном участке дороги, нейтрализация Степана, захват груза и мгновенное исчезновение.

Но что-то изменилось. Та самая операция, которая еще месяц назад в роскошном зале "Самарканда" виделась ему билетом в спокойную жизнь, теперь потеряла свой блеск последней надежды. Тогда, в Москве, он думал о пенсии, о теплом море, о том, чтобы оставить позади всю эту грязь.

Теперь все было иначе. Позади остался не просто Шелгинск, а Виталик Хохол. А оставлять за спиной такого голодного и умного волка, да еще с обидой, было верной смертью. Уйти на покой, зная, что Виталик остался у руля? Это было все равно, что оставить в доме голодную крысу с бешенством. Она обязательно вернется и перегрызет всем глотки, пока они спят.

«Нет, – мысленно провел черту Карим. – Сначала Хохол. Сначала нужно выиграть эту войну, раздавить его, убедиться, что от него не осталось и мокрого места. А уж потом… потом можно будет подумать и о покое. Главное сейчас – выжить. А для войны нужны ресурсы. Этот золотой груз – не билет в рай, а патроны для предстоящей битвы».

– Хорошо, – резко оборвал он поток сознания фельдъегеря. – Брать вас будем в сорока километрах от Шелгинска, на съезде с бетонки, в соседней области, – Карим обвел ручкой проселочную дорогу на разложенной карте, – Меньше ментовского внимания привлечет к нам. Перекроем вам проезд легковой машиной с открытым капотом, якобы сломались, ты выходишь из кабины, орёшь на нас, получаешь пулю в ляжку – больно, но легко – и сразу падаешь, понял? Мы делаем дело, стараемся по-тихому, но уж не обессудь, если твои салаги за стволы схватятся – придется пошуметь маленько. Дальше мы забираем груз и валим. Мусорам на допросе скажешь, что ничего не помнишь от болевого шока, они мозги поебут, и отстанут.

– Понял! – Стёпа жадно кивнул, в его глазах читался не только страх, но и жадность. – Спасибо, мужики! А то моя ремонт затеяла, зарплата копейки, вы меня очень выручаете…

Карим молча кивнул Бакинскому. Тот всучил Стёпе конверт. Когда парень, кланяясь, исчез в темноте, Карим остался вдвоем со своим помощником. Они переглянулись. Элман смотрел в спину ушедшему тем же пустым взглядом, каким смотрел на мишень в тире. Он все понял без слов. Они оба мысленно поставил на фельдъегере крест. Этот человек был расходным материалом. Как и многое в этой жизни. Выжить. Пережить Виталика. Все остальное было второстепенно.

Немного спустя, Карим, развалясь на заднем сиденье Мерседеса, смотрел в ночные огни Шелгинска. Бакинский, включив радио, с довольной миной управлял автомобилем, в салоне тихо запел Сергей Наговицын. Предстояло обсудить важные детали.

– Ну что, Элман? – Карим первым нарушил тишину, не поворачивая головы. – Как думаешь, дело стоящее?

– Дело как дело, – угрюмо бросил Бакинский. – Золото есть золото. Риск большой, но если этот слюнтяй не врет – навар будет некислый.

– Команду нужно собрать. Надежных. Тихих. – Карим сделал затяжку, выпустил дым кольцом.

– Михундея бери, Шеф. Честно говорю.– Бакинский наконец повернул голову, его темные глаза метнули быстрый взгляд в зеркало заднего вида. – Спокойный, как танк. Сказал «стоять» – будет стоять до последнего. В Афгане не зря служил, дисциплину уважает.

– Михундей – да. Исполнитель. Не подведет. Диклофос…

– Нет-нет-нет – тут же, резко и категорично, парировал Бакинский. – Диклофос слишком нервный. Как почует опасность – палить начнет сразу, всех нас в могилу сведет. Ему только силовые наскоки, без тонкости.

Карим усмехнулся: – Зря ты на него так. Парень дело свое знает. Но для тихой операции… Согласен, – кивнул Карим. – Значит, Михундей. И еще один человек нужен. Молодой. Чтобы кровь увидел.

В салоне повисла напряженная пауза. Бакинский понял, кого имеет в виду Карим.

– Джафар? – его голос прозвучал скептически. – Он же щенок еще. Золото – не то дело, где можно учиться на ошибках. Одна ошибка – и все, конец.

– Щенок, – усмехнулся Карим. – Но зубы уже острые. Его нужно в дело вводить, Элман. Не вечно же ему по коммерсам да на рынке работать. Авторитет нужно зарабатывать делом.

– Делом – да. Но не таким. Слишком опасно. – Бакинский хмуро смотрел перед собой, обдумывая. В его памяти всплыла недавняя сцена: как они вдвоем с этим самым «сырым пацаном» похитили и вывезли на трассу начальника линейного отдела Стецуру. Джафар тогда не струсил. Действовал жестко, но без лишней жестокости. И главное – без фанатизма. Стецура после той «беседы» стал шелковым.

– Пацан… не опытный, – снова заговорил Бакинский, но тон его смягчился. – Но надежды подает. Не сдрейфил в ЧИФе, рынок держит наравне с бывалыми бригадирами. В глаза смотрит, не отводит. Пусть поучится.

– Вот именно, – подхватил Карим. – Пусть поучится. Его батя тоже с чего-то начинал. В молодом Ваньке горел неиссякаемый огонь, с возрастом превратившийся в глубокую мудрость. Я в этом пацане тот же запал вижу. Только направлять его нужно.

Бакинский молча кивнул. Для него это была высшая степень согласия.

– Ладно. Берем Джафара. – Он посмотрел на Карима в зеркало. – Но если подведет – разговор будет короткий.

– Со мной, – коротко и ясно ответил Карим. В его голосе звучала ответственность за своего протеже. – Значит, решено. Готовим операцию. Михундей, Джафар и мы.

Мерседес тронулся с места, растворяясь в ночи. План был запущен. И в этом плане у Джафара появился шанс не просто казаться, а стать настоящим авторитетом. Ценой, которую он мог заплатить за этот шанс, была его жизнь.


5.4. Культурная программа

Джафар уже садился в свою Волгу, когда к водительской двери подошёл Диклофос, и самолично открыв ее, с улыбкой заговорил:

– Слышь братан, ты ща куда путь держишь? Домой? Да ну его нахуй, потом дома посидим, погнали лучше с нами на "культурную экскурсию". Сам все увидишь, тебе понравится, отвечаю.

Джафар изнывая от любопытства сел в малиновую девятку, где его уже ожидали Михундей и ещё не знакомый ему Паша-фартовый, поздоровавшись с последним за руку он услышал:

-Паша, погоняло Фартовый, потому что мне всегда фартит.

Михундей на переднем сиденьи заржал:

-А я думал ты Пашок, потому что портишь запашок!

Фартовый насупился и принялся рассказывать, как выиграл в карты машину у какого-то "залетного чибиса" в казино Бахи.

-В этом мегаполисе есть Казино? – Джафар нажал на последнее слово, разглядывая замызганный пейзаж проплывающего мимо окна девятки города.

-О-о-о, братуха, голова два уха, если ты не был у Бахи – ты не видел Шелгинска! – затянул с переднего сиденья Михундей Представления о том, каким должно быть казино, Григорий черпал из американских фильмов, и реальность, в виде игорного дома Бахи, расположенного в здании бывшей библиотеки, сильно отличалась от увиденного на экране телевизора, но очень старалась на это походить. В помещении царил полумрак, стояло несколько столов для игры в карты и пара игровых автоматов, в углу барная стойка, явно своим видом дававшая понять, что была украдена из какого-то пляжного кафе, с настоящим барменом в белой рубахе и галстуке бабочке, в центре помещения стояла гордость хозяина – настоящая рулетка, купленная им в Финляндии. Сам владелец казино представлял из себя шустрого пронырливого таджика низкого роста, с колючими маленькими глазками и посиневшим от каждодневного бритья лицом, на вид ему было около пятидесяти лет, и небольшое брюшко лишь придавало солидности, а сияющая улыбка золотых зубов – авторитета. "У меня золотых зубов больше, чем у кого-либо в этом городе!" – любил всегда хвастаться он. Воздух в подпольном казино был густым и сладковатым от смеси дорогого табака, дорогих духов и всеобщего азартного напряжения. Баха, вернувшийся из Питера с новыми, еще более изощренными приемами шулерства, лично встретил самых дорогих гостей, угодливо здороваясь с ними обеими руками.

– Джафар, знакомься, это наш золотой фонд, – вполголоса сказал Диклофос, обводя зал хищным взглядом. Он указал на невысокого, одутловатого мужчину с внешностью замученного учителя математики, который с умным видом разглядывал карты. – Вот это – замрайпрокурора, прикинь. Любит по-маленькому рискнуть.

Палец переместился в сторону дамы в кричаще-розовом жакете, с азартом ставившей фишки на красное.

– А это вообще из мэрии баба, за распределение квартир льготникам отвечает. Видишь, как щедро ставит? Знаешь, на чьи деньги?

Пока Паша-фартовый, чье погоняло сегодня ему явно не помогало, с азартным блеском в глазах проигрывал одну купюру за одной в "двадцать одно", Диклофос же водил Джафара по залу, как экскурсовод по зоопарку коррупции.

Джафар кивал, стараясь сохранить на лице маску безразличия, но внутри его охватывало странное чувство. Это не была эйфория власти. Скорее, тяжелое, давящее осознание того, что весь этот город – одна большая, гниющая изнутри помойка. И он теперь – часть этой помойки. В голове пронеслись тяжёлые мысли: «И ради этого я давал тогда Присягу? Чтоб вот эти мрази с прокурорскими ксивами, могли втихаря поиграть в карты с бандитами? Эх, курсант Ракитин… Каким же ты был глупым и наивным ребенком! "Клянусь, не щадя своих сил, а в случае необходимости и самой жизни, при охране советского общественного и государственного строя" А где сейчас этот советский строй?! Как же далеко ты сейчас от этого зала, Гриша. Или уже нет? Ты ведь здесь, среди них». Его взгляд скользнул по залу и наткнулся на спокойного, хорошо одетого мужчину, который одиноко пил коньяк у бара и наблюдал за всем происходящим с легкой, почти незаметной улыбкой. Этим мужчиной был начальник уголовного розыска, майор Тамахин.

«Так вот ты какой, наследник Дяди Вани», – мысли Тамахина текли плавно и расчетливо. «Молод, амбициозен, глаза горят. Но видна неуверенность, пытаешься казаться своим. Любопытно… Очень любопытно».

Спустя час Паша-фартовый, спустив последнюю долларовую банкноту, сделал вид, что идет в туалет, а сам проскользнул через черный ход в сырой подвал. В углу, в тени, его уже ждал Тамахин.

– Ну что, Павлуша, какие новости? – спросил майор без предисловий, его голос был ровным и негромким.

– Да проебал все, до копейки! – грустно выдохнул Паша, потирая переносицу. – Не идёт карта сегодня, Анатолий Гаврилыч!

– Да срать мне твои карты. Говори по делу. Что нового у вашего «королевства»?

Паша, понизив голос до шепота, начал сыпать информацией:

– Да все по-старому, товарищ майор, – Паша, не попадая фильтром в губы, закурил "Палл-Малл". – Карим с Виталиком чуть ли не в открытую рычат друг на друга. Джафара этого… все на руках носят, но Карим за ним как нянька. Сегодня вот привезли его сюда, «культуру» показывать.

-Подробнее про наследничка давай.

-Да ничего особенного – Фартовый быстро и без эмоций выложил всю известную ему информацию: наезд Джафара на офис ЧИФа, его совместная с Михундеем и Диклофосом работа на рынке, появление личной «Волги». Тамахин кивал, впитывая каждое слово.

-Молодец. Держи, на мороженое, – Тамахин сунул ему в карман свернутую купюру. – И помни, фартовый – твой «фарт» закончился в ту ночь. Теперь твой главный интерес – делать так, чтоб я не потерял к тебе интерес.

Паша молча докурил, и швырнул бычок на пол нервно раздавив его кроссовком. У него были очень веские причины информировать уголовный розыск, и появились они год назад.

Воздух в номере гостиницы «Шелга» был густым и сладким, царил интимный полумрак, горела лишь прикроватная лампа. Паша-фартовый, разгоряченный и довольный, лежал на помятой простыне, докуривая «Мальборо». Рядом, притворно стыдливая, куталась в простыню юная брюнетка с большими наивными глазами, студентка железнодорожного техникума с которой он «случайно» познакомился пару часов назад на дискотеке, потанцевал, выпил, и пригласил продолжить общение в номере гостиницы. Все шло как по маслу, и Паша даже не заметил, как в номере зажёгся свет, и на пороге появились два милиционера с погонами майора и капитана на форме. Паша их не знал, но они очень хорошо знали Сапрыкина Павла Алексеевича 1970 года рождения, бригадира по кличке “Паша-фартовый” из ОПГ Дяди Вани. Перед ним были начальник УГРО Тамахин и его правая рука, старший опер Макеев. У обоих на лицах были каменные, служебные маски

Прежде чем Паша успел что-то сообразить, девушка с пронзительным воплем сорвалась с кровати, прикрываясь простыней, и бросилась к Тамахину:

– Дядя, помогите! Он меня!.. Он меня изнасиловал! – залилась она слезами, с истинно актерским отчаянием хватая майора за рукав. – Напоил меня, затащил сюда силой! Боже мой, я же девственница была! Кто же меня теперь замуж возьмет в моей деревне-то, дядь?!

– Щас во всем разберемся, гражданка девушка. Напишете заявление об изнасиловании, поедем на экспертизу. – по-казенному сухо ответил тот.

Паша остолбенел. Его мозг отказывался верить в этот абсурд:

– Чё ты несёшь, мусорня?! – вырвалось у него. – Какая нахуй сила?! Она сама на меня всю ночь вешалась, марамойка ебаная! Мы всё по согласию! Да вы хоть знаете под кем я двигаюсь?!

– Под дядей Ваней. Прикинь, как он удивится, когда узнает, что у него работает насильник малолеток? – с лёгкой иронией в голосе ответил Тамахин.

Макей, не говоря ни слова, подошёл к кровати, и коротким, жёстким движением с одного удара разбил Паше, и так уже не раз сломанный, нос. Фартовый со стоном схватился за лицо, сквозь его пальцы сочилась кровь и выступившие от шока и ярости слезы.

Тамахин тем временем с деланным сочувствием успокаивал «потерпевшую»

– Всё, милая, всё, успокойся. Мы во всем разберемся. Иди в ванную, приведи себя в порядок.

Когда дверь в ванную закрылась, в комнате воцарилась зловещая тишина. Тамахин, взяв из лежавшей на полу сумочки "жертвы насилия" ее паспорт, подошел к Паше, который, согнувшись, сидел на кровати, и сел рядом:

– Ну что, фартовый, – голос майора был спокоен и методичен, как у хирурга перед операцией. – Кончился твой фарт. Понравилась дискотека? Статья 117-я, часть четвертая. Изнасилование несовершеннолетней. Особо тяжкое преступление. Лет на восемь, не меньше. Девочке 16 лет всего, ебун ты косорылый. – с этими словами он презрительно щёлкнул Фартового паспортом по лысине.

Паша попытался что-то возразить, но собеседник остановил его жестом

– Ты только вдумайся, – продолжил он, понизив голос. – Восемь лет. На лагере. А там, знаешь, как относятся к таким, как ты? К тем, кто девочек маленьких насилует?

Макей, стоявший у двери, мрачно усмехнулся:

– Представляешь, что с тобой в камере сделают? – его голос был грубым и давящим. – Тебя же зэки даже слушать не будут. Сразу в петухи. Первую ночь не переживешь. Будешь мыть парашу и раздвигать ноги для всех, кто захочет. И Карим тебе не поможет, наоборот – он первый тебя отпетушит, за то, что ты опозорил его имя. И Дядя Ваня ему скажет – “Молодец, Карим! Так их и надо, беспредельщиков!”.

Паша почувствовал, как по его спине заструился ледяной пот. Он был бандитом, но тюрьму знал лишь понаслышке. Эти картины, нарисованные двумя ментами, были настолько живыми и отвратительными, что у него свело желудок. Он почувствовал себя самым последним отбросом, бесправным и униженным

– У тебя есть выбор, – вернулся к нему Тамахин. Его взгляд был тяжелым и пронзительным. – Или долгий срок, позор и та судьба, которую тебе так красочно описал товарищ капитан. Или… тихое, аккуратное сотрудничество с нами. Никто, никогда и ничего не узнает. Будешь жить как жил. Только иногда… будешь нам кое-что рассказывать.

В тот момент в голове Фартового не было места для размышлений о чести, верности или понятиях. Был лишь животный, всепоглощающий страх. Страх перед тюрьмой, перед болью, перед унижением.

Он поднял голову и посмотрел на майора. В его глазах читалась полная капитуляция

– Я… я согласен, – просипел он

Тамахин улыбнулся своей обаятельной, холодной улыбкой хищника:

– Умный парень. Правильный выбор.

С этого дня Паша-фартовый, везунчик и душа компании, стал Павлушей. И предавать, как выяснилось, было не сложно. Страх оказался сильнее любых принципов.

Паша, сжавшись, выскользнул обратно в шум казино, оставив Тамахина в одиночестве додумывать свой ход. Теперь у него был свой человек рядом с Джафаром. И игра входила в новую, еще более опасную фазу.


5.5. По бабам

Григорий не был азартным человеком, он никогда не понимал людей, спускавших за игрой в карты целые состояния, и пара проигрышей подряд всегда заставляла его бросить карты, и наблюдать за игрой со стороны. Так было и в этот раз, сначала он подсел за столик, где играли в "двадцать одно", ему шла карта, и он даже выиграл двести тысяч рублей, но потом ставки выросли, он получил два "перебора", и проиграв все выигранное, решил, что пришла пора остановиться. В рулетку он не играл, потому что не знал правил, а признаться в этом не мог, боясь почувствовать свою неполноценность – как это, он пришел в казино, все всё знают, и один он стоит разинув рот, как колхозник у Мавзолея. Спустя пару часов, испытав несколько попыток победить игровые автоматы, и проиграв ещё полтинник, он сел за барную стойку, потягивая дешёвый отечественный коньяк, выдаваемый предприимчивым Бахой за изысканный французский "Мартель", хотя Григорий и не мог уличить эту подмену, банального не зная вкуса элитного алкоголя. Он не любил коньяк, с его долгими ароматными нотками послевкусий и поэтапным, пряно обволакивающим эффектом опьянения, отдавая предпочтение обыкновенной русской водке – ее вкус был честным, а градус- настоящим. Но находясь в кругу элиты Шелгинска он счёл неуместным заказывать у бармена в дурацком галстуке-бабочке "Столичную", боясь осуждения со стороны. Спустя время ему стало откровенно скучно: "И это культурная программа? Да я бы лучше на дискач сходил, хоть музыку нормальную послушал, да потанцевал, а так только деньги зря просрал" В этот момент, видимо, почувствовав его уныние, к нему подошёл изрядно захмелевший Диклофос:

– Опача, братуха! Чё сидим скучаем?! Прикинь, как я только что шестерку Погосяна на рулетке натянул! Пол-ляма деревянных! Он аж кислое рыло скорчил и ушел! Полюбасику к Гарику своему за баблом щас поедет! Будет знать, сынок ебаный, как с ровными пацанами играть!

– Не прёт меня бабки просирать, братан. – многозначительно посмотрев на янтарного цвета жидкость в своей рюмке, ответил Джафар.

– Да лавандосы это чё, это брызги! Сегодня нет, а завтра есть! – Диклофос не унимался, чувствуя эйфорию от выигрыша. – а погнали по бабам?! Ща к Ирке резаной залетим, у нее говорят девчонки новые какие-то появились! Высший сорт, первый класс, все по ГОСТу!

– А это ещё что за дом терпимости? – В голосе Джафара скользнула нотка заинтересованности. В самом деле, думал он, не помешало бы расслабиться в женских объятиях. В голове Джафара тут же всплыла Аделина. Чистая, почти неземная. И тут же – осознание, что отказ будет воспринят как слабость. «Пацан должен». Значит, надо идти. Разведка боем, не более того.

– О-о-о, братуха, кто у Ирки не бывал, тот Шелгинска не видал! Ща поедем все вместе! Эээ, пацаны! – Диклофос оглушительно громко свистнул на весь зал казино – Братва, идите сюда, тема есть!

Невесть откуда взявшийся Паша первым подошёл к барной стойке, за ним, оторвавшись от общения с какой-то барышней в меховой жилетке, подтянулся Михундей, они с немым вопросом встали рядом, взяв Григория в полукольцо.

– Братва, а поехали к Ирке?! Чё в самом деле тут хуйней страдать да лавандосы просирать, давайте с пользой их потратим! – Диклофос был явно перевозбужден, он не задумываясь взял Гришину рюмку и осушил ее одним глотком. – Вон, Иваныч тоже говорит, что не прочь по бабам бы прошвырнуться! Так же, Иваныч?

До Гриши не сразу дошло, что обращаются к нему, последний раз его так называли в тюрьме. Лишь спустя некоторое время, ощутив на себе вопросительные взгляды, исходящие из короткостриженных голов его братанов, он утвердительно кивнул.

– Базара нет, родной, мы за любой кипиш кроме голодовки! – заржал Михундей, хлопнув Григория по плечу. – Погнали по бабам!

Они пьяной походкой вышли из казино, и подходя к машине Диклофоса, начали спорить, кто поведет:

– Тебе даже трезвому давать тачку страшно, вспомни, что ты с аудюхой Аурела сделал?! – Михундей схватился за дверную ручку девятки. – А у меня ни одной аварии на счету, ни одного прокола в правах!

– Да потому что его Ауди это говно, а не тачка! Вот настоящая пацанская тачила! – Диклофос нежно похлопал свою ладу по капоту. – Девятка моя, и за рулём поеду я, базар окончен!

– Братва, вы же уже пьяные в жопу, опять в мусарню хотите? – подал голос молчавший все время Паша, – я поеду, я меньше всех выпил.

– Да пошел ты нахуй, у тебя даже прав нету! – вскрикнул Михундей, рывком открывая дверь. – Я поеду, и точка!

– С хуя ли я – нахуй? – одернул его за плечо начинающий заводиться Паша. – Слышишь братишка, ты часом ничего не перепутал?!

– Братишка у тебя в штанишках, понял?! – Михундей положил ему на лысину свою растопыренную пятерню, и отодвинул от себя в сторону.

– Братва, давайте я поведу, я на ЗИЛу ездил. – сказал уставший наблюдать за этим цирком Джафар.

– О, тема! Я "за речкой" тоже на ЗИЛу катался, и на "Урале". Кто против – будьте добры сходить нахуй! – вскрикнул Михундей, пропуская его за руль.

– Вы только говорите куда ехать, я же дороги не знаю. – парировал Григорий.

– Да не ссы, езжай в сторону дач, а дальше по главной улице, самый большой дом – Иркин, бывшая усадьба дворянская – объяснял Михундей, плюхаясь на пассажирское сиденье.

– Слышь, Мишган, а может ты не будешь спереди ехать? Тачка-то моя всё-таки! – Диклофос рывком открыл дверь.

– А чё будет?! – с вызовом спросил тот в ответ, закрывая дверь.

– А чё проверить захотел? – Димон снова открыл дверь, но ее снова закрыл Михундей, и нажал на кнопку, блокирующую открывание дверей.

– Да у тебя даже иркиным бабам проверять нечего, епта.

– Ты уверен?! – Диклофос попытался открыть дверь, но она не поддавалась.

– Давай, снимай портки, показывай – смеясь выпалил его напарник.

– А ты не снимай, у меня микроскопа нету!

"Господи, какие же они дебилы, до чего же это смешно" – Джафар потихоньку начинал сходить с ума от этого сюрреалистичного диалога, и со смехом запустив двигатель, плавно покатился вперёд на первой передаче. Диклофос, не успевший сесть в машину, едва не упал, держась за ручку двери отъезжающей девятки, резко подскочил к задней, и нелепо семеня ногам на ходу запрыгнул в салон. Они покатили в сторону дома Ирки, весело балагуря и подкалывая друг друга всю дорогу.


5.6. Русский размер

Шелгинский вокзал жил своей привычной, усталой жизнью буднего вечера. Пассажиры тащили сумки, торговки семечками лениво окликали прохожих, из динамика под потолком сипло объявляли прибытие поезда дальнего следования, трое ментов из ЛОВД неторопливо пошли его встречать. Воздух пах пылью, табачным дымом и вчерашним пивом.

Ольга Кривонос, в джинсах и простой куртке, чувствовала себя здесь почти неузнаваемой – без мешковатого кителя, без папки с делами под мышкой. В кармане жгла ладонь сложенная вчетверо двадцатидолларовая купюра, которую вчера ей сунул Макеев.

– «Вот, в долг. С получки отдашь. Велосипед надо найти – работа у нас такая…»

Она изо всех сил старалась думать о том, что делает «служебное дело» и только формально нарушает процедуру – выкупая вещь из скупки без оформления. Но осадок оставался: следователь, идущий в полузаконную сделку, чтобы порадовать прокурора.

Скупка располагалась почти в самом центре вокзального зала, за стеклянной дверью, облепленной объявлениями «Покупаем всё!», «Золото, техника!». Внутри было душно. За прилавком, заставленным пыльными магнитофонами, поблёкшими украшениями и россыпью мелкого хлама, сидел грузный мужик с мешками под глазами и газетой в руках.

– Велосипед, – сказала Ольга, стараясь говорить ровно. – Скоростной, «Стелс». С наклейкой «Batman» на раме. Пару дней назад приняли.

Скупщик ненадолго задержал на ней мутный взгляд, словно прикидывая, кто она – милиция, мамаша, сестра?

– Ага… был такой, – протянул он. – Вон там, – кивнул куда‑то в глубину.

В углу, среди облезлых «Аистов» и старых «Кама», стоял синий «Стелс», скоростной, с катафотами и наклейкой Бэтмена на раме. Ольга чувствовала, как внутри поднимается раздражение: «Вот из‑за этого хлама я сейчас должна унижаться в скупке и в долги влезать…»

– Сколько? – коротко спросила она.

– Двадцать, – не моргнув, ответил тот, будто читал её карман. – Зеленью – двадцать.

Она молча развернула купюру, положила на прилавок. Мужик лениво потянулся за ней, глянул на просвет, помял, а затем буркнул:

– Забирай. Без претензий.

Ольга кивнула, взяла велосипед, покрутила педали на весу – цепь, хоть и скрипела, но крутилась. Она вывела «Стелс» на улицу и глубоко вдохнула прохладный воздух – после духоты скупки он показался почти свежим.

«Ну вот, – подумала она. – Одним поводом истерики Климашиной меньше. Велосипед найдён, ребёнок прокурора будет счастлив, система довольна…»

От этой мысли стало мерзко. Она поставила ногу на педаль, собираясь тронуться – катить по асфальту до остановки, а потом как‑нибудь дотащить железяку до дома прокурора. Форма была в кабинете, сейчас она – просто бледная девушка в гражданском.

И тут воздух взорвала музыка.

Со стороны площади, визжа колёсами по разбитому асфальту, влетела вишнёвая «девятка». "Русский размер" из магнитолы буквально орал на всю округу:

" Ю-а-ю-а-ю, видишь ту звезду,

Встречи на Луне доступны мне,

Ю-а-ю-а-ю, я тебе дарю,

Я тебе даю любовь …"

Басы гулко отдавались в животе. Машина, не сбавляя хода, подлетела к торговым ларькам, круто свернула и остановилась так близко к киоску с пивом, что продавщица за стеклом ойкнула и отпрянула.

Ольга по инерции обернулась – слишком резко, слишком открыто, как человек без оперативного опыта.

Из «девятки» вывалился знакомый по оперучёту темноволосый тип в джинсах и кожанке, хитрые глазки бегали туда-сюда, физиономия изображала вечное недовольство, на шее – цепь с палец толщиной. Волошин Дмитрий, кличка Диклофос, 1967 года рождения. Бригадир ОПГ Карима.

С другой стороны лениво выбрался второй – высокий, мощный, с тяжёлой шеей и спокойным взглядом из‑под нависших бровей. Емельянов Михаил, он же Михундей, 1966 года. Тоже бригадир.

Третьим, из-за руля, оставив в салоне ещё кого-то, вышел Джафар – незнакомый ей молодой мужчина лет двадцати пяти. Кожанка поверх сине‑голубого спортивного костюма, коротко стриженные виски, неприметный профиль. В базе он у неё не всплывал.

«Вот они какие, “пацаны Карима”. Досье живьём…»

Она поняла, что смотрит слишком пристально, слишком долго. Но исправиться уже не успела. Диклофос первым заметил её взгляд. Его лицо расплылось в широкой ухмылке, он подбоченился, поправив куртку, и локтем толкнул Михундяя:

– Пацаны, гляньте, зайка какая! – громко, на всю площадь, рявкнул он. – Малышка, поехали с нами, а? Ща на дискач залетим, оттопыримся по‑взрослому!

Несколько мужиков у палатки с пивом хмыкнули, кто‑то присвистнул. Ольга ощутила, как к лицу приливает жар. Михундею её лицо показалось смутно знакомым. Он прищурился, скосил глаза, отстранившись от шуток напарника.

«Где‑то я эту девку видел… В какой-то конторе? На рынке?.. Или просто рожа такая…»

– Да ну её, Димон, – пробурчал он вполголоса. – Пусть катится.

Но Диклофоса уже понесло. Его заводила музыка и собственный голос. Он подошёл к ней ближе, положил руки ей на плечи.

– Чё такая серьёзная, а? – он сделал вид, что поправляет ей незримую прядь волос. – Улыбнись, зайка, жизнь короткая! Мы пацаны не жадные, весело будет.

Ольга заставила себя не отступать, не отводить глаз. Голос прозвучал вежливо, даже чуть официально – как на допросах:

– Спасибо за приглашение, но я тороплюсь. У меня… дела дома.

Вежливость только подстегнула.

– О‑о, слыхали? – Диклофос повернулся к своим. – У неё дела дома. Какая деловая колбаса! Мы тоже, между прочим, деловые. Всё распедалим, да, братва?

Михундей усмехнулся, но его взгляд оставался настороженным. Он пытался вытащить из памяти, где мог пересечься с этой неухоженной девицей с прямой спиной и слишком внимательными глазами.

Джафар до этого молчал, лениво глядя по сторонам. Теперь перевёл взгляд на Ольгу, окинул её с ног до головы быстрым, холодным прищуром. В ней он не увидел ни восторженной «тёлки», ни угрозы – просто какая‑то замухрыжка с великом. Ни лицом, ни фигурой не выдеялалась. Интереса не представляет совсем.

– Да хорош, пацаны, – сказал он негромко, но так, что оба тут же на него посмотрели. – Пошли, Димон. Чё ты к ней привязался? Мало баб что-ли в городе? Нахуй она нам нужна со своим лясиком, куда мы его денем, бля, – на крышу присобачим, что ли?

Парни заржали. Повернувшись к Ольге, он добавил, чуть усмехнувшись:

– Давай, красавица, педали крути отсюда. Бегом.

Слова были сказаны почти без злобы, скорее лениво, но в голосе звучала уверенность человека, привыкшего завершать разговоры.

Ольга кивнула, сглотнув. Внутри у нее все пылало от страха и недовольства, сердце колотилось так, что готово было выскочить из груди. Но она сказала только:

– Всего доброго.

Взялась мокрыми руками за руль, поставила ногу на педаль и начала выруливать с площади. Велосипед был чужой, тяжёлый, руль повело, колёса вильнули. Она чувствовала на затылке их взгляды, спину жгло.

«Только бы спокойно отъехать…»

У самой кромки тротуара передняя шина неудачно зацепилась за выступ бордюра. Руль дёрнуло из рук. Ольга, не успев выровнять, неловко завалилась набок прямо на глазах у всей этой публики – колено стукнулось о камень, ладонью она содрала кожу о шершавый асфальт. Велосипед жалобно брякнулся рядом, звякнув звонком.

На площади на секунду повисла пауза – а потом раздался дружный, громкий хохот.

– Во даёт! – заржал кто‑то у пивного ларька.

– Олимпийская чемпионка, ёпт! – выкрикнул Диклофос, заходясь в смехе. – Тебя, малышка, точно на дискач нельзя – ты там пол сломаешь!

Михундей только усмехнулся, качая головой. Джафар стоял, чуть приподняв бровь, без видимой радости, но и без сочувствия.

«Сама виновата. По сторонам смотреть надо…» – скользнула у него равнодушная мысль.

Ольга, чувствуя, как к глазам подступают слёзы – не только от боли, но и от яростного стыда, – молча поднялась, поставила велосипед, поправила руль. Ничего не сказала. Ни им, ни себе. Просто крепче сжала руль и, не глядя по сторонам, выехала с площади, чувствуя, как спина горит от их смеха.

«Девятка» ещё какое‑то время стояла на месте, потом двери хлопнули, машина сорвалась с места и, визгнув покрышками, укатила в сторону центра.

"Если бы я была в форме, – думала Ольга, жмурясь от ветра, педалируя изо всех сил, – если бы на мне был китель и погоны, ни один из них даже не рискнул бы так ко мне обращаться. Они бы отвели глаза, сделали вид, что не заметили. Форма – как броня. А так… просто баба с великом. Дура"

Колено ныло, ладонь саднила, но сильнее всего болела гордость.

Ближе к ночи у прокурорского дома остановился потрёпанный УАЗик опергруппы. Два опера в гражданке бережно выгрузили синий «Стелс» и подняли его по подъездным ступеням.

Дверь распахнулась почти сразу. На пороге – сам прокурор, в домашних трениках, но с тем же начальственным выражением лица. Увидев велосипед, он расплылся в улыбке, почти по‑детски искренней:

– О! Нашёлся, голубчик! Вот это работа! Вот это я понимаю – милиция!

Он потряс каждому руку с показной крепостью, словно вручал награды.

– Так милиция и должна работать, товарищи, – сказал он, хлопая одного из оперов по плечу. – О людях думать. Особенно о детях.

Опера вежливо улыбались, переглядывались, кто‑то шутливо козырнул. Для отчётности дело выглядело безупречно: «Похищенный велосипед найден, возвращён владельцу, милиция на страже порядка».

В сводке УГРО через день появилась незначительная строчка:

«…разысканный по заявлению гражданина Х. велосипед возвращён владельцу, сотрудники уголовного розыска проявили бдительность и инициативу…»

Следователь Кривонос в этой строчке не упоминалась.

Она сидела у себя в кабинете, перебирая очередную стопку дел. В кармане жгла пустота на месте двадцати долларов. Этих денег у неё больше не было – теперь она была должна Макееву.

Зато в кабинете Климашиной было на один повод для истерики меньше. Велосипед нашёлся, ребёнок доволен, прокурор счастлив. Система сделала себе маленькую галочку «плюс».

А Ольга получила свою порцию позора на вокзальной площади, ссадины на колене и ещё один тихий, невидимый никому долг – не только в двадцать долларов, но и в собственном чувстве достоинства.


5.7. Сын Вани

Следующей остановкой стал бордель Ирки Новиковой, он же «дом отдыха». Представления Джафара о подобных заведениях, так же как и о казино, были почерпнуты из фильмов, он ожидал увидеть нечто вроде приватного клуба – затемнённые комнаты с роскошной мебелью, роковые красотки в шёлковых халатах, томно курящие сигареты в длинных мундштуках.

Реальность оказалась грубее и прозаичнее.

Заведение, расположенное в бывшей дворянской усадьбе, было обставлено с кричащей, убогой претензией на роскошь. Липкий, протёртый до дыр бордовый бархат на диванах, золотая краска, слезающая хлопьями с лепнины и резных ножек мебели, выщербленные зеркала в позолоченных рамах. В воздухе висел тяжёлый, едкий запах дешёвого парфюма, вперемешку с табачным дымом, прелой пылью и чем‑то ещё, сладковато‑тошнотворным, от чего хотелось дышать ртом.

Вместо томных кинодив – уставшие девушки колхозной внешности в кричащем, откровенном белье, с пустыми глазами, механически снующие по коридору. Одна, в застиранном кружевном бюстгальтере и пушистых тапках, сидела на пуфике в углу и жевала бутерброд с колбасой, крошки падали ей на грудь. Другая, завернувшись в халат, смотрела телевизор, поставленный на табурет, и громко ржала над какой‑то затёртой до синевы видеокассетой с комедией. Из приоткрытой двери доносился чей‑то грубый мужской смех и фальшивое, наигранное хихиканье.

Это был не приватный клуб, а конвейер разврата, тщательно замаскированный под праздник интимности.

Григорий чувствовал себя здесь чужим. Никакая из "девочек" его не зацепила. Краска на губах, дешёвый запах духов, пустые взгляды – всё это вызывало не влечение, а брезгливость. Он сидел на продавленном диване в гостиной, отхлёбывал водку из толстостенного стакана, и откровенно скучал, чувствуя себя не хозяином положения, а случайным гостем на чужом, не слишком опрятном празднике жизни.

У стойки бара в это время стоял Бакинский. Он был в идеально выглаженной рубашке и тёмных брюках, без привычной спортивной куртки, казался почти «приличным» клиентом. На низком столике между ним и хозяйкой лежала пухлая пачка купюр – обёрнутая банковской резинкой, она казалась здесь чем‑то неуместно аккуратным.

Хозяйка заведения, Ирка‑резаная, опиралась бедром о стойку, вертя в пальцах тонкую, цветную сигарету. Стройная, держалась с достоинством, как уверенная в себе женщина лет пятидесяти, одетая дорого и со вкусом. Короткий пиджак, светлая юбка, аккуратные лодочки – стиль, с явной попыткой подражать принцессе Диане. Только один штрих ломал образ: шрам, пересекавший всё лицо от левого виска до правого подбородка. Его пытался спрятать толстый слой тонального крема – но зловещий рельеф старой раны всё равно проступал, словно напоминая, что прошлое никуда не делось.


– Ну что, Элманчик, – хрипловато сказала она, стукнув ногтем по пачке денег, – передай Кариму, что Ира, как всегда, в срок. Домой девчонок не отправляю, пашут на все сто.


Бакинский усмехнулся, но в тёмных глазах блеснуло что‑то мягкое, тёплое, чего она не замечала или делала вид, что не замечает.


– Передам, Ирина, – кивнул он. – Ты ж знаешь, нашему Кариму за тебя стыдно не бывает.


– Да ну тебя, – отмахнулась она, но уголок губ дрогнул. – Дел у него, небось, выше крыши. Хоть бы раз сам заехал, а не через посыльных.


– Знаешь же, почему он сам не ездит, – мягко ответил Бакинский. – Его имя лишний раз светить – себе дороже.


Ирка фыркнула, затянулась, выпуская дым в сторону:


– Имя, не имя… Все вы одинаковые. Лишь бы деньги шли и чтоб никто не бузил. А то, что тут девки сутками ног не чувствуют – кого это волнует?


Элман чуть опустил глаза. Он все хотел сказать ей что-то личное, но не стал. В другой раз. Не та ситуация.


– Ты же сильная, Ира, – сказал он просто. – Справляешься.


Она хотела огрызнуться, но в этот момент её взгляд зацепился за фигуру у дальней стены. Молодой мужчина, в кожанке, с коротко стриженными висками, сидел на продавленном диване. Вокруг него мелькали девчонки – кто пытался присесть рядом, кто предлагал выпить, кто лениво тёрся бедром о его колено, – а он на всё это глядел с каким‑то насмешливым равнодушием, словно наблюдал не живых людей, а сцену в плохом спектакле.

Ирка прищурилась, откинула прядь светлых волос с лица. Что‑то в его профиле – в линии подбородка, в посадке головы, в какой‑то странной въедливости взгляда – неприятно кольнуло память.


«Где-то я это видела. Ваня?…» – всплыло в голове, ещё до того, как мысль оформилась.


– Элман, – негромко сказала она, тронув Бакинского за локоть, – это что за новый кент у тебя?


Бакинский проследил её взглядом и… заулыбался по‑настоящему, тепло:


– А, вот кто у нас тут тоску наводит, – он повернулся к ней. – Это Джанавар. Наш… москвич.


Ирка подняла брови.


– Джана‑кто?


– Джафар, – поправил Элман. – Григорий. Ванин пацан.


Ирка не сразу поняла. Потом коротко выдохнула сквозь зубы:


– Ванин?.. Вот как.


Бакинский уже шагнул было к дивану, махнул рукой:


– Пойду, поздороваюсь, а то, гляди, девки его на смерть заскучают.


– Иди, – кивнула она, но взгляд у неё стал пристальным. – И скажи ему, чтоб ко мне потом заглянул. Сам.


Бакинский спустился в зал, ступая мягко, как будто вышел не из мира криминала, а с семейного праздника. Подошёл к дивану и, не спрашивая разрешения, опустился рядом, пахнув дорогим одеколоном и сигаретным дымом.


– О, Джанавар, – заулыбался он, похлопав Гришу по плечу. – По бабам приехал, да?


Девчонки вокруг хихикнули, кто‑то шлёпнул Гришу по колену. Григорий скривил губы, сделав вид, что тоже улыбается:


– Да так, пацаны за компанию привезли, – пробурчал он, бросив взгляд на одну из девиц, которая, зевая, подлила ему водки. – Чё‑то не заходит мне ваш «дом отдыха».


– Ничего, – подмигнул Бакинский. – Со временем понравится. Пойдём, Ира тебя видеть хочет. Сама просила. Это, братан, честь.

Гриша удивлённо вскинул брови, но послушно поднялся. Девчонки разочарованно поворчали, одна кисло пробурчала: «Вот, только пришёл – и уже к начальству…»

Бакинский провёл его к барной стойке и оставил с Иркой один на один, тактично отойдя в сторону, но не слишком далеко – так, чтобы быть рядом, если что.

Ирка‑резаная внимательно оглядела его, медленно, не пряча пристального, почти хирургического интереса. Сначала – лицо, потом руки, кожанка, манера держаться.

– Слышала, ты Ванькин сын, – начала она, закуривая новую, цветную сигарету. Её голос был хриплым, насквозь прокуренным, в нём не было и тени кокетства.


Джафар насторожился. Услышав имя отца, он оживился, будто под ногами вдруг появилась знакомая, твёрдая почва.


– А вы его хорошо знали? – спросил он, вглядываясь в это странное, одновременно красивое и изуродованное лицо.


– Не «выкай», я себя бабкой какой‑то чувствую, – отмахнулась она, и уголок её губ дрогнул. – Называй меня Ира.


Она затянулась, на секунду прищурившись, и продолжила:


– Думаешь, я всегда такой «красавицей» была? – она указала большим пальцем на своё лицо, словно в который раз ощупывая старую боль. – Лет десять назад, ещё когда ресторан «Каштан» был, на нас наехали залётные гастролёры. Драка, стрельба… Меня тогда по лицу осколком стекла резануло…


Она на секунду замолчала, глядя куда‑то сквозь него, в прошлое.


– Из наводчицы Ирки‑картинки я в одночасье превратилась в Ирку‑резаную. После этого меня бы даже в гастроном на работу не взяли.


Григорий молчал, не зная, что сказать.


– Батя твой, Ваня Громов, подсуетился тогда, – Ира говорила спокойно, без пафоса, но в каждом слове чувствовалась тяжесть прожитого. – Не бросил. Помог деньгами, крышей. Этот «дом отдыха» – его рук дело. Я ему по гроб жизни обязана.

Она щёлкнула пеплом в пепельницу.

– Если бы не он, я бы уже давно или сбухалась, или снаркоманилась. Лежала бы где‑нибудь в канаве. Он тех залётных потом лично нашёл. Всех. Спросил по‑взрослому. После этого в городе тишина была. Вот что значит – авторитет. Не то, что нынешние…

Слово «нынешние» она произнесла с такой усталой иронией, что Джафар невольно дёрнул щекой. Он слушал, и по его телу разливалось странное, противоречивое чувство. Сначала – гордость. Гордость за отца, которого он не знал, за его силу, за верность своим людям. Образ благородного преступника, спасающего своих из грязи, ласкал его самолюбие, согревал изнутри, как алкоголь.

Но почти сразу же его пронзил острый, ревнивый укол.

«Вот как о нём говорят. Спаситель, благодетель. Папаша‑герой. А когда про тебя люди будут так говорить, Григорий? Или о тебе будут говорить только как о сыне своего отца? Как о бледной тени, живущей чужими заслугами?»

Эта мысль вонзилась в его самолюбие острее любого ножа. Он сжал стакан так, что тот едва не хрустнул в пальцах, и залпом проглотил водку. Он хотел не наследовать. Не быть вечным «сыном Вани». Он хотел стать. Стать тем, кого будут вспоминать не по родству, а по делам. Превзойти тень отца, заставить всех говорить его имя с таким же трепетом и уважением.

Бакинский, стоявший неподалёку и делавший вид, что рассматривает танцующих девчонок, одним краем глаза наблюдал за ними. Когда Ирка отвернулась, чтобы затушить сигарету, он уловил в лице Гриши эту перемену – смешение гордости, боли и злой решимости. Внутри у него холодком шевельнулось:

«Вот теперь и начнётся по‑настоящему, Джанавар…»


Этот вечер, начавшийся с показной роскоши у Бахи и продолжившийся в этом убогом, пропитанном пороком и развратом «доме отдыха», лишь подливал масла в огонь его амбиций Джафара. Он видел вокруг не лоск и власть, а грязь, боль и унижение, на которых всё это держалось. Бабы, которые смеются не потому, что смешно. Мужики, которые платят не за радость, а за иллюзию власти. Хозяева, которые считают себя богами, сидя по горло в дерьме.

И он решил, что будет не тем, кого бросают в это дерьмо, а тем, КТО бросает спасательный круг. Тому, кому потом будут говорить: «Если бы не он, я бы давно лежал в канаве».

Только так он сможет стать больше, чем просто сын. Только так он сможет заставить всех забыть, кем был до этого.

## Глава 6. Белая роза


6.1. Белая роза

Прохладный воздух апрельского утра был свеж и пьянящ. Григорий сидел за старым, потрескавшимся от времени и непогоды деревянным столом, стоявшим в глубине двора. Перед ним дымилась кружка крепкого чая, который он с непривычки заварил покрепче – в московских общагах о таком и не мечтали.

Вчерашний вечер, «культурная программа» от пацанов, оставил в душе неприятный осадок. Дымное казино Бахи с его приторной вежливостью и хищными глазами, бордель Ирки-резанной с ее вымученными улыбками и тошнотворным смрадом разврата— все это было частью «дела», холодным, грязным бизнесом. Ничего общего с шикарной бандитской жизнью, которую он видел в кино, и так яростно мечтал увидеть. Лишь серая, будничная грязь.

Он откинулся на спинку скрипящей скамьи и впервые за долгое время просто огляделся. Дом, доставшийся ему от отца, был монуметальным – крепкое двухэтажное строение с примостившимся сбоку кирпичным гаражом. И главное – его окружала жизнь.

Взгляд скользнул по старым, приземистым яблоням. Их ветви, еще голые, но уже с набухшими почками, тянулись к бледному солнцу. А над головой, оплетая весь двор ажурным кружевом, вились лозы винограда. Они тоже просыпались, готовясь выпустить первые листья.

И тут его осенило. «Отец… Он был не только лидером, “Дядей Ваней”, грозой Шелгинска. Он был еще и хозяином. Хорошим хозяином».

Григорий вглядывался в кору яблонь, в аккуратно подвязанные лозы. Это требовало времени, заботы, терпения. Каждую весну подрезать, каждое лето поливать, каждую осень собирать урожай. Это была работа, не сулящая сиюминутной выгоды, но приносящая плоды через годы.

«Или… кто-то делал это для него?» – мелькнула крамольная мысль. Может, какая-нибудь из его многочисленных «подруг» или нанятый садовник? Но нет, во всем здесь чувствовалась мужская, твердая рука. Четкий порядок, лишенный вычурности, но исполненный заботы о том, что тебя окружает.

Он представил отца – не того сурового бандита с чужих рассказов, а человека. Человека, который после каких-то кровавых «стрелок» или напряженных переговоров приходил сюда, в тишину своего двора, брал в руки секатор и подолгу возился с этими лозами. Может, именно здесь, за этим столом, он обдумывал свои ходы, глядя на засыпающий сад.

И эта простая, почти бытовая картина вызывала в Грише странное, щемящее чувство. Чувство утраты чего-то, чего он даже не успел узнать. Он вырос с образом отца-предателя, бросившего семью. А здесь, в этом дворе, он видел следы человека, умевшего создавать и хранить.

Снова перед глазами встал образ матери, не желавшей ему рассказывать о нем.

Образ женщины, вычеркнувшей из жизни отца своего ребенка, едва узнав, что он бандит.

И точно так же вычеркнувшей потом из жизни этого же сына, попавшего в тюрьму.

Григорий вспомнил их общую фотографию, которую нашел под стеклом на столе в отцовском кабинете. Мать обрезала Ивана Громова из такой же фотографии. Наверное, сейчас и его самого пообрезала на всех фотографиях.

Он сделал глоток горячего чая. Пахло землей, талым снегом и древесной корой. Пахло весной. Пахло жизнью, которая, несмотря ни на что, продолжалась. А он сидел в самом центре этого тихого, упорядоченного мира, унаследованного от загадочного отца, и чувствовал себя абсолютно чужым. Посторонним на собственной земле.

Эта мысль была горькой, но в ней таилась и какая-то надежда. Может, если он поймет, кем был его отец на самом деле, он поймет и то, кем может стать он сам.

И тут же в памяти резко всплыл другой образ из вчерашнего дня. Не воровской, не подпольный. Светлый. Аделина. Всего пятнадцать минут непринужденной беседы в ее палатке на рынке, а впечатление – как от глотка свежего воздуха после удушливой атмосферы казино. Умная, с острым, насмешливым взглядом, чувствовалась в ней какая-то внутренняя сталь. Она не была похожа на всех этих девок, крутившихся вокруг «пацанов».

И с этой мыслью на него накатила волна панической неуверенности. «Интересная женщина. Умная. Деловая. И куда ее, дурак, вести в этом захолустье? В шашлычную Дяди Жоры, на опостылевшем ей до тошноты базаре?! Ты не очаруешь, а окончательно разочаруешь ее. Она не те приехавшие покорять Москву колхозные клухи, которым «Сникерс» купи – и на все согласна. К этой женщине нужен тонкий подход. Изысканный».

В голове, словно щелкая переключателем, загорелась идея. «В армянский ресторан! Тот самый, «Армянский дворик». Говорят, там все по-богатому. Кавказское гостеприимство, живая музыка… Точно!»

Но эйфория длилась недолго. Трезвый взгляд упал на его собственную одежду – спортивный костюм, украденные у Эдика джинсы и кожаную куртку, купленную на первые деньги Карима. «А в чем? В джинсах и кожанке в ресторан?! – с внутренним сарказмом укорял он себя. – Ты бы ещё в спортивках туда пошел, Ракитин. Нужен костюм. Хороший, дорогой. И машина… «Волга» батина сойдет, она хоть и не «Мерседес», но солидно выглядит, всяко лучше, чем на такси. И…»

Он замер, и по его лицу расплылась почти мальчишеская улыбка. «И цветы. Обязательно цветы. Красные розы! 25 штук! Нет… белые! Более элегантно. Хотя…» Он вспомнил какую-то давно услышанную романтическую байку, и его осенило. «Нет! 24 красных и одна белая! Чтобы сказать: «В мире много красивых женщин, но среди всех ты – лучшая, единственная и неповторимая, как эта белая роза среди красных».

Он представил ее лицо, ее удивление, возможно, даже смущение. И в этот миг все – и вчерашнее разочарование, и давящее наследие отца, и тревоги нового статуса – отступило. Осталась лишь одна, простая и ясная цель: купить костюм, помыть «Волгу» и заказать те самые, идеальные розы. Впервые за долгое время он чувствовал не злобу, не расчет и не тоску, а предвкушение. Предвкушение чего-то настоящего. Не запах витающих впереди денег или риск бандитской работы, перед ним парила возможность… Любви.

Погруженный в эти мысли Джафар накладывал ливерную колбасу на черный хлеб, когда возле двора, отвратительно визгнув уставшими тормозами, остановился потрёпанный УАЗик цвета хаки.

Из-за руля вышел Карим, одетый в потертую телогрейку и старую шапку "Олимпиада-80". На пассажирском сиденье сидел Михундей в таком же непритязательном виде.

– Собирайся, – кивнул Карим при рукопожатии. – Дело есть.

– На рыбалку едем, что ли? – удивился Джафар, доедая бутерброд.

– За березовым соком, братан, – усмехнулся Михундей, поправляя на своем мощном торсе телогрейку, которая казалась на нем маловата.


6.2. Березовый сок


Они проехали километров сорок на север, въехав, как Григорий понял, в другую область. Карим внимательно изучал окрестности, Михундей, пересевший назад, всю дорогу сжимал кистевой эспандер, время от времени останавливая свою тренировку и прося Григория независимым взглядом оценить степень своей мускулатурной развительности.


Наконец, УАЗик, подпрыгивая на ухабах, свернул с асфальта на узкую просёлочную дорогу, зажатую с двух сторон голыми, мокрыми от апрельской сырости берёзами. Их белые стволы стояли частоколом, словно безмолвные свидетели. Карим заглушил двигатель, и в салоне воцарилась тишина, нарушаемая лишь хрустом гравия под его сапогами, когда он вышел. Место было глухое, безлюдное, идеальное для дел, о которых не рассказывают.


– Завтра будет серьёзная работа, мужики, – начал Карим без предисловий, подбирая с земли сухую палку. Он чертил ею на влажной земле, словно полководец, разрабатывающий стратегию. – Нужно угнать неприметную машину. «Копейку» или «Москвич». Вот здесь, на этом повороте, мы перекроем проезд – будем делать вид, что машина сломалась.


Он ткнул палкой в нарисованный квадрат:


– Джафар, ты будешь возиться у капота. Ты – приманка. Я с Мишей – у багажника. Когда подъедет наш «ГАЗ‑53», из кабины выйдет наш ментяра по имени Стёпа. Я его легко раню в ногу, для убедительности. В этот момент Михундей блокирует шофёру путь своей тушей.


Карим посмотрел на Джафара. Тот слушал, впитывая каждое слово, но в его глазах читалось напряжение.


– Как только Стёпа будет нейтрализован, мы с тобой идём к фургону. Под стволами заставляем охрану отдать груз. Быстро, без разговоров. Потом – протыкаем колёса «газону», прыгаем в нашу тачку и – айда в лес.


Он провёл палкой по зигзагу, уходящему в чащу:


– Там, на просеке, на заранее угнанной второй машине нас ждёт Бакинский. Перегружаем добро, первую тачку сжигаем и уезжаем. План простой. Нельзя обосраться, мужики.


Джафар, слушая, чувствовал, как по спине бегут мурашки, смешиваясь с приливом адреналина. План был дерзким, но чётким. Он выдохнул и задал вопрос, который его глодал:


– Карим, а они… вооружены?


Карим хмыкнул, ломая палку о колено.


– Пистолеты и один калаш на четверых. Обычный набор для такой перевозки.


Джафар ощутил холодный комок страха под ложечкой. Автомат менял всё.


– А если… они палить начнут? – его голос прозвучал чуть выше обычного.


Карим посмотрел на него тяжёлым, испытующим взглядом, но в его глазах не было насмешки. Он видел естественный страх новичка.


– Не начнут, – отрезал он спокойно и обречённо. – Со Стёпой договорено всё. Он свой. Это спектакль. «Берёзовый сок». Но стволы у нас тоже будут, с голой жопой на амбразуру не полезем.


Эти два слова – «Берёзовый сок» – прозвучали как пароль. Кодовое название операции, означавшее, что один из своих всё подстроил. Страх в глазах Джафара начал медленно отступать, сменяясь азартом.


– А что за груз в «газоне», Карим? – снова спросил он, уже увереннее.


Карим носком ботинка стёр свою схему с земли, медленно обвёл их обоих взглядом – суетливого Джафара и молчаливого Михундея, – и на его лице появилась редкая, хищная ухмылка. Золотые коронки блеснули в сером свете дня. В глазах Джафара вспыхнул тот самый огонёк, который Карим ждал – не просто интерес, а жажда. Жажда своего куска.


– Хороший груз. Очень хороших денег стоит.


Больше ничего объяснять не требовалось. Этой фразы было достаточно. Все трое – старый волк, молодой хищник и молчаливый медведь – ощутили одну и ту же волну уверенности в завтрашнем успехе. Воздух пах влажной землёй, весной и приближающейся добычей. Пахло большими деньгами.


Карим открыл заднюю дверцу и вытащил две алюминиевые канистры, всучив одну Джафару, а вторую – Михундею.


– Идите, сока наберите, а то, в натуре, будто зря ехали. Смотрите, сколько банок понаставили вокруг. Всё не выливайте только, не мы ставили. Людям тоже оставьте.


Березняк вокруг был утыкан трёхлитровыми банками. В коре у многих деревьев торчали вбитые ещё с осени железные трубочки, по которым в стекло медленно капал прозрачный, как вода, сок.


– Во, сервис, – хмыкнул Михундей, подмигнув. – Натуральный продукт, бля, от матушки природы. Без нитратов.


Они разошлись к стволам. Григорий снял первую банку, осторожно перелил сок в канистру. Жидкость прохладно плеснулась внутри, пахло сырым деревом и чем‑то детским, забытым.


– Слышь, Джафар, – донеслось из‑за соседней берёзы, – ты в Москве у себя вообще берёзовый сок пил хоть раз? Или у вас там одно шампанское по утрам?


– В общаге наше шампанское – краснодарский чай из подгоревшего чайника, – буркнул Джафар. – Какой, нахер, сок. Мать иногда могла достать, но брала в основном томатный, а я терпеть его не могу. Заставляла пить стаканами, для здоровья полезно.


– Ну, вот, видишь, а тут у тебя, – Михундей потряс банкой, – санаторий, бля. Курортное лечение. Свежий воздух, природа…


Минут через десять обе канистры оказались почти полными. Михундей, довольный, подхватил обе – по десять литров каждая – в руки, поднял, как гантели, и, поворачиваясь к машине, пошёл назад, нарочито раскачивая их, качая на ходу бицепсы.


Карим, закуривая у капота, скосил на него глаз, усмехнулся:


– Смотри, Мишаня, ещё чуть‑чуть перекачаешь мышцу – и лопнешь к хуям. Кто меня тогда от всяких уродов прикрывать будет?


– Телки без ума от мощного мужского торса! – не услышав его прикола продолжал Михундей, ещё сильнее напрягая руки. – Видал, как Шварц в «Коммандо»? Вот это я понимаю – мужик! Сильвестр тоже неплох.


Григорий, шагая рядом, держа сигарету в одной руке, другой демонстративно хлопнул по карману куртки:


– Телки, Мишаня, без ума вот от этого, – он снова шлёпнул по карману. – Чем у мужика бумажник толще – тем больше баб вокруг него. А бицепс у тебя или пузо – им до лампочки. Правильно говорю, Карим Мухамедович?


Михундей расхохотался, не переставая «качать» сок:


– За деньги любой дурак может, – глянул он на него с ухмылкой. – Без обид, братан. Настоящий кайф – когда и сотку жмёшь, и баба сама к тебе липнет, не за бабки, а за вот это, – он гордо дёрнул плечами.


– Сотку жать будете завтра, если всё по плану пойдёт, – отрезал Карим. – Всё, спортсмены, хорош цирк устраивать, грузитесь.


После рекогносцировки УАЗик, подпрыгивая на колдобинах, катил обратно в Шелгинск. Джафар, глядя в запылённое стекло на уходящий лес, мысленно уже был в городе. В его голове крутились обрывки фраз для предстоящего свидания, он представлял, как всё пройдёт.


Наконец, он нарушил молчание, обращаясь к Кариму, который молча курил, стряхивая пепел прямо на пол салона:


– Скажи, Карим, а где тут у вас… приличный костюм достать можно? Ну, типа таких, как ты носишь.


Карим медленно повернул к нему голову, оценивающе оглядел его спортивный костюм, и в уголках его глаз заплясали смешинки:


– Чё, надоело в трениках бегать? – он хрипло рассмеялся. – Наконец‑то. А то выглядишь как шпана какая‑то. Вот, Мишаня, – он ткнул пальцем в сидевшего на заднем сиденье Михундея, – бери пример с человека, чувство вкуса и стиля что надо! А ты даже на свадьбу в адидасе пойдёшь!


Михундей лишь фыркнул:


– Да манал я эти ваши «спинжаки»! Мне в спортивках зашибись! Я за шесть лет в армии заебался эти галстуки с рубахами гладить и стрелки выводить.


Все коротко рассмеялись. Но Михундей, уловив задумчивое выражение лица Джафара, присвистнул.


– Слышь, братан, погоди. Ты на свиданку, что ли, костюм‑то напялить собрался?


Джафар смущённо потупился, будто школьник, пойманный на невинной шалости.


– Ну… есть одна знакомая. Хочу в ресторан пригласить. В «Армянский дворик», что ли.


Михундей оживился, как будто ему сообщили самую интересную новость за месяц.


– Вооо! Красавчик! – он свистнул. – Видали, Шеф? Две недели как в городе, а уже подругой обзавёлся! Не тяни, колись, я её знаю?


Джафар пытался отшутиться, сделать вид, что это несерьёзно, но Михундей не унимался. В шутку он ткнул Джафара кулаком в плечо, по‑дружески, но крепко.


– Не перестану, пока не расскажешь! Давай, выкладывай!


Поддавшись на напор и общее настроение, Джафар сдался, стараясь говорить как можно небрежнее:


– Да Аделина там… с рынка. Вроде интересная барышня.


– Аделька? – лицо Михундея расплылось в одобрительной ухмылке. – О, она чёткая, внатуре! Вылитая Наташа Королёва, я тебе говорю! Толковая деваха, дело своё знает. Сам бы подкатил, да не хочу заморачиваться – ей серьёзные отношения нужны. Не моя тема.


Пока Михундей развивал свою теорию о «темах», Карим, сидевший за рулём, молча слушал. Его мозг уловил не просто интерес в голосе Джафара, а что‑то большее – ту самую уязвимость, которая в их мире была смертельно опасной.


Когда веселье немного утихло, Карим сказал, не отрывая глаз от дороги. Его голос прозвучал спокойно, но веско, как приговор:


– Портного я тебе своего посоветую, Боря Циммерман. Достойный мастер, партхозактив обшивал и всяких ответработников. Батя твой, к слову, у него же одевался. Костюм сошьёт – загляденье. Но запомни, Григорий, одно правило. – Он на секунду повернулся, и его взгляд был серьёзным и тяжёлым. – Смотри, не зацикливайся сильно на ней. Женщина – это хорошо. Но когда мужик становится зависимым от неё – ему крышка. Разум должен быть холодным. Всегда. Не забывай чердак бабой перед делом.


В УАЗе на секунду повисла неловкая тишина. Михундей перестал ухмыляться.


– Ресторан – это, конечно, красиво, но особо долго там не светись. Армен человек старых понятий, грамотный вор, он беспредела на своей территории не допустит. Но всё, что происходит ЗА стенами «Армянского дворика», его не касается. Ухо востро держи, не лезь в залупу, но и себя в обиду не давай. Если молодняк армянский выёбываться начнёт – не ведись, будь умнее.


Джафар отвернулся к окну, кивнув, но в душе пропустив слова старого бандита мимо ушей. Он видел лишь романтический образ «Наташи Королёвой» с рынка и думал о предстоящем свидании, предупреждение Карима показалось ему лишь старческим брюзжанием. Он не мог и предположить, что холодный разум, о котором говорил Карим, был единственным, что стояло между ним и пропастью, в которую он так стремительно нёсся, думая, что летит к счастью.


6.3. Жизнь развела


Автомобильный гараж на окраине Заречья пропах машинным маслом, пылью и бензином. Кислицын Александр Васильевич, он же Кислый, был человеком‑призраком. Невысокий, сухопарый, в очках с толстымизами, он напоминал скромного бухгалтера. Но за этой невзрачностью скрывался один из самых изворотливых умов шелгинского криминала. В годы СССР он проворачивал аферы с дефицитом, подделывал документы и справки, а когда грянули новые времена, легко переквалифицировался в оружейника и контрабандиста. Его принцип был прост: «Любой каприз за ваши деньги, кроме политики». Улики против него имели привычку исчезать, а свидетели – менять показания.


Карим, оставив машину в тени, вошёл в гараж. Кислый, копавшийся в ящике с запчастями, обернулся и беззвучно улыбнулся, обнажив редкие жёлтые зубы.


– Карим Мухамедович! Давненько не виделись. По старой памяти зашли или по делу?


– По делу, Саня. Нужно пару инструментов. Надёжных. Три штуки.


Кислый развёл руками, указывая на почти пустой сейф.


– Времена, брат, не те. Раньше под заказ работал, а сейчас – кто первый пришёл, тот и тапки надел. Каждый день кто‑то за инструментом заходит. Бизнес пошёл бойкий, хоть и рискованный. – Он достал два «Макарова» и старый, но ухоженный ТТ, положил на верстак. – Вот всё, что есть по‑серьёзному. Расходные материалы – вот, – Кислый положил на каждый пистолет по магазину.


Пока Карим проверял затворы, Кислый философствовал:


– Порядки новые, а люди те же. Только жаднее стали. И глупее, – он покачал головой, протирая линзы очков. – Раньше вор был вором, мент – ментом. А сейчас… молодёжь пошла. Им лишь бы порвать рубаху на груди, покричать, какой он крутой. Понятия не уважают. Стариков не слушают. Думают, если пачкой баксов махнул, он уже хозяин жизни. А в итоге – мясо. Просто мясо для большой мясорубки.


Карим молча кивнул, понимая, что Кислый, сам того не ведая, только что описал Джафара.


– Жизнь такая, Саня. Крутиться надо, – сказал он, передавая пачку купюр.


– Это точно, – вздохнул Кислый, провожая его. – Крутимся, как белка в колесе. Только колесо‑то это на маховик похоже… того и гляди, разорвёт.


Карим молча вышел, держа в руке пакет с пистолетами. На мгновение ему показалось, что он уже слышит тот самый металлический скрежет разрывающегося маховика. И знал, что его осколки полетят в том числе и в него.


В это же время «Волга» Джафара с Михундеем за рулём подъезжала к ателье в Старом городе. Мастерская Бори Циммермана была островком старого мира: запах сукна, ниток и нафталина, стеллажи с рулонами дорогих тканей, старое зеркало в резной раме, в углу – пара немецких швейных машинок, которым было лет больше, чем Михундею и Джафару вместе взятым.


Сам Боря, щуплый старичок в жилетке и с лентой мерки на шее, выскочил из‑за прилавка, как только дверь звякнула колокольчиком. Увидев Григория, он буквально расплылся.


– А‑а, Григорий Иванович! – он почти пропел это «Иванович», вкладывая в отчество всё возможное уважение. – Наконец‑то! Наследник, можно сказать, вернулся! – Он суетливо потёр руки. – Карим Мухамедович говорил, вам костюм нужен, с иголочки. Для важных встреч!


Он метнулся к вешалке, одним движением снял с неё старый серый пиджак, застелил им стул, будто для дорогого гостя.


– Присаживайтесь, отдыхайте с дороги, Григорий Иванович. Чай? Кофе? – Он заглядывал тому в лицо снизу вверх, глаза блестели услужливым огоньком. – Для сына Ивана Дмитриевича у меня всё самое лучшее, вы ж как родной тут. Ваш отец у меня, помнится, все костюмы шил…


Гриша неловко повёл плечом, смутившись.


– Да бросьте вы, Дядь Борь, какой я вам Иванович, вы мне в деды годитесь… Просто Гриша, хватит этих… – он поморщился, подбирая слово, – реверансов.


– Ты чё, – негромко пихнул его в плечо Михундей, так, чтобы Циммерман не услышал. – Всё правильно, так и должно быть. Ты ж не хуй с горы. Привыкай.


Григорий хотел возразить, но встретился взглядом с Бориным почтительным, чуть заискивающим выражением – и замолчал. Он снова ощущал себя не Джафаром, и даже не Григорием Ракитиным, а вечным «сынком», и его это начинало ужасно раздражать.


– Как скажете, Гриша, как скажете, – покорно закивал Циммерман, ловя каждое слово. – Разве я спорю? Я человек маленький. Но вы для нас – как родные.


На пошив нового костюма должна была уйти минимум неделя кропотливого труда, а он нужен был уже сегодня вечером, портной вышел из положения со всей еврейской смекалкой – решил подогнать уже имеющийся. Он выносил завёрнутые в целлофановые чехлы костюмы нужного размера, и, перебрав с десяток вариантов, наконец все трое утвердили тот, который понравился сразу всем – тёмно-серый, цвета мокрого асфальта, однобортный, на двух пуговицах. Спустя пару минут Боря уже обвивал Григория сантиметром, шурша лентой вокруг шеи и грудной клетки.

– Костюм отличный, размер, правда, вам великоват, это на пятьдесят шестой, но мы это все быстренько исправим… – он зажимал булавками боюки, провёл по ним ладонью. – Ткань прекрасная – итальянский кастор, легкий, как пух, но тёплый… Вещь, а не ткань. Для вас – только лучшее, Гриша. За сам костюмчик сто, и за работу, будьте любезны, сколько не жалко старому еврею. – Циммерман улыбнулся, поправляя очки.


– Лучше делай так, чтобы с жопы не свисало, в плечи не впивалось, дядя Боря, – вмешался в разговор Михундей, давая совершенно ненужные советы. – А то наш сын Вани как душара зелёный в новой парадке будет.


– Я‑я, конечно, конечно, – быстро закивал Боря. – По фигуре, по фигуре, я же знаю, как сделать, чтоб сидело, парни, я этим делом занимаюсь уже почти полвека… Видели нашего первого секретаря райкома товарища Волкова? А кто товарищу Волкову шил костюм? Боря Циммерман!


Пока он работал, Михундей, развалившись на потертом диванчике, решил просветить Джафара:


– Слушай сюда, главное – уверенность. Подходишь к ней, берёшь её за руку, смотришь в глаза и говоришь: «Слышь, малышка, а давай замутим нереальную любовь?» Всё, она твоя! Проверено. Бабы это любят, когда нахрапом.


Джафар, стоя с разведёнными в стороны руками, поморщился. Его голова и так была забита куда более серьёзными проблемами.


– Мишань, спасибо, конечно, но мне не пятнадцать лет. У меня… уже были серьёзные отношения.


– А чё было‑то? – оживился Михундей. – А чё разошлись? Накосячил, да? Изменял, что ли?


Вопрос, заданный из простого любопытства, вонзился в висок, как раскалённая спица. Перед глазами поплыло, закружилось. Он видел не ателье, а их с Людкой кухню в квартире. Запах её духов смешивался с запахом варёной картошки. Она смеялась, а он надевал на себя отглаженный ею китель.


Ткань шипела под руками портного, как змея. Он стоял с разведёнными руками, словно распятый, чувствуя, как будущий пиджак сдавливает его грудную клетку. Голос Миши доносился будто из‑под толстого слоя воды: «…Накосячил…».


И теперь он был здесь, в ателье криминального портного, и с него снимали мерки для костюма за сто долларов. А вечером у него свидание с другой женщиной. С Аделькой. Чувство жгучей тоски и стыда сдавило ему горло. Он чувствовал себя предателем. Предателем памяти Люды, предателем самого себя, того честного курсанта Ракитина, которым он когда‑то был.


– Мы не расходились, – печально ответил он, отводя взгляд в сторону. – Жизнь… развела.


Михундей хмыкнул, чувствуя, что это больная тема, и не желая копаться в чужой драме.


– Ну, жизнь, она такая… – буркнул он, доставая пачку сигарет. – Бывает.


Он щёлкнул зажигалкой, но Циммерман тут же всполошился:


– Мишенька, родненький, только не здесь! Ткани ж дорогие, всё табаком провоняет, а если, не дай Бог, загорится – мне ж хана! Вот, в коридоре покури, на лестнице.


– Сидит тут, блин, Версаче шелгинский, – проворчал Михундей, грузно поднимаясь, и нехотя направляясь в сторону туалета. – Ткани ему поджигают, понимаешь… Пойду, на троне посижу…


Джафар же в какой‑то момент почувствовал, что в груди нехорошо защемило. Становилось душно – не то от духоты, не то от воспоминаний.


– Дядь Борь… – выдавил он. – Я это… отскочу на минутку, тоже перекурю, а? Чё‑то сердце прихватило.


– Конечно‑конечно! – засуетился Циммерман. – Вы отдыхайте, Гриша, воздухом подышите. Я тут пока брюками займусь… Не волнуйтесь, всё будет в лучшем виде.


Он чуть ли не поклонился ему в спину. Гриша надел спортивки, чувствуя, как подташнивает, вышел в узкий коридор и спустился по скрипучей деревянной лестнице на улицу.


Старый город жил своей неторопливой жизнью: где‑то хлопнула дверь, на соседнем балконе затарахтело ведро. Асфальт был в мелких трещинах, вдоль бордюра – лужи талой воды, в которых отражались кривые фасады довоенных двухэтажных домов. Он закурил, сделал глубокую затяжку, пытаясь прогнать навязчивый образ Люды с кастрюлей в руках. Неспешно выдохнул – дым поплыл к белесому весеннему небу.


Со стороны центра, рывком вывернув из‑за поворота, появилась знакомая вишнёвая «девятка». Запел на всю улицу Цой, выхлоп бахнул у ямки. За рулём – характерная фигура: черноволосый, в кожанке. Диклофос.


Машина уже почти миновала ателье, когда Григорий машинально поднял руку, махнув, приветствуя приятеля.

Диклофос его не заметил. Он смотрел вперёд, прикидывая, как проскочить перекресток, и «девятка», добавив газу, покатила дальше, в сторону гаражей, где у Волошина водились свои дела.


Гриша опустил руку и сам себе усмехнулся:


«Ну и ладно. Меньше глаз – спокойней спишь».


Он докурил, раздавил окурок носком ботинка о мокрый асфальт и, собравшись, вернулся в ателье, где его уже ждали сантиметр, итальянский кастор и новая, чужая жизнь, в которую он пытался втиснуться, как в ещё не подогнанный по фигуре костюм.


6.4. Паршивая овца


Гараж таксопарка Аурела пах бензином, старыми «Волгами» и деньгами. Вдоль стен стояли перекошенные машины, на гвоздях висели замасленные комбинезоны, из телевизора в углу ухоженная женщина рассказывала об успехах приватизации.


Диклофос, стараясь придать своему лицу как можно более безразличное выражение, молча протянул тонкую пачку долларов.


– Как и договаривались, – хмуро сказал он. – Остатки за «Ауди».


Левон, не спеша, взял деньги, шлёпнул пачку о ладонь, пересчитал ловкими пальцами. Лицо его не выражало ни довольства, ни злости – обычная скучающая маска человека, привыкшего к чужим деньгам. Он щёлкнул замком сейфа, убрал купюры внутрь, но закрывать дверцу не спешил.


– Машину мою уже не спасти, – лениво заметил он, глядя куда‑то мимо. – Карим ею с Игорёней Мусорским рассчитался. За то, что тот твоего друга, Джафара, из камеры ЛОВД выдёрнул. Твой косяк, братан, базару нет.


Диклофос дёрнул щекой. Он и так знал про эту сделку, но слышать, как ему это высказывают, тычут мордой, словно нашкодившего кота, было неприятно, как наждачкой по зубам.


Аурел щёлкнул пеплом в стоящую рядом жестянку, сделал затяжку и только потом продолжил:


– Деньги деньгами, братан, а дело у меня к тебе есть. Серьезное дело. Кроме тебя его сделать некому.


Он ухватил из сейфа ещё одну пачку – чуть потолще только что убранной, – и, не глядя, сунул обе Диклофосу в ладонь.


– Это тебе. Аванс. Чтобы не думал, что я тебя в чистую в блудняк загоняю. Я свои бабки тоже на воздух не кидаю.


Тёплые от сейфа купюры обожгли пальцы. Дима машинально сжал пачку, чувствуя, как что‑то в груди неприятно переворачивается.


– Появился один урод среди маршрутников, погоняло Чебурашка, – спокойно продолжил Аурел, словно речь шла о смене масла в двигателе. – Мало того, что платить не хочет – он ещё и остальных подначивает. Паршивая овца, знаешь ли, всё стадо баранов портит. Бараны начинают дохуя и не по делу мычать. Слов этот урод не понимает, угроз – тоже. Кончать его надо. Быстро и тихо.


Диклофос почувствовал, как у него похолодело внутри. Он привык к наездам, к угрозам, к силовому «решению вопросов», легко мог ввязаться в драку и свернуть парочку рож. Но убийство… Холодное, расчётливое убийство своего же, русского мужика, который просто не хотел платить…


В Афганистане было проще – там были враги, чужие. Обезличенный противник в лице замотанных в тряпки «духов» казался молодым советским пацанам инопланетянами или пришельцами из далёкого средневековья. К ним не могло быть жалости или сострадания. Здесь же – свои, цивилизованные люди, такие же, как и ты.


В голове у бригадира возникло лицо того самого «чебурашки» – не абстрактного уродца в чалме, а обычного мужика лет сорока, с обветренной кожей и усталыми глазами шофёра. Такого же, как его отец, двадцать лет откатавший на «Икарусе». Он представил, как тот пьёт чай из китайского термоса в кабине своего ПАЗика, думая о семье, о долгах. А он, Диклофос, стреляет ему в голову через лобовое стекло, обагряемое брызгами крови… И ему стало физически дурно.


– Левон, я не знаю… – начал он неуверенно. – Давай наедем на него конкретно, пацанов возьму, в лес его вывезем, шуганём. Но так сразу мочить…


– Братан, – Аурел положил ему на плечо тяжёлую, словно из свинца, руку. Его голос стал тихим и вкрадчивым, как шипение змеи. – Мы с тобой не шпана с района. Мы – деловые люди. И у нас свои правила. Ты думаешь, мне охота? Но если один посмел – завтра десять сделают то же самое. Рухнет вся система. И нам с тобой конец.


Он чуть наклонился вперёд, в упор глядя Диме в глаза.


– И не забывай, – мягко добавил он, – после той аварии, когда ты с Михундеем мою тачку в хлам ушатал и встречу с Джафаром провалил… Карим рвал и метал. Говорил – выкинуть тебя на мороз, чтоб другим неповадно было. А я что? Я тебя отмазал. Сказал – Дима парень правильный, головой за него отвечаю. Я за тебя, брат, горой стоял! И что теперь? Моё слово, выходит, фуфлом было?


Он кивнул на пачку в руке Диклофоса:


– Машины нет. Карим её Мусорскому скинул. Мне за неё только половину дал. Вторую ты мне принёс. А я тебе сверху ещё почти столько же кладу. Я тебя в долгу не держу, но честь имею. И ты должен её иметь. Порешаешь с этим мужиком – и квиты мы. Чистые перед людьми и перед делом.


Слова Аурела впились в него, как крючок в губу рыбы. Чувство вины за тот позор, за разбитую «Ауди», и бандитская «честь», в которой его сейчас методично топил Левон, сдавили горло тугим удавкой. Сомнения были раздавлены этой кривой, но неумолимой логикой.


Пачка денег в руке вдруг стала тяжёлой, словно не из бумаги, а из свинца.


Он сглотнул горький ком, чувствуя, как влажнеют и холодеют ладони. Он больше не был бригадиром, он был мальчишкой, которого брали на слабо, словно в пятом классе. Но сейчас ему нужно было залезть не на трубу котельной, а убить человека.


– Ладно, – выдавил он почти беззвучно, глядя куда‑то в сторону, в масляное пятно на бетоне. – Где он обитает, этот… Чебурашка?


Аурел усмехнулся и протянул ему смятый листок. Диклофос взял его. Бумага обожгла пальцы, будто была раскалённой.


– Тут всё, – сказал Левон. – Маршрут, время, точка. Узнаешь его сразу – он в натуре на Чебурашку похож, такой же лопоухий. Сделай все чётко – тихо, мирно, без сучка и задоринки. Я в тебя верю, братан.


Он щёлкнул замком сейфа, будто ставя точку.


Диклофос вышел из гаража, и его ослепило яркое, безразличное солнце. Где‑то на улице смеялись дети, кто‑то в соседнем боксе слушал «Ласковый май» из хриплого магнитофона. Мир жил своей обычной, глупой и прекрасной жизнью.


А он стоял, зажав в кулаке бумажку с номером ПАЗика и прижимая к боку тяжёлую, предательски шуршащую пачку аванса, и чувствовал, как дверь в ту, прежнюю жизнь, с грохотом захлопнулась у него за спиной. Внутри осталась только тишина и холодная, липкая грязь, въедавшаяся в душу.

Он только что согласился стать киллером.


6.5. Свидание

Идеально вымытая и натертая до зеркального блеска белая «Волга» ГАЗ-24-10 притормозила у цветочного павильона, чья выцветшая вывеска изображала пышный, но безвкусный букет. Заведение это было скромным, но всем в Шелгинске известно было – весь цветочный бизнес в городе, от ларьков до теплиц, держал клан Погосяна.

Из машины вышел Джафар. На нем был безупречный костюм темно-серого цвета, сшитый для него каримовским портным Борей Циммерманом. Костюм сидел безукоризненно, подчеркивая широкие плечи и мужественную фигуру. Он был воплощением нового криминального шика, но в его глазах читалась не уверенность, а скорее нервная решимость. «С ней все будет по-другому, – убеждал он себя, глядя на свое отражение в стекле машины— Я не допущу прежних ошибок. Я сделаю ее счастливой. Я докажу…» Он не договорил, даже мысленно, кому он должен это доказать. Самому себе. Той, что навсегда осталась в той комнате. Или Богу, в которого никогда не верил.

В павильоне царил густой, сладковатый запах цветов и влажной земли. За прилавком стоял седой, как лунь, армянин с лицом, испещренным морщинами, но с пронзительными, живыми глазами. Это был Сурен, дальний родственник Погосяна-старшего, «цветочный барон» Шелгинска.

– Молодой человек, что желаете? – спросил Сурен, оценивающим взглядом скользнув по костюму и машине за спиной гостя.

– Букет, – коротко бросил Джафар. – Двадцать четыре красные розы. И одну белую.

Сурен медленно, с достоинством достал из ведра охапку алых роз.

– Бери двадцать пять красных. Это красиво. Символично. Полный комплект. Это я тебе говорю, Сурен. Любого спроси – ответят "Лучше Сурена в цветах никто не понимает!"

– Нет, – Джафар покачал головой, его голос стал тверже. – Мне нужно именно двадцать четыре красных. И одну белую. Я точно знаю, что мне нужно.

Сурен нахмурился. Он не привык, чтобы ему указывали в его же владениях.

– Молодой человек, я занимаюсь цветами дольше, чем вы живете на свете. Двадцать пять красных – это гармония. А так… это просто набор цифр.

Между ними повисло напряженное молчание. Это был не спор о цветах. Это был поединок амбиций на нейтральной, но символически важной территории.

– Уважаемый Сурен, – Джафар сделал шаг вперед, и его взгляд стал тяжелым, «каримовским». – Я точно знаю, что мне нужно! Это символично, Сурен, типа послание женщине – ты лучше всех в мире, как белая роза среди красных!

– Ах ты романтик какой, джан! Прям Роберт Де Ниро! – неожиданно одобрительно рассмеялся Сурен. Он понял, что имеет дело не с простым щеглом в дорогом костюме, а с человеком, привыкшим добиваться своего. Он щёлкнул пальцами, и пошел к холодильнику, весело бормоча что-то на армянском.

Он начал подбирать цветы. Джафар же, к его удивлению, придирчиво рассматривал каждый бутон, проверяя, нет ли на лепестках темных пятен или следов увядания. Он подносил их к лицу, вдыхая аромат, словно выбирал не розы, а бриллианты.

В итоге, потратив на выбор минут двадцать, он одолел «цветочного барона». Сурен, сжав губы, молча завернул двадцать четыре идеальные алые розы и одну белоснежную в один целлофановый рулон.

Джафар щедро расплатился, не глядя на сдачу, и вышел, неся шикарный букет. Он не просто купил цветы. Он провел небольшую, но показательную операцию, продемонстрировав свою волю.

Он и не предполагал, что не прошло и часа, как по всему Шелгинску, от «Армянского дворика» до задней комнаты у Дяди Жоры, пополз шепот: «Слышали? Джафар, сынок Дяди Вани, у Сурена цветы с пристрастием выбирал. Двадцать четыре красных и одну белую. Идет на свидание. Интересно, к кому?»

Его личная жизнь стала публичным достоянием.

Дорога на рынок «Меркурий» показалась Джафару вечностью. «Она меня пошлет. Вчера она была так холодна… Мы говорили всего полчаса! Я выгляжу как последний идиот с этими цветами! Надо было сначала позвонить, договориться…» Он уже представлял, как все торговцы будут показывать на него пальцем.

Подойдя к палатке с косметикой, он застыл в нерешительности, зажав шикарный букет за спиной. Аделина пересчитывала товар, ее лицо было сосредоточенным.

– Аделина Маратовна… – начал он, голос чуть не подвел. Она обернулась, удивленно подняв брови.

– Григорий? Что вы здесь?

– Да так… проходил мимо. – Он чувствовал, как горит лицо. – Погода сегодня… ничего.

И, не в силах больше терпеть, он резким движением вынес из-за спины букет. – Это… вам. В знак уважения. Хочу пригласить вас сегодня в ресторан!

Аделина отшатнулась, ее глаза расширились от изумления.

– Что? В ресторан? Григорий, я даже одета неподходяще! Ты в шикарном костюме, а я в джинсах и футболке!

«Она не отказала! Она говорит об одежде!» – ликующий внутренний голос просигналил Джафару.

– Я тебя домой на Волге завезу! Переоденешься! – быстро парировал он, уже чувствуя прилив уверенности, и перейдя вслед за ней на "ты".

Аделина, мысленно костеря себя, полковника Серегина и всю эту авантюру, вынуждена была сдаться. Приказ был превыше всего. «Надо завоевывать его доверие. Любыми способами», – безжалостно напомнил ей внутренний голос, заглушая голос женщины.

Он отвез ее домой и, оставшись ждать в машине, устроил себе строгий внутренний инструктаж, разговаривая с собственным отражением в салонном зеркале: «Молодец, Гриша, так держать! Никаких похабных анекдотов и разговоров о «работе», она тебе не какая-то колхозная клуха! Побольше расспрашивай о ней, пусть почувствует твой интерес! И ради всего святого, не лезь к ней целоваться первым! Только в щечку, и то, если позволит!»

Аделина, стоя в своей скромной квартире, с ненавистью смотрела на платье, которое надела всего раз – на свидание с погибшим мужем. «Ненавижу. Ненавижу его, ненавижу эту игру…» Но перед глазами встало суровое лицо полковника Серегина: «Ваша задача – войти в доверие. Любыми способами». Она глубоко вздохнула, давая себе установку: «Соберись, Катя, – сурово приказала она себе. – Это работа. Пообщайся с ним, побольше разузнай о нем, о его делах. Никаких намеков, будь недоступной, но не настолько, чтоб это свидание было последним. Может, даже позволю ему держать меня за руку. Фу… Но никаких поцелуев! Ни в коем случае. Это красная линия». Она надела платье, ярко накрасилась, начесала волосы, невольно усилив сходство с Наташей Королёвой – милой и беззащитной.

Когда она вышла, Григорий буквально выпрыгнул из машины, с рыцарской галантностью открыл ей дверь и усадил на переднее сиденье.

Ресторан «Армянский дворик» встретил их ослепительным блеском. Яркая вывеска, внутри – богатая отделка красным деревом и золотом, приглушенный свет, живые пальмы в кадках. Метрдотель, улыбаясь, бросил взгляд вглубь зала, в темную нишу, где смутно угадывались силуэты. Оттуда последовал едва заметный кивок. «Добро пожаловать, Григорий Иванович! Для вас как раз освободился лучший столик». Фраза «как раз освободился» резанула слух. Его ждали. Значит, его визит не был спонтанным – о нем уже знали. По спине пробежал холодок. Он был как актер, вышедший на сцену, зная, что все зрители – его враги. Но отступать было поздно. Он кивнул и пошел за метрдотелем, чувствуя на себе десятки недружелюбных взглядов.

Их усадили за столик рядом со сценой, где музыканты исполняли песню Александра Серова. Свидание началось.

Джафар чувствовал себя актером на сцене. Каждое его движение – взмах руки, приглашающий официанта, спокойная улыбка – были отрепетированы и идеальны. Внутри все сжималось в комок, но маска «успешного Григория Ивановича» не давала трещин. Он говорил комплименты, расспрашивал Аделину о ее детстве, и сам поражался, как естественно лгут его губы.

Аделина, в свою очередь, ловила его на мгновениях странной, не свойственной бандиту грусти в глазах, когда он замолкал. «Очнись, дура! – сурово одергивала она себя. – Это манипуляция. Убийца и бандит не может грустить. Он может только притворяться». И она снова надевала маску заинтересованной, немного смущенной девушки, позволяя ему держать свою руку и чувствуя, как от этого прикосновения по спине бегут мурашки – не от волнения, а от омерзения, смешанного с леденящим душу профессиональным азартом.

С другого конца зала, из-за столика в тенистой нише, за ними внимательно наблюдали двое – Армен Погосян и его старший сын Карен.

– Так вот он какой, сын Ваньки, – тихо проговорил старший Погосян, попивая коньяк. – И барышня неплохая у него.

– Молодой, горячий – усмехнулся Карен. – Пришел один на нашу территорию. Наглость так и прёт.

– Молодой, горячий… и несчастный. Смотри, Карен, как он за руку ее держит – будто боится, что она рассыплется. Такие долго не живут. Жаль, Ванька не увидел, во что превратили его сына.

Открытого конфликта между ОПГ не было. Существовал хрупкий статус-кво с жестко очерченными границами. Появление Джафара в одиночку в «Армянском дворике» могло быть расценено как вызов. Но было одно неписаное правило, сильнее любых договоренностей – на человека, пришедшего с женщиной, не нападают. Это было ниже всяких понятий. Так что пока они были в безопасности, оставаясь объектом пристального, оценивающего внимания.

## Глава 7. Синица в руках


7.1. Разговор по душам или чистосердечное признание


Зал ресторана оглушал. Яркие мигающие гирлянды, громкая зажигательная музыка, запах дорогих духов, жареного мяса и чего-то чужого, враждебного. Григорий, сидя за лучшим столиком, чувствовал себя как на арене. Каждый мускул его лица был напряжен в усилием казаться расслабленным. Он был «крутым Джафаром», новым лицом шелгинского криминала, и он пришел в логово конкурентов – в ресторан Погосяна.


«Не опозорься, идиот, – стучало в висках. – Все смотрят. И армяне, и она. Не урони лицо. Улыбайся. Будь хозяином положения». Он поймал на себе несколько тяжелых, оценивающих взглядов. Один из постояльцев, похожий на горного орла, долго и безразлично смотрел на него, перебирая толстые чётки. Джафар встретился с ним взглядом и медленно, почти незаметно кивнул, приветствуя его как равный равного. Внутри все сжалось в комок, но внешне – лишь легкая улыбка. «Понятия, блин… Не покажи слабину».


Напротив сидела Аделина. Внешне – просто очаровательная девушка, впечатленная вниманием важного мужчины. Внутренне – сканер, считывающий каждую деталь.


– Спасибо, что пригласил, – сказала она, улыбаясь. – Место… колоритное.


– Самое лучшее в городе, – парировал Джафар, делая глоток вина. Рука чуть дрожала. «Держи себя в руках, придурок!»


– Расскажи о себе, – начала она, мягко запуская разведку. – Я почти ничего о тебе не знаю. Ты говорил, что ты из Москвы?


«Сейчас, главное – не соврать. Но и правду говорить нельзя».


– Да, из Москвы, – кивнул он.


– И чем же ты там занимался? – её взгляд был искренне заинтересованным.


И тут его подвело нервное напряжение и желание казаться «честным парнем» перед этой удивительной женщиной.


– С августа на автобазе работал, а до этого три года в Бутырке, тоже баранку крутил, на “бесконвойке”, – выпалил он и тут же внутренне содрогнулся. «Твою мать! Мудак! Кто такое на свидании говорит?!»


Аделина не моргнула и глазом. Оперская выдержка взяла своё.


– Ох… – сделала она сочувственное лицо. – А за что, если не секрет?


Джафар вздохнул. Раз уж понеслось… Пусть принимает его «чистосердечное признание»:


– Раньше я… был сержантом милиции. А потом… – он нахмурился, – в тюрьму попал на три года. Там с оружием было… Ладно, давай не будем о печальном.


В глазах Аделины что-то дрогнуло.


Бывший мент. Интересно. Очень интересно. Мысль пронеслась со скоростью пули. Что же он такого наделал, что его выгнали? Попал под статью… Какую? 172-ю, халатность? 219-ю, небрежное хранение? 251‑ю, нарушение правил хранения оружия? Странно. У пьяного пистолет украли? Три года в “Бутырке”… Обычно БС-ников этапируют под Тагил. Если оставили на СИЗО в хозобслуге – значит, договорился. Или кто-то за него попросил. Или просто повезло, раз доверили право беспокойного перемещения на грузовой машине. Но это точно не биография авторитета. Авторитеты на “хозяина” не пашут. Он не бандит, это точно. Что же скрывается за этой недосказанностью?


Но параллельно с ненавистью, которую она взращивала годами, всколыхнулось что-то другое. Он не похож на матерого бандита. В его глазах, когда он говорил о тюрьме, читалась не злоба, а боль. Глубокая, незаживающая рана. «А ведь он в душе очень несчастен, – холодно констатировала её аналитическая часть. – За ним кроется трагедия».


И эта мысль вступила в жестокий конфликт с её собственной болью.


Вспышка.

Два года назад.


Телефонный звонок среди ночи. Голос коллеги мужа: «Катя, срочно приезжай… с дачей… беда». Дорога, показавшаяся вечностью. Огненные языки, пожирающие дом её мечты. Крики пожарных. И тишина из того ада. Муж, следователь прокуратуры Андрей Новиков, вёл дело о приватизации земли заповедника в Шелгинском районе. Он сгорел заживо, пытаясь вывести ребёнка из огня. Свекровь скончалась не так страшно – задохнулась во сне. Их сын, четырёхлетний Серёжа, чудом выжил, отравленный угарным газом, и навсегда остался инвалидом… её болью, её вечным долгом и приговором. Она, задержавшаяся на работе в управе на Шаболовке, осталась жива. Стояла перед пепелищем и клялась, что найдёт тех, кто это сделал. А потом – унизительное, циничное закрытие дела: «нарушение правил обращения с огнём». Хотя молодой начкар пожарной охраны, отводя глаза, шепнул ей тогда на пепелище: «Вам дверь деревяшкой подперли, снизу вбили. Я следы на пороге видел». Но в протоколе этого не было. Следы исчезли, начкар довольно быстро уволился и эмигрировал куда-то в Европу, а дело сдали в архив.


Начальник четвёртого отдела РУОПа, Серёгин Александр Павлович, взял дело на личный контроль. Для него, пятидесятидевятилетнего полковника, оно было шансом – на отсрочку пенсии, на генеральские погоны, на награды. Он увидел в старшем опере Кате Алфёровой лично мотивированного солдата, идеального для проведения операции по внедрению. Одну из немногих, чья ненависть была чиста и беспощадна.

И вот теперь она сидит напротив человека из той самой банды, которая, по неподтвержденным данным, имело отношение к погибели ее семьи. Но он… другой. Он не зверь. Он – сломанная игрушка. И он не имеет отношения к её горю. Эта мысль была одновременно облегчением и пыткой. Облегчением – потому что она не должна ненавидеть ЕГО лично. Пыткой – потому что её миссия требовала ненавидеть ВСЕХ.


– Бывает… жизнь складывается по‑разному, – нашлась что сказать Аделина, глядя на него с новой, странной смесью жалости и профессионального интереса. – Главное – не сломаться окончательно.


– Я стараюсь, – смущённо улыбнулся Джафар, польщённый её участием. Он видел в её глазах понимание, а не осуждение. Это придавало ему сил.


Он не знал, что в этот момент она вела с собой внутренний диалог, пытаясь загнать назад проснувшееся человеческое чувство.


«Он – средство. Доступ к верхушке. Ничего больше», – сурово приказала себе капитан милиции Алфёрова. «Но он сломлен. Он не злой. Он несчастный», – тихо возразил в ней голос Аделины. «Они убили Андрея! Люди ЕГО ОТЦА. ЕГО ЛЮДИ. Искалечили Серёжу!» «А ОН сидел в это время в тюрьме. Он, возможно, даже не знал об этом». «Он – один из них!» «А что, если он мог бы стать одним из нас?..» Она резко оборвала этот постыдный внутренний диалог. Сомнения – роскошь, которую она не могла себе позволить.


Но зерно сомнения было посеяно. И борьба между капитаном милиции Алфёровой и женщиной Аделиной только начиналась.


У входа в «Армянский дворик», под вывеской, подрагивающей от ветра неоновой гирляндой, толпилось несколько молодых армян. Курили, плевали шелуху от семечек на тротуар, гоняли вполголоса последние байки: кто на кого наехал, кто кому должен, кто какую девку в клубе Гарика Погосяна склеил.


Дверь распахнулась, и на крыльцо вышли они – высокий русский в дорогом костюме и молодая женщина в скромном платье, поверх которой была накинута мужская кожанка. В руке она сжимала увесистый букет роз, несколько алых лепестков, отвалившись по дороге, прилипли к асфальту у порога.


– Глянь, Артур, – толкнул приятеля локтем один, пониже, с наголо остриженной головой. – Какой фраер охуевший. Привёл биксу свою сюда, как к себе домой. С цветами, бля.


Он хищно усмехнулся, прищурившись вслед Аделине.


– Ща наедем, – голос у него стал тише, злее. – И биксу его отожмём себе. Пусть знает, куда с кем ходить.


– Ты, Тимур, поаккуратней, – буркнул Артур, оглядываясь на тёмную нишу, где обычно сидели старшие. – Это ж не палатка у вокзала. Кекс мутный какой-то, вдруг со стволом?


– Да какой, нахер, ствол, – фыркнул тот. – Чибис какой-то залётный. Костюмчик, «Волга» папкина… Щас на парковке перехватим, по‑людски объясним, чья тут территория.


Он уже сделал шаг вперёд, доставая из кармана кастет, как вдруг за спиной кто-то коротко, и негромко свистнул.


Армяне обернулись. На крыльцо, не спеша закуривая “Собрание”, вышел Карен Погосян. Он оглядел троицу сверху вниз, задержав взгляд на самом ретивом.


– Эй, орлы, – протянул он, выпускаю дым в сторону. – Вижу, планы строите?


– Да так, Карен джан, – Тимур попытался улыбнуться, но вышло криво. – Один фраер тут… не местный. Мы щас…


Карен кивнул в сторону удаляющейся пары:


– Вы, часом, не за того русского с бабой?


– Ага, – кивнул Артур. – Залетный…


– Даже не думайте, – спокойно, но жёстко перебил его Карен. – Это сын Вани Громова.


Тимур нахмурился, плечи у него чуть повели.


– И чё? – буркнул он, не до конца понимая. – Да хоть внук Чубайса. Мы ща…


Договорить он не успел. Ладонь Карена метнулась так быстро, что Тимур даже не дёрнулся. Звонкая затрещина хлестнула по щеке, голова у парня мотнулась в сторону.


– Вы что, совсем попутали, долбоёбы? – тихо, почти ласково спросил Карен, глядя им в глаза по очереди. – На мужика с бабой не нападают. Это западло. Слышали хоть раз такое слово?


Он ткнул сигаретой в сторону улицы, где вдалеке уже выруливала белая «Волга».


– Вот когда он свою кралю у дома высадит – тогда делайте, что хотите. Хоть подрезайте, хоть морду бейте. Но не с ним. Про него забудьте. Не хватало ещё войны, блядь, с Каримом.


Артур молча кивнул, опуская глаза. Тимур, потирая пылающую щеку, прошипел что‑то себе под нос, но вслух не возразил.


– Всё, – отрезал Карен. – Свободны. И мозги включайте, когда тусуетесь под нашей вывеской. И приберите за собой, захаркали своими семечками все крыльцо, верблюды херовы.


Он выбросил бычок, развернулся и вернулся в глубину зала, туда, где сидел его отец.


Молодняк ещё минуту стоял на крыльце, переваривая услышанное. Затем кто‑то нервно хохотнул, кто‑то матернулся уже себе под нос – и разговор плавно свернул на другую тему, как будто никакого русского с бабой и не было. Спустя несколько минут один из них зашёл в ресторан, и вышел с веником, остервенело сметая в сторону шелуху с крыльца.


Где‑то в нескольких кварталах от «Армянского дворика» белая «Волга» мягко катилa по ночному Шелгинску. В салоне пахло женскими духами и лёгким, едва уловимым напряжением, которое никто из двоих не хотел признавать вслух.


7.2. Гибрид

Белая «Волга» Джафара мягко тронулась и, развернувшись, скрылась за углом. Аделина еще немного ощущала на плечах призрачное тепло его объятий. Она позволила ему обнять себя на прощание, они молча постояли какое-то время, и уходя он произнес: «Спасибо за прекрасный вечер. Надеюсь, тебе тоже все понравилось. Есть шанс, что это может повториться?»

Она ничего не ответила, лишь смущённо улыбнувшись, что Григорий расценил как положительный ответ. Воздух апрельской ночи был прохладен, а ее щеки горели.

Она вздохнула и, оглянувшись, быстрыми шагами направилась вглубь двора, где в тени старых тополей, словно хищник в засаде, мигнула ей фарами машина – тоже «Волга», но невзрачная, серая, с гнилыми порогами и мятым капотом. Она села на переднее сиденье. В салоне пахло служебной тоской и терпким, кислым ароматом полковничьих сигарет «Опал».

Серегин завел мотор и, не глядя на нее, тронулся с места.

– Ну, докладывай, – его голос был ровным, скрипучим. – Как прошло свиданьице?

Аделина, глядя в лобовое стекло, начала свой отчет, словно читала рапорт.

– Контакт состоялся. Ужин в «Армянском дворике» прошел успешно. Объект «Наследник» вел себя спокойно, уверенно, но без наглости. Деньгами не сорит, но и не жадничает. – Она посмотрела на букет из 25 роз в своих руках. – Производит впечатление человека, который ищет опору.

Она сделала паузу, подбирая слова.

– Есть важная информация, Александр Павлович. Он… Бывший сотрудник. Сержант милиции. Сказал, что служил в Москве. И потом был осужден на три года. Вышел приблизительно в прошлом году.

Серегин резко повернул к ней голову, стряхнув пепел прямо на коврик.

– В Москве? – его брови поползли вверх. – Наш, значит? Из столичного гарнизона?

– Да. Говорил про ЗИЛ, на котором в тюрьме ездил и после освобождения работал, про службу мало совсем… Статью не назвал, промямлил что-то про оружие и какую-то личную трагедию.

– Интересно… – Серегин прищурился, выруливая на проспект. – Если он московский, это многое меняет. Я про себя прикидываю… Это явно не 172-я и не 170-я… Скорее всего, 219-я. «Небрежное хранение огнестрельного оружия».

– Я тоже так подумала, – кивнула Аделина. – Для 251-й он не военный. Но насчет места службы… Может, он был младшим опером? Или водителем? Все-таки сержантские должности.

– Младший опер? – Серегин скептически хмыкнул. – Вряд ли. Младших оперов за утерю ствола, если без тяжких последствий, обычно неполным служебным карают, с тяжкими – просто увольняют по отрицаловке. Своих в тюрьму стараемся не сажать, сор из избы не выносить. Шоферюга? Им вообще оружие выдают только на стрельбах… ОВО, конвой ИВСа… Как вариант… Может и в метро службу нес, или в линейной управе… Но я склоняюсь к наиболее вероятному – ППС… Патрульно-постовая. «Пехота».

Он затянулся «Опалом», выпустив струю едкого дыма.

– ППСников суды не жалеют. Нажрался, небось, в форме, ствол по пьяни пролюбил, или сняли с него в подворотне. А из его табельного потом кого-то завалили. Вот тебе и реальный срок. Классика ментовской пехоты. Позор мундира. Но здесь другое не сходится, Катя.

Серегин нахмурился, барабаня пальцами по рулю.

– Он сын Ивана Громова. Вора, рецидивиста. А ты говоришь – служил в милиции, да еще в Москве?

– Да, он сам сказал.

– Спецпроверка всегда была жесточайшая, – задумчиво протянул полковник. – Сама проходила, сама знаешь. С судимым родственником, тем более отцом-уголовником, путь в органы был бы для него закрыт наглухо. Кадровики бы его анкету порвали на входе. Его бы даже на срочную службу во Внутренние войска не отправили.

– Значит, соврал? – предположила Аделина.

– Или наоборот, – усмехнулся Серегин, и в этой усмешке не было ничего доброго. – Значит, он – безотцовщина. Внебрачный. Нагулянный на стороне. В свидетельстве о рождении в графе «отец» – прочерк, фамилия, наверняка, матери. Вот спецпроверка его и пропустила. Он, скорее всего, знать не знал, чей он сын, когда Присягу давал. Жил себе обычным парнем, мечтал о квартире и отпуске в ведомственном санатории… А потом узнал. И вот он здесь.

– Это объясняет, почему он так держится, – тихо сказала Катя. – Он чужой и для нас, и для них.

– Он мутный, – отрезал Серегин. – Но московский след… это нужно проверить. Ты знаешь, когда он точно освободился? Месяц, число?

– Нет, – покачала головой Катя. – Он избегал конкретики. Сказал только, что сидел три года от звонка до звонка. И все это время – в Бутырке.

– В Бутырке… Весь срок… – Серегин задумчиво потер подбородок. – Для мента это нонсенс. Обычно их прячут на спецзоны, в Тагил. А если оставили в Москве, в СИЗО… Значит, либо стучал куму, либо, что вероятнее, пахал в хозобслуге. Развозил баланду, мыл полы. Для блатного мира – западло, но зато жопа в тепле и недалеко от дома.

– Он говорил, что баранку ЗИЛа крутил на “бесконвойке”. Но как мы его найдем без фамилии? – спросил Аделина. – Сержантов много.

– А нам и не надо всех сержантов перебирать, – усмехнулся Серегин. – Я не буду звонить в кадры ГУВД, там черт ногу сломит. Я завтра же направлю запрос “куму” Бутырки. Пусть поднимут списки хозобслуги за последние три года. Кто из бывших сотрудников отбывал, кто освободился недавно – таких много. А вот кто в “хозбанде” водилой был – таких единицы. Вычислим нашего «Наследника» за пару минут.

– Поняла, – кивнула она.

– Это даже упрощает задачу. Но усложняет твою работу, Катя.

– Почему? Он же просто патрульный, «сапог». Никчёмный сержант.

– Потому что он не просто мент. Он – ОБИЖЕННЫЙ мент. Система его прожевала и выплюнула. Он ненавидит нас вдвойне. Не просто как бандит, а как бывший свой. И он – гибрид, Катя. Самый опасный вид. Прививка тюремной грязи к стволу милицейской выучки.

– Вы думаете, он так умен?

– Я думаю, что у него сильны инстинкты, – жестко отрезал Серегин. – Уркаган думает о наживе. Кадровый милиционер – о карьере. А этот… У него в подкорке зашит Устав патрульно-постовой службы. Он знает, как мы ставим «секреты», потому что сам стоял в оцеплении. Он знает ритм патруля. Он может вычислить опера в толпе гражданских. Он собака, которая знает команды, но сорвалась с цепи и теперь готова грызть своих бывших хозяев. И самое страшное – он умеет вызывать симпатию. «Печальные глаза»… Тьфу. Это глаза неудачника, Катя. Байстрюка, который хотел власти, но его вышвырнули на помойку, и теперь он добирает свое в банде. Не позволяй ему всколыхнуть в тебе женщину. Женщина уязвима. Капитан милиции – нет. Ты кто сейчас?

Катя сжала пальцы так, что шипы роз впились в ладони через бумагу. Боль отрезвила. Она представила лицо сына. Потом – лицо Григория. Два образа наложились друг на друга, вызывая тошноту.

– Я… капитан милиции, – выдохнула она, и в этих словах был металлический привкус. – Я ничего не забыла. Я доведу все до конца, товарищ полковник.

– Вот и правильно, – кивнул Серегин. – И запомни: его трагедия – его проблема. А твоя месть – твоя работа. Не перепутай. Забудь про его «печальные глаза». Ты что, хочешь, чтобы еще чья-то семья сгорела заживо? Или ты хочешь, чтобы все это – смерть твоего мужа, страдания твоего ребенка – пошло на служебный рост какой-нибудь кабинетной крысе? Нет. Это НАША операция, Катя. Наша общая месть. И наш общий триумф.

Он уехал, оставив за собой шлейф «Опала» и безысходности. Аделина смотрела вслед габаритным огням, понимая, что полковник прав. Но жалость, которую она загнала внутрь, не исчезла. Она затаилась, как неразорвавшийся снаряд.

«Московский сержант… Внебрачный сын бандита, который даже не знал своего отца. Мы могли ходить по одним улицам. Может, он даже стоял в оцеплении, когда мы брали какую-нибудь банду. Земляк… Выплюнутый системой, как бракованная деталь. Господи, какой же он… нелепый в попытках казаться крутым. И несчастный. Но вы правы, товарищ полковник. Жалость – это роскошь, которую я не могу себе позволить».

Белая «Волга» плавно закатилась за ворота отцовского дома. Джафар выпорхнул из машины, словно пьяный, хотя не выпил и бокала.

Ночь была прохладной, апрельской, но он не чувствовал холода. Весь этот год на свободе он чувствовал себя чужим в этом новом, злом мире девяносто четвертого года, где ларьки росли как гнилые грибы, а люди смотрели друг на друга волками. Но сегодня… Сегодня он словно вернулся домой.

Его потянуло в сад. Здесь, под звездами, он мог не притворяться «Наследником», не играть желваками и не хмурить брови, изображая авторитета.

Ее голубые глаза. Такого чистого цвета он не видел, кажется, никогда. И ямочки на щеках… Он, как дурак, рассказывал ей про порванные штаны прапорщика, лишь бы она смеялась.

«Надо в кино ее сводить, – пронеслось в голове, опьяненной надеждой. – Интересно, что щас крутят? Да какая разница! Хоть "Интердевочку“, хоть "Ассу“… Главное – сам факт! Как раньше. Купить мороженое в вафельном стаканчике, сидеть рядом в темноте, осторожно касаться плечом…»

В его голове, контуженной тремя годами тюрьмы, мир снаружи должен был ждать его таким же, каким он его покинул в девяностом. Светлым. Понятным. Без стрельбы и кидал.

«В Москву бы с ней! Показать ей ВДНХ, Красную площадь… Не эту шелгинскую грязь и братков в спортивках…»

Он так увлекся, что предостережение Карима – «Не забивай чердак бабой перед делом» – стало далеким эхом. Какое дело? Какое ограбление? Все его существо теперь жило одной целью – отмотать время назад и прожить ту жизнь, которую у него украли. С ней.

Мысль о завтрашнем дне – нападении на спецфургон – кольнула ледяной иглой. Но он отмахнулся, как от назойливой мухи.

«Все продумано. Карим все решил. Спектакль. Операция «Березовый сок». Отыграем, заберем деньги и…»

И он уже видел, как они улетают в Сочи. Не в Турцию или на Кипр, куда теперь мотались «новые русские», а в старый добрый Сочи, с его санаториями, пансионатами и кипарисами, как на яркой картинке в советском календаре.

Он пошел в дом, разделся в темноте и упал на кровать. Впервые за годы он заснул не с грузом вины, а с безумной, детской улыбкой. Он спал и не знал, что его сказка, сотканная из воспоминаний о прошлом, рискует разбиться о жестокое настоящее уже через несколько часов, растворившись в грохоте выстрелов.


7.3. Килограмм

Воздух был холодным и влажным, пах прелой листвой и бензином. Три фигуры замерли у старого красного «Москвича», брошенного посреди проселка. Капот был поднят, создавая видимость поломки.

Михундей прислонился к багажнику, пальцы нервно барабанили по ржавому металлу. Перед глазами стояли не русские березы, а выжженные солнцем афганские скалы. Та же липкая смесь страха и адреналина перед засадой. Там были душманы, здесь – вооруженная охрана. Там – чужая война, здесь – своя. Но принцип один: кто первый увидел и выстрелил, тот и прав. Он принялся большим пальцем гонять туда-сюда предохранитель пистолета. «Главное – не поднять голову выше нужного. И следить за флангами», – звучал в голове голос его взводного.

Джафар стоял у открытого капота, сжимая в руке ПМ. От волнения пот проступал даже через дешёвые строительные перчатки. Внутри него все кричало. «А если они начнут стрелять?! У них ведь боевое оружие, не газовые пукалки, как у коммерсов!» Его сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди. Он украдкой посмотрел на Карима. Тот был спокоен, как скала. За несколько минут до этого Карим сунул ему в руку пистолет. «Держи. На всякий пожарный. Без моего приказа пальбу не открывай». Джафар взял его и почувствовал леденящий душу холодок. «Такой был у меня на службе. Даже номер почти такой же». Эта мысль пронзила его, как ток. Он снова мог оборвать чью-то жизнь.

Карим, опершись о «Москвич» рядом с Михундеем, вел холодный расчет. Его взгляд был пуст и сосредоточен. «Так, вспомним, что говорил Стёпа. Двое в кабине, двое в фургоне. Вооружены пистолетами и одним автоматом на экипаж. Золото… Если везут слитки… кило с десять будет. Или пару десятков. Это солидная сумма. На многое хватит». Он резко обернулся, услышав, как один из парней чиркает зажигалкой.

– Кто-то щас пачку сигарет сожрет! – рыкнул он. – Ваши бычки будут отличным вещдоком для криминалиста! Потом покурите!

Вдалеке показалась кабина цвета хаки. Спецфургон, замаскированный под «теплушку» водоканала, медленно приближался. Сердце Джафара замерло.

Фургон притормозил. Из окна высунулось красное от злости лицо обрюзгшего старшего лейтенанта – Стёпы.

– Какого хера ты там встал, блядь?! А ну свали с дороги, нам запрещено останавливаться!

Карим, изобразив пьяную увертку, сделал шаг вперед, разыгрывая спектакль:

– Слышь, командир, помог бы лучше, – он развел руками, – встали и не туда, и не сюда…

– Щас я тебе, блядь, помогу! Щас я тебе помогу! – завопил Стёпа, выскакивая из кабины и на ходу выдергивая из кобуры пистолет. Он не собирался стрелять, он играл свою роль: специально подошёл к Кариму, выпятив правую ногу, и зажмурив глаза в предвкушении выстрела. Короткий хлопок. Старлей с криком схватился за бедро и рухнул на землю. Его пистолет выпал из руки, и повис на страховочном ремешке, болтаясь, словно удавленник.

– Руки от руля убрал! – рявкнул Карим, направляя ствол на водителя. Но тот, не растерявшись, резко открыл свою дверь. Массивная железная дверь ГАЗ-53 с размаху пришлась прямо в лицо подбежавшему к нему Михундею. Раздался гулкий звук удара и хруст. Михундей, утробно завыв, отлетел на землю, зажимая окровавленное лицо – нос был явно сломан.

Водитель, не теряя ни секунды, со скрежетом врубил передачу и рванул с места, газон набирал скорость, и несся прямо на «Москвич», противно завывая мостами. Передне колесо с глухим хрустом переехало обе ноги лежащего Стёпы. Тот забился в нечеловеческом крике.

Карим дважды выстрелил в лобовое стекло, оно покрылось паутиной трещин, кабину обагрили кровавые брызги, а затем машина, потеряв управление, резко свернула и врезалась в придорожные кусты. Водитель был мертв.

– Джафар, хули ты стоишь как вкопанный?! Беги к фургону! – проревел Карим.

Они вдвоем подбежали к задним дверям фургона. Распахнули их – и едва не поплатились жизнью. Из темноты на них полыхнула длинная очередь из АКМ. Пули просвистели в сантиметрах от голов. Это продолжалось пока автомат, подавившись гильзой, не захлебнулся и не замолк. Карим, не раздумывая и не глядя, выпустил все оставшиеся патроны своего пистолета в том направлении, откуда по ним бил автомат. Оба конвойных были убиты.

Судорожно обыскав фургон, они нашли лишь один-единственный, до смешного маленький, килограммовый сверток в промаркированном пакете с аффинажного завода.

К ним, прижимая к лицу окровавленный рукав куртки, подбежал Михундей. Его дыхание было хриплым, свистящим, потому что дышать сломанным носом было невозможно. Сквозь маску крови в его глазах плескалась не столько боль, сколько дикая, звериная ярость. Он был обезображен, унижен тупой железной дверью, и ему невыносимо хотелось кого-нибудь убить, но все уже были мертвы. Михундей что-то пытался прохрипеть, но из его разбитого рта вырывалось лишь клокочущее, звериное рычание. Он ткнул пальцем в сторону фургона, потом в свою грудь – мол, “я с ними разберусь!”. Но разбираться было уже не с кем, и от этого его ярость, не найдя выхода, билась внутри, как пойманный в капкан волк.

– Валим, мужики! – взревел Карим. – Стрельба такая стояла, что даже в Москве слышали!

После последнего выстрела наступила тишина, густая, звенящая, давящая. И сквозь эту тишину пробивался лишь один звук – прерывистый, клокочущий хрип Стёпы, которого еще нужно было добить

Карим, сжимая в правой руке ставший ненужным разряженный пистолет, а во второй – жалкий сверток, резко обернулся к Джафару и ткнул пальцем в сторону Стёпы, который, бледный как смерть, хрипел, держась за свои размозженные ноги.

– Добей его!

Джафар замер. Он почувствовал, как по спине, под мокрой от пота рубашкой, побежали мурашки. Во рту пересохло, язык прилип к нёбу. Он смотрел на серую форму, на знакомые черты лица измученного службой человека. «Свой… Он же свой…» – стучало в висках. Это не бандит, не коммерс. Это милиционер У него, наверное, есть жена, которой он боится, дети, которые ждут папу. Какой приказ отдадут ему, если он выживет? Молчать? Или дать показания? "А если они узнают, что я бывший? Что я в своих же стреляю?" Совесть, которую он давно считал похороненной, вдруг подняла голову и закричала внутри него оглушительным молчанием.

Джафар замер. Перед ним был не просто мент. Перед ним был его возможный жизненный путь. Уставший старлей с потрепанной кобурой и вечным недовольством начальства. Тот, кем Григорий Ракитин мог бы стать, если бы… Он убивал не врага. Он добивал призрак своей собственной несложившейся жизни. И от этого внутри все обрывалось и уходило в ледяную пустоту. Мир сузился до точки – до бледного, искаженного болью лица в заношенном сером бушлате. «Свой… Он же свой… Он же мент» – стучало в висках, заглушая все остальное. В ушах стоял оглушительный звон. Рука с ПМ не просто дрожала – она стала чужой, тяжелой и непослушной, будто налитой свинцом. Он видел, как палец сам собой ложится на спусковой крючок, но не чувствовал его. «Это не я. Это не я сейчас сделаю это». Он зажмурился и… Нажал на спуск. Не он. Его рука, его палец, но решение принял кто-то другой, холодный и чужой, кто поселился внутри него с того дня, как он надел кожаную куртку в магазине Фахри. Раздался хлопок. И внутри него что-то щелкнуло и переломилось, как сухая ветка. Он снова стоял в крови, но на этот раз это была его кровь, вытекшая из его же души.

Заставляя себя не смотреть, он все равно обернулся, садясь в «Москвич». На лице Стёпы, чуть выше брови, красовалась аккуратная черная дырка, из которой медленно сочилась струйка крови. Совсем как в тот раз. Тот же ужас в глазах. Та же тишина после выстрела.

Только в этот раз не будет торжественного построения на плацу и серой звёздочки “Отличника милиции” на парадном кителе.

Через минуту они уже мчались по лесной просеке, где их ждал Бакинский на белой «копейке». Джафар все не мог прийти в себя, и тупо выполнял команды – обливал салон "Москвича" бензином, бросал в полыхающий нутро автомобиля пистолеты и перчатки, а перед его глазами стояло лицо Стёпы, плавно превращающееся в лицо того самого урки из Московской подворотни зимнего дня 1988 года.

Бакинский, не задавая вопросов, вел Жигули, петляя по лесу, Карим молча развязал мешок и посмотрел на тускло блестящий в лучах весеннего солнца слиток.

– Килограмм, – без эмоций произнес он, глядя в темное окно. – Этого ни на что не хватит.

Он сжал слиток в худых, испещренных зоновскими наколками пальцах. Этот холодный кусок металла был символом всего: его неудач, его приближающейся старости, краха всех планов на успешную победу над Виталиком и безбедную жизнь. Он думал о Ларисе, о тихом доме у моря… и понимал, что эта мечта снова отдалилась, став призрачней и недостижимей. Вместо приза он получил на руки еще несколько трупов и килограмм драгоценного металла. Цена оказалась не просто высокой – она была насмешкой.

Дела было не в весе добычи.

Дело было в весе его авторитета.

Виталик, узнав об этом, будет ржать в голос. “Карим-то, старый, на грошовую аферу клюнул!” Этот жалкий слиток был его приговором. Не как бандита, а как лидера. Лидера, который ведет своих людей к провалу.

"Нужно первым нанести удар по Виталику! Сегодня же, не давая сплетням разползтись по городу, словно шипящим змеям! Чтоб дерзость удара затмила неудачу от этой операции, чтоб о ней никто и не вспомнил!"

Операция, на которую он возлагал последние надежды, потерпела полное фиаско. Вместо тонкой, изощрённой войны на истощение, впереди замаячила горячая фаза конфликта, которую он сам вынужден был начать.


7.4. Синица в руках

Гаражный кооператив встретил их гробовой тишиной, нарушаемой лишь сухим потрескиванием гравия под колёсами. Длинные ряды железных боксов тянулись вглубь, как мрачный коридор морга. В одном из дальних гаражей кто‑то возился с железом, но, услышав вой двигателя, погасил лампочку и захлопнул дверь – в такие моменты люди предпочитали делать вид, что никого не видели.

Бакинский, не говоря ни слова, загнал белую «копейку» в самый дальний, тёмный бокс. Металлические ворота, скрипнув, закрылись, отрезая их от редких огоньков кооператива. Внутри пахло бензином, старой резиной и холодным, застоявшимся железом. Скоро от машины останутся только запчасти, а кузов будет сплющен в кривой металлический куб и отправлен в переплавку. Улики должны были исчезнуть бесследно – как будто этой машины никогда и не было.

Бакинский снял куртку, закатал рукава и, не дожидаясь чужих указаний, молча полез под капот. Железо было его языком, его способом говорить о том, о чём другие кричали матом или стреляли. Он не любил смотреть людям в глаза после таких дел. Проще смотреть на гайки.

Через двадцать минут, под тусклой лампочкой, освещающей пятна мазута и разводы бензина на бетоне, выстроились трое: Карим, Джафар и Михундей. Где‑то сзади грохотал инструмент.

Михундей стоял, привалившись плечом к стене, прижав к лицу окровавленную тряпку. Глаза слезились не только от боли, но и от унижения. Перед ним до сих пор всплывал тот идиотский момент: дверь «газона», тяжёлая, тупая железяка, летящая в него. Не очередь, не нож, не геройский удар противника в честной драке – а сраная дверь, как в тупой американской комедим. Ему хотелось выть, не от боли, от стыда. «Здесь тебе не Афган, салага. Двери берегись», – ехидно прошипел в голове голос выдуманного комментатора.

Джафар стоял чуть в стороне, прислонившись к ржавому верстаку. Пальцы, сжавшие край стола, белели. Пятна грязи и крови на дорогой кожанке и джинсах делали его вид нелепым, но внутри был только гул в ушах и пустота.

Карим медленно прошёлся перед ними, руки за спиной, как на смотре. Его взгляд, тяжёлый и уставший, задерживался на каждом.

– Ну что, герои? – его голос прозвучал тихо, но в этой гробовой тишине гаража показался громом. – Один в первую же минуту получил дверью в рыло. Другой, – он бросил взгляд на Джафара, – сидит, словно обосранный, после того как впервые в жизни замочил мента. А должен был быть простой грабёж. Спектакль, блядь. «Берёзовый сок». М‑да. Хороши подельнички. Что делать будем?

Михундей что‑то пробормотал сквозь тряпку, оправдываясь, но Карим уже отвернулся от него. В этом мычании не было для него ничего нового. За свою жизнь он уже насмотрелся, как здоровые мужики потом объясняли, что «не успели» и «так получилось».

Его интересовал Джафар.

У Джафара в голове не было слов – только картинки. Они сменяли друг друга рывками, как пленка в размагниченной кассете.

…Тёплый свет ресторана. Её смех. Ямочки на щеках, когда Аделина хихикнула над какой-то его дурацкой историей. Тонкое запястье в его ладони. Хрустальный звон бокалов, её глаза, чуть расширенные от вина и неожиданного интереса. Она смотрела на него не как на бандита, не как на «сына Вани», а как на человека. «Гриша, всегда нужно думать о хорошем», – всплыла вдруг фраза другой женщины, сказанная когда‑то совсем в другой жизни.

Картинка дёрнулась, расплавилась – и на её месте возникает другая.

Холодный металл «Газона», двигающийся, как живой зверь. Удар, глухой треск костей. Выстрелы. Чёрное, уже чужое лицо Стёпы, перекошенное болью и ужасом. Кровь – слишком тёмная, чтобы быть «как в кино». Стон – рваный, звериный, такой, что хочется зажать уши. Он уже однажды лишал человека жизни, но тогда всё было наоборот. Тогда он был в милицейской форме, отражал нападение рецидивиста с ножом. Это была служба, исполнение долга. Сегодня он, по приказу старого бандита, застрелил своего. Бывшего коллегу. И это было не службой. Это было предательством самого себя. Жар от горящей "копейки". Кровь на его руках, которую не смыть никаким коньяком, ни водкой, ни мылом. Грубый привкус железа и адреналина во рту не выветривался, смешиваясь с запахом бензина, жжёной резины и ржавчины. Казалось, этот вкус въелся в него навсегда.

Он чувствовал, как ещё помнят пальцы ту самую, ребристую рукоять «Макарова», ощупываемую через строительные перчатки. На подушечке указательного пальца, там, где касался спуска, будто остался чужой отпечаток. Не его. Рука, нейтрализовавшая когда‑то особо опасного преступника во имя закона, сегодня убила милиционера. И от этого осознания было тошнее, чем от вида крови. «Это не я, – стучало где‑то на задворках сознания. – Это не я убил мента. Я только стоял рядом».

Он сглотнул вязкий ком в горле, чувствуя, как подкатывает тошнота – не от страха, а от омерзения к самому себе. «Вчера я держал её за руку. Сегодня – его добивал. Что дальше? Завтра – кого?»

– Джафар! – голос Карима, резкий и требовательный, разрезал этот внутренний шум, как нож.

Джафар дёрнулся, оглянулся, будто не сразу понял, где находится. Гараж. Лампочка‑«сороковка», Карим, Михундей с тряпкой, звук гаечного ключа, глухо звякнувшего о металл. Сцена, декорации, актёры. И он – в главной роли, хотел ведь.

– Ты вообще здесь, родной? – Карим сузил глаза. – Или твои мозги там, в лесу остались?

Григорий медленно перевёл на него взгляд. В глазах не было ни злости, ни оправдания – только усталость и пустота, как у человека, который всю ночь протаскал на руках тяжёлый шкаф и только сейчас понял, что вместо него нужно было перенести шкаф.

Карим неожиданно смолк. На секунду в нём что‑то щёлкнуло. Он видел такие глаза раньше – в тюрьме, на воле, после неудачных «дел». Глаза тех, кто впервые перешёл черту и ещё не успел понять, на какой стороне оказался.

У Карима в голове тоже была своя плёнка. Не такая яркая, без женщин и ресторанов. Сухая, серая.

Он мысленно возвращался к лесной опушке. Как всё ДОЛЖНО было быть. Стёпа орёт, достаёт пистолет. Карим красиво стреляет по касательной. Водитель, по словам Стёпы, «салага зелёный», пугается, но не рвёт с места. Задние открывают двери – там «их» человек, автомат для отвода глаз, одновременно и угроза, и страховка. Короткая, чёткая работа, все живы, «своих» не трогаем, забираем груз, уезжаем. Менты потом чешут репу, но концов не находят: всё прошло чисто, без лишней крови. Красивый спектакль, которым можно и перед людьми похвастаться, и перед собой.

А вышло… как вышло.

Дверь в нос Михундею. Автоматная очередь. Мёртвый водитель. Двое сзади в решето. И – самое мерзкое – их собственный мент, которого пришлось добивать как лишнего свидетеля. Грязь, кровь, хаос, никакой красоты. Вместо изящной шахматной комбинации – драка в подворотне, где все в итоге валяются в одной канаве.

«Старый, – горько отметил он про себя. – Старый стал. Расслабился. Поверил, что можно всё просчитать. А жизнь – сука. Всегда найдёт, чем тебя по морде щёлкнуть».

Он глубоко вздохнул, провёл ладонью по лицу, сгоняя усталость и раздражение вместе.

– Ладно, – сказал он уже другим тоном. – Остыли. Килограмм золота – тоже неплохо.

Он сам услышал, как фальшиво это прозвучало, и почти усмехнулся: кого он сейчас уговаривает? Парней или себя?

«Никто тебе, Карим Мухамедович, – пробормотал он уже мысленно, – десять килограммов не обещал. Сказка про слитки – это я сам себе рассказывал. Чтоб было ради чего рисковать».

Вслух он продолжил, педалируя рациональность:

– Никто и не обещал десять. Синица в руках. – Он перевёл взгляд с одного на другого. – Зато живы. Почти. Уже неплохо.

Михундей всхлипнул носом – больно – и издал что‑то вроде утвердительного рычания: мол, да, живы – и на том спасибо.

«Синица в руках», – скривился внутренне Карим. – «Да какая это синица? Пух да перья. Но если сейчас буду на килограмм орать – совсем развалятся. Надо им в голову засунуть мысль, что это… успех. Маленький. Иначе завтра уже никто со мной не пойдет».

Он посмотрел на троих – включая мелькнувшего из‑под капота Бакинского – как на солдат после неудачного боя. И сказал вслух то, что должен был сказать лидер:

– Теперь думаем, что делать дальше. Виталик, этот гондон рваный, как только почует слабину, сразу начнёт наступать. Значит, нам нужно нанести упреждающий удар.

Он подошёл ближе, его голос стал тише, но обрёл стальную твердость.

– И ударом этим будет завод. «Большевик». Он на него положил глаз и слюни пускает. Значит, мы его у него из‑под носа выбьем. – Он повернулся к Джафару, схватив его за плечо. – Григорий. Соберись, тряпка.

Слова были жёсткими, но в голосе уже не было той первой злости – в нём проступала усталость старшего, который понимает: орать сейчас – как пинать раненого.

– Ты хотел быть главным? – он почти мягко усмехнулся. – Так вот, лидерство – это не только по головам ходить. Иногда нужно уметь разговаривать. Завтра же отправляешься на переговоры с Витей Левченко. С директором. Уговори его продать акции нам. Миром. Деньгами, уговорами, угрозами – не важно. Но завод должен быть наш.

Он сделал паузу и, чуть наклонив голову, добавил:

– Через час встречаешься в парке с мусором. Макеев его фамилия. Он может чего интересного расскажет про гражданина Левченко.

Пока Карим говорил, Михундей, наконец, оторвал от носа окровавленную тряпку и осторожно втянул воздух. Нос взорвался болью, в глазах потемнело, он тихо присвистнул.

«Живой», – машинально отметил он. – «Нос – хрен с ним, срастётся. Не артист, кулаками, а не рожей живу».

Глядя на Карима, он вдруг поймал себя на странной мысли: ему… повезло. У него сейчас была чёткая, предельно понятная роль: сиди и не отсвечивай. Лечись. Не попадайся. Его боевая задача на ближайшие дни: быть «в тени». Не стрелять, не думать, не выбирать – просто ждать. И это, как ни странно, было вдвойне легче, чем то, что сваливается сейчас на Джафара.

Он посмотрел на его окаменевшее лицо, на взгляд, в котором плавали сразу и вина, и страх, и какое‑то тупое, почти детское непонимание.

«Лучше уж нос разбитый, чем эта каша в голове», – с облегчением подумал Михундей и снова прижал тряпку к лицу, будто пытался спрятать под неё и свою собственную растерянность.

– И если ты с этим не справишься… – Карим чуть подался вперёд, глядя прямо в глаза Джафару. Ни тени гнева – только тяжёлое, почти отеческое сожаление, от которого было ещё гаже, чем от крика. – Тогда Виталик окажется прав. И мне придётся с ним согласиться.

Он не стал расшифровывать, в чём именно «прав» Виталик. Не было нужды. В ушах и так звенели недавние слова про «сынка Вани», которого «зря выставили вперёд».

– Ты понял меня? – тихо спросил он. – Война теперь здесь. В кабинетах. И проиграть в ней – страшнее, чем в лесу.

В глазах Григория что‑то дрогнуло. Может, это был страх. Может, вызов. Может, просто усталость от бесконечных приказов, в которых каждый звучал, как последний.

Но Карим уже не ждал ответа. Он поставил задачу. Лидер имеет право на сомнения только внутри головы, не в голос.

Игра продолжалась. Ставки выросли. На кону была уже не просто добыча, а выживание. «Завод должен быть наш». Эти слова повисли в воздухе, смешавшись с запахом масла и крови. Джафар кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Он чувствовал, как трещина, пролегшая в его душе сегодня утром, превращается в пропасть. С одной стороны – её светлый образ, хрупкий и чуть наивный. С другой – холодный приказ Карима и застывшее в глазах мёртвого Стёпы немое «за что?».

И ему предстояло шагнуть в эту пропасть, надев маску переговорщика, в то время как внутри всё кричало от ужаса и опустошённости. Перед тем как выйти из гаража, он на секунду обвёл взглядом всех присутствующих, словно пытаясь зацепиться хоть за что‑то живое в этом железном, масляном аду.

Бакинский, молчавший всё это время, как тень, стоял у вскрытого капота «копейки». Смазанные руки, ободранные костяшки пальцев, замасленная роба. Он был занят делом – выкручивал болт, сдёргивал провод, что‑то выстукивал молотком по рычагу. На секунду, будто почувствовав взгляд, он поднял голову. Их глаза встретились.

Никакой великой речи не последовало. Ни «держись, брат» – Бакинский таких слов не любил. Он просто подмигнул – коротко, по‑пацански, как будто между делом, – и еле заметно кивнул: мол, живой – и ладно, прорвёмся. Этот жест, такой маленький и будничный, почему‑то полоснул Григория сильнее всех каримовских речей. В груди вдруг отозвалось странным, почти забытым теплом – как в те редкие минуты в патруле, когда после разносa от ротного кто‑то из мужиков в курилке совал тебе сигарету и говорил: «Ну, братан, не ссы, прорвёмся. Мы ж вместе».

Пока до Джафара дошёл смысл этого молчаливого «держись», пока он собирался кивнуть в ответ, Бакинский уже снова нырнул под капот, словно ничего и не было.

Григорий задержал взгляд на пустом теперь месте – на железе, на масляных разводах, на висящей лампочке – и только потом развернулся и медленно пошёл к выходу.

Он вышел наружу. Свежий весенний воздух обдал лицо прохладой, но облегчения не принёс. Где‑то за гаражами кричала какая-то птица, издалека тянуло дымом от чьей‑то печки. Над головой висело чистое небо, такое же, как вчера, когда он вёз Аделину в «Армянский дворик». Только вчера это небо казалось обещанием, а сегодня – пустой декорацией над сценой, на которой его в очередной раз выставили играть роль, к которой он не был готов.


7.5. Сверхчеловек с плаката

После жёсткого задания от Карима, Джафар чувствовал себя выпотрошенным. Он метался по городу, не в силах найти себе места. Он с трудом подавив эмоции приехал в парк Старого города, место, где его, по словам Карима, должен был ждать мент Макеев.

Он пришел первым. На облезлой скамейке, расстрел под собой газету, сидел невзрачный мужчина в потрёпанной болоньевой куртке. Увидев Джафара, он кивнул на место рядом.

– Садись. Я Макеев, или просто Макей.

– Джафар, – вторил ему Григорий, подавая руку. Рукопожатие у Макея было крепким, но без лишней бравады. – Спасибо, что пришёл.

– Слышал, у тебя напряги с заводом. С Витей Левченко, – Макей закурил, предлагая пачку. Джафар отказал. – Мужик он, скажу я тебе, крепкий орешек. Советский директор до мозга костей. Честный, как штык. Жена – учительница, дети, внуки. Живут скромно, но не бедствуют. Ни в каких махинациях не замешан. Кричит на совещаниях, что завод – его жизнь. Надавить нечем.

Джафар с силой топнул ногой.

– Макей, ну не может быть такого, чтоб на мужика с его положением нельзя было ничем надавить! Че за картина идеального сверхчеловека – верный муж, хороший семьянин? Он что, прямиком со сталинских плакатов слез? Неужели у него даже любовницы нет?

Макей хитро прищурился, выпустив струю дыма.

– А вот тут ты погрячился. Есть у нашего товарища директора слабость. Одна. Молодая женщина, Евгения. Работает бухгалтером в конторе, что с заводом сотрудничает. Роман тихий, но давний. Встречаются на съемной квартире на окраине Северного. Думаешь, через нее попробовать?

Джафар замер, в его глазах вспыхнул знакомый хищный огонек. Идея, грязная и циничная, начала обретать форму.

– Попробовать? Нет, Макей. Через нее не «попробовать». Через нее – сломать. Расскажи про нее. Дети? Семья?

– Детей нет. Живет одна. Родители в другом городе. Девушка… амбициозная. Любит красиво жить. На зарплату бухгалтера шиковать не получается. Отсюда и интерес к старому, но влиятельному директору.

– Идеально, – прошептал Джафар. Он уже видел картину целиком. – Завтра у меня встреча с Левченко в его кабинете. Он будет несгибаем. А мы сделаем так, чтобы у него не было выбора.

Они склонились головами, их голоса стали тише, слова – отточенными и жесткими.

– Нужно взять девушку. Аккуратно. Не пугать, а… предложить сделку, – начал выстраивать схему Макей. – Сфотографировать их вместе. Иметь компромат.

– Фотографий мало, – парировал Джафар. – Он может все отрицать, назвать провокацией или монтажом. Нужно что-то, что ударит прямо в сердце. В его «честную советскую совесть».

Двое – действующий опер, продавший совесть, и бывший ППСник, ставший бандитом, – начали судорожно обдумывать детали. План вызревал, уродливый и эффективный. Они молчали минуту, обдумывая. И тут Джафар ухмыльнулся. Улыбка была холодной и безжалостной.

– Вот что мы сделаем. Завтра, прямо во время нашей встречи, на его рабочий телефон позвонит его любовница. В истерике. Она будет рассказывать, что к ней в квартиру вломились бандиты. Что они все знают. И что если он, прямо сейчас, не согласится на наши условия, они… испортят ее красоту. Навсегда.

Макей смотрел на него с нескрываемым уважением и легким ужасом. План был гениален в своем цинизме. Они не трогали бы самого Левченко, не угрожали его семье – его священной корове. Они били по его слабости, по его греху, по его мужскому эго и желанию защитить женщину, которую он втянул в эту историю.

– Жестко, – констатировал Макей. – Грубо. Но… да, быстро и эффективно. Он сломается. Не физически, морально.

– Именно, – встал Джафар, счищая снег с плеча. – Договорились. С тебя адрес этой бухгалтерши. С меня – все остальное. К завтрашнему дню завод будет у нас в кармане.

Макей многозначительно посмотрел на Джафара, и тот, уловив смысл его взгляда, не глядя сунул ему в карман куртки несколько долларовых купюр.

– Адрес бухгалтерши. Улица Спортивная, 15, кв. 32.

Джафар медленно слушал. Его мысли на мгновение задержались.

– Ты уверен в источнике, Макей? Не подсунешь мне какую-нибудь тетку Глашу из заводской столовой?

Макеев хрипло рассмеялся.

– Боишься? Правильно делаешь. В нашем деле бояться – единственный способ дожить до пенсии. Но тут – козырь. Проверял лично.

Они разошлись в разные стороны парка – один, чтобы вернуться в свой мир закона, который он давно предал, другой – чтобы готовиться к завтрашней битве. План был мерзким. Но в мире, где они жили, это был единственный язык, который все понимали. «И кто ты после сегодняшнего, Гриша? – спросил внутри него тихий, холодный голос. – Защитник? Преступник? Убийца? Или просто эффективный менеджер говна?» Он резко тряхнул головой, прогоняя мысли. Не сейчас. Рефлексию можно будет потягать в казино Бахи, за рюмкой ледяной водки. Сейчас надо делать дело.

Спустя час Джафар в одиночку приехал в знакомый офис. Пухлый директор ЧИФа, Аркадий Семенович, увидев его в коридоре, побледнел и завизжал:

– Вы же буквально недавно приходили! У меня ничего нет! Костя, вызывай ОМОН!

Гриша поднял руки в успокаивающем жесте, его лицо выражало подчеркнутую доброжелательность. Охранник потупился.

– Костя, не надо ОМОН. Аркадий Семенович, успокойтесь. Я сегодня по делу. Хочу акции обменять.

Он увел ошеломленного директора в кабинет и, закрыв дверь, изложил суть.

– Хочешь акции «Большевика»? Контрольный пакет.

Аркадий Семенович округлил глаза.

– Вы с ума сошли? Левченко никогда не продаст! Он их в гробу с собой унесет!

– Продаст, – уверенно парировал Джафар. – Завтра мы едем к нему на переговоры. Ты – от лица своего ЧИФа. Предлагаешь обменять его личный пакет акций на ваучеры твоего фонда. По завышенному курсу, естественно.

– А если он нас пошлет, Григорий Иванович?

– Не пошлет, – усмехнулся Джафар. – Есть у нас один козырь. Надавим на него, он пикнуть не посмеет.

Аркадий Семенович замер, его взгляд из испуганного стал оценивающим, почти восторженным.

– Психологический прессинг? – прошептал он с подобострастным придыханием. – О, как тонко! Левченко, он же старый романтик в душе. Ударить по его рыцарским комплексам… Браво, Григорий Иванович, браво!

Он не стал раскрывать все карты, не сказав, что настоящей целью является принудительная продажа акций по бросовой цене подставным лицам, связанным с Каримом. Для директора ЧИФа это должна была выглядеть как просто еще одна грязная, но прибыльная афера.

Схема была проста и цинична:

Джафар и директор ЧИФа, оба в шикарных костюмах, приезжают на завод к Левченко. Они заводят разговор об обмене акций, на что директор, естественно, отвечает гневным отказом. В этот момент на его рабочий телефон поступает звонок. На том конце провода – его любовница Евгения, в чью квартиру вломились «неизвестные». Ее голос дрожит от ужаса, на фоне слышны грубые мужские крики: «Скажи своему директору, чтоб соглашался на сделку! Или мы тебя изнасилуем и порежем лицо!»

Левченко, человек старой закалки, для которого честь и жизнь близких – не пустой звук, будет сломлен.

Выйдя из офиса ЧИФа, Джафар сел в свою «Волгу». Уголки его губ дёргались в чём-то, отдалённо напоминающем улыбку, но на самом деле бывшем лишь судорожной гримасой истощённых нервов. Это был его триумф. Его первая самостоятельная, по-настоящему гениальная и подлая операция. И самое главное – все подозрения падут на жадного директора ЧИФа, оставив действительных хозяев положения за пределами милицейских взглядов. А в случае шума директора ЧИФа можно и убрать. Он завел машину, и в тишине салона его смех прозвучал хрипло и одиноко. Он только что придумал гениальный ход.

Почему же на душе было так гадко, будто он вывалялся в падали?

## Глава 8. Лакмусовая бумажка


8.1. Фундамент

Воздух в парной банного комплекса «У Змея Горыныча» был густым, обволакивающим, пах дубовыми вениками, целебными травами и дорогим, выдержанным коньяком. В полумраке, освещенном лишь тусклым светом через матовое окошко, на полках напротив друг друга сидели двое мужчин. Карим, чье худощавое тело, все синее от лагерных наколок, было покрыто каплями пота и старыми шрамами, и Кислый – щуплый, невзрачный мужчина с лицом бухгалтера, но с холодными, умными глазами хищной птицы.

Карим с наслаждением хлестал веником по своей груди, выпуская пар. Кислый, невозмутимый, попивал ледяную воду из граненого стакана, словно его тело не ведало жары.

– Турецкий канал приказал долго жить, – Кислый произнес это ровно, без эмоций, как констатируя погоду. – Менты накрыли всю цепь в Адлере. От грузчиков до таможенника. Нужен новый маршрут.– Предлагай, – коротко бросил Карим, опуская веник в таз с водой. Его голос в густом пару звучал глухо.

– Есть у меня чухонцы одни. Знакомые, – Кислый отхлебнул воды. – Еще при Союзе по иконам и антиквариату работали. Тихие, надежные. Перетру по «рыжью» с ними. Через Финляндию. У них свои схемы через Выборг.

Карим медленно кивнул, мысленно взвешивая риски. Финляндия – не Турция. Дальше, холоднее, менты другие. Но и слежка не так налажена. Неожиданный ход.

– Договорись, – дал он добро. – Но чтобы все было чисто, как у Христа за пазухой. Один косяк – и мы с тобой вместе будем загорать где-нибудь в колымском лагпункте. На вечную мерзлоту.

Кислый усмехнулся, и его сухое лицо на мгновение сморщилось.

– Не учи ученого, Карим Мухамедович. К выходным все будет готово. Десять штук зеленых, как и договаривались.

Услышав сумму, Карим отвернулся, делая вид, что изучает термометр парилки. «Десять тысяч долларов». Еще лет пять назад эта цифра казалась ему космической. На нее можно было купить половину Шелгинска. Он вспомнил, как они с Дядей Ваней первый раз поделили тысячу рублей – тогда им казалось, что они покорили весь мир.

А сейчас? Сейчас эти деньги – просто топливо для войны. Война пожирает деньги с ужасающей скоростью. Эти десять тысяч – не богатство, а лишь глоток воздуха, чтобы не утонуть сегодня.

Его мысли уплыли дальше, к единственному светлому пятну в этом хаосе. «Завод… «Большевик»… Вот бы у Гриши с Витей Левченко все получилось». Он мысленно представил себе директора завода, Левченко, – старого, принципиального «красного директора», и своего молодого протеже, Джафара. Невероятная парочка. Но если Григорий и правда сын своего отца, если в нем есть та самая, ванькина, жилка – умение договариваться и убеждать, а не только ломать… «Тогда – сможет. Тогда у нас появится не дыра, куда мы сыпем деньги, а настоящий, легальный источник. Фундамент». В этом была его главная ставка. Не в золоте, не в рэкете, а в этом упрямом заводе и в мальчишке, в которого он поверил.

Кислый, закончив переговоры, поднялся.

– Ну, я пойду, остужусь. Не болей, Карим Мухамедович.

Карим кивком ответил на прощание. Он остался один в горячем, дымном мареве. Он откинулся на горячее дерево полка, закрыл глаза. Перед ним проплывали лица: Дяди Вани на Кипре, молодого и дерзкого Виталика, которого еще не разъела жажда власти, Гриши… В этой бане, в этом пару, время будто сжималось, соединяя прошлое, которое они теряли, и будущее, которое они отчаянно пытались построить на зыбком песке предательства и крови. И все это – ради каких-то жалких десяти тысяч, которых уже не хватало ни на что, кроме как на то, чтобы продержаться еще немного.


8.2. Операция "Акционер"

Утро началось с тщательного ритуала. Джафар надел свой единственный шикарный костюм – тот самый, в котором он покорял «Армянский дворик» с Аделиной. Глядя на свое отражение, он ловил странное чувство: ткань дорогая, крой безупречный, но пахло от него не деньгами и успехом, а дешевым театром и фальшью. Он был не бизнесменом, а актером, готовящимся к главной роли в спектакле, режиссером которого был он сам.

Первым делом он заехал в офис ЧИФа, где его уже ждал Аркадий Семёнович, с глазами вымоченной в формалине рыбы и пухлой кожаной папкой под мышкой. Его роль в сегодняшнем представлении была ключевой.

По дороге Джафар невольно вспомнил вчерашний вечер. Он заехал к Михундею, который пребывал в состоянии героического похмелья после их операции с фургоном спецсвязи. Дверь открыл сам Михундей, вид которого был красноречивее любых слов: одни застиранные семейные трусы, могучий торс культуриста, испещренный шрамами, на предплечье синела татуировка – купол парашюта на фоне гор, летящий под ним вертолет и подпись ВДВ 84-86, дополняла весь "джентльменский костюм" огромная белая повязка на носу, сломанном сегодня утром о дверь газона.

– Ну что, братан, получилось у тебя с заводом? – хрипло спросил Михундей, впуская его внутрь.

Джафар, переступив порог, на секунду застыл. Квартира была типичной берлогой холостяка: разбросанные по всему полу грязные носки , пустые бутылки из-под пива и водки, засаленные газеты, стопкой сложенные в туалете. На стене была скотчем приклеена прямо на потускневшие от времени обои всего одна-единственная фотография: молодой Михундей, в тельняшке и берете, с двумя такими же шкафоподобными пацанами на фоне гор, и подписью химкарандашом снизу ДЕСАНТНОЕ БРАТСТВО ГЕРАТ 1986. Но на этом фоне кричащего беспорядка роскошествовала техника: огромный, как шкаф, телевизор «Панасоник», видеомагнитофон, радиотелефон с антенной, двухдверный холодильник «Стинол» и стиральная машина-автомат. Джафар не знал, что вся эта роскошь была «даром» от несчастного коммерсанта Василия, но картина была говорящей: Михундей ценил грубую силу и простые радости, воплощенные в железе.

– Во, братан, смотри какой аппарат! – Михундей, заметив его взгляд, с гордостью ткнул пальцем в огромный музыкальный центр «ДжиВиСи». – Музло шпарит – будто на концерте стоишь! Бери, подарок!

С этими словами он громко включил «Перемен» Цоя, и принялся махать в такт музыке короткостриженной головой. Джафар, широко улыбнувшись, вынужденно покачал головой.

– Спасибо, братуха, но я по делу. Как раз по заводу.

Он достал из кармана смятый листок.

– Завтра берешь парочку быков и едешь по этому адресу. Там телку одну прессануть надо. Задача: не бить, не ебать, не насиловать. Просто шугануть. Ровно в 11:30 звонишь из ее хаты по этому номеру, – Джафар первернул листок, – и она должна сказать в трубку: «Витя, делай все, что они хотят, они мне лицо порежут!» Плачу сотку еловых.

Михундей, хмуря свой разбитый лоб, кивнул с важным видом стратега.

– Понял, Гришань. Шугануть, позвонить, про лицо. Будет сделано.

Джафар не стал посвящать его в детали. Михундею не нужно было знать, что «телка» – это любовница директора Левченко, а «Витя» – сам директор. Простые солдаты должны выполнять простые приказы. В этот момент Джафар чувствовал себя великим комбинатором.

И вот утром он сидел в строгом, аскетичном кабинете Виктора Левченко. Напротив – сам директор, человек со стальным взглядом и квадратной челюстью. Рядом с Джафаром, испуская ауру казенщины, восседал Аркадий Семёнович.

– Виктор Александрович, мы предлагаем вам рассмотреть уникальную возможность по диверсификации активов, – голос ЧИФовца был монотонным, как стук метронома. – Перевод контрольного пакета акций «Большевика» в трастовое управление нашего ЧИФа позволит хеджировать риски, обеспечить ликвидность и выйти на рынок фьючерсных контрактов…

Левченко слушал, и его лицо становилось все мрачнее. Он смотрел то на Аркадия, сыплющего заумными терминами, то на молчаливого Джафара в его нелепо дорогом костюме без галстука. Это был явный наезд, прикрытый юридической мишурой.

– Граждане, я вас понял, – Левченко резко поднялся, его рука потянулась к кнопке вызова. – Наш разговор окончен. В ваших услугах я не нуждаюсь. Секретарь вызовет охрану…

И в этот самый момент, ровно как и было оговорено с Михундеем, зазвонил его рабочий телефон. Джафар позволил себе едва заметную улыбку – его люди работали как швейцарские часы. Левченко, хмурясь, снял трубку.

– Я занят…

Но его лицо вдруг побелело. Он слушал, и стальная воля в его глазах таяла, сменяясь животным страхом.

– Женя? Женечка?! Что случилось?.. Кто?.. Что они тебе сделали?!

Джафар, не меняя выражения лица, смотрел на него. Он слышал из трубки истеричный женский плач и прошибающий лед души крик: «Витя! Делай все, что они хотят! Они мне лицо порежут!»

Левченко медленно опустил трубку, и в глазах его, всегда таких твердых, плавала унизительная влага страха. Его рука дрожала, и он этой дрожи стыдился больше, чем самого факта капитуляции.

– У вас какие-то проблемы, Виктор Александрович? Может быть нам зайти попозже? – вкрадчиво поинтересовался директор ЧИФа. Джафар злорадно улыбнулся, поймав на себе растерянный взгляд Левченко.

– Где… где подписать? – тихо спросил он, глядя на Аркадия Семёновича.

Аркадий Семёнович молча протянул ему пачку документов. Левченко, не глядя, стал ставить подписи. Ручка скрипела по бумаге, словно прощальный стон.

Через пятнадцать минут Джафар и Аркадий Семёнович вышли из кабинета. В руках у последнего была папка с документами, дававшими им контроль над заводом.

На улице Джафар глубоко вдохнул весенний воздух, он показался ему пьянящ. Триумф? Да. Но на языке был горьковатый привкус. Он не выиграл битву умов или сил. Он просто нажал на самую грязную кнопку, найдую слабость в броне сильного человека. Он был уже не рэкетиром с рынка, а хищником в дорогом костюме. И этот новый мир оказался куда грязнее и циничнее старого. Он вспомнил, как когда-то, будучи ментовским сержантом, презирал таких, как он сейчас. И понял, что стал не просто бандитом. Он стал тем, кого боялся и ненавидел больше всего – холодной, расчетливой машиной, ломающей жизни без единого выстрела. И от этой мысли было не по себе.


8.3. Прощай, Чебурашка

Диклофос не спал всю ночь. Он ходил по своей пустой квартире, из угла в угол, как раненый зверь в клетке. В руке он сжимал старую, пожелтевшую фотографию. На ней – улыбающийся мужчина на фоне желтого «Икаруса». Его отец. Честный работяга, который с детства учил его: «Дима, главное – никогда не предавать своих и не трогать невинных. Деньги приходят и уходят, а честь – одна».

Потом в его памяти всплыл Афганистан. Горы, пыль, невыносимая жара. И безликие «духи» в далеких прицелах. Там было проще. Там был враг. Чужой, не вызывающий ни жалости, ни сомнений. Можно было нажать на спуск и не видеть глаз.

А сейчас Аурел поставил ему задачу – «убрать» несговорчивого маршрутчика по кличке Чебурашка, который отказывался платить за «крышу» и сбивал с толку других водителей.

Диклофос долго мучился. Он был бандитом, да. Брал деньги, качал мускулы, ломал тех, кто лез на рожон. Но он никогда не убивал своих. Таких же, как он, водил, работяг, кормильцев семей. Он снова посмотрел на фото отца. Ему показалось, что отец с укором смотрит на него.

К утру он себя сломал. Рациональность, цинизм и воля к выживанию взяли верх. «Война есть война, – убеждал он себя. – Если я этого не сделаю, меня самого уберут. Значит, так надо».

Раннее утро. Автопарк. Стоял туман, пахло бензином и холодным металлом. Диклофос, затянувшись сигаретой до хруста, подошел к синему «ПАЗику», у водительской двери которого возился коренастый мужик – тот самый Чебурашка.

– Мужик, твой на вокзал едет? – сиплым от напряжения голосом спросил Диклофос.

– Нет, братан, мой в Юбик, – не глядя, ответил водитель, доставая из под сидения ключ.

В этот момент Диклофос быстрым, отработанным движением достал из-за пояса пистолет и, почти не целясь, выстрелил ему в затылок. Выстрел был громким, сухим и одиноким в утренней тишине. И в тот миг, когда палец сжал спуск, в голове у него прозвучал спокойный, знакомый до боли голос: “Дима, не трогай невинных. Это клеймо на всю жизнь”. Выстрел заглушил последние слова. Отдача вмазал в его руку тупым ударом, и тут же в ноздри ударил едкий, знакомый запах пороха, перемешавшийся с запахом бензина. "Прощай, Чебурашка" – мысленно сказал он.

И тут из полуоткрытой двери автобуса раздался испуганный всхлип. Диклофос застыл, леденея изнутри. Из салона, пошатываясь, вылез маленький мальчик лет пяти, в растянутой кофте и с игрушечным зайцем в руке. Он тер кулачками сонные глаза, а потом увидел отца.

– Папа? Папа, ты чего? – мальчик подбежал к телу и потянул за остывающую руку. – Папа, вставай, холодно же…

Потом он поднял голову и увидел Диклофоса с пистолетом. Его детский мозг не мог осознать убийство, но инстинкт подсказывал ужас. Мальчик поднял на Диклофоса огромные, полные неподдельного ужаса и непонимания глаза. В них читался один-единственный вопрос, от которого у ветерана боевых действий и матерого бандита сердце ушло в пятки и остановилось.

– ДЯДЯ! – закричал мальчик, и его тонкий голосок прорезал утренний воздух, как нож. – ЧТО ВЫ СДЕЛАЛИ С МОИМ ПАПОЙ?!

Диклофос стоял, парализованный. В глазах потемнело, в висках застучало. Он почувствовал, как по спине, под курткой, поползли мурашки и выступил ледяной пот. Он смотрел на эту маленькую фигурку, склонившуюся над телом отца, и видел в ней самого себя много лет назад. В его ушах стоял оглушительный звон. Безликий «душман» из Афганистана обрел человеческие черты. И эти черты были невыносимы.

Он резко развернулся и почти побежал, скрываясь в утреннем тумане, стараясь заглушить этот детский крик, который преследовал его, словно проклятие.

Следующие несколько часов Диклофос провел в своем гараже, пытаясь запить шок и чувство чудовищной вины. Он пил дешевый портвейн большими глотками, давясь его приторной сладостью. Тело выталкивало обратно отраву, но он заставлял себя глотать, пытаясь сжечь изнутри тот ледяной ком, что встал в груди после детского крика. Но вместо огня внутри лишь растекалась липкая, холодная грязь и злость. Ярость – на себя, на Аурела, на всю эту жизнь – копилась внутри, как лава в вулкане.

Под вечер, пьяный до беспамятства, он ввалился в свою «девятку» и на бешеной скорости рванул к таксопарку Аурела.

Он влетел на территорию на скорости, с визгом тормозов протаранив капотом ближайшую «Волгу». С диким воплем он вывалился из машины, схватил монтировку и с первобытной силой принялся крушить все вокруг. Стекло «Волг» сыпалось хрустальным дождем, металл вминался с душераздирающим скрежетом.

На шум выбежал Аурел, бледный, с округлившимися от ужаса глазами.

– Димон! Ты что, ебанулся?! – закричал он.

Диклофос, увидев его, бросился к нему. Его глаза налились кровью, с губ летела пена.

– ТЫ ТВАРЬ! – ревел он, тыча монтировкой в сторону Аурела. – ТЫ ВСЁ ЗНАЛ! ЗНАЛ, ЧТО ОН БЕРЕТ С СОБОЙ НА РАБОТУ РЕБЕНКА! ЗНАЛ И МОЛЧАЛ, КАК ПОСЛЕДНИЙ ПИДАРАС!

Он швырнул монтировку, с грохотом упавшую к ногам Аурела, и достал из кармана пачку смятых денег – тот самый аванс за убийство.

– НА! ДЕРЖИ СВОИ СРАНЫЕ ДЕНЬГИ! – он с силой швырнул купюры Аурелу прямо в лицо. Бумажки разлетелись по грязному асфальту. – Я ТЕБЕ, ТВАРЬ, РУКИ НЕ ПОДАМ НИКОГДА! ПРИЕДЕШЬ К КАРИМУ – ЗАРАНЕЕ ПРЕДУПРЕЖДАЙ, ЧТОБ НЕ ДАЙ БОГ НЕ ВСТРЕТИЛИСЬ! ПОЯВИШЬСЯ У МЕНЯ НА РЫНКЕ – НА КУСКИ РАЗОРВУ!

Аурел, весь трясясь от страха, не пытался оправдываться. Он молча, с унизительной поспешностью, стал подбирать разлетевшиеся деньги, его пальцы дрожали. Он причитал, ползая на коленях: "Дима, очухайся! Ты чего, в детдоме работать собрался?! Всех этих чебурашек не пережалеешь! Бизнес есть бизнес! Он сам виноват, что ребенка с собой таскал" Один из таксистов потянулся к телефону-автомату, но его коллега схватил его за локоть и тихо, но твердо сказал:

– Бандитские разборки. Не влезай. Целее будешь.

Диклофос, тяжело дыша, посмотрел на эту жалкую картину последним презрительным взглядом, плюнул на асфальт у ног Аурела, развернулся и уехал, оставив после себя разгром и леденящий душу страх. Он ехал, не видя дороги, и там, впереди, была не просто точка невозврата. Впереди была пустота. А сзади, в утреннем тумане автопарка, навсегда остался стоять над телом убитого отца маленький мальчик с игрушечным зайцем, и его тихий, невысказанный укор теперь будет преследовать Диклофоса везде. Гораздо страшнее, чем любой призрак из афганского прошлого.

Он доехал до пустынного берега Шелги и вышел из машины. Достал пистолет, тот самый. Долго смотрел на него, потом на темную воду. Швырнул оружие как можно дальше в реку, и затем молча сел на землю, и обхватив руками голову разразился рыданиями, сорвавшись на животный, утробный вой. Он рухнул на бок на холодную землю и провалился в пустоту, освещаемый призрачным светом единственной уцелевшей фары его разбитой девятки.


8.4. Рыло в пуху

Кабинет майора Тамахина в УВД был его личной крепостью и точнейшим отражением его натуры. Здесь не было ни пыльных папок, ни выцветших плакатов. Все было выдержано в стиле «новорусского» функционала: тяжелый дубовый стол, дорогой кожаный диван, на стене – ковер с оскалившимся барсом. За спиной – портет Ельцина и фото с губернатором области.Воздух был густ и сладок от аромата свежесмолотого импортного кофе, который булькал в начищенной до блеска кофеварке «Jura». Сам Тамахин, щегольски одетый в дорогой, но строгий костюм, поправлял манжету, с которой мягко поблескивали роскошные часы.

Утром из Ярославской области поступил запрос: вчера вечером произошел дерзкий налёт на спецсвязь, четыре трупа фельдъегерей, похищен килограммовый слиток золота 750 пробы. Коллеги просили его о помощи – проверить по своему «зверинцу», посмотреть, чей почерк, может кто-то из его “подопечных” сработал.

Он мог бы отмахнуться – работы и без того по горло, пусть ярославские сами со своими проблемами возятся. Но Анатолий Гаврилович Тамахин не любил упускать деньги даже в чужих делах.

Первым делом, как и планировал, он поручил Макею прощупать стукача Павлушу. Тот, недолго колеблясь, сдал все как на духу – мол, да, ходит слушок, что у Карима какая-то делюга была недавно в соседней области.


Решив проверить все версии, Тамахин вызвал к себе Виталика. Тот вошел с привычной для бывшего подполковника выправкой, но во взгляде читалось настороженное раздражение.

– Проснись, «Хохол», – Тамахин лениво махнул рукой, приглашая сесть. – В соседней области фельдъегерей постреляли. Кило золота взяли. Четыре трупа из-за какого-то лома. Это не твоих рук дело? – Майор пристально посмотрел на гостя, его пальцы постукивали по полированной столешнице. – Ты же, в конце концов, подполковник стройбата, а не мокрушник с трассы.

Виталик взял листок, пробежал глазами, и его лицо выразило неподдельное удивление, смешанное с презрением.

– Вы о чем, товарищ майор? Какое золото? Я с вашими заводами и армянами голову ломаю, а вы мне какой-то дикий разбой "шьёте"… – Он бросил бумагу обратно на стол. – Нет, это не мое. Мне мелочиться не пристало. И потом, я человек законопослушный, совладелец строительно-монтажного управления.

Тамахин внимательно наблюдал за ним. Искренность Виталика была очевидна. Он был слишком крупной акулой для такой рыбешки.

Он даже не догадывался, что его главный интерес – завод «Большевик» – в этот самый момент уплывал из его рук навсегда, благодаря смелой атаке Карима и хитроумной комбинации его протеже, Джафара. Того самого «сосунка с московской обочины», с которым Виталик даже не счёл нужным познакомиться.

– Ладно, ладно, верю, – Тамахин сделал вид, что успокоился. – Свободен, Хохол. И давай без эксцессов.

Проводив Виталика, майор дал указание дежурному пригласить Карима. Тот вошел с привычной, волчьей невозмутимостью, окинул кабинет оценивающим взглядом и молча опустился в кресло. Его взгляд на секунду задержался на картине со снежным барсом, и перешел на собственную руку, где на фалангах синели наколотые ещё на первой ходке буквы БАРС. Карим едва заметно ухмыльнулся. “Бей актив, режь сук”. Вряд-ли Тамахин предполагал такое совпадение.

Тамахин не стал ходить вокруг да около. Он взял со стола свою авторучку «Паркер» и, не глядя, начал вертеть ее в пальцах. Дорогая игрушка подчеркивала его статус.

– Карим Мухамедович, я ценю твое время, – начал он, глядя на перо. – Поэтому не буду тебя трясти, как какого-то алкаша. В Ярославской области случился конфуз. Налет на спецсвязь. Золото. – Он поднял глаза. Взгляд был спокоен и деловит. – Если это ты – я должен быть в курсе. Не из вредности. Чтобы прикрыть твою, с позволения сказать, задницу, в случае чего. Не безвозмездно, разумеется.

Карим молчал несколько секунд, его лицо было непроницаемым. Он понимал, что скрывать от начальника угрозыска было бессмысленно и опасно. Внутренне он уже просчитал риски: «Война с Виталиком на носу. Нужно чистить тылы. Продажного мента лучше иметь на своей стороне, даже если придется отстегивать. Это не расходы, это инвестиция в безопасность».

– С чего ты взял, майор, что это мое дело? – тихо спросил он.

– Не детский сад, Карим. У меня свои источники. Я не спрашиваю, я констатирую. Пауза затянулась. Тамахин не сводил с него глаз.

– Ты прав, майор, – наконец произнес он, его хриплый голос прозвучал почти уважительно. – Моё рыло в пуху. Моё дело. – Он сделал паузу, давая Тамахину прочувствовать момент. – Бери свою долю. Косарь зелени. Но чтобы ни слуха, ни духа. Ни из твоего отдела, ни от твоих коллег по области.

Уголки губ Тамахина дрогнули в едва заметной улыбке. Он аккуратно положил ручку на стол.

– Будь спокоен, Карим Мухамедович. Я им подкину утку про дерзких москвичей, «ореховских», каких-нибудь. Пусть московские братки потеют и отбиваются. Ваше имя не прозвучит нигде.

Карим кивнул, поднялся и, не прощаясь, вышел. Он был уверен, что просто купил себе временную безопасность за немалые деньги. Он даже не догадывался, что эта пачка долларов, которую он так легко отстегнул, станет тем гирьком, который спустя время склонит чашу весов в его пользу. Когда Тамахину придется делать решающий выбор – с кем остаться, с амбициозным, но непредсказуемым Виталиком или с расчетливым и щедрым Каримом, – он вспомнит не только о силе, но и о той самой «доле», выделенной без лишних разговоров. В их мире доверие покупалось не словами, а делами. И Карим только что сделал безмолвную, но очень весомую заявку на лояльность человека в погонах.


8.5. Лакмусовая бумажка

Успех на переговорах с директором завода и растущее уважение в криминальной среде сделали свое дело. С каждой минутой Джафар превращался во все более уверенного в себе, наглого и напористого мужчину, который знает цену своим желаниям и не боится их проявлять. Эта новая решительность распространилась и на его общение с Аделиной.

Он больше не мучился сомнениями, не строил сложные психологические схемы. Он действовал инстинктивно и прямо. Забирая ее из ларька, он невзначай коснулся ее руки, помогая надеть куртку. В своей Волге, куда он в очередной раз пригласил ее с царственной небрежностью, переключая скорость его рука естественно и настойчиво прикоснулось к ее ноге. Он не извинялся и не отодвигался, а смотрел на нее с легкой, обещающей улыбкой. И это срабатывало.

Подъехав к кинотеатру «Юбилейный», он стремительно вышел, обошел машину и распахнул перед ней дверцу. Аделина, привыкшая к тому, что мужчины в ее жизни либо игнорируют такие мелочи, либо считают их унизительными для чувства собственного достоинства, на мгновение застыла.

«Ни один мужик в жизни… Ни отец, ни муж, ни бывшие до него ухажёры, ни коллеги… Никто и никогда не придерживал для меня дверь. Не открывал передо мной дверцу автомобиля, как будто я хрустальная ваза…»

Внутри нее снова схлестнулись две сущности. Капитан Алферова холодно констатировала: «Отрабатывает роль. Стандартный прием для доведения жертвы до нужной кондиции. Банально». Но женщина Екатерина, годами жившая в мире, где предъявляемые к ней требования не отличались от мужских, где грубость была нормой, а галантность – нелепой слабостью, сдалась. В этом раунде капитан проиграла с разгромным счетом. Она почувствовала странное, давно забытое теплое чувство в животе и, пряча смущение, поспешила выйти.

В полумраке кинозала, под звуки какого-то фильма, в сюжет которого они не вникали, атмосфера сгустилась. Он сидел так близко, что его плечо было теплой, твердой опорой. Она чувствовала исходящее от него тепло и запах дорогого одеколона, смешанный с табачным шлейфом "Красного ЛМ", и спустя время просто положила ему на плечо свою голову.

Используя паузу между взрывами на экране, она, делая вид, что смотрит на него с невинным любопытством, спросила:

– Гриша, а ты не слышал? В городе шепчутся, будто вчера на трассе машину спецсвязи ограбили… Фельдъегерей убили. Ужас какой-то.

Она произнесла это своим самым легким, светским тоном, наблюдая за ним краем глаза. “Ну же, – мысленно подтолкнула она его, – дрогни, отведи взгляд, спроси, откуда мне это знать”. Но его лицо оставалось спокойным, а улыбка – непринужденной. “Или полный идиот, или гениальный актер. Но чаще всего – первое”, – с облегчением и презрением заключила капитан Алферова.

Джафар, не моргнув глазом, повернулся к ней. В темноте его лицо освещалось лишь отблесками с экрана.

– Нет, Аделька, не слышал, – он улыбнулся, и в его улыбке не было ни тени напряжения. Он положил свою большую ладонь поверх ее руки, лежавшей на подлокотнике. – Наверное, уркаганы какие-то. Нам-то что до этого?

Он солгал так легко и естественно, что сам почти поверил в это. Успех, власть и близость этой женщины были сильнее голоса осторожности. Он был пьян от собственной безнаказанности. И тревожный звоночек – странное, профессиональное слово «фельдъегерь» – термин, неизвестный большинству гражданских, – сказанное устами простой челночницы должно было стать лакмусом. Что-то холодное и острое, будто осколок льда, на мгновение кольнуло Джафара под ложечкой. Откуда она знает это слово?.. Но тут же растаяло под влажным теплом ее руки и манящей тенью в декольте. “Читала в газете, наверное”, – мгновенно нашлось обтекаемое объяснение в его голове. "Она прекрасно знает, что я связан с криминалом, – думал он. – Вот и расспрашивает так, будто я обо всем на свете знаю. Просто ей больше не с кем об этом поговорить. Она видит во мне защитника. И я не подведу ее"

“Значит, не в курсе”, – с облегчением подумала она, не желая признавать, что надеялась на обратное.

Провожая ее до дома, он остановился у темного подъезда. Они оба молча курили, когда электрическое напряжение между ними достигло пика.

– Спасибо за вечер, – улыбаясь, сказала она, делая шаг к двери.

– Спасибо тебе, – его голос прозвучал тихо, но властно.

Он резко, почти грубо схватил ее за руку и, не сводя с нее глаз, поднес ее ладонь к своим губам. Горячий, резкий поцелуй обжег ее кожу. Это был не галантный жест, а метка хищника.

И тут случилось нечто, чего не предвидела ни одна из ее сущностей. Ее тело среагировало раньше мозга. Она сама потянулась к нему и, встав на цыпочки, быстро, по-воробьиному, чмокнула его в щеку.

– Спокойной ночи, Гриша.

Она вырвалась и скрылась в подъезде, не оглядываясь. А он остался стоять, по-детски наивно улыбаясь, прикоснувшись пальцами к тому месту на щеке, где еще горел след ее губ.

Дома, запершись в ванной, Екатерина Алферова уставилась на свое отражение в зеркале. Лицо было раскрасневшимся, глаза блестели.

«Что ты делаешь? Что ты, дура, делаешь?!» – кричало внутри нее.

Она схватила зубную щетку и с остервенением, до боли, принялась водить ею по зубам, по деснам, по языку, словно пытаясь счистить кожу. Счистить вкус его сигарет, память о его прикосновениях, тепло его плеча и тот дурацкий, предательский трепет, который поднялся из глубины живота, когда ее губы коснулись его щеки. Она чистила до тех пор, пока во рту не появился солоноватый привкус крови, но смятение внутри только росло. Операция пошла не по плану. И самый страшный сбой произошел не в голове у Джафара, а в ее собственном сердце.

## Глава 9. Поцелуй палача


9.1. Центурион

Кабинет начальника уголовного розыска поражал своим "новорусским", почти стерильным лоском. Пахло дорогой полировкой для мебели и свежесваренным кофе. Карим Мухамедович, чувствуя себя бельмом на этом глазу, с недоверием опустился в мягкое кресло. Даже его до зеркального блеска натёртые туфли казались кощунством на идеально чистом персидском ковре.

Тамахин, сияющий, как отполированная пуговица на своем сером мундире, с театральным жестом налил ему в тончайший фарфоровый стакан крепкого кофе. Прошло совсем немного с тех пор, как Карим подкормил его частью денег от золота, но он уже стал желанным гостем в кабинете майора.

– Карим Мухамедович, рад видеть. Признаться, давно хотел с вами побеседовать, как говорится, без галстуков. Вернее, – он усмехнулся, поправляя свой форменный галстук, – в нашем случае, без протоколов.

Карим молча взял стакан, но не пил. Его взгляд был тяжёлым и испытующим. Он чувствовал ловушку в этой показной любезности.

– Время шалашей, Карим Мухамедович, безвозвратно прошло, – продолжил Тамахин, расхаживая по кабинету. – Дикий капитализм кончается. Наступает эра цивилизованного бизнеса. Нужна крыша позаковыристей. Посмотри на великих! Тот же Аль Капоне, гений организованной преступности, числился скромным владельцем сети прачечных!

– И что? – мрачно буркнул Карим, отодвигая нетронутый стакан. – Мне рынок «Меркурий» на себя переоформить? Чтоб первым делом на меня же все шишки и покатили?

– Нет, что ты! Рынок – это слишком приземленно, слишком… очевидно. – Тамахин сделал паузу для драматического эффекта. – Вам нужно что-то масштабное. С размахом. С социальным лицом. Как тебе идея… возглавить Конгресс ветеранов Афганистана, к примеру?

Карим мысленно прикинул. Идея была не лишена смысла.

– Ребята у меня есть, афганцы. Диклофос, Михундей… Можно. Но в Шелгинске и так есть общество ветеранов, там все вперемешку – и дедушки с Отечественной, и афганцы, и даже мужики из Приднестровья. Места всем не хватит. Не канает, Гаврилыч.

– Понимаю, – кивнул Тамахин, не сдаваясь. – Тогда, может, спортивное общество? Боксёрский клуб? У тебя же есть какой-то бывший чемпион.

– Спортгородок и все залы под армянами. Ты же сам знаешь. Погосян своего Гарика туда вложил. Лезть на рожон – себе дороже.

Тамахин задумался, постукивая пальцем по виску. И вдруг его лицо озарила улыбка человека, нашедшего философский камень.

– Карим! Идея! – он хлопнул себя по колену. – Нужно учредить ЧОП!

Карим нахмурился, не понимая.

– ЧОП? Это что ещё за хрен?

– Частное охранное предприятие! Это гениально! – Тамахин встал и начал расхаживать с энергией проповедника. – Это же идеально ложится на вашу… гм… основную деятельность! Вы же по сути уже много лет занимаетесь охраной. Только неофициально. Вы «крышуете» бизнес. А теперь вы будете делать то же самое, но легально! Будете заключать договора, выдавать квитанции, платить налоги! Ваши ребята из бандитов превратятся в охранников с лицензиями. У вас появятся законные основания носить оружие, передвигаться по ночам, задерживать людей! Это же не крыша, Карим Мухамедович, это – монетизация твоего авторитета на легальном поле! А для меня… – Тамахин сделал многозначительную паузу, – …для меня это – отчетность. Красивая, понятная и, главное, контролируемая. Мне же отчитываться надо, почему в городе тишь да благодать. А так я смогу рапортовать: “Налажено конструктивное взаимодействие с легальными субъектами предпринимательства, что привело к снижению уличной преступности”. И все будут довольны. Вы – деньгами, я – статистикой и, разумеется, скромным бонусом от оборота.

Мысли в голове Карима, сначала встретившие идею в штыки, начали медленно поворачиваться. “Легальная крыша… Дяде Ване и не снилось. Выходить из тени… но чтобы выйти, нужно пройти через мусорской кабинет. Не продаться ли это, не расписаться ли в своем бессилии?” Он видел подвох, видел зависимость от этого прожжённого мента, но… логика была железной. “А что, если это и есть тот самый шанс? Не убежать на Кипр, как Ваня, а остаться здесь хозяином, но уже в новом, непривычном обличье?”

– Майор, – медленно, с растущим уважением в голосе, произнес Карим. – Это… это же гениально.

Тамахин сиял от гордости.

– А я о чем! Но есть нюанс. Тебя, с твоими… гм, двадцатью годами по лагерям, никто не зарегистрирует. Нужно чистое лицо. Вернее, относительно чистое. Формальный директор.

Карим задумался. И тут в его голове, как вспышка, возник образ "формального лидера Организации Дяди Вани"

– Есть один парнишка, – сказал он, глядя в пространство. – Бывший мент. Умный, хваткий. Правда, три года отсидел.

– Три – не двадцать три! – махнул рукой Тамахин. – С учетом того, что он бывший сотрудник, это проходимый вариант. Кто он?

– Григорий Ракитин. Сын Вани Громова.

Тамахин поднял бровь. Сын ушедшего на покой пахана? Идеально.

– Отлично. Родство вызовет уважение. И связи отцовские… – Он многозначительно посмотрел на Карима. – Ну что, Карим Мухамедович, будем делать казаков из разбойников? Как назовете свое детище? ЧОП «Дядя Ваня»? – Он издал короткий, издевательский смешок.

Карим помолчал, перебирая в памяти обрывки прошлого. Вспомнился старый, задымленный кинозал на зоне и римские легионеры на экране. Дисциплина, порядок, несгибаемая сила.

– «Центурион», – сухо ответил он.

Улыбка на лице Тамахина замерла, сменившись искренним удивлением. Он ожидал чего-то вроде «Пересвета», «Витязя» или «Скифа». Но «Центурион»…

– «Центурион»? – переспросил он, впечатленно кивая. – Сильно. Очень сильно.

Так, по мановению руки оборотня в погонах, в роскошном кабинете УВД родилась новая легальная схема. Из душного табачного дыма воровских сходок и пыльных подворотен криминальный бизнес делал свой первый шаг в светлые, кондиционированные офисы. А Гриша Ракитин, ещё сам того не ведая, стал генеральным директором частного охранного предприятия «Центурион». Игра начиналась по новым, еще неведомым правилам, где устав ЧОПа становился важнее воровского кодекса, а милицейская ксива – круче любой блатной масти.


9.2. Заместитель директора

Кабинет директора Левченко был все тем же: массивный но затертый стол, заставленный чертежами и отчетами, портрет Ленина на стене, пропыленный макет завода в углу. Но дух его был сломлен. После силового, унизительного отжатия акций под угрозами расправы с любовницей, Виктор Александрович остался лишь номинальным руководителем, марионеткой в своем старом советском костюме. Он сидел, уставившись в стол, и когда вошли Карим и Джафар, даже не поднял головы. Он ненавидел этих людей.

– Доброго дня! Первым делом, Виктор Саныч, мы меняем охрану, – деловым, не терпящим возражений тоном начал Карим, опускаясь в кресло напротив. – Бабушки с наганами из ВОХРа – это пройденный этап. Смех да и только. Не соответствуют реалиям нашего опасного времени. Охраной завода отныне будет заниматься ЧОП «Центурион». – Он сделал паузу, давая директору осознать бессмысленность протеста.

– И вот ваш новый заместитель директора по… – Карим на мгновение задумался, закатив глаза. – по общим вопросам. Знакомьтесь, Григорий Иванович Ракитин. Он будет решать все вопросы, которые я сочту нужным ему поручить. От сохранности станков до… благоустройства территории. Чтобы мужики в цехах не отлынивали, а бабы в буфете котлеты вовремя жарили. Всё, что касается порядка на НАШЕМ, – он специально выделил это слово, – заводе – теперь к нему.

Джафар, стоя чуть позади, кивнул, стараясь придать своему молодому лицу выражение суровой, деловой ответственности. Он видел, как сжались пальцы Левченко, лежавшие на столе. Видел отчаяние и немую тоску в глазах закаленного советского хозяйственника, вынужденного наблюдать, как в его кабинет, в святая святых, приводят бандитов, чтобы те «охраняли» его же детище, которое они же у него и отобрали.

И в этот момент Джафара распирало изнутри странное, двойственное чувство. С одной стороны – щемящее сожаление, укол стыда перед этим сломленным человеком, казавшимся при их первой встрече стальным мужиком. С другой – пьянящее, наивное чувство собственной значимости. «Вот он, настоящий директор, „красный директор“, и он вынужден меня слушаться. Я здесь хозяин. Я достоин имени своего отца! А в чем-то я даже его круче! Он был теневым королем, а я – официальный владелец ЧОПа, зам директора крупного предприятия! У меня есть визитки, печать, власть на бумаге!»

Мысли неслись вихрем. Он вспомнил, как ещё недавно, будучи никем, приехал в бордель, и Ирка-резаная с почтительным придыханием отзывалась о Дяде Ване: «Ваня – это глыба. Мужик, каких больше нет. Не то, что нынешние. Я ему многим обязана». И ему тогда было до горького привкуса обидно. Обидно быть просто «сыном Вани», тенью, ничего из себя не представляющим наследником.

Теперь он был не тенью. Он был тем, кто принимает решения. Кто входит в кабинеты без стука. Чье слово – закон.

Левченко медленно поднял на него взгляд. Глаза его, выцветшие от бессонных ночей, скользнули по кожанке Джафара, задержались на его лице, а затем опустились на руку Карима, лежавшую в этот момент на столе. И тут лицо директора, и без того серое, стало медленно, но верно багроветь. Он увидел то, что не мог принять его советский, инженерный мозг. На тощей, но жилистой руке человека, приведшего ему «зама по общим вопросам» синела наколка – то самое солнце с чайками и подписью «ВОРКУТА». И ниже, на фалангах – несколько блатных перстней и увенчанные коронами буквы “БАРС”, безмолвно кричащие не просто о тюремном прошлом – они явно указывали на весьма высокое место в криминальной иерархии, которое занимал их носитель..

Это был финальный, циничный плевок в его мир. В его завод, в его жизнь. Не просто бандит, а матерый, «понятийный» уголовник, с зоной на коже, будет теперь «обеспечивать безопасность» и «трудовую дисциплину» вместе с сосунком в кожаной куртке. Левченко отшатнулся в кресле, будто от физического удара. Его пальцы, лежавшие на каком-то чертеже, непроизвольно сжались, смяв тонкую бумагу. В горле встал ком, и он сглотнул, но это не помогло. Он не мог вымолвить ни слова. Он просто смотрел на эту руку, на этот синий уродливый рисунок, ставший символом полного и окончательного падения всех его идеалов.

А Джафар, поймав этот взгляд, полный омерзения и краха, лишь внутренне выпрямился. Он принял этот ужас в глазах директора не как осуждение, а как дань уважения. Как признание новой, настоящей силы. Силы, которая не скрывается, а демонстрирует свои корни. В первую очередь он был Григорий, а во вторую – Иванович. И скоро весь город будет принадлежать ему.


9.3. Без пропуска нельзя

Фисташковый “Мерседес” W123 уверенно подкатил к заводской проходной, разбрызгивая апрельскую грязь. Виталик с удовольствием провел рукой по рулю. Этот «Мерседес» был ему как родной – не пафосный "Араб" или "рубль-сорок", но надежный, как швейцарские часы. Как он сам.

Он вспомнил, как купил его в далёком 1987 в московской комиссионке, куда он, списанный, попал, отъездив свое в посольстве Сирии. Тогда это был показатель невероятного успеха, один из первых “Мерседесов” в области, и у кого? У Виталика-хохла, бывшего командира стройбата, отсидевшего четыре года за хищения!

Дядя Ваня тогда на “Волге” ездил, Карим на “Тройке” жигулей, их “бригадиры” и вовсе ютились всей толпой в одну “копейку”.

А сейчас?

Пока такие клоуны, как Лысый, устраивают цирк, пока Карим со своими уголовными понятиями режет глотки в подворотнях, настоящие гении действуют наверняка. «Если хочешь, чтоб было хорошо, делай сам, а не поручай дегенератам!» – эта мысль грела его самолюбие. Сегодня он лично возьмёт этого упрямого директора за глотку и объяснит, кто в городе хозяин. Он мысленно уже видел себя в кабинете Левченко. Не просителем, а хозяином. Он представил, как без стука ворвётся в кабинет, как положит ноги на стол, заваленный чертежами, и скажет: «Ну что, Виктор Саныч, поигрались в независимость? Хватит. С сегодняшнего дня завод мой. А вы… можете остаться директором. Если научитесь подчиняться». Эта картина грела душу.

Он уже собирался дать по газам, чтобы проехать шлагбаум, как вдруг к его машине подошли двое. Не просто крепкие парни, а будто вылитые из одного гранитного слепка. Стрижки-"двоечки", пустые, ни о чем не говорящие глаза, мощные челюсти. Их черная, с иголочки форма с нашивками «Центурион» выглядела как инопланетный наряд на фоне ржавой заводской проходной. Эти не будут спорить или бояться, подобострастно улыбаясь, заслышав имя начальника. Их функция – запрещать и жёстко отсекать нежелательных. Виталик нахмурился. Лица охраны показались ему смутно знакомыми, он вдруг на секунду задумался о том, что видел их когда-то в бригаде “каримовских” пацанов, но отпустил эту мысль – все молодые амбалы похожи друг на друга.

Но почему охрану заменили?

Раньше завод охраняли пенсионеры из ВОХРа, один вид его машины мог заставить их трепетать.

– Стоять! Проезд закрыт! – один из охранников, широкоплечий детина со свёрнутым вбок носом, поставил ладонь на капот «Мерседеса».

Виталик от неожиданности на секунду остолбенел. Затем из него прорвался яростный рёв. Он выскочил из машины, лицо его залила багровая краска.

– Вы что, охуели совсем?! – закричал он, тыча пальцем в грудь охраннику. – Я – Виталик Короткий! Меня лично директор Виктор Александрович Левченко ждет! Открывайте, мудаки, у меня дела!

– Без пропуска нельзя, – твердо ответил широкоплечий, его лицо было каменным. – Таков приказ.

Виталик уже занёс руку для удара, когда его взгляд зацепился за машину, подъезжающую к проходной с внутренней территории завода. Длинный, тёмно-синий «Мерседес» W126. «Араб». Точно такой, на каком раньше ездил Ваня, и доставшийся после его уезда Кариму по наследству. У хохла на секунду перехватило дыхание, сердце болезненно ёкнуло. «А может, это не он? – лихорадочно пронеслось в голове, пока он цеплялся за призрачный шанс. – Номеров-то не видно. Ну что, в области всего один тёмно-синий мерс?» Но надежда была призрачной и растворилась в одно мгновение, когда он разглядел сидящего за рулём Элмана Бакинского. В животе похолодело, будто он проглотил кусок льда. Ловушка захлопнулась, и он даже не понял, когда....

Иномарка плавно остановилась. Заднее стекло бесшумно опустилось, и Виталик увидел знакомое, испещрённое морщинами лицо. Карим не двигался. Он сидел в полумраке салона, как идол в святилище. Его тяжелый, маслянистый взгляд скользнул по Виталику с ног до головы – медленно, оценивающе, будто видел его впервые. И в этом взгляде не было ни злобы, ни торжества. Была лишь холодная констатация факта: ты – никто. Ты – пыль. И это было унизительнее любой насмешки.

– В чём дело, ребята? Что тут за шум? – его голос, обращённый к охранникам, был ровным, без единой нотки интереса.

Широкоплечий охранник, вытянувшись по струнке, отрапортовал:

– Карим Мухамедович, тут этот… Виталик Короткий, просится. Без пропуска. К директору рвется.

Только теперь Карим медленно, с театральной неспешностью, перевёл свой тяжёлый взгляд на Виталика. В его глазах, обычно мутных и уставших, на мгновение вспыхнули холодные, стальные искры. Это был не просто взгляд. Это был приговор. Взгляд человека, который не просто выиграл ход, а перечеркнул все правила и объявил, что игра ведется теперь только на его условиях. Он смотрел на Виталика как назойливое насекомое.

– Если нам понадобятся услуги вороватого стройбатовца, – произнёс Карим с ледяной вежливостью, – мы его вызовем. По телефону.

Виталик почувствовал, будто его окатили ледяной водой. Он онемел, не в силах издать ни звука.

– А если будет шуметь, – продолжил Карим, обращаясь к охранникам, – смело применяйте силу. Не стесняйтесь.

Окно бесшумно поползло вверх, отсекая его от этого унижения. Длинный «Мерседес» плавно тронулся и скрылся в городе.

Виталик остался стоять посреди грязного асфальта. Рокот двигателя его собственной машины казался ему теперь жалким писком. Багровый гнев сменился леденящим душу осознанием, от которого подкосились ноги. Он почувствовал легкую дрожь в коленях и тошнотворную пустоту в желудке. И впервые за долгие годы бывший подполковник Короткий почувствовал не просто злость, а животный, панический страх, сжимающий горло. Игра изменилась, и он только что понял, что остался не просто без карт, а на краю пропасти, куда его уже подталкивает рука с наколкой "ВОРКУТА" и буквами “БАРС” на фалангах.


9.4. Меркурий в огне

Офис Виталика напоминал берлогу подстреленного медведя. Дорогая его памяти пепельница из карельского гранита разлетелась о стену мелкими брызгами. Сам Хохол, с трясущимися от ярости руками и перекошенным лицом, метался по кабинету.

– Карим захотел войны?! – его хриплый крик был похож на рык. – На проходной меня, как какого-то бича выставить решил?! ХО-РО-ШО! Он получит войну! Он захлебнется в крови!

Он завопил с бешенством загнанного в угол зверя:

– Леха! Ко мне! Немедленно!

Через мгновение в кабинет вошел Лёха Зацепин, угрюмый детина с плоскими, ничего не выражающими глазами.

– Собирай ребят, – Виталик говорил уже тихо, и от этого было еще страшнее. – Самых отмороженных. На «Меркурий». Чтоб через час от этого говна Каримова камня на камне не осталось. Всех, кто попадется под руку – отпиздить. Товар сжечь. Понял? Пусть Карим узнает, что значит остаться без денег. Без “Меркурия” его касса опустеет через неделю. Его же бригадиры начнут переходить ко мне, как крысы с тонущего корабля!

Леха молча кивнул, развернулся и вышел. Война была объявлена.

Полуденный рынок жил своей обычной, размеренной жизнью. Воздух гудел от гомона голосов, пах спелыми овощами, свежим мясом, дымком от мангалов Дяди Жоры и сигаретами грузчиков. Торговцы лениво переговаривались, похаживая между прилавками. Бабульки у овощных рядов с умным видом щупали помидоры. Двое ребят Диклофоса, здоровенные парни в ярких спортивных костюмах, лениво перебрасывались шутками, покуривая в сторонке. Их бугор после истории с маршрутчиком ушел в тяжелейший неконтролируемый запой, и его достаточно крупная бригада, почувствовав свободу, расслабилсь, оставив на рынке для подстраховки всего пару спортсменов.

Аделина раскладывала новый товар – блестящие флаконы духов. Она наслаждалась этой иллюзией нормальной жизни. Все было как всегда. Размеренная, почти сонная рутина дикого капитализма.

Первым тревожным звонком стал резко оборвавшийся смех у входа. Потом раздался оглушительный рев двигателей, и на территорию рынка, снося на своем пути пару лотков с овощами, ворвались три потрепаных Жигуля.

Двери распахнулись, и оттуда, словно саранча, высыпали люди с арматурой, битами и цепями. Во главе них был Леха-лысый, его глаза блестели лихорадочным блеском.

– Всем лежать! – заревел он, и первым же ударом арматуры разнес стекло ларька «Союзпечать».

Двое ребят Диклофоса, сначала ошалевшие, пришли в себя первыми. Один из них, здоровяк по кличке Герасим, с ревом рванул навстречу громилам, выхватывая из-за пояса телескопическую дубинку. Но Леха-лысый был быстрее и хладнокровнее. Он не стал бить, а просто подставил подножку, и Герасим, не успев ничего понять, тяжело рухнул на асфальт. Второй ‘спортсмен’, увидев это, застыл в нерешительности, и тут же получил битой по колену сзади. Обоих начала забивать ногами подлетевшая толпа, и их вопли боли потонули в общем грохоте.

Начался ад. Рутина взорвалась в грохоте ломающегося дерева, звоне бьющегося стекла и душераздирающих криках. Ларьки опрокидывали и поджигали, забрасывая бутылками с зажигательной смесью. Яркие языки пламени тут же жадно лизали дешевый пластик и ткани.

Торговцы и покупатели в ужасе метались. Одни в ужасе замирали на месте, не в силах пошевелиться. Другие, обезумев, кидались спасать свой скарб, хватая уцелевшие пачки сигарет или связки сумок. Один седой мужик пытался выхватить из горящего ларька тюк с джинсами. Ему тут же проломили арматурой голову, и он беззвучно рухнул на окровавленный прилавок. Какая-то женщина вцепилась в свой ящик с корейской морковкой, пока ее не отшвырнули ударом ноги в спину. Тофик, молодой торговец овощами, пытавшийся прикрыть собой ящик с апельсинами, получил цепью по спине и рухнул лицом в грязь. Его апельсины покатились по асфальту, и их тут же давила ногами убегающая в панике толпа. Послышался пронзительный, раздирающий сердце вой со стороны "птичьих рядов" – животные, запертые в клетках не могли вырваться из огня. Страх был таким густым, что его можно было потрогать.

Аделину волна хаоса накрыла в ее палатке. Первым ее порывом было броситься спасать свой товар, на который было потрачено немало оперативных финансов и личных денег. Но инстинкт милициионера пересилил. Сердце бешено колотилось, в горле стоял ком. Ее взгляд метнулся по сторонам, ища спасения. И он нашел его – неподалеку стоял старый, запыленный КамАЗ с наброшенным на кузов брезентом.

Не думая, она подбежала к нему, поднырнула под брезент и вжалась в темный, пахнущий мазутом и старым деревом угол. Она затаила дыхание, прижав ладонь ко рту.

Ее дыхание было частым и прерывистым. Сквозь узкую щель между брезентом и бортом она смотрела на разворачивающийся кошмар. И тут сработала профессиональная привычка. Страх отступил, уступив место холодной, сконцентрированной решимости. Она нашла небольшую щель в брезенте и прильнула к ней глазом.

Ее взгляд стал взглядом капитана милиции. Она фиксировала все: лица (запоминая шрамы, родинки), одежду, татуировки на мелькающих руках. «Рыжий в джинсовой куртке, бьет прилавок ломом… Крупный, лысый, с наколкой на шее, разливает бензин… Молодой, тощий, с топором, крушит витрину… Леха-лысый, руководит. Бьет по ларьку “Радиодетали”. Номера жигулей… не видно, заляпаны грязью. Запомнить приметы…»

Она мысленно вела протокол, ее взгляд стал жестким и цепким, как у видеокамеры. Это была бесценная информация. Прямое доказательство деятельности ОПГ, конкретные лица, методы.

Вдруг к «КамАЗу» подошел один из поджигателей. Молодой парень с пустым, отрешенным взглядом. Он не кричал, как другие, а двигался молча, методично, явно получая наслаждение от работы. Казалось, он даже смеялся. Его веселье было страшнее любой ярости. Он остановился в паре метров от кузова, задумчиво посмотрел на брезент, потом на кабину грузовика.

Аделина замерла, перестав дышать. Он был так близко, что она слышала его тяжелое дыхание и чувствовала запах бензина. Его взгляд скользнул по кузову, будто пытаясь заглянуть внутрь, и остановился на баке грузовика.

«Он думает… Он думает, не поджечь ли ему еще и “КамАЗ”», – с леденящей ясностью осенило ее.

Внутри все сжалось в ледяной ком. Если он бросит бутылку, она сгорит заживо, запертая в этой стальной ловушке. Она вжалась в пол кузова, мысленно готовясь к прыжку через огонь. Но бандит, помедлив, лишь усмехнулся, плюнул на землю и пошел дальше, в поисках новой жертвы.

Только когда он отошел на приличное расстояние, Аделина выдохнула, и ее тело затрясла нервная дрожь. Она снова почувствовала себя не оперативником, а женщиной, которая только что была в шаге от страшной смерти. Но даже сквозь этот страх она продолжала смотреть в щель, безжалостно фиксируя каждую деталь разгрома. Ее отчет для Серегина будет исчерпывающим.


9.5. Поцелуй палача

Карим, получив сообщение о налете на рынок, действовал молниеносно. Его голос в трубке был спокоен, но стален:

«Григорий, бери людей Михундея, подними тех, кто еще держится на ногах из бригады Диклофоса, и пулей на «Меркурий». Режь, кого найдешь. Это работа Лехи-лысого».

Ярость, горячая и слепая, ударила Джафару в голову. Он не просто получил приказ – его территорию, его будущую империю, посмели тронуть. И где? На рынке! Где была она.

«Слышим, Карим Мухамедович! Уже выезжаем!» – крикнул он в трубку и, бросив телефон, обернулся к Михундею. "Собирай пацанов! Всех!"

Белая «Волга» Джафара и «девятка» Михундея, под завязку набитые хмурыми пацанами, неслись по улицам Шелгинска, визжа шинами на поворотах. Впереди, над крышами ангаров «Меркурия», поднимались в серое небо столбы черного, едкого дыма, словно кадры из фильма о войне. Сердце Джафара ушло в пятки, а потом с новой силой заколотилось в груди.

«Аделька… Господи, только не она… Не дай бог с ней что-то случилось эти твари… Если хоть волос с ее головы упал… Лично каждому бошку оторву! Всю эту шпану в землю вобью!»

Машины, не сбавляя хода, влетели на территорию рынка, вздымая гравий. Картина предстала апокалиптическая: горящие ларьки, разбросанный товар, крики и хаотичная драка. Из «Волги» и подъехавшей «девятки» Михундея высыпали по пять человек и с ходу вмазались в общую потасовку.

Но Джафар не видел ничего, кроме ряда, где стояла палатка с косметикой. Перед глазами на секунду мелькнуло другое лицо, бледное, в комнате московской квартиры… Он снова опаздывал. Снова не мог защитить. И этот страх, старый и знакомый, придал его ногам нечеловеческую скорость. Он рванул туда, отпихивая мешающиеся на пути тела. И в этот момент его взгляд зацепился за долговязого парня в грязных спортивных штанах, с идиотской ухмылкой занесшего над палаткой бутыль с тряпкой – «коктейль Молотова».

Мыслей не было.

Была лишь животная реакция – "Убрать угрозу”.

Его пальцы онемели, сжимая рукоятку “Макарова”, недавно подаренного ему Каримом. Мир сузился до долговязой фигуры и палатки с косметикой. Все остальное – шум, крики, дым – исчезло, словно кто-то выключил звук.

Хлопнул выстрел.

Долговязый парень с криком схватился за ногу и, отшвырнув бутылку в соседний ларек, хромая, побежал прочь, к стоящему за рядами старому КАМАЗу.

Джафар, не сбавляя шага, молча шел за ним, отталкивая обезумевших людей. Его лицо было каменной маской.

Он выстрелил ещё раз, в ту же ногу.

Парень, ошалев от страха и боли, упал, пополз до грузовика, в надежде под ним спрятаться.

Джафар дважды выстрелил ему во вторую ногу.

Тот окончательно рухнул на землю с громким, визгливым стоном и всхлипываниями, но продолжая ползти к своему спасению. Так продолжалось ещё какое-то время.

Выстрел.

Стон.

Выстрел.

Стон.

Выстрел.

Стон.

В этот момент из дыры в брезенте за ним наблюдало бледное, испуганное лицо. Аделина. Она все видела.

Их взгляды встретились на долю секунды. В ее глазах был ужас. А в глазах Джафара – пустота и холодная решимость. И в этот миг, глядя в его пустые, невидящие глаза, она с ужасом осознала, что не испытывает ни капли профессионального удовлетворения. Лишь ледяной ужас от того, на что способен этот человек. И странное, грешное облегчение, что эта ярость направлена не на нее.

Он подошел вплотную к корчащемуся на земле бандиту, наступил на простреленную ногу,, выстрелил ему в спину, и затем – в голову. Пистолет встал на затворную задержку, и этот резкий щелчок потонул в общем гуле бойни.

И тут он увидел ее. Аделина медленно сползла с кузова, не в силах оторвать взгляд от тела с дырой в голове. Она чувствовала запах крови и пороха, смешанный с одеколоном Джафара. Ее лицо было бледным, глаза – огромными от ужаса. Она смотрела не на него, а на тело того молодого парня, кого он только что с таким остервенением убил. Того, кто едва не сжёг ее заживо всего несколько минут назад.

Джафар ринулся к ней, сгреб в охапку, прижал к себе так сильно, что у нее перехватило дыхание.

– Аделька… Господи… Я так за тебя испугался, ты бы знала! – он говорил в ее волосы, его голос срывался, тело дрожало от выброса адреналина и облегчения. Она чувствовала, как бешено, словно у загнанного зверя, стучит его сердце.

Аделина стояла окаменевшая. Она слышала этот искренний, дикий ужас в его голосе. И что-то в ней надломилось. Прежде чем она успела осознать, что делает, ее губы сами потянулись к его щеке, а потом и к губам. Это был не расчетливый поцелуй агента. Это был сбивчивый, страстный, почти отчаянный поцелуй женщины, которая запуталась в собственной жизни и почувствовала нечто настоящее в самом сердце кошмара. Их первый поцелуй.

Михундей, оглушив очередного нападавшего ударом дубинки, на секунду замер, увидев, как его шеф без лишних слов “успокоил” поджигателя. В его глазах мелькнуло не одобрение и не уважение, а что-то древнее, волчье – понимание. Понимание того, что в их стае появился новый, куда более суровый вожак. А когда он увидел, как тот же вожак, с пистолетом в руке, страстно целует свою женщину, он просто сплюнул и развернулся, продолжая работу. “Дела семейные”, – буркнул он себе под нос

Джафар отстранился, держа Аделину за плечи, и его глаза горели одержимым огнем.

– Я видел, как он… Я бы его на куски порвал… Слышишь? Я бы весь этот мир уничтожил нахуй, чтоб до тебя никто не дотронулся! Я за тебя любого замочу! Слышишь? Любого! И сам умру ради тебя!

До нее наконец дошло. Он только что убил человека. На ее глазах. Холодно, без колебаний. И сделал он это потому, что тот угрожал ей. В ее душе столкнулись два урагана.

Капитан Алферова с ужасом констатировала: только что совершено умышленное убийство при отягчающих обстоятельствах. 102 статья. Особо тяжкое преступление, при таких раскладах – расстрел Джафару гарантирован. Преступник – ее целевой объект. Доказательства – на ее глазах. Ее долг – немедленно доложить.

Но Екатерина, женщина, которую только что спас мужчина, видевший в ней смысл своей жизни, чувствовала нечто иное. Это был дикий, первобытный трепет. Запах его кожи, смешанный с дымом и опасностью. Ярость в его глазах, обращенная в ее защиту. Его бешено бьющееся сердце, в котором в этот момент не было никого, кроме нее.

Она не нашла слов. Ее тело среагировало самостоятельно. Она прижалась к нему, и их губы сами нашли друг друга.

Григорий Ракитин, он же Джафар, в этот миг не думал ни о чем, со счастливым облегчением разглядывая сквозь поцелуй ее лицо. Он даже не догадывался, что поцеловал своего палача.

## АКТ 2. САМОСТОЯТЕЛЬНЫЙ ИГРОК

Глава 10. Кислое яблоко

10.1. Обречённая нежность

Белая «Волга» Джафара плавно скользила по ночным улицам Шелгинска. Из магнитофона негромко пел Комиссар, Григорий неспешно курил, стряхивая пепел за окно. Аделина сидела рядом, уставившись в запотевшее стекло, но не видя ни мрачных фасадов хрущёвок, ни редких огней. Перед ее внутренним взором стояла другая картина: пламя пожара, разгром рынка, вспышки выстрелов, падающее тело, искаженное гримасой боли, яростное лицо стрелявшего. А на губах все еще пылал тот странный, жадный и отчаянный поцелуй, которым Джафар впился в нее прямо посреди этого хаоса.

Они молча поднялись в квартиру. В прихожей, не включая свет, в кромешной тьме, где они были лишь силуэтами, он достал из-за пояса тяжелый предмет, завернутый в замызганную тряпку.

– Аделька, милая, – его голос был хриплым от пережитого напряжения и усталости. – Я могу на тебя рассчитывать? Я могу тебе доверять? Спрячь, пожалуйста. У тебя искать точно не будут.

Она молча протянула руку. Пальцы ее коснулись холодного металла, проступающего сквозь грубую ткань. Вес предмета был отвратительно знакомым, чужим и своим одновременно. Она лишь кивнула, крепко сжала сверток, не в силах вымолвить ни слова.

Когда он ушел, поцеловав ее на прощание в лоб с какой-то обреченной нежностью, Аделина механически повернула ключ в замке. Щелчок прозвучал как выстрел. Прислонившись спиной к двери, она несколько секунд просто стояла, не двигаясь.

Затем она почти побежала в ванную, щелкнула выключателем, и ее ослепил резкий свет, отразившийся в зеркале. Она увидела свое лицо – бледное, с расширенными зрачками, с потекшей тушью. «Это не я», – пронеслось в голове.

Она прислонилась спиной к холодной кафельной плитке, пытаясь очнуться. В руке все так же тяжело лежал сверток. Дрожащими пальцами она начала разворачивать тряпку. Вот показалась бурая бакелитовая рукоятка. Вот предохранитель. Вот мушка.

Она с ужасом уставилась на «ПМ» в своей ладони. Оружие, из которого она настреляла не одну сотню выстрелов в РУОПовском тире. Оружие, из которого на ее глазах лишили жизни человека.

Внутри нее поднялась буря. Две противоборствующие силы сошлись в смертельной схватке. В ее сознании зазвучал четкий, металлический голос капитана Алферовой: «Любая нормальная, адекватная женщина порвала бы с этим мужиком в ту же секунду, как он попросил спрятать оружие! Это не просто «помочь», Екатерина! Это сокрытие вещественного доказательства по особо тяжкому преступлению! Соучастие! Ты, капитан милиции, прячешь орудие убийства! Он же на твоих глазах застрелил человека! 102 статья!»

Но тут же ее голос заглушался другим, тихим и полным стыда:

«Но он сделал это, защищая меня… Он боялся, что мне причинят вред… Он убил за меня. А потом… потом его поцелуй был не жадным, а испуганным. Как будто он проверял, жива ли я».

Голос капитана был безжалостен: «Защищая? Или устраняя конкурента по своей бандитской деятельности? До чего ты докатилась, Алферова? Оперативный псевдоним стал твоим настоящим именем? Ты смотришь на это железо и думаешь не о протоколе изъятия, а о том, какой он классный парень? О том, что его губы были такими горячими? Оперативный псевдоним «Аделина»? Ты не просто внедрена. Ты утопаешь. Он передал тебе вещественное доказательство тяжкого преступления. И ты его берешь. Ты прячешь. Ты становишься частью его мира. Где твой долг? Где твоя месть? Ты забыла, ради чего все это началось? Ради кого?»

Она подняла голову и встретила свой взгляд в зеркале. Из зазеркалья на нее смотрела бледная женщина с растрепанными волосами и огромными глазами, полными ужаса. Женщина, зажатая в тиски между долгом, местью и проснувшимся чувством, которое она не имела права допустить В ее изящных, ухоженных руках безобразным пятном лежал грубый пистолет Макарова. Это зрелище вызывало физическое отторжение. Капитан Алферова ненавидела эту женщину. Ненавидела ее слабость, ее смятение, ее предательство долга и мести.

– Кто ты? – прошептала она своему отражению.

Ответа не было. Только тяжелый, холодный вес в руках, который тянул ее на дно, в мир, из которого не было возврата.

Она отшвырнула сверток в раковину, как будто он обжигал ей руки. Металл грохнулся о эмаль. Она снова схватила его, зажала в руках, прижала к груди. Отступать было некуда. Путь назад был отрезан в тот момент, когда она взяла этот пистолет. Теперь ей оставалось идти до конца, даже если этот конец будет стоить ей всего.


10.2. Слабость лидера

Рынок «Меркурий» напоминал раненого зверя, который, истекая кровью, все равно поднимался на лапы. Воздух был густым и едким, пахло гарью, мокрым пеплом и горелой пластмассой. Половина ларьков стояла почерневшими, другая превратилась в обугленные скелеты, из-под покореженных ставок валил едкий дымок. Асфальт блестел от воды, смешанной с угольной сажей, превратившейся в липкую, черную жижу.

Но даже сквозь этот хаос пробивалась неукротимая энергия дикого капитализма. Уцелевшие ставки с визгом открывались. Торговцы, с лицами, почерневшими от копоти и усталости, с мрачной, почти звериной решимостью начинали раскладывать уцелевший товар прямо на ящиках, на расстеленных на земле тряпках. Слышались отрывистые, хриплые команды, звон разбитого стекла, скрежет металл

В эпицентре этой суеты, организуя расчистку завалов, копошился Михундей со своими ребятами. Их кожаные куртки были в пятнах сажи, а спортивные костюмы в грязи, лица закопчены, а руки ободраны. Но они делали дело. Накануне вечером, едва отбив с ними же нападение быков Лехи Лысого, Михундей, увидев, что пожарные расчеты из двух ЗИЛов не справляются с разгоравшимся пожаром, сержантским басом крикнул своим: «Братва, нехуй хлебальниками щелкать! Мужики горят! Помогайте пожарникам!». И они, отбросив дубины и арматуру, бросились таскать бочки с водой, расталкивать горящие ларьки, чтобы огонь не перекинулся дальше, вытаскивать из под завалов перепуганных людей. Это была не помощь, а инстинктивное действие – их территория, их общак горел. Начальник караула, уставший до посинения молодой лейтенант, смотрел на них с нескрываемым восхищением, крепко пожав руки, растерянно пробормотал: «Спасибо, мужики. От всей души. Выручили»

Карим жил на достаточном удалении от рынка, но с его балкона на седьмом этаже можно было разглядеть, как происходит разбор завалов. Телефонный звонок выдернул его с балкона. Это был Джафар, его голос срывался от ярости и адреналина.

– Карим! Я все видел своими глазами! Это Лысый! Его быки все разломали! Виталик вообще охуел! Они на моем рынке устроили погром! Меня выставили лохом на весь город! Они… они мою девушку чуть не убили! Еще минута, и я бы её не увидел!

Карим сжал трубку так, что костяшки пальцев побелели. Внутренний диалог закипел в нем мгновенно: «Девушку? Барыгу твою? Первым делом – не об ущербе, не о деле, не о том, что к чему, а за свою зазнобу базарить начал. Мальчишка. Настоящего пахана бабы не доводят до истерик. С ним надо перетереть серьезно, пока не поздно. Кабаки и бабы – прямая дорога на нары». Словно эхо, в памяти всплыло лицо Лариски. Его тайная боль, его искупление. “А ты чем лучше?” – ехидно спросил внутренний голос. Он тоже позволил женщине – пусть и по-другому – затронуть свое очерствевшее сердце. Но это было его слабостью, которую он прятал ото всех. Об отношениях же Джафара и Аделины знал весь город. Слабость лидера, выставленная напоказ, – это смерть.

– Ты мне лучше расскажи, какой ущерб по рынку, какие потери! – Карим гаркнул в ответ, холодно и резко. – Что мне до твоей лоточницы?! Твое дело – порядок здесь обеспечивать, а не за юбками бегать! Не справляешься?! Сложно?! А кто обещал, что легко будет?!

Он резко положил трубку, даже не дослушав. Внутри у него все пылало.

Джафар застыл с трубкой в руке, в ушах звенела унизительная тишина. Его ярость, искавшая выхода, наткнулась на ледяную стену. Он отрешенно оглядел кухню отцовского дома, взгляд опустился на руку и скользнул по часам, "Новые купи" – вспомнил он слова Карима. “Ему насрать на мои проблемы”, – прошептал он, и в этой мысли было что-то куда более страшное, чем гнев на Виталика. В этот момент зародилась трещина между ним и Каримом, которая со временем превратилась в пропасть.

Размышления прервал новый звонок. На этот раз – начальник угрозыска, майор Тамахин. Голос был сладким, но с отчетливой стальной оправой.

– Карим Мухамедович, добрый вечер. Объясните, пожалуйста, почему ваш ЧОП «Центурион» не в состоянии обеспечить безопасность охраняемых объектов? В городе нарастает паника. Моему начальству мэрия весь мозг выела.

Карим понимал, что это не вопрос, а проверка. Тамахин выяснял, кто виноват и насколько Карим контролирует ситуацию. Ответ должен был быть четким и демонстрировать силу.

– Анатолий Гаврилович, – Карим говорил медленно, вкладывая в каждое слово многозначительный вес. – Проблема не в охране. Проблема в грызунах, которые завелись. Они шумят, пакостят, портят имущество. Но не беспокойтесь. Мы как раз занялись дезинфекцией. Основательно.

В трубке повисла короткая пауза. Матёрый волк и продажный волкодав прекрасно поняли друг друга без лишних слов. «Грызун» – это Виталик, который явно стоял за выходкой Лысого. Фраза «занялись дезинфекцией» была смертным приговором. И Карим, и Тамахин мысленно поставили на Виталике жирный крест. Союз ради устранения общего, слишком амбициозного врага, был заключен без лишних слов.

– А по поводу вчерашнего разгрома… вам не кажется, что почерк очень уж знакомый? Эти… как их… «Духовная чистота»? Васильки там, или как они себя называют? Вам, милиции, конечно, видней.

– Понимаю, – сухо сказал Тамахин. – Мы, конечно, разберемся. Спасибо за информацию.

Положив трубку, Карим снова окинул взглядом дымящийся рынок. В его глазах читалась не только злость, но и тревога. Враги снаружи были предсказуемы. А вот неуправляемый, слепой щенок в лице Джафара, которым явно манипулировала женщина, мог стать куда более опасной проблемой. "Надо его наказать, чтоб почувствовал свое место – размышлял Карим – заберу-ка я у него ЧОП. На время. Пусть посидит без денег малость, умнее будет. Поймет свой косяк с рынком. А предприятием пока пусть порулит кто-то менее… Романтичный" Карим не догадывался, что совершит этим наказанием одну из фатальных ошибок.

Спустя буквально несколько минут, через подконтрольного ему Макея, Тамахин ловко вбросил в следствие версию о сектантах. Тамахин демонстративно вручил ему в руки сто долларов – "Кто из наших орлов желает получить выговор за разглашение данных предварительного следствия о действиях … Секты "Духовного очищения" на рынке?" И на месте преступления, в закутке, «чудесным образом» обделённом вниманием в суматохе, были найдены буклеты «Избы великого очищения» и начерченные углем на обгоревшем ларьке странные символы.

Уже спустя пару дней весь Шелгинск был уверен, что разгром на рынке – дело рук фанатиков-сектантов. А когда редкие очевидцы, видевшие бандитскую разборку, пытались рассказать правду, на них смотрели с жалостью и недоверием, как на людей, утверждающих, что видели НЛО. Так, в дыму рынка «Меркурий», родился новый городской миф, а старые игроки готовили почву для новой, уже финальной охоты.


10.3. Хорошая будка

Утром, едва оправившись от вчерашнего погрома и внутренней бури, Джафар приехал на завод. Его кабинет раньше принадлежал главному инженеру Валентину Петровичу Квашнину, пожилому щуплому мужчине с внешностью горностая, который теперь вынужден ютиться вместе со своими четырьмя сотрудниками на тридцати квадратных метрах "Службы главного инженера", и был таким же застывшим во временах брежневского застоя, как и всё на этом огромном предприятии – тот же портрет Ленина на стене, потускневшее от времени переходящее бархатное знамя и плакат "Выполним план Великих работ!". Джафар скинул свой кожаный пиджак на спинку старого кресла, и включив "Голубую систему" в подаренном музыкальном центре принялся обдумывать планы на сегодняшний день. В висках стучало. От вчерашнего стресса, от бессонницы, от крика Карима из телефонной трубки, который, как заноза, сидел в мозгу. Он с силой тряхнул головой, будто отгоняя назойливую муху. Нет. Он докажет всем. Начнет с этого проклятого завода. Вот тогда Карим ахнет, когда он кинет ему на стол чемодан баксов. Обнимет и извинится. “Ты был прав, Гриша, я – старый дурак”. А Аделина… Аделина будет смотреть на него с обожанием. Он не бандит, убивший на ее глазах человека, он – хозяин. Решающий проблемы. Как в американском кино

Раздался стук в дверь, и в кабинет вошел Михундей, недавно поставленный «смотрящим» за цехами:

– Гришань, поступил доклад. Слесаря в ремонтно-механическом воруют медную стружку. Сдают в пункт приема цветмета. Мы их шуганули малость, они ныть начали, говорят, им бабки не платят чуть ли не полгода.

Джафар медленно поднял голову. Его взгляд, еще недавно полный сомнений, теперь был жестким и холодным.

– Вызови ко мне главного инженера и главбуха. Немедленно.

Через пять минут в кабинет ввалились два немолодых, осунувшихся человека. Главный инженер, Валентин Петрович, в заношенном пиджаке, и главный бухгалтер, Анна Семёновна, женщина бальзаковского возраста с растерянными глазами за толстыми линзами очков.

– Погнали, – бросил Джафар, вставая. – Покажете мне хозяйство.

Они шли по бесконечным, полупустым цехам. Завод дышал редко и тяжело. Где-то громко гудели станки, но чаще царила гробовая тишина, нарушаемая лишь скрипом их шагов по бетонному полу. Многие цеха были опечатаны ржавыми замками и обмотаны проволокой.

– Это что? – Джафар ткнул пальцем в огромные ворота с висячей пломбой.

– Цех №4, – ответил Квашнин. – крупногабаритное оборудование. На консервации. Заказов нет.

– Консервация? – Джафар усмехнулся, схватился за пломбу и с силой дернул. Проволока лопнула с сухим треском. – Вот и расконсервировали. Пошли.

– И что это? – тыкал он пальцем в покрытые брезентом станки.

Валентин Петрович молча проводил рукой по холодному станине станка, словно гладя умирающего зверя. В этом жесте была вся жизнь, отданная заводу, вся боль от его агонии.

– Это карусельные станки, Григорий Иванович, – почтительно, но с болью в голосе объяснял главный инженер. – Для обработки крупногабаритных деталей. Без заказов мы их…

– Вы что, совсем охуели?! – его голос гулко разнесся по пустому цеху. Он повернулся к Анне Семёновне. – Главбух! Какого хуя вы людям зарплаты по полгода не платите?! А? У вас тут барахла на миллионы баксов стоит!

Валентин Петрович смотрел на него с немым ужасом, как на варвара, вломившегося в музей.

– Григорий Иванович, это же оборудование завода! Оно на балансе! Его нельзя просто так…

– Нахуй не нужно такое оборудование, на которое нет заказов! – перебил его Джафар. – Продать! Всё! Чтоб к концу дня список был на моем столе!

– Но это же… это же стратегический запас! – вырвалось у Квашнина, и его голос вдруг сорвался в старческий фальцет. – Без этих станков мы никогда не сможем восстановить производство! Мы уничтожаем будущее завода!

– Какое на хуй будущее? – холодно парировал Джафар. – У нас настоящего нет. Или вы мне бабки зарплаты людям из будущего привезёте на машине времени? Главный инженер, вы когда зарплату получали последний раз? Позавчера? – Квашнин кивнул, и тут же осекся, не ожидая вопля “заместителя директора”, – А КАКОГО ХУЯ РАБОТЯГИ В СЛЕСАРКЕ БАБЛА НЕ ВИДЕЛИ С МАРТА МЕСЯЦА?! ВЫ ОХУЕЛИ, БЛЯДИ?!

Они двигались дальше. Джафар заглядывал в пустующие лаборатории, срывал печати с кабинетов ОТК.

– А чтобы цеха не пустовали – в аренду сдайте! Под склады, под что угодно! – он уже видел себя гениальным менеджером, выжимающим прибыль из руин, его мозг, не отягощенный инженерными знаниями, работал с одной простой и ясной формулой: «Нет денег – продаем то, что стоит без дела. Нет заказов – продаем то, что эти заказы выполняет». Это была простая арифметика выживания, а не развития, и в своей простоте она казалась ему гениальной.

В одном из ангаров его внимание привлек странный объект – красный фургон на шасси грузовика ИФА с надписью «Лаборатория».

– Это что за уродец? Почему не в работе? – спросил он, похлопывая ладонью по борту.

Валентин Петрович оживился, в его голосе прозвучали нотки былой гордости.

– Это уникальная лаборатория, Григорий Иванович! В 84-м году сам Левченко выбивал, из ГДР привезли! Она позволяла проводить диагностику оборудования без его разборки, предупреждать поломки…

– Я не спрашиваю, когда она приехала! – снова оборвал его Джафар. – Я спрашиваю, нахуя она здесь стоит без дела?

– Нет специалистов… Нет средств на обслуживание, запчасти…

– Значит, и эта "ИФА" нахуй не нужна! Оборудование из будки – на продажу. А саму машину мне. Я ей применение найду.

Джафар скользнул взглядом по грузовику. Урод уродом, а будка хорошая! Метра четыре в длинну, два в ширину, окна, двери, отопление. В голове тут же родился образ: Аделина, его Аделька, выходит из этой самой будки не в заношенном плаще, а в норковой шубе. Улыбается ему. Он дарит ей не просто подарок, он дарит ей новый статус. Исчезнет напоминание о ее бедной, убогой жизни. Он станет ее единственным благодетелем, ее всем, с нежностью подумал он, представляя, как удивит свою возлюбленную таким необычным подарком.

Вернувшись в кабинет, он уставился на главбуха и инженера.

– Итак. К двадцатому мая. Чтоб все люди получили свои деньги. Все до копейки. Если хоть один человек пожалуется – накажу. Понятно?

– Григорий Иванович, по инструментам и приборам все просто, но нельзя просто взять и продать станки. – деловито ответила главбух.– Они входят в уставной фонд. Нужно решение собрания акционеров, оценка, объявление в вестнике госрегистрации… Это месяцы!

Григорий холодно посмотрел на нее в ответ:

– Какие нахуй акционеры? Вы забыли, кто тут главный акционер?! Двадцатого числа. И точка.

– Григорий Иванович, если мы продадим уставные фонды без процедуры, это не налоговая придет. Это прокуратура и налоговая полиция. Это не штраф. Это срок. Для всех, кто подпишет документы.

– С прокурорскими мы порешаем, не волнуйтесь. К концу дня мне нужен список – что можно вывести быстро, что требует длительного оформления. – голос Джафара был решителен и не терпящим возражений.

До двадцатого числа оставалось ровно две недели.

Когда испуганные руководители вышли, Джафар откинулся в кресле. На его лице появилась улыбка. Он не испытывал особой жалости к рабочим. Нет. Он зарабатывал очки. Он больше не просто «сын Вани», бандит с чужим именем. Теперь он – Григорий Иванович Ракитин, руководитель крупнейшего предприятия, который наводит порядок и решает проблемы. Скоро весь Шелгинск будет говорить о нем с трепетом, как когда-то говорил о его отце. Он чувствовал вкус настоящей власти. И этот вкус был сладок. Он еще не знал, что распродажа активов – это как сжигать мебель, чтобы погреться. Тепло есть, но ненадолго, а жить потом будет не в чем.


10.4. Кислое яблоко

Палата в шелгинской районной больнице пахла хлоркой и тишиной. Паша-фартовый лежал на койке, бледный, но со странным, почти блаженным выражением на лице. Боль от ножевого ранения в бедро была тупой и навязчивой, но он ее почти не замечал. Он с улыбкой читал заголовки сегодняшней газеты, рассказывающей о дерзком нападение на рынок "Меркурий" последователей секты "Духовного очищения", и вспоминал вчерашнее: хаос на рынке, крики, а главное – испуганные глаза Светланы, владелицы сигаретного ларька, которую он закрыл собой от лехиных быков. Он, привыкший к легким победам и таким же легким расставаниям, впервые за долгое время почувствовал нечто настоящее. Не вожделение, а желание защитить.

Дверь скрипнула. В палату, робко переступая порог, вошла она. Светлана. В руках она несла тяжелый целлофановый пакет, из которого виднелись гроздья винограда, яблоки, апельсины и шоколадка "Победа".

– Паш… Привет, – смущенно сказала она, ставя сумку на тумбочку. – Принесла тебе… вот. Спасибо тебе большое. Если бы не ты, я не знаю, что бы и делала…

– Да ладно, пустяки, – Паша отмахнулся, стараясь придать своему голосу мужественную бодрость, но сам поймал себя на том, как приятно ее смущение. – Суета одна, разберёмся.

Они разговорились. Оказалось, Светлана одна растит двоих детей после того, как муж ушел к своей коллеге. Говорили о трудностях, о детях, о кино и музыке, о том, как тяжело сводить концы с концами. И в этом простом, бытовом разговоре между ними пробежала та самая, долгожданная искра – понимание, теплота. Простая и ясная человеческая симпатия, которая зарождается сама собой, как что-то долгожданное и теплое посреди окружающего их хаоса и жестокости. В его душе, загрубевшей от насилия и цинизма, что-то дрогнуло и потянулось к этому свету.

Едва дверь закрылась за Светланой, в палату без стука вошел старший опер Макеев. Его появление было как ушат ледяной воды.

– Павлуша, дорогой мой! – с напускной, сахарной заботой в голосе начал Макей, непринужденно развалившись на стуле. – Ну-ка, рассказывай по порядку, что вчера на рынке творилось. И даже не вздумай нести хуйню про сектантов, – его взгляд наткнулся на газету, и голос мгновенно потерял всю слащавость, став твердым и холодным. Он пристально, испытующе посмотрел на Пашу. – И главное – кто замочил того длинного мудака? Который аделькину палатку с косметикой хотел поджечь.

Паша, стараясь не морщиться от ноющей боли в ноге, честно, в деталях, рассказал про налет, про драку, про то, как отбивал ларек с сигаретами. Но на главный вопрос ответил уклончиво, глядя в стену:

– Стрельба началась, все бегают, кричат, свет гаснет… Кто стрелял – хер его знает, честно. Мне в тот момент было не до того, меня самого резанули.

Макей внимательно слушал, не перебивая, а потом медленно кивнул. И вдруг, не меняя выражения лица, не сильно, но очень ощутимо хлопнул ладонью прямиком по перебинтованному бедру Паши.

– Ага, не до того было, – протянул он. – А потерпевший гражданин Прядухин, у которого палатка рядом горела, говорит другое. Из его показаний выходит интересная картинка. Долговязый хотел поджечь палатку с косметикой, которую держит Галимзянова. В него выстрелили. От неожиданности он швырнул бутылку с бензином в палатку Прядухина. А ты, Павлуша, в этот момент как раз рядом был. И видел, кто в нашем городе настолько любит дезодоранты, что готов за ствол готов из-за них схватиться. Так кто?

Боль, тошнотворная и горячая, скрутила Пашу. Он все видел. Он видел, как Джафар, бледный как смерть, с дикими глазами, почти в упор выстрелил в нападавшего. Он видел страх Джафара не за себя, а за ту самую Аделину, чью палатку хотели поджечь. И Паша, впервые почувствовав что-то похожее к Светлане, понял этот страх. Мужская солидарность, странная и необъяснимая, оказалась сильнее страха перед ментом.

– Да отвечаю ж тебе, начальник! – простонал он, корчась. – Не видел нихуя! Говорю же, перо в ляжку получил, когда от сигаретной палатки отбивался!

– Ты смотри, какой герой у нас, Павлуша, – Макей покачал головой, его голос стал ядовитым. – Барышня-то твоя… старовата для тебя, не кажется? Вроде как на малолетках специализировался? – Он снова надавил на ногу, и Паша взвыл. – Кстати, твоя Светлана-сигареты в курсе, что ты малолеток ебать любишь? А? Хочешь, я ей открою этот маленький секрет? Расскажу, как ты с девчонками шестнадцатилетними год назад зажигал?

– НЕ НАДО, начальник! НЕ НАДО! – запричитал Паша, чувствуя, как холодный пот выступает на лбу. – Я в натуре не знаю нихуя! Пиздит твой терпила!

Макей смотрел на него еще несколько секунд, затем резко встал.

– Ну смотри, Павлуша, – сказал он на прощание, поднимаясь. Он потянулся к пакету, оставленному Светланой, вытащил оттуда самое наливное яблоко и смачно откусил. Лицо его тут же скривилось от кислоты, и он с отвращением выплюнул мякоть на пол. – Фу, блядь! Кислятина! – он бросил яблоко под кровать. – Так вот, смотри. Узнаю, что обманул – накажу. Так, что эта дырка в ноге покажется тебе легким поцелуем судьбы.

Дверь закрылась. Паша остался один, сжимая простыню влажными ладонями. Он сделал свой выбор. И теперь этот выбор мог стоить ему того единственного лучика тепла, что едва брезжил в его беспросветной жизни. Он смотрел на яблоко, валявшееся на грязном полу, и ему казалось, что это и есть его несостоявшееся будущее – яркое, но горькое и выброшенное на помойку.


10.5. Спасательный круг

Воздух в гараже был спертым и густым, пахло бензином, застарелым перегаром и немытым телом. Посреди гаража стояла малиновая девятка с разбитой мордой, а в полумраке, под задымленным потолком, на старом сломанном диване сидел Диклофос. Он был небрит, отросшие за три недели волосы сальные, а в глазах стояла такая пустота, что в них, казалось, можно было утонуть. Пустые бутылки из-под водки валялись по всему гаражу, в руках он держал кружку с облезлой эмалью.

Дверь гаража со скрипом отворилась, впустив полосу дневного света. На фоне света вырисовывалась сутулая фигура Карима. Он постоял секунду, давая глазам привыкнуть к темноте, и резко, по-хозяйски, щелкнул выключателем. Люминесцентная лампа заморгала и зажглась, выхватив из мрака жалкую фигуру бригадира.

– Дима, ты совсем охуел? – голос Карима прозвучал как удар хлыста, нарушив гнетущую тишину.

Он быстрыми шагами подошел к Диклофосу, с силой вцепился ему в мятую футболку и приподнял его, заставив встать.

– Третью неделю бригаду бросил, по бомжатникам каким-то бухаешь, как последнее отребье! Из-за чего, а? Из-за разбитой тачки? Да я тебе три таких девятки куплю, в чем проблема-то?! Хочешь "Бэху" пригоню? Аурел обоссыться от зависти!

После разгрома, который Диклофос учинил в таксопарке, в городе сложилась легенда о том, что Аурел затребовал необоснованно много денег за его разбитую Ауди, и от этого у бригадира "сорвало резьбу". У простых людей все было просто, и вдаваться в перепетии душевных терзаний Димона никто не захотел бы, даже узнав правду.

Диклофос беспомощно болтался в железной хватке Карима. На его губах плавала пьяная, бессмысленная улыбка, но глаза оставались мертвыми. Он не сказал про «Чебурашку». Не рассказал, что в его глазах постоянно стоит фигурка маленького мальчика с игрушечным зайцем под мышкой, сжимающего руку убитого отца. Он не рассказал правду про дикий, громкий скандал с Аурелом, в ходе которого публично угрожал ему и швырял деньги в лицо. Эта двойная вина – за гибель невинного и за потерю лица – глодала его изнутри, и единственным щитом от нее был алкогольный туман.

– Карим Мухамедович… – его голос был хриплым, язык заплетался. – Я… я все. Выхожу из игры. Не могу больше. Не могу.

Карим пристально всмотрелся в его лицо. И понял. Дело было не в машине. Перед ним был человек, которого совесть и обстоятельства загнали в глухой угол. Он видел эту грань, за которой начинается саморазрушение. И он с холодной ясностью осознал: если Диклофос сейчас сломается и уйдет, его бригада, один из последних оплотов старой гвардии, рассыплется. Кто-то уйдет к Виталику, кто-то начнет работать на себя, кто-то уедет в Москву. Это будет серьезный удар.

Он с силой, но уже без злобы, отпустил Диклофоса. Тот грузно осел на диван. Карим тяжело вздохнул, достал из старого шкафчика два граненых стакана, сдул с них пыль и налил из стоящей на столе бутылки "Посольской" до самых краев.

– Ладно. Хватит сопли жевать и травиться тут, – его тон сменился с гневного на властный, почти отеческий. – Бригадиром ты, вижу, сейчас быть больше можешь. Голова не та. Братву твою раскидаю Паше и Михундею. Но человек ты нужный, дело свое знаешь. Руки из нужного места.

Карим залпом осушил стакан, давая Диме время прийти в себя. Сам собой в голове всплыл вчерашний звонок Джафара. «Гриша, – с горечью подумал он, – на барыге своей двинулся. Вчерашний шухер на рынке – его вина. Если бы он вытащил голову из юбки и смотрел по сторонам, то понимал бы, что два "быка" для охраны такого места это пшик. Значит охрану обеспечивать он не умеет. ЧОП ему нужен, как зайцу стоп-сигнал. А вот Димону нужно прийти в себя. "Центурионом" будет руководить вместо Джафара, пусть тот почувствует, каково это – нести реальную ответственность. И пусть осознает свою вину передо мной за свой косяк и спесь. А мне нужны надежные люди здесь и сейчас. Люди, которые не предадут. Старею, черт возьми. Раньше за такое просто рыло бы сломал… А теперь приходится в психологов играть. И черт побери, в глазах этого алкаша он увидел не слабака, а самого себя – двадцать пять лет назад, после первой “мокрухи”, когда ночами не спал и трясся от каждого стука. Только у него, Карима, не было того, кто подал бы руку. Джафар… С ним будет отдельный разговор"

Он поставил стакан и посмотрел на Диклофоса прямо.

– Знаешь, Гришка наш большой начальник стал, с заводом там возится… Дел у него невпроворот, – Карим махнул рукой, как бы отмахиваясь от несущественного. – А у меня для тебя дело есть. Настоящее. Будешь руководить нашим ЧОПом. «Центурионом». Легальная крыша, белая зарплата, ответственность. Парней в форму переоденем, бумаги настоящие. Легальное оружие. Руки займешь, голову прочистишь. Согласен?

Диклофос смотрел на стакан, словно видел в нем не водку, а свое отражение – жалкое, разбитое. Глоток легальности. Не искупление, нет, до него как до луны. Но якорь. Островок стабильности в море дерьма, в которое он сам себя загнал. Он медленно, будто кости его свинцом налились, выпрямил спину. В потухших глазах дрогнуло что-то, мелькнула слабая, но живая искорка – не надежды, а просто воли к выживанию. Это был спасательный круг, брошенный ему в самый последний момент.

Он медленно, будто боясь, что видение рассыплется, протянул руку и взял стакан. Его пальцы больше не дрожали.

– Согласен, – хрипло, но уже твердо выдохнул он и одним движением опрокинул водку в себя, как бы запивая ею свое прошлое.

Карим молча хлопнул его по плечу. Один кризис был устранен. Лояльность сохранена, человек спасен от саморазрушения. Но, выходя из гаража на теплый майский воздух, он чувствовал, как трещины в его некогда монолитной империи становятся все глубже. И самая опасная, самая коварная из них была не здесь, в этом пахнущем мазутом и тоской гараже, а в старом кабинете "Заместителя директора по общим вопросам" завода "Большевик", где Григорий играл в молодого короля, и никто даже не догадывался, что его королева – фигура с доски совсем других, куда более опасных игроков, и что ее ход будет не просто проигрышем или матом – он будет смертелен.


10.6. Отражение в луже

Серая «Волга» полковника Серегина стояла на пустыре у старой котельной, в сотнях метров от дымящихся руин рынка «Меркурий». Аделина подошла к машине и села на заднее сиденье. Воздух в салоне был густым от запаха пыли, бензина и сигарет полковника, но сквозь них она до сих пор чувствовала едкий, прилипчивый дым, въевшийся в пространство.

– Докладывайте, – Серегин не глядя на нее, потягивал "Опал", глядя в лобовое стекло на освещаемый лучами восходящего солнца город.

– Вчера произошло нападение на рынок. Группа лиц из бригады Лехи-Лысого. Вооружены битами, арматурой. Подожгли несколько ларьков. Причины – внутрибандитские разборки. Раскол между Каримом и Виталиком углубляется.

Серегин усмехнулся, коротко и сухо.

– Ясное дело, что это были не сектанты, Алферова. Не их метод. Их оружие – не пистолеты и биты, а человеческая глупость. – Он наконец повернул к ней голову. Его взгляд был тяжелым и испытующим. – Дмитрий Волошин давно не светился в ваших отчётах, кстати. Вы не слышали о погроме в таксопарке, который он учинил вчера?

Аделина внутренне напряглась, вспоминая это имя. Диклофос. Его она давно не видела.

– Слышала. Сплетни гласят, что Аурел запросил с него слишком много за ремонт своей «Ауди». У Диклофоса, как говорят, «сорвало резьбу».

Она продолжила доклад, сухо, по-оперативному, опуская главное. Она рассказала о хаосе, о криках, о том, как Джафар и Михундей… помогали. Вытаскивали людей из-под завалов, растаскивали горящие балки.

В салоне повисла тягостная пауза. Серегин медленно выдохнул дым.

– А поджигатель? Тот, что вашу палатку хотел сжечь? Кто его застрелил?

Сердце Аделины ушло в пятки. Этот вопрос витал в воздухе, едва она взялась за ручку двери, и рано или поздно он бы прозвучал. Перед глазами встала картинка: яростное лицо Джафара, выстрелы, тело падающего человека, ее собственный внутренний крик ужаса. И потом… Их первый поцелуй… Его умоляющий взгляд… Отчаянная просьба: «Я могу тебе доверять?».

– Не могу знать, товарищ полковник, – горло сжалось, сделав ее голос выше и тоньше, чем обычно. Она заставила себя смотреть ему в глаза, чувствуя, как по ее спине, под модным пальто, медленно ползет предательски холодный пот. Она знала, что Серегин, как рентгеном, просвечивает ее насквозь. – Я все время была возле Ракитина. Он… он вместе с Михаилом Емельяновым помогал пожарным расчетам, вытаскивали людей, спасали товар.

Серегин откровенно, с презрением рассмеялся.

– Прямо героев каких-то описываешь. Не забывай, Алферова, о том, что эти «герои» делают на этом рынке, и об их настоящей причине столь рьяного участия в тушении пожара. Естественно, они будут помогать. Не хотят кормушку потерять.

Он бросил окурок в окно и повернулся к ней всем корпусом. Его голос стал тише, но от этого еще опаснее, острее, словно лезвие скальпеля, вскрывающего старую рану.

– А теперь подумай, капитан. Поджог рынка… и поджог твоего дома. Похожие почерки, не находишь? Та же жестокость, то же пренебрежение чужими жизнями. Те, из-за кого твой муж погиб, а сын стал инвалидом, и те, кого ты сейчас пытаешься покрывать, – они одного поля ягоды. Ты это чувствуешь? Чувствуешь, как предаешь память своего мужа? Ты позволяешь личным чувствам затмить служебный долг. Ты знаешь, что это значит?

Она знала. Это означало точку невозврата. Месяц назад мысль о том, чтобы спрятать пистолет, из которого убили человека – пусть и подонка – вызвала бы у нее отторжение. Сейчас же этот пистолет, завернутый в тряпку, лежал у нее дома под ванной. Он был тяжел, как ее вина.

– Я докладываю то, что видела и слышала, товарищ полковник, кто стрелял в поджигателя я не знаю. Ходит сплетня, что это мог быть Лысый, но ручаться за эту информацию я не могу. – ее собственный голос прозвучал для нее чужим и плоским. Его слова били точно в цель, вызывая давно знакомую, выстраданную боль. Но странным образом эта боль не заставила ее раскаяться. Она вызвала обратную реакцию – ожесточение. Он давил на нее, пытался сломать, вернуть в стойло послушной овцы. А она уже отвыкла быть овцой.

– Я выполняю свою задачу, товарищ полковник, – продолжила она, чувствуя многозначительное молчание Серегина, и в ее голосе впервые зазвучали стальные нотки. – Внедриться, войти в доверие, собрать информацию. Я это делаю. Анализ почерков и проведение параллелей – это ваша работа.

Серегин смерил ее долгим взглядом, понял, что сейчас больше ничего она не расскажет, и махнул рукой.

– Свободна. И помни – за каждое твое промедление кто-то платит цену. Как твоя семья.

«…как твоя семья». Перед глазами, будто удар хлыстом, мелькнуло лицо сына. Не такое, каким она помнила его, а таким, каким оно было в день их последней встречи в интернате для детей с поражением нервной системы— бледное, испуганное, с огромными, не понимающими ничего глазами. И этот взгляд сейчас был обращен к ней. И в нем был вопрос.

«Волга» Серегина тихо тронулась и растворилась в утреннем тумане. Аделина осталась стоять одна посреди разбитой пустыря. Восходящее майское солнце приятно согревало город, но она не чувствовала тепла. В одной из луж, оставшихся после недавнего дождя, она увидела свое отражение.

Искаженное, размытое, разбитое на сотни рябью. Женщина в дорогом, но пропахшем гарью пальто. С идеальной прической, с макияжем, скрывающим усталость. И с глазами, в которых плескалась такая ненависть – к себе, к Серегину, ко всему этому миру, – что ее тошнило.

«Укрывательница убийцы. Сообщница. Предатель. Ты такой же ГИБРИД как и он.».

Всего месяц назад она с презрением смотрела на таких, как она сейчас. Людей, перешагнувших черту. А сегодня она не просто перешагнула ее. Она взяла в руки окровавленное оружие и спрятала его. И сделала это не по приказу. А потому что… потому что в тот момент, глядя в глаза Джафару, она увидела не бандита. Она увидела ярость. Ту самую, чистую, животную ярость, которую она сама годами носила в себе, прикрываясь формой и уставом. И эта ярость была ей до ужаса знакома. Она была ее собственной. И когда он прижал ее к себе, в этом поцелуе не было ни любви, ни нежности. Это было столкновение двух раненых зверей, нашедших на мгновение забвение в одинаковой боли. И это было так чудовищно, так неправильно, что мысль об этом можно было заглушить, только совершив еще один необратимый шаг в сторону пропасти.

Она с силой пнула лужу, разбив свое отражение в клочья. Но образ в душе, образ капитана Алферовой, укрывающей пистолет убийцы, уже был испачкан навсегда. И с этим ей предстояло жить дальше.

Она думала о Грише. О его лице, искаженном яростью, когда он стрелял. А потом – о том, как он рывком прижался с ней и они слились в поцелуе. Этот жест, это мгновенное, инстинктивное движение… Оно сводило ее с ума. Потому что в нем не было расчета, не было легенды. Была только правда. А она так давно жила во лжи, что любая правда, даже самая уродливая, жгла ее изнутри, как спирт на открытой ране.