Виктор Муравьёв
Голос из палаты

Пролог

Переговорный стол был полем боя, где вместо пуль летели нули. Оппонент, седовласый хозяин трёх заводов, уже полчаса хрипел, доказывая, почему его семейное предприятие не стоит тех денег, что предлагал Олег. Он говорил о чести, о традициях, о наследии.

Олег слушал, глядя в окно, где дождь стекал по стеклу небоскрёба, как слёзы. Он ждал. Ждал, пока старик выдохнется. И когда в кабинете повисла тяжёлая, влажная тишина, Олег повернул к нему экран своего планшета.

«Ваше наследие, Пётр Семёныч, — сказал он тихо, — это три миллиона долларов долга перед тремя банками, дочерняя фирма-однодневка на Кипре и два неработающих цеха, которые проедают остатки. Ваша честь сейчас стоит ровно столько, сколько я готов заплатить, чтобы вы тихо ушли. А именно — половину моей изначальной цены».

Он не улыбался. Он просто констатировал. Цифры на экране были красноречивее любых слов. Лицо старика дрогнуло, потом обвисло, превратившись в маску поражения. Он кивнул, не глядя Олегу в глаза.

Когда дверь за ним закрылась, в комнате воцарилась тишина, которую Олег любил больше музыки. Тишина победы.

Вечером его ждал «Атлант» — клуб, куда не было входа по деньгам. Туда пускали по репутации. А репутация Олега была проста: он приходил, когда хотел что-то получить.

«Боже, Олег, это же гениально! — Максим, его партнёр, уже наливал ему коньяк в хрустальную стопку, его глаза блестели от восторга. — Ты его, старую лису, просто… раздавил!»

«Не раздавил, — поправил Олег, принимая бокал. — Вывел из игры. Он был неэффективным активом. Теперь актив очищен».

Он окинул взглядом зал. Здесь всё было нужным. Тот седой мужчина у камина — замминистра. Девушка в изумрудном платье рядом с ним — его новая жена, бывшая балерина. Полезно. Молодой парень у бара — наследник сети отелей. Перспективно. Олег поймал его взгляд, едва заметно кивнул. Достаточно.

К нему подошла та самая девушка, дочь владельца строительного холдинга. Её улыбка была выверена, как её макияж. Олег знал, что её отец колеблется по поводу совместного проекта. Час лёгкого, интеллигентного флирта, несколько намёков — и колебания отца исчезнут. Олег улыбался, говорил комплименты, его пальцы лежали на её запястье ровно столько, сколько нужно. Это не было желанием. Это была работа. Шахматный ход, где фигурой была живая девушка.

Позже, когда толпа поредела, они с Максимом остались у барной стойки.

«Слушай, Олег, — Максим покачал головой, в его голосе прозвучала неподдельная, пьяная жалость. — Когда ты жить-то будешь? Всё работа, цифры, схемы. Ты как робот. Где чувства? Где драйв, чёрт возьми?»

Олег медленно повернул бокал в руках, наблюдая, как свет играет в коньяке.

«Чувства, Макс, — сказал он без интонации, — это сбой в программе. Они мешают оценивать риски. Драйв — это когда ты не контролируешь скорость. А я, — он посмотрел на друга, и в его глазах не было ничего, кроме холодной ясности, — я всегда контролирую скорость. Люди, привязанности, вся эта… сентиментальная мишура — это переменные величины. Слишком непостоянные. Слишком дорогие в обслуживании. Я работаю с константами. С властью. С деньгами. Всё остальное — либо инструмент, либо шум».

Максим засмеялся, но смех его был нервным. «И так до гроба? Один в своём идеальном пентхаусе?»

«Идеальное, — парировал Олег, — потому что в нём нет ничего лишнего».

Он вернулся в свою квартиру глубокой ночью. Стоял у панорамного окна, глядя на море огней внизу. Город лежал у его ног, как электронная схема, где он знал каждую дорожку. У него было всё, что можно было измерить, купить или завоевать. Абсолютная власть над своей маленькой, стерильной вселенной.

Он лёг в холодную, идеально застеленную постель. В тишине, нарушаемой лишь тихим гулом системы кондиционирования, он засыпал с единственной мыслью, убаюкивающей, как колыбельная: «Завтра. Новые цифры. Новые победы».

Он был крепостью. Неприступной, выстроенной из стекла, стали и безупречных расчётов. И он даже не подозревал, что первый, невидимый трещинный разлом уже змеился где-то в его фундаменте, и имя ему было — тихий голос, который спустя месяц спросит его за ужином: «А помнишь, как пахнет трава после дождя в твоей деревне?».

Глава 1. Нить забытых троп

В сердце пульсирующего мегаполиса, где небоскрёбы царапали небо, словно пальцы амбициозных богов, жил Олег. Ему едва перевалило за тридцать, но в мире бизнеса он уже был акулой, плывущей в океане сделок и контрактов. Его дни были сплетены из встреч в стеклянных офисах, где воздух пах кофе и свежей печатью документов, а вечера — из ужинов в ресторанах с видом на огни города. Олег одевался с той небрежной элегантностью, что граничит с роскошью: костюмы от Armani, облегающие фигуру, как вторая кожа, Rolex на запястье, тиканьем напоминающие о времени как о валюте. Его машина — чёрный Mercedes-AMG GT, напичканный электроникой, словно космический корабль: экраны, мерцающие данными, автопилот, шепчущий подсказки, и аудиосистема, способная заглушить любой шум сомнений. Сегодня он мчал по шоссе, разрезая поток машин, чтобы решить очередную деловую проблему — партнёр из Шанхая грозил разорвать контракт из-за задержек в поставках.

Но в этой жизни, полной расчётов и стратегий, недавно появилась она — Арина. Они познакомились всего месяц назад на одной из тех модных вечеринок, где шампанское льётся рекой, а разговоры скользят по поверхности. Арина была полной противоположностью его миру: эзотерик, с глазами цвета осеннего леса, она верила в ауры, карты Таро и скрытые нити судьбы. Её квартира в старом районе города была усыпана кристаллами, пахла ладаном и травами, а на полках теснились книги о чакрах и древних ритуалах. Олег, скептик до мозга костей, сначала посмеивался над её "мистикой", но её спокойствие, как тихий ручей, размывало его барьеры. Она видела в нём не просто бизнесмена, а душу, запутавшуюся в сетях материального.

За этот месяц они много говорили — ночами, после его поздних возвращений с работы, или по утрам, за кофе в её уютной кухне. Олег, сам того не ожидая, открывался: рассказывал о детстве, о деревне, где вырос, о бабушке, которая растила его после смерти родителей. "Ей скоро восемьдесят пять, — как-то обмолвился он, листая фото на телефоне. — Юбилей. Но я даже не помню, когда последний раз был там". Арина слушала внимательно, задавала вопросы, и в один из вечеров он даже принёс старые бумажные снимки — те, что хранил в коробке у себя дома, — чтобы показать ей кусочек своего прошлого. "Вот, смотри, — сказал он тогда, разложив их на столе. — Это я в деревне, кутил с друзьями, бегал по полям. Бабушка всегда говорила, что это место — моя настоящая сила".

В тот вечер, после напряжённого дня, они снова встретились в её гостиной. Арина сидела на ковре, скрестив ноги, и раскладывала карты. Олег, развалившись на диване с бокалом вина, наблюдал за ней с лёгкой усмешкой.

— Олег, — начала она мягко, не отрываясь от карт, — ты же сам рассказывал о бабушке. Ей скоро восемьдесят пять. Юбилей — это не просто дата, это момент, когда нити прошлого переплетаются с настоящим. Тебе стоит съездить в деревню, провести с ней время. Это очистит твою энергию.

Он откинулся назад, потирая виски. Дел было невпроворот: переговоры, отчёты, инвесторы, дышавшие в затылок. Деревня? Это место из другого мира, из детства, где время текло медленно, как река в лугах.

— Арина, милая, — вздохнул он, — у меня нет времени на такие поездки. Бабушка в порядке, я звоню ей иногда. А деревня... это триста километров, грязные дороги, комары. Я лучше пришлю подарок или найму кого-то, чтобы организовал праздник.

Она подняла взгляд, и в её глазах мелькнуло что-то упрямое, как искра в полумраке. Не сказав ни слова, Арина встала и подошла к полке, где лежала та самая коробка с фотографиями — Олег оставил её здесь после их последнего разговора, забыв забрать в спешке. Она извлекла снимки и разложила их на столе перед ним: вот Олег-мальчишка, лет десяти, с растрёпанными волосами, бегущий по полю, усеянному ромашками; вот он на сеновале, смеющийся с друзьями; а вот — подросток Олег, у костра под звёздным небом, с бутылкой в руке, кутивший с деревенскими парнями до рассвета, когда воздух был пропитан дымом и свободой.

— Смотри, — прошептала она, проводя пальцем по снимкам. — Это ты. Настоящий. Не в костюме, не за рулём твоей машины-монстра. Ты был счастлив там, в той простоте. Бабушка — это корни, Олег. Без них дерево высохнет.

Он взял фото в руки, и воспоминания нахлынули, как волна: запах свежескошенной травы, вкус парного молока, смех бабушки, рассказывающей сказки у печи. Но реальность быстро вернула его: телефон зазвонил — напоминание о завтрашней встрече. Олег отложил снимки, поцеловал Арину в лоб и ушёл, бормоча что-то о графике.

На следующий день, за рулём своего Mercedes, мчась на деловую встречу по загруженному шоссе, Олег не мог выкинуть эти фото из головы. Экраны машины мигали: навигация, музыка, входящие звонки. Но мысли уносились дальше — в те поля, где он бегал босиком, чувствуя землю под ногами, где ветер шептал секреты, а небо казалось бесконечным. "Отпуск? — подумал он. — Почему нет? Несколько дней, чтобы перезагрузиться. Решить проблемы можно и по телефону". Встреча прошла гладко — партнёр согласился на компромисс, — но на обратном пути решение созрело само собой. Он не станет посылать кого-то другого. Сам сядет за руль, проедет эти триста километров, почувствует вибрацию дороги, увидит бабушку, вдохнёт воздух детства. Может, даже побегает по тем полям, как когда-то, чтобы напомнить себе, кто он на самом деле.

Вечер опустился на город мягко, как шёлковый платок. Ресторан «La Vue» висел над рекой, словно стеклянный корабль, и огни его отражались в чёрной воде тысячами дрожащих монет. Олег пришёл первым, заказал столик у окна. Когда Арина вошла — в простом чёрном платье, с волосами, собранными в низкий узел, — зал на мгновение затих, будто воздух сам задержал дыхание.

Они сели напротив друг друга. Вино появилось почти сразу — красное, терпкое, с ароматом ежевики и дуба. Первый бокал прошёл легко, за разговорами о пустяках: о новом клиенте Олега, о странном сне Арины, в котором она видела его маленьким, бегущим по полю с воздушным змеем. Второй бокал развязал язык сильнее.

— Я подумал, — сказал Олег, глядя в бокал, словно там был ответ. — Ты права. Поеду. Сам. На машине. Три дня отпуска, бабушке юбилей, а мне… передышка. Хочу снова почувствовать, как пахнет трава после дождя, а не асфальт после ливня.

Арина улыбнулась уголками губ — той улыбкой, от которой у него всегда чуть сбивалось дыхание.

— Хорошо, — ответила она тихо. — А меня возьмёшь с собой?

Он поднял взгляд, удивлённый и довольный одновременно.

— Конечно. Хочу, чтобы ты увидела то место. Чтобы бабушка тебя увидела. Чтобы…

Она прервала его лёгким движением руки, коснувшись его пальцев.

— Подожди, Олег. Мы знакомы всего месяц. Месяц и неделя, если быть точной. — Она сделала паузу, глядя ему прямо в глаза. — Ты ни разу не сказал мне тех трёх слов. Ни разу не назвал меня своей женщиной. А теперь хочешь привезти к бабушке, к человеку, который для тебя — почти мама. Чтобы она спросила: «Кто эта девочка?» А я стояла бы и краснела, как школьница?

Он открыл рот, но слова застряли.

— Я не против поехать, — продолжила она, и голос её стал чуть ниже, почти шёпот. — Но сначала ты должен решить для себя: кто я для тебя. Подруга? Девушка на пару месяцев? Или… нечто большее? Потому что если я поеду с тобой к бабушке, она будет смотреть на меня как на невестку. А я не хочу быть «какой-то девочкой из города», которую потом забудут через неделю. Так что… сначала признайся себе. А потом — мне. И тогда я поеду. С радостью.

Олег молчал долго. Потом медленно кивнул.

— Хорошо. Я подумаю. Очень серьёзно подумаю.

Она улыбнулась уже теплее, подняла бокал.

— Тогда за твою дорогу. И за то, чтобы ты нашёл на ней ответы.

Они чокнулись. Вино показалось ему вдруг горше, но чище.

Через два дня Олег закончил все срочные дела: подписал контракт, перевёл деньги, раздал указания. Утром третьего дня он сел в Mercedes, ввёл в навигатор адрес деревни — Старая Речка, район такой-то. Последний раз он был там лет десять назад, наверное. Или одиннадцать. Точно не помнил. Дорога казалась знакомой только первые сорок километров — потом начались развилки, которых он никогда не видел.

За городом, примерно через час езды, навигатор вдруг пискнул и объявил новым голосом:

— Внимание. Впереди ремонт дороги. Рекомендуемый маршрут изменён. Время в пути увеличится на 47 минут.

Олег хмыкнул.

— Ну и ладно. Главное — доехать.

Он послушно свернул на предложенную трассу. Сначала асфальт был нормальный, потом стал уже, потом превратился в грунтовку с лужами и колеями. Машина мягко покачивалась, подвеска работала на пределе. Потом снова появилась хорошая дорога — скоростная, почти пустая, сквозь густой сосновый лес. Солнце пробивалось сквозь кроны длинными золотыми копьями.

Вдруг на обочине появился самодельный щит: «Новоебуново — 4 км».

Олег притормозил. Посёлок был маленький, пыльный, но живой. У дороги сидели бабушки и дедушки с вёдрами и корзинами. Грибы — белые, подосиновики, лисички. Ягоды — черника, малина. Сыры домашние, жёлтые, с дырками. Молоко в пластиковых бутылках из-под воды, с жирными сливками наверху. Арбузы — полосатые, тяжёлые.

Он остановился. Вышел. Подошёл к старушке в цветастом платке.

— Сколько молоко? Арбуз? Сыр?

— Молоко — семьдесят рублей литр. Арбуз — сто. Сыр — двести за кило, — ответила она спокойно.

Олег замер. В «Азбуке Вкуса» он платил семьсот за литр органического молока и две тысячи за маленький кусок выдержанного сыра. Он полез в карман, достал пять тысяч, протянул.

— Сдачи не надо.

Бабушка посмотрела на него удивлённо, потом улыбнулась беззубо.

— Спасибо, сынок. Дай бог тебе здоровья.

Он положил арбуз на заднее сиденье, сыр завернул в пакет, молоко поставил в подстаканник. Открыл бутылку — и запах ударил в ноздри: настоящее, парное, с лёгкой сладостью сливок. Он отпил прямо из горлышка. В детстве бабушка всегда оставляла такие бутылки на столе, и сливки поднимались шапкой. Он ел арбуз с сыром — странное сочетание, но для него оно было самым вкусным на свете. Сладость и солёность. Лето и дом.

Потом он поехал дальше. Через несколько километров остановился у маленькой речки. Вода была коричневая, медленная. В детстве они с пацанами звали такие «говнотечки» — и хохотали, кидая камни. Олег постоял, глядя на течение. Воспоминание кольнуло где-то под рёбрами.

Навигатор снова заглючил. Экран мигнул, потом просто завис. Ни поворотов, ни названий улиц. Только прямая дорога сквозь лес. Олег глянул на телефон — ни одной полоски связи. Лес глушил сигнал, как ватой.

— Ну и отлично, — пробормотал он вслух. — Еду прямо. Рано или поздно выеду.

Машина мягко катилась вперёд. Дорога становилась всё уже. Солнце клонилось к закату. А Олег вдруг понял, что впервые за много лет не знает точно, куда едет. И это почему-то не пугало. Наоборот — освобождало.

Сумерки опустились на лес, как тяжёлая штора, скрывая мир за пределами фар. Mercedes Олега рассекал темноту двумя острыми лучами, выхватывая из мрака стволы деревьев, что стояли по обочинам, словно молчаливые стражи. Дорога сузилась до одной полосы, асфальт потрескался, а навигатор, всё ещё замороженный в своём глюке, молчал, как упрямый свидетель. Телефон тоже сдался — ни сигнала, ни интернета. Только тишина леса, прерываемая редким шорохом листьев да гулом мотора. Олег включил радио, но поймал лишь статический шум, из которого иногда вырывались обрывки слов — то ли новости, то ли чей-то далёкий голос, шепчущий бессмыслицу. Он выключил его. Лучше тишина.

Впереди дорога раздвоилась: направо — узкая грунтовка, уходящая в густой подлесок, где ветки царапали воздух; налево — асфальт, потрёпанный, но всё же ровный, с белой разметкой, тускнеющей в свете фар. Олег, не раздумывая, повернул налево. "Логично, — подумал он. — Асфальт — это цивилизация". Машина вильнула и дёрнулась. Сначала экран приборной панели мигнул — раз, другой, — как будто моргнул глазом. Потом автопилот издал тихий писк, и скорость начала падать. Олег нажал на газ, но мотор отозвался вялым рыком, обороты соскользнули вниз. На центральном дисплее высветилось предупреждение: "Check Engine — Reduced Power Mode". За ним последовала вторая строка: "Fault Code P0300: Random/Multiple Cylinder Misfire Detected". И третья: "ESP Unavailable — Service Required". Машина дёрнулась, словно её что-то удерживало невидимой рукой, и скорость упала до пятидесяти километров в час. Олег выругался, постучал по экрану, но ошибки не исчезли. Они пульсировали, красные и настойчивые, как сигнал бедствия в ночи.

По правую руку мелькнула небольшая площадка — старая асфальтированная стоянка, потрескавшаяся, с трещинами, через которые пробивалась трава. Советская ещё, из тех времён, когда здесь ездили грузовики с лесом. Олег резко свернул туда, шины зашуршали по крошке. Машина прокатилась ещё метров десять и заглохла окончательно. Тишина обрушилась мгновенно, только фары ещё горели, освещая пустоту.

Олег сидел минуту, глядя в лобовое стекло. Он никогда не ремонтировал машины. Всегда брал новые — с конвейера, с гарантией, с сервисами, где за тебя думают механики в чистых комбинезонах. "Что теперь? — подумал он. — Позвонить? Но связи нет". Он нажал кнопку на приборной панели — капот мягко приподнялся с гидравлическим вздохом. Вышел, обошёл машину, поднял капот. Под ним — лабиринт проводов, блоков и трубок, подсвеченный фонариком телефона. Двигатель выглядел идеально: чистый, блестящий, как в шоуруме. Ничего не дымилось, ничего не текло. "Что чинить? — растерянно подумал он. — И эти коды... P0300? Что это значит? Пожар? Поломка? Призрак в машине?" Он захлопнул капот, вернулся в салон и попробовал завестись. Стартер крутнулся, но мотор кашлянул и затих. Ошибки горели ярче.

Прошло несколько часов. Ночь полностью вступила в права, звёзды пробивались сквозь кроны, как иглы. Олег доел сыр — солёный, с привкусом детства, — запил молоком, жирным и холодным. Арбуз он разрезал ножом из бардачка: сочный, красный, семечки хрустели под зубами. Съел половину, остальное завернул. Живот скрутило — от еды или от нервов? — и он вышел, прошёл в кусты у края площадки, чтобы облегчиться по малой нужде. Трава шуршала под ногами, воздух был сырым, с запахом прелой земли. Пока он стоял, глядя в темноту, что-то привлекло взгляд: вдалеке, за кустами, мерцали огонечки. Не фары, не фонари — мягкие, желтоватые, как свечи в окнах.

Сердце стукнуло сильнее. "Деревня? — подумал он. — Или... что-то ещё?" Он застегнулся, вернулся к машине, выключил фары — чтобы не сажать батарею — и снова посмотрел. Огни были там: крошечные, но устойчивые, мигающие сквозь листву. Площадка заканчивалась склоном — крутым, поросшим высокой травой и редкими кустами. Олег колебался минуту, потом решил: "Лучше туда, чем здесь торчать до утра". Он запер машину — писк сигнализации эхом отозвался в лесу — и начал спуск. Не по прямой, а боком, перебежками: нога за ногу, хватаясь за траву, чтобы не скатиться. Склон был резче, чем казалось, земля осыпалась под кроссовками. Внизу — поле, усеянное дикими цветами, серебристыми в лунном свете. Он прошёл через него быстро, мимо тёмных силуэтов деревьев, что стояли, как фигуры в тумане. Огни приближались: теперь видно было, что это окна — одно, два, три.

Наконец, он вышел на опушку. Перед ним раскинулась крошечная деревушка — всего несколько домиков, разбросанных по холму. Один ближе всех: старинная изба, бревенчатая, с покосившейся крышей, из которой торчала труба. Свет горел в окне — тёплый, но с каким-то странным оттенком, будто от керосиновой лампы. Вокруг — низкий заборчик из жердей, сарайчики с навесами, где угадывались очертания старых инструментов и поленниц. Ни машин, ни проводов, ни шума. Только тишина, густая, как сироп, и лёгкий ветер, шепчущий в листве.

Олег остановился у забора. "Кто здесь живёт? — подумал он. — И почему так тихо?" Вдали, в другом доме, мелькнул силуэт в окне — или показалось? Он сделал шаг вперёд, и под ногой хрустнула ветка. Свет в избе дрогнул.

Олег подошёл к калитке — старой, из жердей, потемневших от времени и дождей. Поднял руку, постучал по дереву костяшками. Звук утонул в ночной тишине, словно лес проглотил его. Постучал ещё раз, сильнее — опять ничего. Тогда он перешёл к забору, постучал по жердям — глухо, без отзыва. В доме свет горел, но никто не спешил.

Он достал телефон — батарея уже на двадцати процентах, — включил музыку. Выбрал первую попавшуюся песню, старую, громкую, с тяжёлым басом. Выкрутил громкость до предела. Поднял руку вверх, покачивая ею из стороны в сторону, как сигнальный фонарь. Музыка разнеслась по поляне — чужая, городская, резкая в этой глуши. Окно дрогнуло. Дверь избы скрипнула — медленно, протяжно, как будто кто-то нехотя её отпускал.

На пороге появилась бабушка. Маленькая, сухонькая, в тёмном платке и старом ватнике. Лицо её, сморщенное, как печёное яблоко, не выражало ни удивления, ни испуга. Она просто посмотрела на Олега, потом на его телефон, из которого всё ещё гремела музыка, и кивнула, словно ждала именно его.

Подошла к калитке быстрыми, шаркающими шажками, подняла крючок — ржавый, но послушный, — распахнула створку.

— Ой, мелок, — сказала она низким, прокуренным голосом, — что ж ты по ночам-то тут шаришься? Заходи скорее, зверьё всякое бродит. Волки, медведи, лешие всякие… А ты один, без огня, без собаки. Иди, иди, не стой.

Олег выключил музыку — тишина вернулась мгновенно, будто её и не было.

— Я не бездомный, бабушка, — поспешил сказать он, входя во двор. — Машина сломалась там, наверху, на дороге. Увидел огни, спустился. Хотел просто позвонить… эвакуатор вызвать, или такси…

Она уже вела его к крыльцу, не слушая до конца.

— Позвонить? — переспросила она и коротко рассмеялась, словно услышала детскую шутку. — Милок, связи-то у нас уж несколько дней как нету. Фидеры сгорели. Всё. Ни звонков, ни интернета, ни даже радио не ловит.

— Фидеры? — переспросил Олег, морща лоб.

Бабушка хмыкнула, открывая дверь.

— Эх, молодёжь… Образование нынче — одно название. Фидеры — это те вышки, что сигналы радио и телефонные раздают. Сгорели в грозу. Уже неделю, а то и больше. Электричество и то на одной молитве держится. В прошлом месяце две недели вообще не было. Так и живём, потихоньку.

Внутри пахло дымом, квашеной капустой и сушёными травами. Печь топилась — красный отсвет лежал на деревянных стенах. На столе уже стояла миска, ложка, краюха чёрного хлеба.

— Садись, — сказала бабушка. — До утра останешься. Утром мужики подойдут, глянут на твою машину. Рукастые, ещё с советских времён всё чинят — и трактора, и «Жигули», и эти ваши… иномарки. Разберутся.

Олег сел. Пахло вкусно, но он всё равно полез в карман.

— Спасибо вам огромное, правда. Это очень ценно… — Он достал кошелёк. — Я готов заплатить. Если дадите комнату, ночлег… сколько скажете.

Бабушка посмотрела на деньги так, будто он протянул ей горсть сухих листьев.

— Деньги? — Она засмеялась, уже теплее. — Да какие тут деньги, милок. Лучше борща похлебай. У меня от деда покойного самогон остался — хороший, чистый. И винишко своё, крыжовенное. А если баба самогон хлещет — с неё проку никакого. Так у нас заведено.

Она налила в миску борщ — густой, красный, с ложкой сметаны сверху. Поставила перед ним две стопочки — маленькие, гранёные. Налила из бутылки без этикетки. Олег выпил первую — самогон пошёл тяжело, горький, почти лекарственный, с привкусом трав и дыма. Вторая — чуть легче, но всё равно не алкоголь, а что-то древнее, лесное.

Бабушка села напротив, подперла щёку ладонью.

— Спина у меня ноет, милок. Не подсобишь? В погребе соленья стоят — огурцы, помидоры, грибочки. Достань, пожалуйста. Заодно и тебе на утро рассольчик будет.

Олег кивнул.

— Конечно.

Она подошла к люку в полу кухни — старому, с железным кольцом. Подняла. Оттуда потянуло холодом и сыростью. Бабушка протянула ему свечу в жестяном подсвечнике — пламя сразу заколыхалось, словно в погребе был сквозняк, хотя двери были закрыты.

— Держи. Там темно, как в могиле.

Олег поставил свечу на край люка — пламя в подсвечнике металось, будто кто-то дышал ему в лицо снизу. Он достал телефон, включил фонарик. Луч резанул по темноте, как нож по чёрному бархату. Лестница уходила вниз круто, ступени блестели от сырости, паутина висела клочьями, как седые волосы. Он посветил глубже — и там, в самом низу, где свет едва доставал, мелькнуло оно.

Лицо. Полуистлевшее, с провалившимися щеками и седой бородой, свисающей мокрыми прядями. Глаза — пустые ямы, рот растянут в беззвучном оскале. Оно дёрнулось в сторону, уходя от луча, как живое существо, которое ненавидит свет.

Олег метнулся назад, будто его ударило током. Нога соскользнула со ступеньки, он схватился за край люка, чтобы не упасть. В этот момент сверху раздался шорох — быстрый, близкий. Он обернулся.

Бабушка стояла прямо над ним. Её руки уже тянулись вперёд — не чтобы помочь, а чтобы толкнуть. Пальцы скрюченные, ногти чёрные, глаза вдруг стали такими же пустыми, как у того… внизу.

Инстинкт сработал быстрее мысли. Олег перехватил её запястья — тонкие, холодные, как ветки зимой. Рывком развернул её к себе, не для удара, а просто чтобы увидеть лицо, понять, что происходит. Вопрос замер у него на губах.

Она потеряла равновесие. Ноги подкосились. Тело накренилось назад — и полетело вниз.

Грохот деревянной лестницы смешался с её криком — диким, нечеловеческим, рвущимся из горла, как из разорванного мешка. Она кувыркалась, ударяясь о ступени, пока не исчезла в темноте внизу.

Олег замер, держа телефон дрожащей рукой. Луч фонарика метнулся в погреб.

Там, в глубине, что-то двигалось. Старое, гниющее, с той же седой бородой. Оно схватило бабушку за ноги и потащило её в тьму — быстро, жадно, как паук утаскивает муху в нору. Её крик оборвался на высокой ноте, сменившись хрипом, потом — тишиной.

Олег захлопнул люк. Доски ударились с треском. Он бросился к кухонному гарнитуру — старому советскому комоду с резными дверцами, тяжёлому, как гроб. Налёг плечом, подтащил его, заскрипев половицами. Поставил прямо на люк. Ещё подвинул стол — чтобы наверняка. Дыхание рвалось из груди, сердце колотилось так, будто хотело вырваться наружу.

Он отступил назад. В голове крутилось одно: «Я её убил. Я только что убил старуху. Может, это всё почудилось. Может, она просто поскользнулась. А может…»

Он схватил бутылку самогона со стола. Открыл горлышко зубами. Запрокинул голову. Жидкость хлынула в горло — горькая, жгучая, как кислота. Глоток, второй, третий. Глаза заслезились. Желудок взбунтовался. Он согнулся пополам, отрыгнул, едва не вырвало прямо на пол. Сплюнул — густая слюна с привкусом спирта и ужаса. Вытер рот рукавом. Сел на пол, привалившись спиной к стене. В груди жгло — не от самогона, а от чего-то другого. От осознания. От того, что он натворил. От того, что, возможно, натворил ничего — просто увидел то, чего не должно быть.

Телефон. Он выдернул его из кармана. Открыл Telegram. Нашёл чат с Ариной. Пальцы дрожали, буквы прыгали.

«Арина, нужна помощь. Сломалась машина. В лесу. Какой-то дом. Тут что-то не так. Лови координаты»

Он нажал поделиться местоположением. Сообщение повисло. «Не доставлено».

Он смотрел на экран, пока не погас. Потом поднял взгляд.

Рядом есть другие дома. Бабушка говорила про мужиков — рукастых, которые чинят всё на свете. Значит, люди есть. Нужно бежать к ним. Рассказать. Или хотя бы спрятаться. Или хотя бы понять, что происходит.

Он вскочил. Выбежал из избы, не закрывая дверь. Ночь встретила его холодом и тишиной. Огоньки соседних домиков мерцали где-то внизу, через поле — минут десять быстрым шагом, если бежать — меньше. Он рванул вперёд. Ноги заплетались в траве. Упал, ободрал ладони. Встал. Побежал дальше. Обернулся — раз, другой.

И замер.

Дом, из которого он только что выбежал, больше не был тем, что он видел минуту назад.

Крыша провалилась в нескольких местах, стропила торчали, как сломанные кости. Окна — пустые глазницы без стёкол, заросшие паутиной и мхом. Стены покосились, брёвна почернели от гнили, местами осыпалась труха. Заборчик — те самые жерди — лежал поваленный, поросший бурьяном. Всё выглядело так, будто здесь не жили лет пятьдесят. Или сто. Заброшенная развалюха, которую лес медленно пожирает обратно в землю.

Но в одном окне — том самом, где горел свет, — всё ещё мерцал слабый огонёк. Как будто кто-то забыл погасить керосиновую лампу в доме, который умер давным-давно.

Олег почувствовал, как по спине пополз холод — не от ночи, а изнутри. Он развернулся и побежал быстрее. К другим огонькам. К тем, что ещё казались живыми.

Но в голове уже стучало: а вдруг и они… такие же?

Олег бежал, не разбирая дороги, грудь разрывалась, ноги цеплялись за кочки и корни. Огоньки впереди становились ярче, ближе — и вдруг он понял, что это не окна домов.

Это были факелы.

Четыре или пять — точнее не сосчитать в темноте. Пламя плясало на ветру, отбрасывая длинные тени на поляну, окружённую редкими деревьями. В центре поляны стоял столб — грубый, обтёсанный, вкопанный в землю, как виселица из старых сказок. К нему была привязана женщина — молодая, в рваном платье, волосы растрёпаны, рот открыт в крике. Она выгибалась, дёргалась, верёвки врезались в кожу. Слова, которые она выкрикивала, были чужими — древними, гортанными, словно язык, который не слышали уже века. Но интонация… интонация резала по живому.

Вокруг столба стояли люди — мужчины и женщины, все в тёмной одежде, лица скрыты в тени капюшонов или просто в полумраке. Они не разговаривали. Только двигались медленно, по кругу, переставляя ноги в каком-то ритме, который Олег чувствовал даже на расстоянии — как биение сердца земли.

Он метнулся за ближайшее дерево, прижался спиной к стволу. Дыхание вырывалось короткими всхлипами. Сердце стучало так громко, что казалось — они услышат.

Один из них — высокий, с широкими плечами — шагнул вперёд. В руке факел. Он остановился напротив женщины, поднял руку — и швырнул факел вниз, под её ноги.

Сухие ветки, сложенные пирамидой у основания столба, вспыхнули мгновенно. Пламя лизнуло подол платья. Женщина закричала — уже не словами, а чистым, животным звуком боли и ярости. Но в этом крике Олег вдруг расслышал фразу — или ему показалось, что расслышал. Не на русском, не на каком-то знакомом языке, но смысл пробился сквозь кожу, как игла:

«Проклинаю вас… всех… до последнего дыхания…»

Интонация была страшнее любых слов. Это была не угроза — это был приговор, выжженный в воздухе.

Олег почувствовал, как ноги подкашиваются. Он хотел выскочить, крикнуть, вмешаться — рассказать, что он здесь случайно, что машина сломалась, что бабушка… что он не хотел… Но увидев, как пламя уже лижет ноги женщины, как она извивается, как остальные продолжают свой медленный танец, — он понял: это не место для разговоров. Это не люди, к которым можно подойти и сказать «помогите».

Это ритуал. Это то, от чего бегут даже в страшных снах.

Он развернулся и побежал обратно — через то же поле, через ту же опушку, через те же кусты и траву, что только что царапали ему ноги. Теперь они казались живыми, цепляющимися за него, как пальцы. Ветки хлестали по лицу, корни хватали за кроссовки. Он падал, вставал, бежал дальше. В голове крутилось одно: «Сатанисты. Или хуже. Или это вообще не люди».

Истерика накатывала волнами. Слёзы жгли глаза, дыхание превратилось в всхлипы. Он представлял, как они сейчас идут за ним — с факелами, с теми же пустыми глазами, как у того деда в погребе. Представлял, как они находят его машину, как открывают капот, как… Он не знал, что дальше, но ужас заполнял всё тело, как вода — тонущий корабль.

Наконец впереди замаячил силуэт Mercedes — чёрный, блестящий в лунном свете, чужой в этой глуши, как космический аппарат в средневековье. Олег подбежал, рванул дверь, ввалился внутрь, захлопнул. Руки тряслись так, что ключ не сразу попал в зажигание. Он нажал кнопку старта — мотор кашлянул, но не завёлся. Ошибки на панели всё ещё горели красным.

Он ударил по рулю кулаком — раз, другой. Потом просто уткнулся лбом в баранку и зарыдал — тихо, судорожно, как ребёнок, который заблудился и понял, что мама не придёт.

Вокруг — тишина. Только далёкий треск пламени где-то за полем. И ветер, который шептал в кронах: «Ты пришёл не туда».

Олег поднял голову. Фары были выключены, но луна светила достаточно, чтобы увидеть: дорога, по которой он спустился, уходила вверх, в темноту. Наверху — его мир. Машина. Телефон без связи. Арина, которая, может, уже беспокоится. А здесь, внизу…

Он не знал, что делать. Но знал одно: оставаться на месте — значит ждать, пока они придут.

Он вытер лицо рукавом. Вдохнул глубоко. И повернул ключ ещё раз.

Аккумулятор, истощённый часами попыток и работой фар, отдал последнее. Чёрный лак кузова, ещё недавно отталкивавший городскую пыль, теперь был лишь немой ловушкой, вмерзшей в края этой лесной тропы. Сидеть в ней, под прицелом ночи и воспоминаний о пляшущих факелах, было невыносимо. Это был страх не перед тварями извне, а перед удушающим параличом собственного бессилия.

Олег выскочил наружу и рванул назад, туда, откуда приехал. Его тело, накачанное адреналином, первое время летело по асфальту, почти не касаясь земли. Разум цеплялся за простейший план: дойти до первой крупной трассы. Поймать попутку. Уехать. Вернуться в мир, где поломка — это вызов эвакуатору, а не предлог для падения в бездну. Но через десяток минут лёгкие, привыкшие к кондиционированному воздуху кабинетов и салонов, вспомнили про кислородное голодание. В боку заныло, затем вонзилось остро, как нож. Он сбавил шаг, согнувшись, и остановка стала невыносимой. И тогда пришло осознание, холодное и тяжёлое: сюда он ехал на своей стальной ласточке больше часа. Пешком это — дни. А за всё своё стремительное путешествие он не встретил ни одной фары в ночи. Ничьих.

Тем не менее, он продолжал идти. Каждый шаг был молитвой, обращённой в никуда, актом веры в то, что законы физики и логики всё ещё существуют где-то за поворотом. И дорога, словно подчиняясь отчаянному желанию, вывела его к чему-то знакомому. К мосту.

Тот самый мост. Он запомнил его: неказистую металлическую конструкцию, поржавевшую до цвета старой крови, с едва различимыми рельефами гербов — свидетелями эпохи, от которой остались лишь эти призрачные оттиски. Деревянный настил, по которому он проехал всего несколько часов назад, теперь в лунном свете казался не просто гнилым, а прогнившим насквозь, чёрным и ненадёжным, как лёд над омутом. Тогда он лишь отметил про себя небрежность — почему нет предупреждающего знака? Теперь же это отсутствие знака обрело иной смысл: предупреждать здесь было некому. И незачем.

Олег тяжело выдохнул. Воздух свистел в горле. Вся его сущность, каждый инстинкт самосохранения, восстали против одной мысли — ступить на эту скрипучую, проваливающуюся под собственным весом конструкцию. Это был не страх высоты или обрушения. Это было глубинное, почти животное отвращение, будто мост вёл не через речку Утопку, а через некую границу, за которую нельзя было возвращаться. Что-то там, на той стороне, изменилось. Или ждало.

Он развернулся с чувством, будто отрывает от земли не ноги, а корни страха, вросшие в землю. Пошёл обратно, мимо своего безжизненного Mercedes — теперь уже не убежища, а дорогого надгробия. Лес по обе стороны дороги сгущался в непроглядную чёрную массу. Луна, бледная повелительница ночи, отбрасывала его тень на асфальт — одинокую, вытянутую, беспомощную. Он шёл, глядя на эту тень, потому что смотреть по сторонам становилось всё страшнее.

И когда ноги уже готовы были подкоситься от усталости, а рассвет лишь намечал бледную полоску на востоке, он увидел знак. Простой, ржавый знак «Остановка». А под ним — будка. Не современный стеклянный павильон, а сруб из грубого, почерневшего от времени бруса, с крошечным окошком, похожим на бойницу. Такое ощущение, что её сложили здесь ещё до войны, может, даже до революции, и с тех пор только ветер и время наводили в ней свой порядок. Олег замедлил шаг. Мысль о том, что остановки никогда не строили из такого матёрелого леса, мелькнула и угасла, задавленная простой физической потребностью.

Он подошёл, толкнул скрипучую дверь. Внутри пахло сухой гнилью, пылью и холодной печкой. Было пусто. Две узкие лавки вдоль стен. Он опустился на одну из них, и кости с облегчением заныли. Сел, упёршись локтями в колени, уткнув лицо в ладони. Снаружи мир медленно серел. Ночь отступала, унося с собой самых явных призраков, но оставляя послевкусие — тяжёлое, металлическое, как вкус страха на языке. Рассвет подступал, не суля утешения, лишь смену декораций. А он сидел на древней лавке в немыслимом месте и думал. Думал о бабушке в погребе. О женщине у столба. О своих кроссовках на гнилом настиле моста. И о том, что дорога, кажется, приводит только туда, откуда бежать уже некуда.

Глава 2. Тени рассвета

Олег просидел в той деревянной будке до тех пор, пока ноги не онемели окончательно, а спина не превратилась в одну сплошную ноющую полосу. За окошком медленно светлело, но автобус так и не появился. Ни рейсового, ни случайного грузовика, ни даже мотоцикла. Только ветер гонял по асфальту сухие листья да где-то вдалеке каркала ворона — одиноко, как напоминание, что он здесь не один, но и не с кем-то живым.

Он встал. Колени хрустнули. В горле пересохло так, будто проглотил горсть песка. Вода кончилась ещё ночью — последнюю глотку он сделал, когда сидел в машине, запивая остатки арбуза. Теперь в голове крутилась только одна мысль: «Если здесь стоит остановка, значит, когда-то сюда кто-то ездил. Значит, где-то дальше есть люди. Нормальные люди. Городок, деревня побольше, заправка хотя бы». Обратно к машине возвращаться смысла не было — она стояла мёртвая, как памятник собственной глупости. Идти пешком триста километров в обратную сторону без еды и воды — это смерть через пару дней, медленная и унизительная.

Он вышел на дорогу. Утро было серым, небо затянуло тяжёлыми тучами, воздух пах дождём и мокрой хвоей. Олег поправил воротник пиджака — дорогой кашемир уже покрылся пятнами грязи и росы — и пошёл вперёд, туда, куда вела эта чёртова дорога. Шаг за шагом. Каждый казался тяжелее предыдущего.

Через час или два — время уже плыло — справа, метрах в ста от обочины, он увидел колодец. Старый, деревянный сруб, покосившийся, с прогнившей крышей-шатром. Над ним висело ржавое ведро на цепи, дырявое, как решето. Олег замер. Пить хотелось так, что в глазах темнело. Он спустился по склону — трава была мокрой, скользкой, ноги разъезжались. Подошёл. Заглянул внутрь. Вода стояла низко, чёрная, с радужными разводами мазута. На поверхности плавали листья, паутина и что-то похожее на дохлую мышь. Ведро, когда он его подёргал, звякнуло пусто — цепь была короткой, до воды не доставала.

Он выругался тихо, почти шёпотом. Поднял голову — небо уже не просто серое, а почти чёрное. Дождь вот-вот начнётся. Олег развернулся и полез обратно на дорогу, цепляясь за траву руками. Колени дрожали. Тело ныло, как после десятичасового марафона без подготовки.

Когда он снова оказался на асфальте, уже смеркалось. Часы на руке показывали без двадцати восемь вечера. Целый день — и ничего. Ни машины, ни человека, ни даже собаки. Только лес, дорога и он сам, всё более похожий на привидение в дорогом костюме.

Он поднял взгляд — и замер.

На обочине, метрах в тридцати впереди, стояла девушка.

Мгновение назад там никого не было. Просто пустая дорога. А теперь — она. Высокая, худощавая, в длинном тёмном платье, волосы распущены, ветер шевелит их, как водоросли. Стоит спиной к нему, смотрит куда-то вдаль.

Олег моргнул. Сердце стукнуло так сильно, что показалось — сейчас выскочит. Он ускорил шаг, почти побежал. «Эй! — хотел крикнуть, но голос сел. — Эй, подождите!»

В этот момент из-за поворота вынырнули фары. Две пары, низко, близко к земле — легковая машина. Свет залил девушку, высветил её силуэт. Она медленно повернула голову в сторону приближающихся огней.

Олег увидел её лицо.

Половины не было. Правая щека отсутствовала — там зияла дыра, сквозь которую виднелись зубы, кости челюсти, обрывки высохшей плоти. Глазница пустая, чёрная, как провал в никуда. Левая сторона лица была почти нормальной — бледной, молодой, даже красивой, — но эта красота делала ужас ещё страшнее.

Он рухнул в кусты у обочины, вдавливая себя в мокрую землю. Рукой зажал рот, чтобы не закричать. Машина приближалась. Девушка повернулась к ней всем телом, подняла руку — обычный, почти будничный жест, как будто ловила попутку. Машина притормозила. Дверь открылась. Она что-то сказала — слов Олег не расслышал, только низкий, гортанный звук, похожий на шорох сухих листьев. Потом села внутрь. Дверь захлопнулась. Машина поехала дальше, красные огни растворились в темноте.

Олег сидел в кустах, дрожа. Дождь начался — сначала мелкий, потом сильнее. Вода стекала по лицу, смешиваясь со слезами, которых он даже не заметил.

«Это галлюцинация, — твердил он себе, вылезая на дорогу. — Молоко. Арбуз. Самогон. Что-то в этом было не то. Отравление. Делирий. Сейчас пройдёт».

Он шёл дальше. Ноги заплетались. Часы показывали уже первый час ночи. Дождь лил не переставая, одежда промокла насквозь, ботинки хлюпали. В голове крутились обрывки мыслей:

«Может, это всё сон. Может, я до сих пор в машине, сплю на обочине. Может, Арина сейчас позвонит, и я проснусь».

Фары.

Он увидел их издалека — две точки, приближающиеся. Олег сорвался с места, побежал навстречу, махая руками, крича во всё горло:

— Стой! Стойте! Помогите! Я здесь!

Машина приближалась быстро. Красный кузов, зелёный капот — странное сочетание, будто кто-то перекрасил её кое-как. Олег прыгнул в сторону, когда она почти врезалась в него. Водитель даже не притормозил. Не посмотрел. Просто пролетел мимо, как будто Олега там не было. Как будто он был прозрачным.

Олег упал на колени. Дождь хлестал по спине. Он зарычал — не от боли, а от бессилия.

Потом встал. И пошёл дальше.

К утру он уже не шёл — переставлял ноги механически, как сломанный механизм. Дождь кончился, небо посветлело, но солнце так и не показалось. Лес расступился. Впереди, в низине, показались крыши.

Посёлок.

Маленький, серый, как будто выцветший. Несколько десятков домов, покосившихся заборов, антенн на крышах. Дым из труб. Собака залаяла где-то вдалеке. Олег остановился на въезде. Ноги отказывались делать последний шаг.

Он смотрел на эти дома — обычные, живые, с бельём на верёвках, с велосипедами у калиток — и не верил. После всего, что было ночью, это выглядело слишком… нормальным.

Он сделал шаг. Ещё один.

И вошёл в посёлок.

Где-то в глубине улицы скрипнула калитка. Кто-то вышел на крыльцо — пожилой мужчина в телогрейке, с папиросой в зубах. Посмотрел на Олега — мокрого, грязного, в порванном костюме — и молча кивнул, словно таких, как он, здесь видели не впервые.

Олег открыл рот, чтобы спросить: «Где я? Что это за место? Есть ли здесь связь? Можно ли вызвать эвакуатор?»

— Помогите… — хрипло начал Олег, и голос, сорванный ночным криком, оборвался. Он сглотнул. — Можно… позвонить? Связи нет…

Он инстинктивно потянулся к карману, достал iPhone. Экран был чёрным, мёртвым. Последние проценты батареи сожрала попытка записать голосовое сообщение Арине в лесу, которое так и не ушло.

Дед сплюнул, притоптал окурок.

— Фёдор Михайлович. Звонить — без проблем. Только связь у нас… своя. — Он кивнул куда-то в сторону леса за домами. — У лесничего. К нему.

Олег почувствовал, как по спине пробежал холод, несмотря на промокшую насквозь одежду. Он был голоден, измучен, и каждая мышца ныла от усталости.

— Можно… попить? И… обсохнуть?

Фёдор Михайлович молча кивнул, отворил скрипучую дверь. Внутри пахло печным теплом, варёной картошкой и старым деревом. Скромно, бедно, но чисто.

— Шмотки-то скидывай, — буркнул хозяин. — На печку повесить, просохнут. А я тебе треники дам, с тельняшкой. Не брезгуй.

Минут через десять Олег, закутанный в поношенные, но сухие и чистые штаны и тельняшку, сидел за столом. Печь благодушно потрескивала. Фёдор поставил между ними гранёный стакан, налил из бутылки без этикетки прозрачной, маслянистой жидкости.

— Местность у вас… странная, — осторожно начал Олег, обжигая губы первым глотком. Самогон ударил в голову, согревая изнутри и делая мир чуть более податливым. — Я такого за сутки насмотрелся…

— Местность как местность, — флегматично ответил Фёдор, прихлёбывая из своей стопки. — Лес, болота, небо. Как везде.

— А вы… всю жизнь тут? — спросил Олег.

Фёдор задумался, поглаживая щетину.

— Да какой всю жизнь?.. — Он отпил, закусил солёным огурцом с блюдечка. — Приехал на практику, по распределению. Трактористом. Бац — вышел из запоя, а прошло-то пять лет. С девочкой местной… подружился. Вот и остался. А она потом в райцентр свалила. Так и живу.

Логика повествования требовала продолжения. Олег вернулся к главному.

— А почему связь только у лесника? Век-то цифровой.

Фёдор хмыкнул.

— У нас тут, милок, со связью всегда туго было. Свет и то лет десять как нормально провели, да и тот моргает, как ему вздумается. А лесник… Прокофий Юдович. Скотиняка ещё тот, грубый. Но шкурки звериные приносит, зайчину, дичинку. Прок с него есть. А связь… — Он сделал многозначительную паузу. — У него спутник. Да.

Самогон развязал язык. Олег, приглушив вторую стопку и с наслаждением хрустнув огурцом, начал рассказывать. Сбивчиво, с паузами, выдавливая из себя кошмар последних часов: как навигатор завёл не туда, как машина встала насмерть, как он пошёл назад, а потом вперёд, увидел ту девку с отсутствующей половиной лица, севшую в машину. Как потом был тот дом с бабкой, которая едва не столкнула его в погреб к чему-то… нечеловеческому. И как дом этот на глазах превратился в столетнюю развалину.

Фёдор слушал, не перебивая. Когда Олег закончил, он молча встал, подошёл к старому шкафу, достал оттуда пожелтевшую, потрёпанную на сгибах карту района. Развернул её на столе, смахнул рюмки.

— Ну, смотри, — его заскорузлый палец лег на бумагу. — Мы вот тут. Дорога — здесь. А про домики ты говоришь… — Палец пополз вверх, к краю карты, где лес сливался в сплошную зелёную массу. — Тут только одно место такое есть.

Олег наклонился. Место было отмечено едва заметным крестиком, не подписанным.

— Заброшенных домов у нас в посёлке и так хватает, — тяжело вздохнул Фёдор. — А вот на этом месте… Там староверы когда-то жили. Давно. Ещё до меня. Говорят, капище у них там было. Место проклятое. Лешие бродят, нечисть. Местные туда не суются. Слышали только, что по ночам огни бывают да крики.

Олег, уже изрядно поддатый, нервно рассмеялся. Голос звучал фальшиво даже в его собственных ушах.

— Ну, хватит уже пугать! Думаю, это у меня от стресса галлюцинации были. А ты просто подыгрываешь, страшилки рассказываешь. Капища, лешие… — Он махнул рукой, пытаясь отмахнуться и от страха, и от правды, которая проступала сквозь самогонный туман.

Фёдор молча посмотрел на него, без обиды, но как-то отстранённо. Словно смотрел на человека, который сам себе роет яму.

— Ну, как знаешь, — просто сказал он и аккуратно свернул карту. — Одёха-то твоя, поди, просохла уже.

Они вышли на улицу. День был серый, безветренный. Фёдор повёл его по единственной улице посёлка.

— Народу-то мало, — комментировал он, показывая на покосившиеся, но ещё жилые дома. — Молодёжь вся уехала. Старики помирают. Даже кто помоложе — собираются да сваливают. Нечего тут делать.

Олег смотрел по сторонам. Действительно, признаков активной жизни — минимум. Ни детского смеха, ни гула моторов, только редкий дымок из трубы.

— А как же… продукты? К врачу? — спросил он.

Фёдор закурил новую самокрутку.

— Продукты нам раз в месяц привозит Таташинян, армянин один. А мы ему — шкурки, ягоды сушёные, грибы белые. Бартером. Он нам — консервы, крупы, сахарок, мыло. Вот и весь оборот.

В голове у Олега щёлкнул тумблер. Логичный выход.

— Отлично! Значит, когда он в следующий раз приедет, я с ним и уеду! — в его голосе прозвучала первая за сутки надежда.

Фёдор медленно выдохнул дым, почесал бровь. Его взгляд стал непроницаемым.

— Так он… два дня назад был. Кто ж его раз в месяц ждёт-то? Он по графилу.

Олег замер, будто в него воткнули кол.

— В смысле? — его голос сорвался на фальцет. — Мне что, целый месяц тут, в этой… дыре, куковать?

Фёдор Михайлович резко обернулся. В его глазах, до этого нейтральных, мелькнуло что-то холодное и острое, как лезвие. Ему явно не понравился тон. Он не сказал ни слова, просто медленно, с невероятной выразительностью поднял руку и указал пальцем в сторону леса. Туда, где за деревьями терялась грунтовая колея.

— Вот там связь найдёшь, — проговорил он отчётливо, отчеканивая каждое слово. — Давай. Удачи тебе.

И, развернувшись, неспешной, тяжёлой походкой пошёл обратно к своему дому, не оглядываясь.

— Подождите! — крикнул ему вдогонку Олег, и в его голосе уже звенела паника. — Я не так хотел выразиться! Ну что ж вы сразу…

Но Фёдор уже скрылся за калиткой. Скрипнула дверь. Щёлкнул засов.

Олег остался один посреди пустынной улицы замирающего посёлка. Вокруг него сомкнулись не только лес, но и молчаливые, недружелюбные стены домов. Он только что сжёг последний мост к единственному, кто проявил к нему подобие человеческого участия. Остался один на один с этой «нормальностью», которая оказалась куда страшнее ночного кошмара. Потому что кошмар был явью, а это — ловушкой, обтянутой бытом и безразличием.

И теперь единственный путь, который ему указали, вёл обратно в лес. К Прокофию Юдовичу. И к его спутниковой связи.

Остаться в одиночестве на этой пустынной улице было хуже, чем бежать по ночному лесу. Там был явный враг — холод, темнота, чудовища. Здесь же врагом становилась сама эта тихая, серая нормальность, в которой не было для него места. Мысль идти в лес к какому-то нелюдимому леснику с «спутником» вызывала в нём животный ужас. «Да ну всё это к чертям», — пронеслось в голове.

Он побрёл дальше, бесцельно, надеясь найти хоть какой-то просвет. И увидел её. За ближайшим забором, во дворе дома с голубыми ставенками, молодая женщина, лет тридцати пяти, вешала на верёвку выстиранные простыни. Движения её были простыми, усталыми, но в них была та самая живая, бытовая нормальность, которой ему сейчас так отчаянно хотелось.

Олег остановился у калитки, сделал слабую попытку улыбнуться.

— Здравствуйте… извините. А у вас… телефон можно зарядить?

Женщина повернулась, не удивившись. Она бросила в таз прищепки и тряпку, которой придерживала простыню, и, утирая руки о передник, подошла к забору. Улыбка у неё была открытая, но с лёгкой усталой искоркой в глазах.

— Здрасьте. Откуда такой молодец-то нарисовался?

— Машина сломалась, — Олег заговорил быстро, словно боялся, что его сейчас прогонят. — Телефон сел. До вас еле добрел. Зарядить-то можно? — Он уже протягивал через щель между штакетинами свой чёрный, безжизненный iPhone.

Женщина взяла аппарат, покрутила в руках, будто рассматривала артефакт из другого века.

— Ишь ты, ёптель… — прошептала она с каким-то почти благоговейным удивлением. — Мать его… Нет, милок, у меня, знаешь ли, ещё «Нокия-кирпич» валяется. Как бабушка оставила. А у нас тут связи-то толком нет. Так что ничем не помогу, прости.

Олег почувствовал, как последняя надежда соскользнула с ладони и разбилась. Он глупо просунул пальцы в щель, чтобы забрать телефон.

— А как же… вообще дела тут обстоят? Слышал, раз в месяц только какой-то… грузин подъезжает. Как мне добраться-то?

Женщина усмехнулась, кивнула куда-то в конец улицы.

— Таташинян? Он да, он раз в месяц. Но он два дня назад был. — Она увидела, как побледнело его лицо, и её выражение смягчилось. — Не вешай нос. Вон, видишь, дом зелёный? Забор зелёный, и трактор стоит, в огороде. Это Пётр, все его Петровичем зовут. У него трактор-то на ходу. До райцентра может довезти. Ступай к нему, договорись.

Олег поблагодарил её кивком, уже безнадёжным, и поплёлся к указанному дому. Действительно, всё было зелёным: дом, выкрашенный когда-то давно дешёвой масляной краской, забор, и даже старый колёсный трактор «Беларус», виднеющийся за ним. Когда Олег подошёл ближе, из-за трактора вышел мужик. Здоровенный, в замасленной телогрейке, вытирал руки грязной ветошью. Увидев Олега, он замер, прищурился.

— Здрасьте, — начал Олег, чувствуя себя попрошайкой. — Машина у меня там, на дороге, остановилась. Насовсем. Ни с места. Не подвезёте до города? Или хотя бы до райцентра? Вся электроника сдохла, я… я даже не знаю, что с ней.

Пётр (Петрович, как поправился бы Олег, будь у него силы на вежливости) внимательно его выслушал, потом громко, раскатисто рассмеялся.

— Так у тебя, поди, аккумулятор сел! Или клеммы окислились! Делов-то на пять минут! Где встал-то?

Олег, окрылённый этой простой, мужской логикой, стал объяснять: старая стоянка, в лесу, метров двести от поворота. Петрович почесал затылок.

— Ну, это не близко. Двести рублей за работу, и договаривались.

Не раздумывая, Олег сунул руку в карман мокрых брюк, достал кошелёк и протянул пятитысячную купюру.

— Вот… Сдачи не надо. Окажете помощь… Может, и почините, и я наконец отсюда уеду.

Петрович взял купюру, повертел её на свет, как делала та бабушка на трассе с его деньгами. Взгляд его стал оценивающим, чуть прищуренным.

— Щедрый какой… — пробормотал он, но купюра моментально исчезла в недрах телогрейки. — Ладно. Садись, поедем.

Он ловко вскарабкался в кабину трактора, завёл мотор. Тот взревел густым, уверенным басом, выдохнув облако сизого дыма. С визгом и лязгом Петрович вырулил с огорода прямо через калитку, снёс пару штакетин, даже не замедлив ход. Олег, поколебавшись, ухватился за стойку и втащил себя на единственное свободное место рядом с водителем. Кабина пахла соляркой, махоркой и потом.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.