Мина Уэно
Юкке и его Роза

Глава 1. Могилы и цветы

«Печально осенью. Она – преддверие смерти».

Бо готова была согласиться. Серое небо уже который день висело низко, и в декорациях выцветшего мира город представлялся вырезанным из некрашеного картона — такой же плоский и безжизненный.

А уж тем более тоскливо было стоять осенью посреди кладбища. Бо обратилась к спутнику, возле которого топталась:

— А зачем мы здесь? Здесь похоронен кто-то из твоих близких?

Юкке, не обращая на нее внимания, поднес сигарету к губам и затянулся. Бо неловко переступила с ноги на ногу: ей было и сыро, и холодно в форменной юбке и гольфах, заканчивающихся чуть ниже колена, а пиджачок из тонкой шерсти почти не грел.

Но Юкке позвал ее с собой. Наверное, ему было грустно.

Медленно выпустив дым изо рта, Юкке проговорил:

— Люблю курить на кладбищах. — Его взгляд был прикован к древней могильной плите, на которой значилось: «Князь Гиз Ремль мл., 3285–3299 гг.». — Стоишь над могилой, и словно есть повод тосковать. И все прохожие так думают. Даже самому верится.

Все, что Бо услышала, это «тосковать». Он тосковал и хотел, чтобы она была рядом.

Итак, Юкке с отрешенностью во взгляде глядел на могилу, а Бо — на Юкке. Сигарета в его тонких пальцах курилась, и в холодном осеннем воздухе дым поднимался строго вверх. Бо покрепче прижала к груди его учебники и с невинным шагом, приблизившим ее к высокой скорбной фигуре, задала самый волнующий за всю её жизнь вопрос:

— А зачем ты позвал меня?

Юкке изумился — это читалось в том, как едва заметно вытянулось его лицо и как на мгновение приподнялись брови. Но этого все равно было недостаточно чтобы отвлечься от созерцания чужой могилы.

— А ты разве не сама вызвалась? — спросил он рассеянно.

— Я? А… Ну да. Наверное…

Он все же оглянулся на нее. Бо отчаянно краснела. Боже! Выходит, она напросилась идти с ним, как же стыдно!

— Ты же сказала, что нужно обсудить проект по химии. Раз мы в паре.

В паре…

— Э… да. Да!

Она-то имела в виду, что на этот раз было бы неплохо, если бы он сделал свою часть работы. Не половину — хотя бы треть или четверть. Свободного времени у нее оставалось все меньше, случалось, она не поспевала с учебой, репетициями и домашними обязанностями.

Это если не считать новых обязательств, с которыми она вообще не знала, что делать…

Да и если бы он согласился, они могли бы провести пару лишних часов вместе. Посидеть, например, в библиотеке, склонившись над одним учебником.

«Этот мне совсем не нравится. С чего вдруг ты пошла за ним?»

Бо страдальчески поглядела под ноги, под ложечкой засосало, захотелось съесть яблоко.

— Здорово, что мы все время в паре оказываемся, — заметил Юкке с усмешкой. Той самой сумрачной усмешкой, когда глаза продолжают глядеть безрадостно и только уголки губ приподнимаются на миг.

— Это точно! — нервно засмеялась Бо. Их ставили вместе, потому что она просила учителей. А больше никто и не рвался работать с Юкке, и все шли ей на уступки. — Когда приступим?

Юкке кинул окурок под ноги, сунул руки в карманы и долго глядел в небо, так, словно в его распоряжении была вечность. Он тоже был в одной лишь форме, но его холод будто не беспокоил.

— У меня столько дел на этой неделе…

«Совсем не нравится».

Бо поклялась себе, что в этот раз будет возражать, но тут Юкке обернулся, взял её за плечи и посмотрел прямо. Он еще никогда не глядел печальнее: вся тоска мира отражалась в его светлых глазах.

— Могу я рассчитывать на твою помощь, Бо? — спросил он, и она так некстати вспомнила, что других друзей у него нет.

«Конечно, нет!»

— Да, конечно... Конечно, Юкке!

Их короткие «объятия» закончились на этом горячем заверении. Щеки Бо пылали, благо Юкке не смотрел на нее больше.

Хрупнувшая поблизости ветка заставила Бо вздрогнуть и резко оглянуться.

— Что это?

Юкке меланхолично осмотрелся и пожал плечами.

— Тут никого. Может, птица или кошка.

«В этом городе гораздо больше чудовищ, чем он думает».

— Послушай, — Бо было трудно собраться с мыслями рядом с ним, но испуг подействовал отрезвляюще, — говорят, в городе пропали все собаки. Все.

Юкке фыркнул, ни разу не впечатленный.

— Значит, будет тише по ночам. Я не высыпаюсь, у меня мешки под глазами.

Он врал: не было у него ничего под глазами — он был идеален, как всегда.

— Это серьезно, Юкке.

— Мой сон — вот что серьезно.

Бо раздосадовано вздохнула, но она не могла рассказать ему все. Не могла поведать тайну. А потому ничего ей не оставалось, кроме как плестись за ним, точно верный оруженосец, с его учебниками, прижатыми к груди. Юкке жил в Старом городе, неподалеку от кладбища; путь этот ей был уже хорошо знаком.

Да и день стоял самый обычный.

По мощеным тротуарам сквозь осеннюю хмарь спешили важные господа и прекрасные дамы. Неслись на велосипедах, звоном прокладывая себе дорогу, почтальоны и срочные курьеры. На углах улиц караулили покупателей лоточники. Раздавались крики вездесущих чаек.

В домах уже топили печи, и город пах не только прокисшими паданцами и увядающей листвой, но и дымом. Еще он пах выпечкой, жженым сахаром, жареными каштанами и водой, ведь вдоль и поперек был изрезан каналами. Стены и столбы пестрели афишами и объявлениями, среди которых Бо всегда была рада видеть изображение нежных роз и утопленный между ними хрустальный фиал с искрящимся розовым эликсиром. Нарисовано было чудо как хорошо, и Бо, которая Эликсир в жизни не пробовала, представляла его на вкус таким же, как и на вид: сладковатым, нежным и слегка покалывающим язык.

Когда Бо была помладше, она даже мечтала: вот бы заболеть серьезно, так, чтобы появился повод его попробовать. Но нынче она стала относиться к Эликсиру серьезнее.

Часы на башне префектуры пробили два.

- На днях отец взял меня в Оранжерею… - начала было Бо, ей все-таки очень хотелось поделиться тем, что с ней случилось, пускай главного и не рассказать. Но вдруг заметила, что они подошли к его дому.

Окруженный зданиями почтенного возраста, с облезлой краской, щербатой кладкой, ржавчиной, покрывающей местами то ажурные ворота, то окна-розы, и со стенами, тут и там поросшими мхом и увитыми лозой, дом Юкке все равно смотрелся хмурым пришлым незнакомцем, с одеждой настолько старинной, что за темным налетом времени уже с трудом угадывалось прежнее богатство наряда.

Бо умолкла, а Юкке и не поинтересовался: что там с Оранжереей. Они остановились перед воротами. Внутрь ее никогда не приглашали — уж больно Юкке был скрытен, и Бо оставалось только блуждать взглядом по каменному фасаду и плотно зашторенным окнам в поисках подсказок о том, как же живется загадочному Юкке в его загадочном особняке. Если бы не то, что случилось на днях в Оранжерее, дом Юкке так и оставался бы для Бо главной в жизни тайной.

С ржавым скрипом приоткрыв створку ворот, Юкке потянулся за книгами, а Бо уже было собиралась отдать ему их и распрощаться, как от угла улицы донеслось звонкое, запыхавшееся: «Юкке! Юкке, подожди!»

Юкке медленно высунулся наружу. Его лицо прояснилось от узнавания, но взгляд остался равнодушным. Бо захлестнули переживания: болезненная досада и чувство собственной никчемности. Ведь к Юкке со всех ног бежала девушка, прекрасная девушка. В узко приталенном пальто и широкополой шляпке.

— Юкке! — Она остановилась, запыхавшись. — Ты обещал позвонить…

— Вы кто? — Юкке так и продолжал стоять в воротах, недоумевая.

— Виолетта… Набережная, помнишь? На прошлой неделе. Мы гуляли, и ты… меня поцеловал. — Взглядом больших влажных глаз Виолетта могла растрогать кого угодно.

Но не Юкке.

— Так это был не я. А мой брат-близнец.

— У Юкке нет братьев, — растерянно возразила Виолетта, теребя в руках перчатки. Она даже взглянула на Бо, словно с просьбой подтвердить ее слова, но Бо виновато промолчала.

— Есть, — Юкке уверенно кивнул, и глазом не моргнув, даже не покраснев. — Его зовут Нукке, он страшный враль, к тому же подлец. Из-за него я постоянно попадаю в неприятности.

Девушка сникла, и даже ее изящный наряд не спас положение. Какое-то время она смотрела на Юкке, ожидая, что он обернет все в шутку, затем в смятении развернулась, сделала несколько шагов, а потом и вовсе побежала, стуча каблучками по брусчатке. Юкке проводил ее безразличным взглядом, вздохнул с облегчением, потом отсалютовал Бо и закрыл за собой ворота.

Бо тоже вздохнула, но печально, и поспешила домой, потому что и так намерзлась, но через несколько шагов ее окликнули:

— Бо! Стой!

Сердце подскочило, она обернулась.

— Учебники, Бо! — Юкке поманил ее обратно к воротам, и, спохватившись, она кинулась к нему.

— Прости, Юкке! — сбивчиво пролепетала Бо, за что Юкке одарил ее мягкой усмешкой.

— Ну ты и глупышка, Бо.

— До встречи, Юкке!

Юкке забрал учебники и был таков.

На этот раз Бо беспрепятственно добралась до трамвайной остановки, стараясь держаться прямо. Но слова той девушки (о набережной, прогулке и поцелуе) заставляли сутулиться, вздыхать и время от времени жмуриться до белых пятен перед глазами. Она и впрямь беспросветная глупышка…

Юкке же, не оглядываясь, поднялся по ступеням, взялся за тяжелое кольцо, зажатое в кошачьей пасти, и постучал. Ожидание на этом крыльце всегда занимало вечность. Можно было, пожалуй, и состариться.

Наконец-то за дверью скрипнули паркетные доски, тяжелая створка подалась внутрь, и показалось бледное, отечное лицо дворецкого и по совместительству единственного слуги в их обветшалом особняке. Над пухлыми губами, напоминавшими раздутых червей, виднелись до смешного тонкие усики, лысина в обрамлении черных волос всегда блестела от пота, а костюм давно не соответствовал раздавшейся фигуре.

Дворецкий был высок, даже выше Юкке — он был одним из немногих, на кого ему приходилось смотреть снизу вверх. Вот и сейчас Юкке не без внутреннего содрогания встретился взглядом с глазами Лунни, что слегка косили, от чего казалось, что тот одновременно смотрит на него и успевает обозревать улицу.

— Вы припозднились, юноша, — едва разжимая губы, возвестил слуга. Говорил он в необъяснимой опереточной манере – неестественно высоким голосом, и это могло бы позабавить, если бы лицо его при этом не оставалось застывшей маской.

— Мои занятия затянулись, — соврал Юкке и протиснулся мимо неподвижной, точно монолит, фигуры. Он уже и не ждал, что остолоп начнет вести себя подобающе. Уже год как.

— Где дедушка? У себя? — первым же делом спросил он, оглядевшись и не обнаружив старика у окна в гостиной, где он любил проводить время днем.

— Ваш дедушка очень устал, он отдыхает, — сообщил с высоты своего роста Лунни, скользя за ним тихой, но громоздкой тенью, заставляя Юкке чаще поправлять воротничок под галстуком.

— Он в кабинете? Хочу с ним поздороваться.

— Не беспокойте немощного старика.

Юкке обернулся и едва не уткнулся Лунни носом в грудь. И как тот умудряется подкрадываться так тихо? Состроив брезгливую гримасу, Юкке поспешно отпрянул и бесстрашно поглядел в косящие глаза, пусть для этого ему и пришлось вздернуть подбородок.

— Я пойду к нему.

— Нет, не пойдете.

Взгляд Юкке невольно упал на каминную полку.

— А где подсвечник? Вчера он был тут.

— Я начищаю серебро.

— А я иду к деду.

Юкке обогнул слугу и нервным торопливым шагом направился в кабинет.

Уже год как деда парализовало. Сам Юкке в тот день был в лицее, но со слов Лунни стало известно, что пожилой господин оступился на лестнице. В госпитале же подтвердили, что он перебил себе спину во время падения и ходить больше не сможет. Но они ничего не говорили о душевном здоровье старика.

А то за последний год невероятно ухудшилось. И если поначалу Юкке вывозил деда в сад, где они могли подолгу говорить — не то чтобы это было занимательно, но так он чувствовал, что у него еще оставалась семья, — то потом дед стал забывать имена, следом – слова, подолгу не отвечал. Казалось даже, он засыпает с открытыми глазами, но Юкке мог отличить застывший взгляд от осоловелого. За зиму он добился от деда лишь нескольких односложных ответов, а за лето — ни одного.

Все врачи, что бывали в их доме, подтверждали: это старческое. Говорили, что здесь даже Эликсир не поможет. Но на всякий случай Юкке попробовал и его. Однако чуда не случилось. Да он в общем-то и не ждал.

Чудеса — это не про него.

К примеру, его родители собирались отправиться в кругосветное путешествие на воздушном шаре и разбились еще на взлете, когда порыв ветра страшной силы бросил их корзину на башню лунного света. А ведь утром в тот день не было и облачка — буря началась в одночасье. Юкке и сам хорошо помнил синеву весеннего неба, когда махал им лентами на прощанье…

Это случилось семь лет назад.

А бабушка отравилась по глупости. Уже в те времена они не содержали ни повара, ни экономку, так что готовить ей приходилось самой. Она спутала крысиный яд с приправой и, сама же сняв пробу с лукового супа, свалилась замертво у плиты. Она была аристократкой, а не кухаркой. Глупой, но все же аристократкой.

Так что Юкке не ждал милости от судьбы. Он был уверен: его тоже ждет бесславный, нелепый конец. Возможно, скорый. Как знать, может, роковая случайность уже поджидает его по дороге на учебу или же в собственной комнате.

Но со свойственным ему безразличием Юкке не собирался изводиться по этому поводу. По крайней мере, он знает, что делать со своей жизнью.

Ждать конца.

Дедушка и впрямь отыскался в кабинете. Коляска с ним стояла около стены, уставленной стеллажами с книгами. Стеллажи были высокими, под потолок, так что рядом находилась открытая винтовая лестница, ведущая на второй ярус библиотеки. С нее-то дед и свалился.

Старик смотрел перед собой, на корешки, и сердце Юкке встрепенулось, когда он подумал, что деду захотелось почитать. Значит, он еще соображает. Но, обойдя коляску, Юкке понял, что надежды беспочвенны: точно таким же пустым взглядом можно б было пялиться и в стену.

В кабинет тем временем вплыл Лунни. Юкке всегда дивился, как тот умудряется двигаться настолько бесшумно, с его-то габаритами.

— Я же говорил вам, — выдал на высокой безжизненной ноте дворецкий. — Вашему деду все так же плохо. Это старость.

Юкке разочарованно посмотрел на дряхлого старика в старом свитере и с плетеным пледом на коленях. Он хотел положить руку на его плечо, чтобы дать почувствовать свое тепло, но не стал. Как не стал бы подбадривать растение.

— Подать вам чай? — с приторной любезностью осведомился Лунни.

— Я не люблю чай, — ответил Юкке и покинул кабинет, в котором воздух от книг и ковров был пыльным и затхлым.

Он поднялся по лестнице под аккомпанемент скрипов на все лады. На втором этаже было ощутимо холоднее, ведь, кроме него, там никто не проживал, а значит, тепло из всего коридора поддерживалось только в его комнате, да и то только по вечерам, чтобы не замерзнуть ночью. Для деда была обустроена спальня в смежной с кабинетом комнате: там было и теплее, и не нужно было поднимать и спускать его вниз по несколько раз на дню. Лунни обитал где-то около кухни, и Юкке не собирался выяснять, из какой именно норы тот появляется каждый божий день.

Он зашел в комнату и, прикрыв дверь, постоял немного, привыкая к холоду. Тут было холоднее, чем внизу, — казалось, даже холоднее, чем снаружи. Оба окна глядели на улицу; из них открывался вид на ворота и тротуар за ними, можно было наблюдать за пешеходами, самокатными повозками и трамваями, за тем, как осыпаются груши с тучных от плодов деревьев вдоль тротуаров.

Парчовые портьеры Юкке старался не трогать: при малейшем движении они исторгали из себя облака пыли, а в теплую погоду еще и мотыльков, которые докучали ему потом своим непредсказуемым полетом. Тяжеловесный на вид штоф, которым были обиты стены, темнел по углам то ли от сырости, то ли от плесени. Гнетущее зрелище — но если только смотреть. Если не смотреть, то и не гнетущее вовсе.

Юкке бросил на письменный стол учебники, стянул с себя пиджак и галстук, расстегнул ворот рубашки. Он мог бы позаниматься, но ему хватало и того, что он почитает вечером перед сном, а письменные задания всегда можно списать у Бо — уж она-то с учебой никогда не подводит.

На обеде он едва притронулся к той стряпне, что подал Лунни. Еду нынче доставляли из кулинарии, а заказывал ее дворецкий, и в ней было столько требухи, что Юкке не мог и кусочка проглотить. Пирог с почками, паштет из печени, томленые в сметане куриные сердечки, желудочки и прочая дрянь, от вида которой он впадал в уныние.

— А можно что-то человеческое в следующий раз? — пожаловался он, ковыряя вилкой потроха.

— Предпочитаете человеческий ливер? — невозмутимо осведомился Лунни, поднося к губам деда очередную ложку кашеобразного супа, половина которого выливалась из приоткрытого рта. И несмотря на то, что дворецкий наблюдал за кормежкой деда, один его глаз косил именно на Юкке, заставляя последнего чувствовать себя неуютно.

Но он все же отчеканил:

— Нет. Предпочитаю не-внутренности.

— Они полезны, особенно для растущего организма. А вы до сих пор растете и не вполне окрепли, — наслаждаясь собственной властью, пропел Лунни.

Юкке поглядел в ответ строптиво.

— Но через год я смогу вступить в наследство. И тогда я признаю старика недееспособным и буду распоряжаться этим домом и всем имуществом.

— Верно, — с улыбкой заметил Лунни, заново набирая ложку. Юкке подумалось, что можно было бы брать и поменьше супа, чтобы часть его не проливалась и не текла у больного по подбородку. — Вы и сейчас можете это сделать. Отправьтесь в суд, пусть вашего дедушку спишут как хлам. Но вы же знаете, что тогда вам до вашего совершеннолетия назначат опекуна. Хотите ли вы, чтобы бюрократ явился в ваш дом, продал все имущество за бесценок своим родственникам, а потом оставил вас с этими грошами перед лицом неизвестности взрослой жизни? У вашей семьи и так немного осталось.

Голос Лунни был так тих и высокопарно печален, что заворожил Юкке.

— Нет, не хочу.

— Так не лучше ли есть почки и не жаловаться? Ведь, по крайней мере, вам есть, что есть.

Юкке посидел над тарелкой еще несколько минут, отрешенно наблюдая, как его дед давится супом, а потом выдал единственное приемлемое в данной ситуации:

— Я наелся. — Он встал из-за стола, бросил салфетку на стул и сообщил: — Пойду прогуляюсь. Буду поздно.

— Не свалитесь в реку, — напутствовал дворецкий с толикой надежды в голосе.

Последний год в доме делать было совершенно нечего, даже то немногое, что они с дедом умудрились сохранить от семьи: партии в шахматы и долгие разговоры за чаем, который в одиночестве пить теперь было совершенно гадко, — даже этого не осталось.

Потому, сменив школьный зеленый галстук на старый, шелковый, цвета лазури, — тот, что принадлежал еще его отцу, шерстяную жилетку от формы — на жилет на пуговицах и накинув на плечи пальто, Юкке вышел из дома.

Но перед тем как выйти за ворота, он заглянул в сад, где продолжали еще цвести стойкие белые розы, и срезал одну. Это были красивые цветы. Не как те, из Оранжереи, конечно. Не розовые, не чудотворные, а торжественно-белые, невинные — то, что нужно, чтобы свести новое знакомство. Когда-то в их розарии цвели и красные, цвета густой-прегустой крови, но захерели сразу после смерти бабки.

Темнело теперь рано, и уже зажглись лунные башни. Путь Юкке пролегал мимо коллегиума, и он мимоходом бросил взгляд на большое, безыскусное здание красного кирпича, в котором из всех окон горели лишь пять на третьем этаже. Танцевальный класс, кажется…

***

— Я никогда не смогу так же, — простонала Бо, повиснув на станке. — Только посмотри! У нее будто вовсе костей нет.

Берти поглядела в противоположный конец танцевального класса, где, изящно прогнувшись назад, Мюррэ красовалась на кончиках носочков.

— Не падай духом. — Берти поднялась с пола, поправила гетры и подошла к Бо. — Ты научишься.

Но Бо была уверена: это не так.

— Дело в природной гибкости.

— Нет никакой природной гибкости, есть только терпение и труд. Хотя… — Берти перевела взгляд на Мюррэ, которая не стеснялась демонстрировать собравшимся вокруг подружкам свои достижения, — ей действительно от природы повезло.

Бо оторвалась от станка и посмотрела на свое отражение.

— Рядом с ней я чувствую себя тумбочкой.

Берти показалась за ее спиной и положила руки на плечи; она была на голову выше Бо. Все в танцевальном классе были выше ее на голову, а талантливее — так на две. Но Бо нужны были часы классов по воспитанию тела, и, выбирая между балетом, плаванием, гимнастикой, фехтованием и конным спортом, она выбрала первое просто потому, что здесь не требовалось дорогое снаряжение как для конного спорта, не нужно было выходить с противником один на один, как в фехтовании, не было необходимости лезть в воду и не было такого строгого, непримиримого наставника, как в классе гимнастики.

Наставница танцевального класса хоть и имела крутой нрав, но прекрасно понимала, кто здесь всерьез и надолго, а кто просто хочет получить свой проходной балл, и почти не обращала внимания на последних.

— Бо, — по-сестрински ласково позвала Берти, — ну только погляди на себя. Никакая ты не тумбочка. Ты очень даже хорошенькая!

Бо фыркнула.

— Нет, я настаиваю! Погляди!

Берти указала на зеркало.

— Все в тебе в гармонии и в правильной пропорции друг к другу. А твои глаза…

— Как пуговицы.

Бо не мигая глядела в собственные глаза, круглые и темные, даже зрачка не разглядеть… Пуговицы же и есть! Ах как бы ей хотелось быть голубоглазой.

— А вот у Юкке глаза серые. На солнце они искрятся, как драгоценные камни…

— Ты ничего не понимаешь! — Берти назидательно шлепнула ее по голове. — Драгоценными бывают не только светлые камни. Темные тоже. Взять хоть агат или оникс.

— А какого цвета оникс?

— Черного.

— Как и мои глаза, — вздохнула Бо удрученно, но Берти продолжала.

— Юкке – лодырь и повеса, он не стоит твоих забот.

Берти распустила ее пучок. В классе им приходилось стягивать волосы наверх с помощью многочисленных шпилек, впивающихся в кожу.

— Знаешь, как долго я с ним маялась! — возмутилась Бо.

— Ничего, как кончится перерыв, сделаю тебе новый.

Берти взялась за ее темные пряди; волосы с последней стрижки отросли аж до лопаток.

— Ну и? — Бо постаралась скрыть улыбку, когда подруга соорудила ей два высоких, веселых хвостика, с которыми вид у нее сделался очень уж озорной.

— Просто пучок тебе не подходит, и твои школьные косички, знаешь ли, тоже.

«Да», — прозвенел в голове чистый, мелодичный голос. — «Так гораздо, гораздо лучше!»

Бо ярко улыбнулась своему отражению.

— Бо! — воскликнула Мюррэ, заметив наконец-то кого-то кроме себя. — Что это у тебя на голове? Ты перепутала балетный класс с цирковой ареной?

Под хихиканье и под жалостливыми взглядами иных девочек Бо покраснела и в два рывка распустила хвостики. Берти же всегда игнорировала Мюррэ, что и ей советовала делать, только вот у Бо не было ее самообладания и ее невозмутимости. Ее легко было задеть за живое.

— Не обращай внимания, — сказала Берти, помогая ей скрутить пучок и не слишком деликатно втыкая шпильки в волосы. — Тебе не нужно ее одобрение.

— Конечно, нет, — тихо согласилась Бо.

«Это хорошая девушка, Бо», — радовался голос в голове. — «Мне она очень нравится».

Бо закусила губу, чтобы ненароком не начать отвечать вслух.

— Хочешь, прогуляемся после класса? Говорят, на набережной сегодня можно посмотреть фокусы с огнем. Возьмем сладкую вату.

Но упоминание набережной воскресило в воображении Бо картину, которую она была бы рада больше никогда не представлять: Юкке и Виолетту, приникших друг к другу в сладком поцелуе.

— Нет, вечером я помогаю отцу в аптеке.

Берти поджала губы, но уговаривать не стала, потому что, как и многие другие, считала работу аптекарей ужасно ответственной и важной: ни много ни мало они ведь в числе прочих микстур хранили, разбавляли и отпускали розовый эликсир.

— Значит, в другой раз.

— Ага.

В класс вернулась наставница. Она с ходу прикрикнула на всех для острастки и энергично распорядилась, вынув мундштук изо рта:

— Пташки мои, не расслабляемся! Переходим к растяжке.

Лежа на полу на животе, распластав ноги, как беспомощный лягушонок, Бо старалась приноровиться к боли в коленях и все ерзала, не в силах устроиться удобнее, однако ж терпела. Она ничем не хуже остальных, она справится. Теперь, когда внутри нее жил чужой голос, сталкиваться с трудностями было не так страшно.

«Бо, ты молодец», — ласкали сознание звонкие переливы. — «Ты сможешь! Я не зря выбрала именно тебя».

И пыхтя и потея, Бо старалась…

Это случилось два дня назад. Отец привел ее в Оранжерею по особой милости Заведующей. Конечно, каждый желающий за установленную плату мог попасть в Оранжерею на экскурсию, но клумбы с розами всегда были отделены от посетителей стойками ограждений и находились на подобающем расстоянии от любопытных глаз и нетерпеливых рук. Никто не мог их касаться, кроме цветоводов, потому что даже малейшее повреждение могло привести к нарушению технологии изготовления Эликсира.

Но Бо отец привел не на экскурсию. Ему это право было предоставлено как члену Ассоциации Аптекарей. И пока отец за чашкой чая обсуждал с Заведующей деловые вопросы, Бо могла практически беспрепятственно прогуливаться по Оранжерее, с одним лишь условием: она даже дыханием не побеспокоит прекрасные розовые бутоны. Однако же смотреть можно было с достаточно близкого расстояния.

Бо целую вечность любовалась цветами, бродя по насыпным дорожкам в крытом стеклянном саду. Был вечер, солнце село, и то тут, то там меж кустов загорались низкие фонари, тускло освещая темную зелень листьев и розовый бархат лепестков. Никого из работников уже не осталось поблизости.

Тогда-то и оно произошло…

Бо замерла, когда заметила, что на одном из кустов разом засветились все бутоны, будто внутри каждого цветка зажглось собственное маленькое солнце. Это были не простые розы, и ей подумалось, что, возможно, такое иногда случается.

Но затем свет полыхнул, ослепляя, а когда Бо вновь смогла что-то разглядеть, вокруг нее вились розовые мерцающие нити. Они льнули к рукам и ногам, обвивались вокруг шеи и головы, как паутина. Но когда она, крутясь на месте, проводила рукой по одежде и коже, то не обнаруживала ничего лишнего. Это было похоже на взрыв внутри облака сахарной ваты и даже пахло так же сладко. Только поэтому ей не было страшно.

Все исчезло так же стремительно, как и появилось. Свет разом померк, и розовая взвесь, что еще парила в воздухе, вся осела на Бо, притянувшись к ней, словно магнитом. Сразу же после послышался голосок. Поначалу он был тихий и тонкий, искаженный. «Бо, не бойся, я не причиню тебе зла».

Так это началось…

После танцевального класса Бо не направилась прямиком домой. Не пошла она и к отцу в аптеку. Голос вел неизвестным маршрутом по знакомым улицам и улочкам. Вот уже который вечер он сеял в мыслях тревогу.

«Скоро, скоро что-то случится», — твердила та, которую Бо окрестила Розой, потому что своего истинного имени таинственная сила не назвала. «Можешь звать меня, как тебе вздумается, или вовсе не давать имени. У меня их сотни, но среди них нет истинного», — сказала она накануне.

Единственное, в чем Бо была уверена, так это то, что это действительно она.

— Не понимаю, — пробормотала Бо себе под нос, ежась от холода. Ежедневное вечернее патрулирование и волновало, и влекло: пускай она пока не знала, частью чего стала, но ей нравилось, что у нее есть дело, скрытое от чужих глаз. Что у нее есть секрет. — Ты говоришь об угрозе, но не объясняешь…

«Это предчувствие, Бо. Я не вмешалась бы в дела смертных, если б не чувствовала: угрожают самому дорогому — вашим чудесным розам. Когда-то эти розы были священны. Вы должны это помнить».

Да, Бо знала по урокам истории. Иногда люди путали хорошее и плохое, но они никогда не забывали, что розовые розы нужно беречь. Ведь они не просто лекарство, они — сама суть красоты, сама жизнь.

— Но что я смогу сделать, когда мы выясним, что это за угроза?

«Я чувствую, угроза вовне. Она кружит, подбирается, готовится нанести удар. А ты, Бо, ты не беспокойся, ведь я дам тебе все, что нужно для победы над злыми намерениями».

Бо не хотелось разочаровывать волшебную наставницу, но нужно было быть честной.

— Ты могла бы найти кого-то… поспособнее, чем я.

«Я сделала верный выбор, поверь».

Казалось, что сейчас Роза улыбается, и Бо улыбнулась и ответ.

А ведь кое-что и впрямь уже творилось: собаки пропали. Об этом писали газеты, упоминали взрослые, но упоминали буднично, лишь с толикой недоумения. Они не тревожились, потому что пропавшие собаки не влияли ни на погоду, ни на цены – единственное, что волновало взрослых.

За время прогулки Бо не обнаружила ничего подозрительного.

Дома ее ждали несколько привычных вопросов об учебе от отца, несколько вопросов о мальчиках – от мамы, простой, но сытный ужин, уроки и теплая постель в прогретой комнатке. Бо засыпала, но томительное ожидание грядущих чудес заставляло ерзать и то и дело открывать глаза. Когда она все-таки уснула, ей приснилось, что Юкке собирается ее поцеловать …

***

Наступил новый день, но он не обещал ничего нового, кроме того, что понемногу, подобно тикающей стрелке часов (ужасно медленной стрелке часов), приближал его к совершеннолетию. Юкке даже не был уверен, что его жизнь изменится после, он даже не знал, что будет с ней делать. Но нужно было ждать хоть чего-то, и он ждал.

А пока время властвовало над ним, он преспокойно курил на кладбище. На этот раз перед старым склепом. Он мог бы стоять и перед могилами родителей, но просто-напросто забыл, где они. А бродить и искать — значило растерять весь свой загадочный образ.

Было еще слишком рано, чтобы идти на занятия, которые он посещал по большей части от скуки. Ну и чтобы получить хоть какое-то образование, ведь непохоже, что он всю жизнь сможет прожить, не работая. Хотя, с другой стороны, может, он умрет раньше, чем деньги кончатся. Тогда и заботиться не о чем.

Утренний туман окутывал дальние могилы, и в целом кругом было пустынно, что полностью удовлетворяло его потребность в скорбном одиночестве.

Юкке не сводил взгляд со склепа, когда затягивался, словно вел с ним беседу. Строение представляло собой небольшой каменный «домик» с настолько пыльными окнами, что сквозь них вряд ли можно было разглядеть хоть что-то. С деревянной дверью, почерневшей от дождей и непогоды…

И его немало удивило, когда из-под той двери полезла смола. Юкке даже в очередной раз не донес до рта сигарету, наблюдая за ее неспешным потоком. Пахнуло тухлыми яйцами, и он, уронив окурок, прикрыл нос рукавом.

Воняло нестерпимо!

Он отступал хмурясь, но продолжал наблюдать, как смола ветвится на сотни тонких рук, змеится, на ощупь продвигаясь вперед, цепляется за камень, за редкую траву, за корни, выступающие из-под земли.

Юкке меланхолично отметил, что происходящее действительно странно. Но тут споткнулся и свалился на землю; в нос с новой силой ударила вонь, словно все трупы кладбища еще не переварились в чьей-то гигантской утробе. Смола поспешила подтечь ближе, нашарила его ноги и принялась окутывать с ошеломительным рвением, будто он — единственное, что ей нужно.

Юкке пытался стряхнуть субстанцию, но боролся впустую, как муха в меду. Смола тяжело легла на грудь, обездвижила руки. Но даже тогда Юкке оставался верен себе: он не кричал, не звал на помощь, с пугающим равнодушием принимая неизбежный исход.

Если это смерть, то судьба проявила небывалую изобретательность. По крайней мере, он не отравился крысиным ядом…

Когда густая, вязкая жижа затекла в нос, уши и горло, все вдруг закончилось. Юкке точно вынырнул из-под воды: сделал жадный судорожный вдох, ловя как можно больше воздуха. Он думал, что успел задохнуться, но легкие наполнились живительным кислородом. Глаза распахнулись и увидели свет.

Юкке недоверчиво осмотрел себя, охлопал, но не обнаружил ни следа, ни черного пятнышка. Затем поднял голову: склеп был как склеп, могилы как могилы, и еще дымился неподалеку брошенный окурок.

Тогда он поднялся, все еще борясь с дрожью в руках и ногах, подобрал слетевшую с плеча сумку, пригладил волосы. Что бы ему тут ни привиделось, желание курить его покинуло – возможно надолго.

Юкке торопливо направился к выходу с кладбища, но вдруг замер. Дыхание перехватило, зрачки расширились.

«Приветствую, смертный», — вкрадчиво прошипело-просвистело в голове. — «Как думаешь, мы с тобой подружимся?»

Глава 2. Вступление в права

— …И вот, когда потенциальная энергия расширяющегося пара преобразуется в механическую энергию… Юкке, ты слушаешь?

Вся группа вслед за учителем обратила взгляды к товарищу. Для этого сидящим на первых рядах пришлось задрать головы, потому что деревянные сиденья по обе стороны от прохода были расположены восходящими ярусами, а тот, о ком шла речь, всегда предпочитал сидеть выше остальных, за последней партой.

— Я слушаю, — удрученно отозвался Юкке, глядя в окно и сжимая в кулаки покоящиеся на парте руки. На его бледном лбу блестела испарина.

Бо вопросительно поглядела на свою соседку, Берти, но та осталась безразлична к странностям, творящимся с их одногруппником.

— Тогда я жду, что ты ко всему прочему будешь записывать, — недовольно заметил учитель. Он огладил аккуратную седую бородку и поправил очки на переносице. — Напоминаю, что в этом триместре вас ждет большая контрольная по физике.

— Да я сдохну раньше! — простонал Юкке во всеуслышание и скорчился, словно от приступа боли.

— Я отправлю вас к директору! – пригрозил учитель в ответ на дерзость. – Я уже предупреждал вас, юноша!

Случалось, Юкке отвечал колкостями на замечания, но в этот раз что-то действительно было не так.

— Нет! — Бо больше не могла терпеть, она вскочила с места без дозволения, что для нее было равносильно маленькому подвигу. — Вы же видите, ему плохо! Его нужно отвести к медсестре.

Учитель моргнул удивленно, снова поправил сползшие очки и будто только теперь разглядел ученика по-настоящему.

— Хорошо, хорошо… — сбивчиво пробормотал он. — Тебе и впрямь плохо, Юкке?

Тот страдальчески кивнул.

— Так и быть. Бо, отведи его в медицинский кабинет.

Бо видела, как Берти закатила глаза, но ничего не могла с собой поделать (и нечего укорять ее в желании помочь!) Она поднялась к Юкке, помогла ему встать. Двигался он самостоятельно, но скованно. Можно было подумать, что собственное тело сделалось ему вдруг противно. Под жадными взглядами одногруппников, готовых на все, лишь бы отвлечься от урока, и под их нарастающий галдеж они покинули кабинет.

Бо придерживала Юкке за локоть, хотя ему это, кажется, и не требовалось. Они в молчании шли по пустому коридору. Крашеные доски поскрипывали под ногами, нарушая тишину уроков за прикрытыми дверями. Темные панели и пол резко контрастировали с белыми стенами, от которых даже тусклый осенний свет, льющийся сквозь большие окна, отражался ярко.

Юкке всегда держался прямо, осанка у него была аристократическая, но сегодня его голова клонилась к груди, а плечи выступали вперед, будто в попытке защититься. Даже светло-пепельные волосы умудрялись оттенять болезненную бледность лица.

— Ты не отравился? — поинтересовалась Бо сочувственно.

— Нет, — простонал Юкке, не глядя на нее.

Бо ему не поверила. Наверняка это из-за вредных привычек. Ее отец всегда говорил, что курение губит не только легкие, но и желудок, и прочие органы. А еще, возможно, Юкке скверно питается. Он всегда был худым и бледным, однако она объясняла эти качества его благородным происхождением. Но что, если дело не в этом?

В свете этих размышлений его облик вдруг показался Бо совершенно нездоровым.

«Бедное дитя!» — откликнулась Роза.

Но когда они подходили к медицинскому кабинету и Бо уже готова была постучаться, Юкке вдруг выкрикнул:

— Умоляю, заткнись!..

Бо вздрогнула испуганно.

— Что?

— Прости. — Юкке держался за стену, прижимая руку к животу. — Я не тебе.

«Что этот мальчишка себе позволяет?» — Звонкий голосок никогда еще не звучал столь возмущенно, даже грозно.

Сбитая с толку, Бо внимательно поглядела в бескровное лицо одногруппника, а потом проговорила обиженно:

— Я пытаюсь тебе помочь, но если так, то иди один, — и она указала на кабинет.

— Нет, Бо… — Юкке прикрыл глаза и перевел дух. — Останься. Пожалуйста. — Он вложил в просьбу столько мольбы, что у нее сперло дыхание. — Мне и впрямь плохо. Очень.

Обезоруженная, Бо смягчилась и пообещала дождаться его снаружи. Юкке скрылся в кабинете…

Никогда прежде он не думал, что его тело начнет жить собственной жизнью. Пока медсестра в накрахмаленном переднике ощупывала живот сухими, грубыми руками, было тихо: и в кабинете, и в голове.

— Все в порядке, — заключила женщина.

— Посмотрите еще, там кто-то… что-то есть.

— Что-то есть? — Она окинула его от макушки до пяток недоверчивым взглядом. — Вы вздумали прогулять урок?

— Нет, я не вру! — Юкке сел; его бросало то в жар, то в холод, но хотя бы тот голос больше не возвращался. — На меня…

Он осекся, чуть было не заговорив про смолу и склеп. Нет, надо взять себя в руки!

— Думаю, я отравился. Несвежий хлеб.

— Хлеб?

— Или что-то еще, — кротко закончил он.

Как же трудно соображать, когда эта штука продолжает ворочаться в кишках!

— Можно мне пойти домой? Мне просто нужен отдых. Завтра я вернусь к урокам.

Наверное, он действительно выглядел жалко, потому что медсестра вздохнула, отошла к шкафчику над столом, открыла дверцу и принялась рыться в склянках. Найдя нужную, темного стекла, она отсыпала в бумажный пакетик порошка на глаз и подала ему.

— Вот. Разведи в воде и выпей. Разбей на два приема. И воздержись от тяжелой пищи.

Она даже выписала ему справку, хотя Юкке и без нее собирался уйти домой, даже если бы пришлось отрабатывать прогул. Порошок он, естественно, собирался выкинуть.

— Спасибо, — вымученно поблагодарил он, убрав порошок в карман, и вышел.

Бо послушно ждала его, расхаживая перед дверью, и Юкке даже сделалось приятно оттого, что кто-то о нем тревожится.

— Что сказали? — спросила она на обратном пути.

Он пожал плечами.

— Что не умру.

«Штука» молчала, но продолжала ворочаться, отчего его и тошнило, и подмывало идти быстрее, будто он мог убежать от самого себя, и в то же время побуждало к определенной скованности, чтобы не совершать лишних движений и не соприкасаться с той частью внутренностью, что вдруг начала вытворять непотребное.

«Есть. Нам нужно что-то сожрать, Юкке. Положить в рот. Разжевать, протолкнуть в глотку. Набить брюхо. Еда, слышишь? Пища, снедь. Жратва».

Голос, как и прежде, прошил сознание насквозь, отозвался во всех костях мелко резонирующей дрожью, от него свело скулы, и та кишка, что, подобно змее, ворочалась в животе, принялась извиваться с новой силой.

Юкке старался игнорировать эти наущения. Но он тоже ощущал его — ненасытный голод, и все, что голос говорил, было ему до отвратительного приятно.

— Я ухожу, — он махнул перед Бо справкой. — Ты со мной?

Бо в сомнении закусила губу, но Юкке был уверен: она придумает, что сказать учителю, чтобы и ей позволили уйти до окончания уроков. Бо, в отличие от него, пользовалась доверием и учителей, и одногруппников. С ней всем было хорошо: ее звали то туда, то сюда, как будто каждый хотел знать, что она в деле, будь то нелепая школьная пьеска или же ярмарка для сбора пожертвований.

Что ж, Юкке тоже желал ее преданности.

Он не стал заходить в кабинет — Бо все сделала за него: передала учителю справку, сообщила, что без посторонней помощи хворающему до дому не добраться, а также забрала вещи. Сам Юкке переживал не лучшие пару минут в тишине школьного коридора, оставленный наедине с Голосом.

«Псс, Юкке, отвадь девчонку. Нужно потрещать с глазу на глаз».

— Я не буду с тобой разговаривать, — упрямо возразил Юкке. Потому что по всему выходило, что он болтает сам с собой. А он не сумасшедший.

«Еще как будешь, смертный. — Голос рассмеялся. — Ты уже говоришь, а вскоре будешь говорить гораздо больше. Я — тот подарок мироздания, от которого не отказываются».

Этот смех грозился стать самым ненавистным звуком для Юкке. Точно пение пилы, скрип проржавевших петель и гудок паровоза слились на одной высокой ноте в пронзительную какофонию. Он не мог определить, был ли Голос стар или молод, он представлялся бесплотным, но в то же время до жути осязаемым, и воображение могло с легкостью уловить суть пришельца, нарисовать образ, — но то был лишь портрет характера, а не облика.

Дверь хлопнула, показалась Бо. Она было протянула Юкке его сумку, но тут же передумала и оставила себе, накинув на плечо поверх своей.

Видеть Бо было отрадно, хотя бы потому, что проще стало игнорировать Голос.

— Бо, расскажи что-нибудь, — потребовал Юкке, когда они спустились со школьного крыльца и окунулись в напоенную сыростью осеннюю хмарь, скрывающую в клочьях тумана кипящую в городе жизнь. Бо нацепила берет, но не заправила уши, отчего те торчали в стороны. Если бы не его состояние, Юкке непременно нашел бы эту деталь забавной.

— Кхм! — Бо откашлялась, пытаясь сосредоточиться и выбрать то, что действительно будет ему интересно. К несчастью, в голову лезла ерунда. — Хочешь, расскажу, как дела в аптеке? Я помогала отцу отбирать травы для сборов из того, что приносили нам летом. Ты знал, что можно заготавливать травы и сдавать в аптеки за деньги? Хотя это тебе, наверное, не интересно… Или вот еще! Про маскарад есть новости — назвали дату. Уже через две недели.

— Уже? — вымученно вздохнул Юкке.

Бо с тревогой покосилась на него. Кажется, Юкке стало легче, но он продолжал сутулиться, говорил через силу и двигался нервно. Нужно было вести его прямиком домой и, возможно, настоять на вызове врача.

Они выбрались на Проспект Шипов, что пронизывал город из одного конца в другой, и некоторое время лавировали в толчее, огибая вальяжных дам и господ.

— Ты же пойдешь на маскарад?

— А что мне еще остается? — тоскливо поинтересовался Юкке. — Без разницы, пойду я или останусь дома.

«Мас-с-с-скарад? — вкрадчиво прошелестело в голове. — Это я люблю. Нам обязательно нужно заявиться и заявить о себе. Она тоже там будет. Она любит цветы, и перья, и маски, и кружева, огни и танцы. Она их просто обож-ж-жает!»

Голос так распалился, что Юкке побледнел: голод дал о себе знать с новой силой – до позывов к рвоте.

— Куда мы идем? — всполошилась Бо, когда он поспешил свернуть с проспекта. — Мне нужно отвести тебя домой! Я дала слово учителю.

— Не будь занудой, Бо, — проговорил Юкке сквозь стиснутые в очередном приступе зубы. — Это же все ради того, чтоб мне полегчало, так? А мне нужно сюда.

— Почему сюда?

Юкке и сам не мог взять в толк почему, но его вел запах жареной плоти, пусть и неявный, пока еще едва уловимый, — дразнил обоняние, увлекая все дальше по узкой улочке.

— Так это ж Пряничная улица! — пробормотала Бо, сообразив, когда появились первые витрины и груженные товарами столы перед ними.

Да, это и впрямь была она. Бо бывала здесь, и не раз (хотя не так уж и часто: все же свободного времени, как и свободных денег, у нее было немного), но когда бы они с Берти и другими ребятам из группы ни сбегали сюда после уроков, всегда просачивались с другого конца улицы, того, что ближе к коллегиуму.

В этот волнующий миг вдруг стало не так уж и важно, зачем Юкке направился именно сюда. Бо даже не заметила его нового, хищного взгляда, рыскающего по лавкам. Она и сама глазела по сторонам, пытаясь хоть взглядом урвать те лакомые кусочки впечатлений, которыми позже будет дополнен витраж дорогих ее сердцу вещиц.

А здесь их столько – в витринах и на прилавках! Книги, карты и атласы со всего света, часовые механизмы, игрушечные железные дороги с целыми подвижными составами, духи и розовая вода, кондитерские изделия, пирожные, марципан, выпечка, стеллажи, уставленные фарфоровыми статуэтками, работы стеклодувов, ткани, ленты, пуговицы и, конечно же… Куклы!

Тут Бо отстала от Юкке, потому что не имела ни сил, ни решимости пройти мимо витрины с куклами «Госпожи Бокы», не остановившись хотя бы на минутку. Ведь раз уж они здесь…

С восторгом разглядывала она, едва ли не прижимаясь носом к стеклу, сияющие в подсветке витрины локоны, расшитые бисером наряды, фарфоровую бледность кожи и нарисованный, но так искусно, словно живой, румянец. Взгляд переходил от одной к другой, и Бо клятвенно обещала каждой печально улыбающейся красавице вернуться сюда однажды со всеми своими сбережениями и выкупить одну или двух… Или, может, трёх! Как славно всем им будет вместе с теми, что уже живут на полках в ее комнате. А если упросить родителей на Новый Год выбрать подарок именно здесь?..

«Какие прелестные! — вторила ее мыслям Роза. — Я всегда знала, что среди людей ценится настоящая красота! Я знала, что не зря верю и оберегаю вас…»

— Бо! — простонал Юкке над ухом, разбивая ее мечты на такие же хрупкие, как фарфор, осколки. Он был раздражен, не злился, но изнывал в нетерпении. — Некогда, Бо, некогда. Идем!

Он прихватил ее за локоть, и Бо вспыхнула. Он же практически взял ее за руку!

Юкке увлекал ее вперед, сквозь все уплотняющуюся толпу: чем ближе к полудню, тем больший ажиотаж наблюдался на Пряничной улице, а к вечеру тут и вовсе было не протолкнуться, не говоря уж о предпраздничных днях.

— Это не Пряничная улица, — пояснил Юкке раздраженно. — Пряничной ее прозвали. Но названа она в честь реформатора…

«Бо! Сюда! — воскликнула Роза восторженно, и Бо не смогла не затормозить перед палаткой со сладостями. — Гляди, как много сладкого! Я чувствую жженый сахар и карамель. Ах, давай попробуем. Прошу, Бо! Я сто лет не пробовала карамели».

Обычно Роза требовала свежих фруктов, но сахар ее тоже устраивал. А уж что говорить, когда тут такое!

— Бо, идем! — В нетерпении Юкке даже взял Бо за руку, по-настоящему, чего еще никогда не случалось.

Но Бо все равно не могла сдвинуться с места, пялясь на ряды леденцов, что сверкали, словно цветные стеклышки, на разноцветные воздушные меренги, на блестящий грильяж, на нугу и цукаты.

И на яблоки в карамели.

Бо одолело голодное головокружение — казалось, добыть эти яблоки было сейчас вопросом жизни и смерти.

— Погоди! — Бо умоляюще поглядела на Юкке, и тот возвел страдальческий взгляд к серому небу.

Она принялась рыться в сумке. Где-то здесь были монетки!.. Не тот карман! Или, может, в пенале?

— Слишком медленно, Бо! — простонал Юкке, разве что не подпрыгивая на месте.

«Скажи мальчишке, чтоб не смел так с тобой разговаривать! И забери, ради всего Живого, у него свою руку!»

— Я сейчас… — пыхтела Бо, а руку и впрямь выдернула: не по настоянию Розы, а потому что двумя руками искать деньги было куда сподручнее.

— Да что ж такое! — пробормотал Юкке, не выдержав пытки. Мясо было где-то рядом, возможно, за поворотом, и уже не унять было внутренности, что извивались, подобно клубку змей. Он сунул руку в карман и, вытащив наугад горсть монет, кинул на прилавок.

— Что ты хочешь?

— Яблоки, — пискнула Бо, замерев.

— Два яблока, да поскорее.

Продавщица не оценила широты жеста, смерив его недовольным взглядом, но сумму отсчитала и протянула яблоки. Не ему, а Бо. Юкке криво усмехнулся.

— Объедайся, — бросил он ей снисходительно. — Только пошли уже.

Бо не верила, что это происходит с ней. Непостижимым казался тот факт, что вот так, посреди бела дня, они с Юкке гуляют по той самой улице, куда сбегают парочки с учебы, и он брал ее за руку, и купил угощение — да это ж почти свидание! Пускай происходящее при странных обстоятельствах, но да какая разница!

«Попробуй, прошу!» — воскликнула истомившаяся Роза, и Бо сделала робкий укус. Прикрыла глаза от наслаждения. Сладость, много сладости…

Юкке торопился, а она разве что не бежала за ним; сумки при ходьбе бились то о бедро, то о спину. «Здесь!» — воскликнул он возбужденно и прилип к прилавку, за которым на жаровне готовили уличную снедь.

— Что это? — требовательно спросил он, указывая на нанизанные на шпажки кусочки.

Бо жевала угощение и недоумевая наблюдала за ним. Юкке, которого она знала, всегда был невозмутимым – он не кидался к еде и никуда не спешил. Сегодня его будто подменили.

— Кишки ягненка, — пояснил толстяк-повар в заляпанном жиром фартуке, после чего посыпал солью и перевернул несколько шпажек. — С травами.

Юкке с отвращением прикрыл глаза, стоя на краю пропасти, но еще надеясь побороться с собой. Нет, не с собой — с Голосом.

— Я не буду это есть, — четко проговорил он, наплевав, что кто-то может услышать.

«Мы голодны, Юкке, ты и я. О-о-о, разве ты не чувствуешь? Как рот наполняется слюной. Как стонет желудок».

— Я не буду есть это, — вновь процедил он.

«Но именно этого ты хочешь больше всего. Требуха всегда вкуснее. Печень, легкие, сердце, селезенка… А глаза — ты же не знаешь, каковы на вкус глаза!»

Юкке не понимал, отчего его подташнивает: от Голоса ли, от голода или от того, каким отвратительным воображение рисует поедание жарящегося на решетке деликатеса.

Юкке боролся изо всех сил …

Но голод и Голос оказались сильнее. Юкке извлек на свет деньги и запросил пять порций! Пять порций тошнотворного яства, которое пахло так одурманивающе, что Юкке ни на шаг не отошел от палатки, прежде чем вцепиться зубами в начиненные пряными травами кишки.

Он застонал с набитым ртом. Жир тек по подбородку и капал на пальцы, но этого Юкке не замечал. Сытое удовольствие наполняло его существо с каждым жадным укусом, жаром распространялось по телу, унимая смятение и в мыслях, и во внутренностях. Приводя смуту к подобию прежнего порядка.

Бо ошеломленно наблюдала за процессом пожирания прямо посреди тротуара; ее глаза были прикованы к Юкке, в то время как рот был занят яблоками в карамели. Зрелище завораживало…

Проглотив первые две порции, Юкке вспомнил, где он и с кем, и медленно двинулся вперед, Бо последовала за ним. Он вынужден был признать, что на пробу кишки оказались… сносными. Вполне нежными. Мимоходом Юкке заметил свое отражение в одной из витрин: прежде бледные щеки окрасились ярким румянцем. Неужели от этой дряни?

Голос молчал, что не могло не радовать. Может, если он наестся до отвала, то просто уползет туда, где ему самое место. Или найдет себе другую жертву, а это Юкке тоже устраивало.

Наконец, утолив голод, он вспомнил про Бо. Она доедала второе яблоко и делала вид, что разглядывает бумажные фонарики, что качались над их головами косыми рядами перекинутых от крыши к крыше гирлянд. Среди обыкновенных круглых и вытянутых как сосульки, проглядывали время от времени и золотые рыбки, и журавли, и цветы.

Вид Бо забавлял. Она шла себе в нахлобученном темно-вишневом берете, с торчащими ушами и косичками, выглядывающими по бокам. Делая укус, морщила нос – весь в темных веснушках, похожих на просыпанную корицу, а глаза напоминали те самые яблоки в карамели, темные и блестящие.

«Отделайся от девчонки! — очнулся Голос. Насытившись, он звучал иначе: как просачивающийся в щель холодный воздух, но все так же вкрадчиво. — Время для большого разговора!»

Юкке выкинул палочки на тротуар, оттер жир с губ и сунул руки в карманы. Он и не подумает избавиться от Бо — уж точно не потому, что так желает какой-то там голос в его голове. Терять было нечего, и Юкке вознамерился узнать, что будет, если он ослушается.

— Бо, что ты делаешь вечером? — нужно было говорить — без разницы, о чем.

— У меня балет, — пролепетала Бо. — И нужно помочь в аптеке… А еще делать проект по химии. Помнишь, который…

— Ага. Значит, сегодня у меня должно было быть фехтование.

— Но ты уже давно не ходишь…

— Да. Я хотел вернуться к лошадям, но все никак не могу дойти до конюшен.

На фехтовании в свое время настоял дед, хотя Юкке нравилась верховая езда и бросать ее он не хотел. Это было после того, как родителей не стало, так что деда он послушался. Но сейчас-то уже некому было вдалбливать ему в голову, что для него лучше. Можно было решать самому. А самому Юкке было лень.

— В конце триместра будет подсчет баллов, тебя могут отчислить, если не наберешь нужное количество посещений.

Вечно Бо говорит нечто подобное. Боится, что его отчислят, а его все не отчисляют.

— Да-да...

«Отделайся от девчонки! — прошипел Голос. — Дело есть».

— Ну, а что, Бо, что нового в группе? Какие последние новости?

Бо поглядела на него с замешательством.

— Юкке, с тобой все в порядке?

— Лучше и не бывает. — Он даже натянул беззаботную улыбку.

Бо замедлила шаг. Юкке никогда не интересовался тем, что происходит на учебе, он существовал отдельно от их сплоченного коллектива. Впервые Бо задумалась, а что она собственно знает о Юкке, кроме того, что его родители разбились на воздушном шаре…

И ей бы развить эту мысль, но вдруг на глаза попалось то, что заставило все мысли испариться.

Навстречу им шла целующаяся парочка. Обычные школьники, может разве что постарше. И хоть они уже почти достигли конца Пряничной улицы, упиравшейся в набережную вдоль канала Мостов, все же нельзя было назвать это место безлюдным. Оно было оченьдаже людным! Но те двое не замечали никого вокруг. Девушка двигалась спиной вперед, парень наступал, обнимая ее лицо руками, развязно терзая губы — и даже подбородок, и нос! — в порыве поцелуя, который нельзя было описать как страстный, потому что он был попросту безумным. Голодным.

Уж не день ли сегодня такой, что все кругом ведут себя как голодные безумцы?

Юкке проследил за ее взглядом.

— Бо, куда это ты смотришь? — лукаво поинтересовался он, и она тут же вспыхнула.

Но Юкке так рад был найти хоть что-то, что отвлекло бы его от голоса в голове, что даже не заметил ее смущения.

— Они же просто целуются. Неужели никогда не видела? Ты чуть шею себе не свернула!

Парочка осталась далеко позади, а вот разговор о поцелуях продолжал путь с ними. Бо прятала взгляд.

— Да видела, конечно…

— Ты что… — Занятная догадка вдруг овладела Юкке, изрядно веселя и отвлекая от беспрестанного «Отделайся от девчонки!». — Ты никогда не целовалась?

Теперь Бо отчаянно покраснела. Юкке рассмеялся, как он думал, вполне безобидно. Нет, он не находил ничего постыдного в том, что она до сих пор не целовалась, но то, как сама Бо вдруг устыдилась этого факта, забавляло.

Но Бо остановилась.

— А знаешь, что? — Ее голос звенел от обиды. — Я иду домой.

Она сунула ему в руки его сумку и, развернувшись, разве что не бросилась прочь вдоль канала. Юкке в легком недоумении глядел на то, как стремительно она удаляется и как подпрыгивают при ходьбе ее черные косички.

Это что-то новенькое: он — и вдруг оставлен Бо. Всего лишь из-за глупой шутки.

«Отлично! — возрадовался Голос. — Теперь потрещим».

***

Ветер возле канала был немилосерден и пронизывал насквозь, особенно когда дело шло к зиме. Но Юкке и прежде не был чувствителен к холоду, а теперь и вовсе казалось, что в животе у него раскаленная печь и потроха послужили для нее чудным топливом.

— Когда ты уберешься? — спросил он у Голоса, продолжая брести вдоль гранитной набережной.

«Как только, так сразу. Только дельце одно обстряпаем».

Юкке тяжко вздохнул. Это было невероятно, но в то же время так походило на все, что с ним приключалось. Обстоятельства, которые возникали сами собой и на которые он никак не мог повлиять. Прими и смирись — словно говорила сама жизнь, и он послушно плыл по течению. В его воле было лишь выбирать, как плыть: на животе или на спине. Или опустить голову пониже и утопиться.

— Что тебе нужно?

«Сущий пустяк, ну как всегда».

Голос напоминал тех типов, что около железнодорожной станции предлагают сыграть в наперстки, и Юкке сразу подумал о цене, которую с него взыщут.

— Я должен тебе что-то отдать? Заплатить?

«Никаких жертв, любезный Юкке. Никакой крови и плоти. Лишь немного твоих человеческих усилий, самую малость. А я подсоблю».

Мимо с грохочущим перестуком колес промчался расписной трамвай. Противоположный берег канала хоть и не был далек, но скрывался в густом тумане — там располагалось здание префектуры и мемориальные колонны, на которые летом съезжались поглазеть всякие простаки из провинции. Еще перед зданием префектуры находилась площадь, с которой его родители под разноголосый хор провожающей толпы собирались отправиться в путешествие. Они были картографами.

— Что нужно делать? — уныло спросил Юкке, когда понял, что угомонившиеся было внутренности снова начали подавать признаки неправильной жизни.

«Есть одна особа. — Голос вдруг зазвучал иначе, куда вкрадчивее и тише. — Она сейчас здесь, среди смертных. Сбежала, потому что любит свои цветы, драгоценные розы, больше всего на свете. А мне ну позарез нужно ее вернуть. У меня без нее кое-что не клеится».

— Она твой садовник? — рассеянно поинтересовался Юкке, безрадостно прикидывая, как ему в городе, где не так давно насчитали четыреста пятьдесят тысяч жителей, отыскать одного конкретного человека. Пускай и известно, что это женщина.

«Она сама – мой самый прекрасный Цветок».

— Почему я опять хочу есть?

Голос глумливо рассмеялся.

«Потому что я всегда голоден. Всегда. Так что привыкай, что есть ты будешь много и пища эта, на твой взгляд, будет отвратна. На самом деле, я бы не отказался от доброго куска падали, той, что воняет за версту. Но уж не буду изводить тебя, пожалею».

Юкке остановился и в приступе дурноты оперся на парапет. Наверное, стоит повернуть к дому: Лунни наверняка подает на обед то, чему порадуется сейчас его желудок. Но прежде он был намерен прояснить ситуацию.

— Что мне сделать, чтобы ты убрался?

«Мне нужно, чтобы ты нашел и поймал беглянку».

— А когда поймаю? — Юкке понизил голос, заметив, что на него бросают недоуменные взгляды прохожие. — И как изволишь ловить? В мешок? В клетку?

«Грубая сила не понадобится — только коварство. Чтобы заставить ее покинуть тело, которое она выбрала в качестве вместилища, нужно будет украсть ее поцелуй».

— Тело, которое она выбрала, как выбрал ты?..

«Да, — прошелестел Голос, довольный их взаимопониманием. — Как только она покинет смертную, здесь уже дело будет за мной, и я оставлю тебя, на радость нам обоим».

Юкке смотрел на мутные, зеленые воды канала. Говорят, они невообразимо грязны.

Стоило узнать еще кое о чем.

— А та смертная — что будет с ней?

«После нашего поцелуя — ничего хорошего. Она может погибнуть сразу или же медленно зачахнуть. Видишь ли, Юкке, мы отравлены».

— Ты отравлен?

«Мы. Мы, Юкке. По крайней мере, когда ты начнешь принимать мою форму».

— Твою форму?..

«Да-а-а. Чтобы разрушить ее вместилище, тебе понадобится весь мой яд. Потому что Она лечит быстро. Именно поэтому поцелуй должен быть настоящим. Сочным. Если ты понимаешь, о чем я».

Сердце колотилось, хотя сам Юкке уверял себя, что не испытывает беспокойства по поводу условий: беглянка, смертная, отравленный поцелуй – все ясно. Кроме одного.

— Кто ты?

«Не забивай голову, Юкке. После этой заварухи я сюда не вернусь. И Она — тоже».

А все же.

— Почему я?

«О-о-о, — Голос хрипло рассмеялся, словно кружа вокруг него. — Потому что у нас много общего, юный Юкке, не находишь?»

Юкке не находил. Но поскольку Голос явно издевался, то и отвечать не стал.

«А еще потому, что на тебе след ее ауры. Ваши пути явно пересекались».

— То есть я знаю ее?

Это звучало гораздо, гораздо лучше! Тогда найти ее не составит труда, а потом поцеловать — проще простого, и отделаться уже от жижи.

«О да, вспомни. Она всегда выбирает для себя кого-то юного. Как много юных дев ты знаешь?»

И в этот миг в мозгу Юкке размытым калейдоскопом шелковистых локонов, густых опущенных ресниц, алеющих щек и сверкающих в вечернем свете глаз пронеслись лица девушек, имен которых он, конечно же, не помнил и даже облик каждой в отдельности вспомнить не мог. Их было много. Пугающе много. И одна из них могла оказаться той, которую ему теперь нужно отыскать?!

— Боже…

Голос гадко засмеялся-закряхтел.

«Боги тебе не помогут, Юкке. Точно не те, к которым ты взываешь. А вот я вполне могу. Но давай для начала ты примешь мою форму. Так всем будет проще».

Он насмехается над ним, его все это забавляет, осознал Юкке. А может, и вовсе нет никакой девушки, а есть лишь этот черт, ниспосланный терзать его плоть и разум? Паразит, готовый задушить изнутри.

Юкке выпрямился, сунул руки в карманы и отозвался отрешенно:

— Не буду. Раз она тебе так нужна, сам и думай, как ее найти. Хоть ищи себе другого «смертного». Я иду домой.

«Стой, Юкке! — Голос зло зашипел, внутренности перекатывались, но то была бессильная злоба. — Ты пропускаешь все веселье! Ты не знаешь, чего себя лишаешь!»

— А я и знать не хочу.

И так, окутанный туманом и паром проносящихся мимо повозок, Юкке направился домой.

***

Это было первое занятие, когда Бо не ощущала себя настолько уж безнадежной. Да, ее спина была по-прежнему деревяннее станка, за который она держалась, но уверенность в себе крепла по мере того, как Роза продолжала верить в нее.

Или, может, дело было в том, что она впервые отвернулась от Юкке, но чувствовала себя при этом полностью в своем праве, хоть и безмерно пристыженной совестью за столь бессердечный поступок. Но он тоже повел себя с ней бессердечно. А Роза твердила, что никто не смеет так с ней обращаться, и Бо ей верила.

Когда занятие закончилось, Берти предложила остаться и потянуться еще. Бо согласилась, ведь на самом деле это был просто предлог посплетничать. Они сидели в пустом классе, при выключенном освещении — хватало и тусклого света ближайшей лунной башни.

— Твой наряд готов? — Бо заговорила о том, что после Юкке и Розы волновало ее в первую очередь. Две недели до осеннего бала-маскарада, на котором соберутся все старшие ученики лицеев, коллегиумов и даже закрытых пансионов.

— Бьюсь об заклад, ты удивишься, когда увидишь его, — Берти ухмыльнулась и откинулась назад, подперев себя руками. Они сидели лицом к лицу, их широко раскинутые ноги были перекинуты друг через друга после растяжки.

Бо сложила руки в мольбе, но подруга была неумолима.

— Нет. Хочу видеть твое лицо, когда увидишь. Вернее, когда поймешь. Но помни, что моя маска будет черной. А твоя?

— Белой…

— Но что, тебе это не нравится?

— Не в маске дело, — Бо вздохнула. — Мама шьет платье, а оно…

— Неужто некрасивое? Твоя мама всегда шьет красиво.

— Красивое, как всегда, — подтвердила Бо, подумав о нежности розового атласа, обо всех воланах, кружевах и лентах, что украшают платье, обо всех тех часах кропотливого труда, что были потрачены мамой на его создание. Вот только оно больше пошло бы ей десятилетней. — Но я думала, в этот раз будет что-то… другое.

Берти усмехнулась и сдула с лица воздушную прядь кудрявых рыжих волос, что пухом обрамляли ее высокий белый лоб.

— Не думаю, что все так ужасно. Уверена, ты будешь замечательно выглядеть.

«И я уверена! — приласкала Роза. — Не о чем переживать, Бо. Я все поправлю!»

Но Бо сомневалась, что Роза в силах.

— А теперь перейдем к главному!

— О чем…

— Сбежала с Юкке с уроков и даже не рассказываешь, чем занимались? А я целый день извожусь. Что он учудил в этот раз?

Берти с ней не церемонилась. Ее взгляд требовал ответов. Бо хотела было сохранить бесстрастный вид, отделаться равнодушным ответом, но на лице сама собой появилась млеющая улыбка. Вспомнилась дневная прогулка. А следом вспыхнул предательский румянец, когда воспоминание обернулось крахом. Юкке понял, что она ни с кем не целовалась! Какой кошмар! Наверное, он думает, что она еще совсем ребенок.

И то, как это его рассмешило…

— Что ты скрываешь, Бо? — Берти подалась вперед, переставив руки. Она не надевала для занятий рукава, и оттого взгляд Бо то и дело падал на ее сильные предплечья, белые в лунном свете.

— Слушай, — в смущении Бо сглотнула, но все же решилась поднять взгляд, — а ты… ты с кем-нибудь целовалась?

Берти не шелохнулась, не повела и бровью, как есть открыто глядя в ответ. Потом фыркнула и повела плечом.

— Ну целовалась.

— Что? С кем?!

— С Войно. — Бо не могла вспомнить, и Берти неохотно пояснила: — Помнишь, был такой с лошадиной улыбкой? Окончил в прошлом году.

Бо вспомнила его долговязую фигуру и что как-то они с Берти гуляли раз или два.

— И ты мне ничего не рассказала?

— Да было бы что рассказывать! Мы всего-то пару раз целовались.

— И как?..

— Мокро.

Бо нервно усмехнулась, но тут ее очередь задавать вопросы подошла к концу.

— А ты? Пробовала?

Она покачала головой. Признаваться Берти было, конечно, не то же самое, что раскрыться перед Юкке, но теперь она уже ни в чем не была уверена.

— А хочешь, я тебя поцелую?

— О.

Неготовая к подобному предложению, Бо, однако, не сказала «нет», недоверчиво уставившись на подругу. Они по-прежнему сидели так близко, как это позволяла поза, но непринужденность испарилась.

— Я покажу, как правильно, — добавила Берти, нисколько не сомневаясь в озвученном предложении. Для нее все было просто и понятно, по делу. — Зато ты не будешь такой неумехой, какой была я в первый раз.

Бо не могла не согласиться, что звучит разумно. Роза молчала.

— Ну... давай.

После балетного класса Бо безрадостно плелась к отцу в аптеку, запутавшись еще больше.

А правильно ли она поступила? Если поцелуи выглядят именно так, то не много же в них приятного! С другой стороны, с Берти ей целоваться совсем не понравилось.

А зачем тогда соглашалась? Видимо, даже когда Юкке не было рядом, он все равно толкал ее на поступки, которые она не совершила бы сама по себе. Хотела доказать, что она уже выросла! Но Юкке-то ее доказательства были совершенно ни о чем.

«Я знаю вас, людей, давно, но вы и по сей день остаетесь для меня загадкой», — отозвалась вдруг Роза.

Бо не хотела, чтобы ее стыдили за собственную глупость, даже если была полностью согласна, а потому обрадовалась, увидев выцветшую вывеску, на которой был изображен аптечный знак: символ розы, окруженной раскрывшим пасть змеем. Так приветствовала ее знакомая аптека. Скрипнула дверь, звякнул колокольчик, и тепло казенного помещения приняло ее в свои объятия.

Бо прошла за прилавок, коснулась в знак приветствия плеча отца, занятого с покупателями, и заглянула за перегородку, что пряталась за шкафами, наполненными порошками, таблетками и микстурами.

У отца с начала лета работал новый помощник — молодой человек по имени Нэл. Невысокого роста, круглолицый, смуглый и кареглазый, он уверенно управлялся с бюреточной установкой, ручными весами и со всеми теми вещами, к которым не подпускал ее отец, говоря, что это слишком ответственно.

— Как дела? — Бо сунулась к нему за рабочее место, но Нэл и не вздрогнул. Он продолжал отмерять порошок.

— Ни звука, — предупредил он, сосредоточенно продолжая свою работу. Бо отступилась и принялась ждать.

Наконец нужные пропорции были отмерены, и Нэл неторопливыми, размеренными движениями убрал инвентарь и отложил конверты с порошком в сторону.

— Для завтрашних клиентов, — проговорил он с той доброжелательной уверенностью, что сквозила в каждом его слове, жесте и взгляде. — Как ты, Бо? Как учеба? Как там Мюррэ?

Бо подтащила стул, села рядом, сложив руки на стол, выдохнула устало и принялась рассказывать. Они с Нэлом успели подружиться, ведь все лето она провела помогая в аптеке. Он всегда интересовался ее жизнью: занятиями, танцами, книгами, которые ей доводилось открывать, и книгами, которые она все же умудрялась дочитывать до конца, новыми куклами, что появлялись в ее комнате, и именами, которые она им давала, — в общем, почти всем, что составляло ее жизнь.

Кроме Юкке — про него Бо не упоминала. То ли оттого, что где-то в глубине души понимала: заинтересованность Нэла не просто дружеского характера, то ли потому, что именно перед ним, старшим товарищем, который всегда вызывал у нее симпатию и уважение, совершенно не хотелось выглядеть жалко.

***

Вечерний город тонул в неясном, тусклом свете лунных башен, которых хоть и было установлено во множестве, а все равно недостаточно, чтобы ярко освещать проспекты, аллеи, бульвары и проулки. Но некоторые улицы уже грели своим мягким желтым светом электрические фонари — недавнее новшество, дань современности.

Бо они сразу полюбились, и она с удовольствием прокладывала маршрут своего ежедневного обхода мимо нарядных чугунных столбов, каждый из которых был увенчан двумя сияющими «головами».

Отец спросил, дождется ли она окончания рабочего дня, чтобы они вместе отправились домой, но Бо соврала, что на дом задали много. Роза настойчиво требовала, чтобы сегодня они дошли до самой Оранжереи; ее тревога передавалась и Бо.

Часы на башне префектуры пробили десять. Гулкий торжественный звон разнесся окрест, он раздавался даже за несколько кварталов от самого здания. Бо поплотнее запахнулась, надвинула берет, закуталась в шарф.

Юкке же брел другой дорогой, но тоже в сторону Оранжереи. Он пообедал и поужинал, он смел все подчистую и вылизал тарелку под недоуменным то ли восхищенным, то ли брезгливым взглядом Лунни. Будто тот только и ждал, когда он начнет жрать его дрянь и просить добавки, или же просто его позабавило само зрелище.

Еще вчера Юкке бы нашел, чем заняться до самой ночи. Послонялся бы по городу, быть может, увидел, как с Моста Спасения прыгает в реку очередной самоубийца — ему доводилось лицезреть подобное дважды. И однажды он был свидетелем того, как с башни префектуры прыгнула в объятия каменной площади молодая женщина.

Но теперь в нем засел Голос, тварь, которая не желала молчать. И хоть Юкке и упорствовал до сих пор, когда речь заходила о якобы взаимовыгодном сотрудничестве, однако ж ему подумалось, что в первую очередь нужно увидеть те розы. Или хотя бы саму Оранжерею.

Сам он никогда не интересовался ни цветами, ни их свойствами. И если и бывал когда-то на экскурсии, то, наверное, будучи еще совсем ребенком, потому что помнил немногое.

Пешеходный поток редел, часы пробили десять, и все меньше звуков доносилось до слуха. Раньше случалось, что вечером в парках раздавался лай и вой собачьих стай, с которыми городские власти безуспешно боролись, но нынче было тихо, чему Юкке не мог не радоваться. Достаточно разлада вносил в его мысли Голос, не хватало еще собачьих перекличек.

«Будет лучше, если ты примешь форму, раз уж предпринял вылазку».

— Это просто прогулка.

Вместе со словами с губ слетело облачко пара. Юкке натянул перчатки, поднял воротник пальто.

«Ну как скажешь, юный друг. Но не говори, что я тебя не предупреждал».

Складывалось впечатление, что Голос знает больше, чем говорит. Это понимание щекотало нервы. Юкке и так чувствовал себя марионеткой, так еще блуждающей в потемках.

Бо к тому времени добралась до Оранжереи. В столь позднее время та, конечно же, была закрыта, но ей и не нужно было внутрь. Она обошла окруженное дубами и кустами орешника здание. Кругом было тихо. Жилые кварталы остались позади, а поблизости виднелись лишь трехэтажное кирпичное здание с зеленой крышей — ситценабивная мануфактура, освещенная желтым светом фонарей аллея с пустыми скамейками вдоль Розового канала, да старое закрытое кладбище за высокой оградой, почти что лес.

— Здесь ничего, — подытожила Бо неуверенно. Вот если бы хотя б какая стая собак пробежала мимо, ей стало бы спокойнее, но уж больно тихо кругом.

«Не уходи! — взмолилась Роза. — Моя тревога не ослабевает, а значит, это случится скоро».

— Что именно? — Бо притаилась в тени раскидистого дуба, невидимая для тех, кто мог показаться со стороны аллеи.

Но Роза не ответила. Вместо этого она возвестила торжественно:

«Бо, пора принять мою форму».

О чем бы ни шла речь, но ее слова заставили сердце Бо биться чаще. Паника подступила к горлу.

— Что это значит?

«Ты должна слиться со мной».

— Я… я не умею. – Бо даже заикаться начала.

«Я покажу, не бойся. Тебе нужно только пожелать».

— Но ты не говорила, что мне придется меняться! Что это значит? Я изменюсь? А как же я покажусь потом дома?

«Прости, что я так напугала тебя, милая моя! Я не хотела! Но если ты не сделаешь этого, ты можешь оказаться в опасности!»

Бо побледнела. Теперь сердце билось где-то в гортани, ладони вспотели. Что, если она попадет в беду?!

«Мои силы, они понадобятся тебе! Без слияния ты не сможешь управлять ими должным образом, а тело твое слишком хрупкое, чтобы служить проводником. Ты можешь навредить сама себе».

— Но что значит «слияние»? Ты хочешь забрать мое тело?

Это было ужасно. Ужасно, ужасно — как ни посмотри!

«Нет! Ты останешься собой, просто это больше не будем ты и я, это будем мы. Я научу. Все наши достоинства приумножатся, а я смогу дать волю своим силам…»

Неожиданно что-то ударилось о землю поблизости, волна горячего воздуха чуть не сбила Бо с ног. Она удержалась за дерево и не упала.

«Слишком поздно!»

Пахнуло озоном, а следом раздался громкий звук, словно одним отточенным долгим движением вспороли натянутое полотно:

«В-з-ж-ж-ж-ж-ж!»

Бо замерла, стараясь не выдать себя тяжелым рваным дыханием, и глядела во все глаза туда, откуда донесся звук. Тут же, не более чем в десяти саженях от нее, между деревьями прямо в дрожащем воздухе образовалась черная расселина. Она расширилась, и если сначала Бо приняла ее за некое невиданное существо, то тут поняла, что это просто вход.

А вот уже из него появились Существа.

Бо ахнула с испугу и тут же замерла, когда увидела, как один за другим на траву ступают странные, похожие на людей монстры. Все в черном, не видно ни пяди кожи. На плечах, спине, груди и бедрах сверкают твердые пластины, не похожие ни на металл, ни на что иное. Глаза огромные, как у насекомых, темные и переливаются радугой. Головы шаровидные, у каждой сверху есть маленький отросток — третий глаз или ухо? А в руках у них приспособления, служащие, по всей видимости, оружием, вот только Бо никак не могла сообразить, каким именно. Ведь ни на шпаги, ни на кинжалы, либо же арбалеты они не походили. А выглядели словно выточенные все из того же материала агрегаты, которые пришельцы удерживали двумя руками.

Три существа, что предстали перед Бо, не издали ни звука, но осмотрелись, не заметив ее. Они и друг с другом переглядывались, при этом прикладывая пальцы к тому месту, где у обычных людей можно было бы предположить наличие ушей.

А потом один из них поднес свой агрегат к голове и вскинул один его конец. Без звука и без какого-либо другого предупреждения сверкнул тонкий красный луч — раз, и нет его! — и один из фонарей на аллее с тихим хлопком погас.

Юкке в этот момент как раз ступил на аллею — он уже видел впереди Оранжерею, — как вдруг фонари начали бесшумно гаснуть.

«Пошла потеха! — развеселился Голос. — Они явились».

— Черт, ты знал! — простонал Юкке, прячась за ближайшую скамейку. — Что там?

«А ты иди и посмотри».

— Не буду я!

«А вот Она наверняка там», — бросил Голос.

— Так сам к ней и ползи!

Но все же Юкке испытывал любопытство: чем дальше, тем сильнее. Когда аллея погрузилась в кромешную тьму — ведь даже луна, плотно укрывшаяся на сон облаками, не являла ни кусочка своих сияющих белых боков, — он поднялся и неслышно, крадучись, двинулся вперед, к Оранжерее.

Бо же стояла в этой темноте, не смея поначалу шелохнуться. Теперь она совсем не знала, где пришельцы: остались ли на месте или двинулись куда-то. И не в ее ли сторону?

«Бо! Они пришли за моими цветами! За вашими цветами! Ты не можешь позволить им украсть наше общее сокровище!»

Но что она могла?! Она боялась даже пискнуть, ведь оружие чужаков было ей неведомо. На что еще оно способно?

«Теперь уже не время принимать форму! — распорядилась Роза. — Сейчас они ворвутся в Оранжерею. Останови их!»

— Но как? — прошептала Бо в ужасе.

«Все, на чем ты стоишь, живое. Люди любят камень: дороги и дома из него получаются прочнее и стоят дольше. Но даже ваш город пронизан корнями. Мы с ними одно. Подними же их!»

Бо замотала головой. Как она может поднять корни?!

«Тебе стоит лишь повелеть! Они уже ждут твоего приказа. И трава, и деревья, от крон до корней, и все цветы этого мира. Приказывай же!»

В отчаянном жесте Бо простерла вперед руку и выкрикнула дрожащим голосом:

— Поднимитесь!

Задрожала земля, забугрилась и вздыбилась. В темноте не разобрать было, но Бо чувствовала простертой вперед рукой, как по ее мановению восстает дрожь земли, как холодно становится оголившимся корням, но они продолжают тянуться. Как разбегается по ним в стороны мелкая живность. Их сила забурлила и в ее венах, рука налилась болью, как свинцом. Бо с усилием повела ею из стороны в сторону, и корни волнами последовали за ней. Раздался вскрик — она подсекла одного пришельца. Корни кинулись вперед и взяли в кольцо еще двоих.

«Нужно вернуть их обратно!» — распорядилась Роза.

Тогда корни подняли пленников, как волна, и понесли в сторону, где, как Бо казалось, должен находиться «вход», разорванная ткань мироздания.

«Они закрыли его!» — вдруг спохватилась Роза, и тогда в темноте засверкали красные вспышки.

Пришельцы обжигали корни, отсекая отростки, пытаясь освободиться. Умения же Бо пока не хватало, чтобы скрутить их по рукам и ногам: это было все равно, что из слишком толстой проволоки смастерить узор поизящнее. К тому же она пряталась от лучей.

Юкке видел эти вспышки, чувствовал и вибрацию земли, хоть и держался в стороне, на тротуаре.

«Мы не пропустили заварушку благодаря тебе. Хотя поучаствовать не получится». Голос явно жалел об упущенных возможностях.

А вот Юкке — нет. У него не было никакого желания соваться в этот клубок из корней, не заметить который невозможно было даже в таких потемках.

— Кто они такие?

«Ворьё».

— А где она?

«Где-то здесь. Она пока не приняла форму, видно, девчонка такая же тупица как ты. И это геройство ей сегодня еще аукнется. Чего стоишь? Открой им проход! Не видишь, она не знает, куда их деть!»

Юкке сделал шаг вперед, потом остановился, осознав услышанное.

— Проход?

Голос зашипел, что на этот раз было похоже на обреченный вздох.

«Руку подними».

Юкке потратил несколько секунд на недоверчивое размышление, но все же сделал одолжение и протянул руку.

«Дурак! Стяни перчатку! Живее!»

Любопытство победило злость и раздражение: Юкке сделал и это.

Вдруг руку обожгло болью, как кислотой, Юкке задохнулся, но Голос приказал: «Теперь сверху вниз — рви!» — и он рванул одним размашистым резким движением. Воздух перед ним оплавился, как в жару, запахло грозой, и чернее черного открылась щель.

«Отлично!» — ликовал Голос. Но Юкке так не казалось: его рука будто ядом налилась, как наливалась отравляющей тяжестью лопатка после прививки, но в сотни раз хуже. Она почернела.

— Я умру?

«Не надейся. Не в этот раз. Немного требухи, и пройдет. А уж если кусок доброй падали…»

Но тут тротуарная плитка зашевелилась под ногами, Юкке отскочил в сторону, и на том месте, где он только что стоял, поднялись вверх многочисленные корни. Он пожелал проложить между собой и ними приличное расстояние, опасливо оборачиваясь, и теперь наблюдал издалека, как перекатывающийся клубок подбирается к порталу, как кидает туда своих жертв, как оседает, подобно страшному, но послушному зверю, у ног своей хозяйки, что выступила следом из темноты.

Юкке видел лишь силуэт. Вот она проводит рукой по расщелине: почти то же самое, что сделал он до этого, только снизу вверх, а легкое искристое свечение намекает на то, что она закрывает прореху.

А после воцаряется тишина.

Корни до сих пор топорщились над поверхностью земли, но лежали, как и прежде, неподвижно. Девушка огляделась и заметила его.

Юкке замер, пронзенный вдруг взглядом глаз, которых не мог различить в темноте, но не почувствовать его было невозможно, как и не примерзнуть к тротуару. Наверняка она видела то же, что и он, — лишь затемненную фигуру, но мгновения, что они стояли и смотрели друг на друга, натянутые до предела, казались мучительно долгими и судьбоносными.

А затем она сбежала…

«Он пришел! — отчего-то пела с восторгом Роза. — Я была уверена, что он придет! Он не мог не прийти!»

Но Бо, напуганная, бедная Бо, не радовалась и не восторгалась неведомо чем. Ее онемевшая рука висела плетью, и ей срочно нужно было выпить галлон горячего шоколада, чтобы отогреться, и наесться фруктов…

Юкке очнулся. Он подошел к тому месту, где еще недавно стояла незнакомка. Вывороченные из земли корни представляли собой настоящий хаос, через который не проберешься, не поломав себе ноги.

Рука ныла, словно из нее тянули жилы, однако ж после всего, что он видел, Юкке не мог не опуститься на колени и не коснуться той самой рукой ближайшего корня. Корень почернел и иссох, словно, обрубленный, жарился на солнце целое лето.

Юкке поднялся, задумчиво разглядывая почерневшую руку, и спросил единственное существо, что могло его здесь услышать:

— А что еще я умею?

Г

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.