Мария Алмазова
Мастерская Тишины

Он слышит боль как звук, а тишину – как лекарство. Она пришла к нему с просьбой вырезать из своей души способность любить. Чтобы спасти её, им предстоит расследовать самое сложное дело – её собственное сердце.

Тишина в Мастерской была не отсутствием звука. Она была сущностью. Её можно было потрогать – плотную, бархатистую, как воздух после грозы. Её можно было выпить глотками, как густой, холодный эль. Антон Горский не просто создавал её. Он был её смотрителем, архитектором и главным потребителем.

Поэтому, когда дверь в приёмную открылась в третий раз за неделю, он почувствовал это раньше, чем услышал скрип петли. Воздух дрогнул. В плотную ткань его тишины воткнулась тонкая, дрожащая игла – вибрация чужой, невысказанной паники.

Он поднял взгляд от блюдца, где раскладывал зёрна кофе по цветам (тёмно-коричневый – горечь, светло-золотистый – кислинка), и увидел её. Молодая женщина. Не стучалась, не звала. Просто стояла на пороге, вцепившись в ремень сумки, будто это был спасательный круг. В её глазах не было слез. Было что-то худшее – тихий, ледяной ужас, превративший её в статую.

– Входите, – сказал Антон, и его собственный голос прозвучал в его голове приглушённо-коричневым, цветом старого дерева. – Вы на месте.

Она шагнула внутрь, и дверь закрылась, отсекая уличный гул. Теперь он слышал её по-настоящему. Не ушами. Даром. Её страх был низким, вибрирующим гулом, цветом мокрого асфальта. А под ним, будто сквозь трещины, пробивался пронзительный, алый звук – боль. Острая, свежая, как только что отточенный нож.

– Мне сказали, вы… убираете ненужное, – выдохнула она, не садясь. Голос – ровный, выученный, но под ним дрожала та самая алая струна.

– Я настройщик, целитель – поправил он, отодвигая блюдце. – Что именно требует настройки?

Она сделала паузу. Взяла воздух в лёгкие, как перед прыжком в ледяную воду.

– Способность влюбляться. Я хочу, чтобы вы удалили её. Навсегда.

Антон замер. В его практике бывало разное: просили убрать навязчивую мелодию, вкус клубники, напоминающий о бывшем, чувство вины за давний проступок. Но такое – впервые. Это был не симптом. Это была просьба об ампутации души.

И в этот момент, сквозь гул страха и алую боль, он уловил ещё кое-что. Тончайшую, хрустальную ноту. Искренность. Та самая, которую почти невозможно подделать.

Он откинулся в кресле, сложив пальцы домиком.

– Операции я не провожу, – сказал он. – Но диагностику – да. Вы согласны на расследование? Мы найдём причину поломки. И, возможно, инструмент починим, не ломая его окончательно.

Она смотрела на него, и в её глазах что-то дрогнуло. Не надежда. Скорее, последняя, отчаянная готовность ко всему.

– Да, – прошептала она. – Я согласна.

Так началось их расследование. Самое сложное в его практике. Дело о пропавшем сердце

Первый сеанс. Карта территории боли.

Мастерская погрузилась в полумрак. Антон погасил основные светильники, оставив лишь тёплую лампу на низком столике между ними. Он знал, что темнота помогает людям меньше следить за своей мимикой и больше – за чувствами.

– Хорошо, Катя. Правила нашего расследования просты, – его голос звучал теперь иначе – не как голос владельца ателье, а как голос соучастника. В нём появились оттенки тёмно-синего – цвет сосредоточенности. – Я не волшебник. Я картограф. Но чтобы нарисовать карту местности, где всё пошло не так, мне нужен проводник. Этим проводником будете вы.

Он достал не блокнот, а старый, толстый альбом для эскизов и положил между ними коробку пастели.

– Я попрошу вас сделать то, что кажется невозможным: описать не события, а чувства. Не «мы встретились там-то», а «когда я его впервые увидела, у меня внутри стало… как?». Понимаете?

Катя неуверенно кивнула, глядя на пастель. Её страх теперь вибрировал тонким лиловым туманом вокруг плеч.

– Начнём с самого начала. Не с первого парня, а с первого разочарования. Самого первого, которое вы помните. Не обязательно в любви. Может, друг в детстве не пришёл на день рождения. Или родители пообещали и не выполнили. Что вы почувствовали физически? Где в теле это отозвалось?

Он смотрел на неё, и его дар уже начинал работать. Он ждал не столько слов, сколько того, как они прозвучат. Как окрасится пространство между ними, когда она начнёт копаться в этом.

Катя замолчала надолго. Потом тихо сказала:

– Мороженое. Они обещали купить мороженое после садика, но забыли. Я ждала у окна… а у меня внутри стало… пусто и тяжело одновременно. Как будто в животе положили холодный, скользкий камень. И горло сжалось.

ВИБРАЦИЯ АНТОНА: Её слова пришли не серыми прямоугольниками. Они пришли с ощущением – холодная, гладкая, серая глыба с острыми гранями сдавленности в районе горла. Он почти физически почувствовал этот холод. Он взял серую пастель и на чистом листе сделал несколько лёгких, давящих штрихов внизу листа, потом обвёл контур сжатого круга выше.

– Так, – сказал он. – Камень. Пустота. Сжатие. Это базовые координаты. Теперь – первая влюблённость. Неважно, взаимная или нет. Что это было за ощущение?

– Это… будто внутри зажгли гирлянду, – вырвалось у Кати, и она сама удивилась сравнению. – Тёплые, желтые огоньки под рёбрами. И лёгкость. Казалось, могу прыгнуть и не упасть.

ВИБРАЦИЯ АНТОНА: И вот оно – появление цвета! Тёплые, пульсирующие золотистые точки в районе грудной клетки. Контраст с холодным камнем был разительным. Он взял жёлтую пастель и нарисовал облако из точек поверх серого камня.

– Прекрасно. Гирлянда и камень. А теперь… момент, когда гирлянда погасла. В первый раз. Что пришло на её место?

Катя втянула воздух. Её голос дрогнул, и в нём появились первые острые, алые искры.

– Осколки. Будто эта гирлянда была из стекла, и её разбили. И эти осколки… они не выпали, они воткнулись внутрь. Кололи при каждом вздохе.

ВИБРАЦИЯ АНТОНА: Треск. Резкий, сухой звук ломающегося стекла. И миллион алых, острых осколков, вонзающихся в золотое облако. Он взял красную пастель и поверх жёлтых точек нанёс хаотичные, колющие штрихи.

Он отодвинул альбом, чтобы она видела.

– Смотрите. Это не история вашей жизни. Это карта вашей эмоциональной боли. Камень разочарования, который лег в основу. На нём – попытка расцвета (гирлянда). А сверху – травма, которая всё испортила (осколки).

Катя смотрела на простой, жуткий рисунок. Впервые её чувства были не туманом внутри, а чем-то осязаемым, лежащим перед ней.

– Все следующие отношения… я, кажется, просто наклеивала новую гирлянду поверх осколков, – тихо сказала она. – Но они всё равно кололи. И в конце концов гирлянда снова гасла.

Антон кивнул. В её словах теперь звучала не только боль, но и озарение – чистый, зелёный звук понимания.

– Вы не просите удалить способность к любви, Катя. Вы просите удалить осколки. Потому что вы уверены, что они – неотъемлемая часть процесса. Что любить – это обязательно потом чувствовать эти уколы.

Он сделал паузу, слушая, как в тишине мастерской звучат её невысказанные мысли, её согласие, её страх.

– Мы не будем их удалять, – сказал Антон твёрдо. – Мы будем их аккуратно извлекать, один за одним. И для этого мне нужно знать историю каждого осколка. Не имя мужчины. А то, что он заставил вас почувствовать о себе. Ту первую, самую острую мысль, которая уколола вас, когда гирлянда погасла.

Он посмотрел ей прямо в глаза, отбросив все фильтры.

– Готовы ли вы назвать мне первый осколок? Самую первую ядовитую мысль о себе, которая пришла тогда?

Извлечение первого осколка

Слова Кати повисли в воздухе, и Антон замер.

«Моя радость раздражает других. Я слишком много хочу».

Для его дара это прозвучало не как фраза, а как двойной удар.

1. «Моя радость раздражает других» – это был низкий, гудящий звук, цвет тусклой, ржавой жести. Звук стыда. Стыда за сам факт своего счастья, своего света.

2. «Я слишком много хочу» – это был пронзительный, визгливый звук, алый и острый, как лезвие бритвы. Звук самоограничения, насильственного сжатия собственных желаний.

Эти два звука сплетались в ядовитую спираль, которая и была тем самым первым осколком. Он вонзился не в тело, а в саму её способность желать и радоваться.

Антон не спешил. Он позволил тишине впитать эти слова. Потом медленно протянул руку и взял два цвета пастели: ржаво-коричневый и ярко-алый.

– Вот он. Осколок номер один, – он сказал это безжалостно, но в его голосе не было осуждения. Был холодный, хирургический интерес картографа, нашедшего исток реки. Он обвёл нарисованную ранее схему (камень, гирлянда, осколки) и провёл от неё стрелку. Рядом он нарисовал эту спираль – ржавую и алую.

– Он здесь, Катя. Не в них. В вас. Это ваше тайное убеждение о самом себе. Это фильтр, через который вы видите каждую свою последующую радость и каждую свою потребность.

Он отложил пастель и снова посмотрел на неё. Теперь его взгляд был глубже, он смотрел сквозь слои защиты, прямо на вибрирующую, незажившую рану.

– Сейчас я задам вам два вопроса. Не отвечайте сразу. Просто прислушайтесь, какая физическая реакция будет на каждый из них. Где в теле отзовётся.

Вопрос первый: «Когда вы в последний раз позволяли себе искреннюю, безоглядную, детскую радость? И что это было?»

Катя замерла. Её мысли метнулись, пытаясь найти пример. Вечеринка? Нет, там были другие, нужно было «соответствовать». Покупка? Это было приятно, но… не то. Её лицо стало пустым. ВИБРАЦИЯ АНТОНА: Он увидел, как цветное поле вокруг неё потускнело, съёжилось. Звук – тихий, пустой свист. Ответ был – никогда. Или так давно, что она забыла.

– Неважно, – мягко прервал он её мучительные поиски. – Вопрос второй, и он важнее: «Если бы вы прямо сейчас, никого не боясь разозлить, захотели чего-то "слишком многого" – что бы это было? Не осуществимое. Просто – желание. Самое первое, что приходит в голову».

Рот Кати приоткрылся. Словно запретный механизм внутри неё дрогнул. Шёпотом, почти беззвучно, вырвалось:

– Чтобы… чтобы меня ждали. Чтобы смотрели на часы и думали: "Где же она? Когда она уже придёт?".

И тут произошло нечто. ВИБРАЦИЯ АНТОНА: Из той точки, где, по его внутренней карте, находилась ржаво-алая спираль, вырвался короткий, чистый, золотой луч. Тот самый звук гирлянды. Он длился долю секунды и был тут же задавлен серым туманом страха и алой колючей проволокой вины («Как я могу этого хотеть? Это эгоистично!»).

Но луч был. Он пробился.

Антон почти не улыбнулся. Только уголки его глаз смягчились.

– Видите? – сказал он тихо. – Он ещё жив. Тот, кто умел радоваться и хотеть. Он просто закован в эту ржавую броню и порезан об эти алые осколки. Ваше желание – не чрезмерно. Оно базовое. Человеческое. Желание быть важным, быть желанным.

Он откинулся на спинку кресла, давая ей перевести дух. Первая, самая трудная часть была позади. Они нашли не просто осколок – они нашли живую ткань под ним.

– Наша работа на сегодня сделана. Вы проделали огромный путь. Вы назвали врага. Теперь он не невидимый монстр, а конкретная конструкция: «стыд за радость» и «вина за желание». С ними можно работать.

– А как? – голос Кати был осипшим, будто она только что кричала, хотя говорила шёпотом.

– Практикой. Мелким, безопасным саботажем. Ваше домашнее задание: до нашей следующей встречи вы должны сделать две "неправильные" вещи.

1. Найти повод для маленькой, тихой радости только для себя. Купить один персик, а не килограмм, потому что он красивый. Послушать одну песню на повторе. Улыбнуться своему отражению. И когда возникнет чувство, что «это раздражает», просто отметить его: «А, вот и мой старый стыд пришёл». И разрешить радости быть.

2. Позволить себе одно "лишнее" желание. Не действие, а именно желание. «Я хочу, чтобы сегодня было солнце». «Я хочу, чтобы автобус пришёл вовремя». И вслух, шепотом, сказать: «Я хочу этого. И я имею на это право».

– Это не изменит всё за один день. Это будет как… физиотерапия для атрофированной мышцы. Мы будем постепенно разгибать то, что было сжато годами. Вы согласны?

Катя смотрела на спираль на бумаге. На своего внутреннего врага, которого теперь можно было рассмотреть. Впервые за долгое время в её груди, поверх привычной тяжести, возникло новое чувство – не радость, а облегчение. Это тоже была вибрация, которую Антон услышал: тёплый, глубокий, фиолетовый звук.

Она кивнула.

– Да. Я согласна.

«Физиотерапия для атрофированной мышцы»

Неделя между сеансами растянулась для Кати в странное, новое измерение. Антон дал ей не магический амулет, а психологическое упражнение. И это оказалось сложнее любого заклинания.

Попытка №1: Маленькая радость.

Она стояла в супермаркете у фруктового отдела. Задание: купить один красивый персик. Не килограмм, не потому что полезно, а потому что он нравится. Её рука потянулась к привычной сетке с яблоками. Внутри зашевелилось знакомое чувство: «Один персик – это глупо. Продавщица подумает, что я мелочная. Да и дорого за штуку». Это был тот самый ржавый гул стыда.

Катя закрыла глаза на секунду и, как учил Антон, просто отметила мысль: «Ага. Ты здесь. Здравствуй». Она представила себе эту мысль в виде уродливой, ржавой спирали на его рисунке. А затем – сделала то, на что у неё не было «разрешения». Она выбрала самый румяный, бархатистый персик и положила его в свою корзину. Физическое ощущение: лёгкий, почти электрический трепет где-то под рёбрами. Не гирлянда. Пока нет. Но – искра.

Когда она развернулась, то чуть не столкнулась с пожилой женщиной.

– Ой, извините! – сказала Катя.

Женщина улыбнулась, взглянув на её корзину.

– Персик-то хороший выбрали. Самый сок будет.

И пошла дальше. Никакого раздражения. Мир не рухнул.

Попытка №2: Лишнее желание.

Она ждала автобус под моросящим дождём. Было холодно, и она уже мысленно ругала себя за то, что не надела куртку потеплее. Вспомнила второе задание. «Позволить себе "лишнее" желание».

Она посмотрела на хмурое небо и подумала: «Я хочу, чтобы дождь прекратился». И сразу же внутренний голос (острый, алый): «Да кому какое дело до твоего хотения? Ты что, думаешь, вселенная тебе подчинится?».

«Привет, вина», – мысленно сказала Катя этому голосу. Она сделала шаг вперёд. Шёпотом, так, чтобы никто не услышал, она прошептала в мокрый воздух:

– Я хочу, чтобы дождь прекратился. И я имею право этого хотеть.

Магия, если она и была, оказалась отсроченной. Дождь не прекратился. Но произошло другое. От стоявшего рядом мужчины с собакой пахло кофе и влажной шерстью. Собака, пудель, вдруг вильнула хвостом и ткнулась мокрым носом ей в ладонь. Мужчина извинился. Катя неожиданно для себя улыбнулась и потрепала собаку по голове.

– Ничего страшного.

Желание не сбылось. Но момент стал… приятным. Она разрешила ему быть приятным.

Попытка №3: Провал и открытие.

На работе она по привычке вызвалась сделать сверхурочный отчёт за коллегу. А потом поймала себя на мысли: «Я не хочу этого делать. Я хочу пойти домой и посмотреть тот сериал». Паника. Это было уже не «хочу, чтобы автобус пришёл», а реальное желание, противоречащее её образу «удобной, незаметной» сотрудницы.

Она не смогла отказать коллеге. Но, сидя за чужим отчётом, она сделала новую, отчаянную вещь. Она достала телефон и в заметках написала: «Сегодня я хотела посмотреть сериал. Я злюсь, что не могу. Эта злость – моя. Она имеет право на существование».

Просто написав это, она почувствовала, как спазм вины в желудке чуть-чуть ослаб. Она не добилась своего, но не отреклась от своего желания. Она его признала. Для Кати это было революцией.

Второй сеанс.

Когда Катя снова пришла в Мастерскую, она чувствовала себя не пациентом, а скорее разведчиком, вернувшимся с поля. Антон встретил её у двери. Он взглянул на неё – и его брови чуть приподнялись.

ВИБРАЦИЯ АНТОНА: Её общее «звучание» изменилось. Громкий, багровый рёв отчаяния притих, стал глухим, фоновым гулом. Но главное – в её энергетическом поле появились вкрапления. Маленькие, яркие точки. Одна – тёплого медового цвета (персик). Другая – прохладного аквамаринового (мокрый нос собаки). Третья – горячего, рыжего (злость на работе). Они были едва заметны, но они были. Живые, настоящие эмоции, не приглушённые, а осознанные.

– Что-то произошло, – констатировал он, пропуская её внутрь. Не вопрос. Констатация.

– Я… пробовала, – сказала Катя, и в её голосе не было прежней потерянности. Была усталость первооткрывателя. – Это сложно. Как заново учиться ходить.

– Так оно и есть, – кивнул Антон. – Вы же не ждали, что атрофированные мышцы оживут после одной попытки? Но вы пришли. Значит, силы хватило. Это уже результат.

Он не стал спрашивать отчёт. Он сел напротив и выложил на стол не пастель, а несколько простых предметов: гладкий речной камень, пушистый перо, небольшое зеркальце, кусок бархата.

– Сегодня мы пойдём дальше. Мы нашли первый осколок. Теперь давайте найдём то, что он защищает.

Катя насторожилась:

– Защищает? Он же вредит!

– Все наши самые болезненные убеждения – это искажённая защита. Как иммунитет, который начинает атаковать сам организм. Убеждение «моя радость раздражает» когда-то, вероятно, защитило вас от чего-то более страшного. Например, от осознания, что близкие люди могут быть небезразличны к вашему счастью. Или что мир иногда просто равнодушен. Принять это – больно. Гораздо «безопаснее» решить, что дело в вас.

Он пододвинул предметы.

– Выберите один. Первый, который притянет руку. Не думая.

Катя, после мгновения колебаний, взяла зеркальце.

– Отлично. Теперь посмотрите в него. Не на отражение. Сквозь него. И задайте себе вопрос, который вы избегали: «Какой бы я была, если бы не боялась никого раздразить? Если бы разрешила себе хотеть "слишком многого"?»

Катя подняла зеркальце. Увидела свои глаза – усталые, но более ясные. И попыталась представить… Тот, кто смотрит на неё в зеркало, не прячет улыбку, если она ей в радость. Тот, кто просит о помощи, если устал. Тот, кто может сказать: «Я хочу быть для тебя важной». И не сгорать от стыда.

И тогда она его увидела. Не себя-супергероиню. А просто… свободную. Ту, чьи чувства принадлежат только ей. И от этого образа исходила такая волна тоски и жажды, что у неё задрожали руки.

– Страшно, – выдохнула она, опуская зеркало.

– Конечно, – согласился Антон. Его собственный дар в этот момент зафиксировал взрыв сложных частот: страх, тоска, и – да, та самая, запретная надежда. – Потому что это риск. Риск стать собой – это самый большой риск на свете. Но теперь вы видите не только осколок. Вы видите то, ради чего стоит его извлекать. Вы видите свою землю обетованную. Пусть даже она пока – по ту сторону зеркала.

Он взял у неё зеркальце и накрыл его ладонью.

– На сегодня достаточно. Ваше новое задание: в течение недели ловить момент, когда поймаете себя на мысли «я должна быть удобной». И в этот момент вспоминать ту женщину из зеркала. Спросить её: «А что бы ты сделала?» Не обязательно слушаться. Просто – спрашивать.

Катя кивнула. Она чувствовала себя истощённой, но не опустошённой. Внутри, среди привычного хаоса, теперь была точка отсчёта. Образ той, кем она могла бы быть.

Когда она уходила, Антон долго сидел в тишине, слушая отзвуки её вибраций. В них теперь, помимо всего прочего, звучал новый, незнакомый ему в её случае звук – тихий, настойчивый, как стук сердца под землёй. Звук воли.

И он понял, что его собственная, выстроенная с таким трудом тишина, впервые за долгое время, не чувствовалась ему убежищем. Она чувствовалась… одинокой.

1Нарушение правил

Прошло ещё две недели сеансов. Катя медленно, как сапёр на минном поле, продвигалась по карте своих осколков. Они уже извлекли и проработали второй («Я не достойна настоящей любви») и третий («Меня любят только за то, что я удобна»).

Антон был идеальным проводником: терпеливым, безоценочным, хирургически точным. Но его собственная тишина становилась всё более звенящей. Он ловил себя на том, что между сеансами мысленно возвращается к «звучанию» Кати, к этим новым, хрупким, но живым обертонам, которые в ней появлялись. Это было нарушением его внутреннего устава. Мастер не должен «влезать в эфир» клиента вне сеанса.

Перелом произошёл в обычный вторник.

Катя пришла на сеанс, и Антон увидел её ещё на пороге. Не глазами – даром.

ВИБРАЦИЯ: Всё её поле было исколото новыми, свежими осколками. Они не были старыми и ржавыми. Они были острыми, влажными от крови, и пронзительно визжали на высокой частоте. Цвет – ядовито-зелёный. Звук – рвущейся ткани. Стыд. Жгучий, актуальный стыд. А поверх – тускло-серая пелена полного опустошения.

Она села, не глядя ему в глаза. Её обычная, наработанная за недели лёгкость исчезла. Она снова была темной, сжавшейся точкой боли, какой пришла в первый раз. Только хуже.

– Катя, – начал он мягко, отказываясь от обычного вступления. – Что случилось?

Она молчала, стиснув зубы. Потом голосом, полным пепла, сказала:

– Не важно. Это не входит в наш договор. Это… моя текущая жизнь. Давайте просто поработаем со старым материалом.

Он почувствовал, как по его собственным нервам пробежал разряд тревоги. Её боль билась в стенах его Мастерской, угрожая его хрупкому равновесию.

– С новыми, неопознанными осколками нельзя работать. Они отравят всю систему. Они уже отравляют. Я их слышу.

Она вздрогнула и впервые за сеанс посмотрела на него. В её глазах был ужас.

– Вы… слышите это?

– Я слышу боль. Острую, свежую. Что произошло?

Катя закрыла лицо руками. Её плечи затряслись.

– Я… попробовала. Сделать то, что говорила та женщина из зеркала. На работе. Мой начальник снова свалил на меня срочный проект в пятницу вечером. А я… я хотела пойти на концерт. Один. Просто потому, что мне нравится эта группа. И я сказала «нет».

Она выдохнула, и из её груди вырвался сдавленный, горький звук.

– Он не понял. Сначала опешил. Потом начал давить: «Команда», «ответственность», «ты же всегда была адекватной». А потом… он сказал: «Катя, не будь эгоисткой. Ты всех подводишь». И… ушёл.

Антон слушал, и ядовито-зелёные осколки в её поле обретали форму. Фразы. «Эгоистка». «Подводишь». Это был её самый страшный кошмар, ставший реальностью. Её радость (концерт) и её желание (отказать) действительно раздражали. И мир тут же наказал её отвержением и чувством вины.

– И что вы сделали? – тихо спросил Антон.

– Я… отменила билет. И взяла проект, – её голос был пустым. – И теперь я ненавижу себя. Та женщина из зеркала… она смотрела на меня и плакала. А я не могу ей в глаза взглянуть. Я сдалась. Значит, он был прав. Я просто эгоистка, которая возомнила о себе.

В этот момент Антон совершил первое нарушение. Он не просто слушал. Он отреагировал. В его обычно ровном, монохромном голосе появились резкие, тёмно-синие ноты гнева. Не на неё. На её начальника. На ту систему, что сломала её попытку быть собой.

– Он не был прав, – отрезал Антон, и его слова прозвучали в пространстве как удар гонга, очищающего воздух. – Он манипулировал вами, используя ваши самые слабые места. Это не вы подвели команду. Это он, как руководитель, не смог распределить нагрузку. А ваше «нет» было не эгоизмом, а здоровой границей. Первой за долгое время.

Катя смотрела на него широко раскрытыми глазами. Она ожидала его нейтральности, профессионального анализа. Но не этой… ярости в её защиту.

– Но я же всё равно сдалась… – прошептала она.

– И это нормально, – сказал он, уже мягче. – Вы вышли на поле боя против многолетней привычки с тем оружием, которое только-только начали ковать. Вы отступили. Это не поражение. Это – сбор разведданных. Теперь вы знаете силу противника. И знаете, что чувствуете, когда предаёте себя. Эта ненависть – ваш компас. Она показывает, куда идти нельзя.

Он встал, нарушив и физическую дистанцию, подошёл к полке и взял небольшой деревянный ящик. Второе нарушение. Он никогда не использовал эти инструменты для клиентов. Только для себя.

– Мы отклоняемся от плана. Сегодня мы не будем копать в прошлое. Сегодня мы будем работать с этим, – он указал на зелёные осколки вокруг неё. – С этим свежим ядом.

Из ящика он достал маленькую поющую чашу и кусок чёрного обсидиана.

– Чаша – чтобы вывести яд наружу, дать ему звучание, а не копиться внутри. Обсидиан – чтобы его поглотить и нейтрализовать. Это будет… болезненно. Готовы?

Катя, ошеломлённая, кивнула.

Он попросил её взять обсидиан в левую руку («руку принятия») и поставил перед ней чашу.

– Теперь… произнесите его слова. Сначала шепотом. Потом громче. «Эгоистка». «Ты всех подводишь».

– Я не могу…

– Можете. Это уже не его слова. Это ваш яд. Чтобы извлечь занозу, её нужно ухватить.

Катя сжала холодный камень, зажмурилась и прошептала:

– Эгоистка…

ВИБРАЦИЯ АНТОНА: Зелёный осколок дрогнул.

– Громче.

– Эгоистка! – её голос сорвался.

– Ещё.

– ЭГОИСТКА! – она почти крикнула, и в её голосе прорвалась вся накопленная ярость и боль. И в этот момент Антон провёл пальцем по краю чаши.

Раздался низкий, вибрирующий, чистый звук. Он заполнил комнату, вступив в резонанс с её криком. Кате показалось, что звук прошёл сквозь неё, вытряхивая из клеток что-то тяжёлое и липкое. Она рыдала, а чаша пела, и холод обсидиана в её руке казался единственной опорой в мире.

Когда звук угас, в Мастерской воцарилась иная тишина. Не подавляющая, а пустая. Очищенная.

Катя, вытирая лицо, с удивлением поняла, что жгучего стыда больше нет. Осталась печаль, усталость, но не та, съедающая ненависть к себе.

– Что… что это было?

– Первая помощь, – сказал Антон, убирая инструменты. Его собственные руки чуть дрожали. Он только что впустил в свою святилище тишины чужую, raw боль и пропустил её через себя, чтобы трансформировать. Это стоило ему огромных сил. – Иногда осколок нужно не извлекать пинцетом, а выбить контрударом. Вы только что дали отпор. На энергетическом уровне.

Он снова сел напротив неё, и теперь в его глазах не было холодной отстранённости. Была… уязвимость.

– Я нарушил наши правила. Я вмешался в вашу текущую жизнь. Потому что иногда теория бессильна перед живым ударом. Простите.

– Не извиняйтесь, – тихо сказала Катя. Она смотрела на него, и впервые видела не Мастера, а человека. Уставшего, напряжённого, рисковавшего своим покоем ради неё. – Вы помогли. По-настоящему.

Когда она уходила, она обернулась в дверях:

– Антон… а что бы сделала та женщина из зеркала на моём месте? После того, как всё уже случилось?

Он задумался на секунду, и в его голосе прозвучала лёгкая, тёплая нота – цвет спелой сливы. Почти шутливая.

– Наверное… купила бы себе на ужин самый дорогой и бесполезный десерт. Потому что она имеет на это право. И потому что её радость – её личное дело.

Впервые за этот вечер Катя слабо улыбнулась.

А когда дверь закрылась, Антон опустился в кресло, обессиленный. Его Мастерская была наполнена остаточными вибрациями её бури и его собственного участия. Его тишина была разрушена. Но странным образом… ему не хотелось её восстанавливать. Ему хотелось слушать тихий, новый звук, который теперь звучал в его собственном пространстве. Звук связи. И это пугало его.

Истоки тишины

Следующий сеанс прошёл натянуто. Катя чувствовала себя обязанной, виноватой за тот эмоциональный шторм, который она принесла. Антон был профессионально корректен, но отстранён – он снова пытался выстроить стену, которую сам же и разрушил. Это было заметно по его монохромному, «приглушённому» звучанию.

В конце часа, когда Катя уже собиралась уходить, она вдруг остановилась у двери. Не оборачиваясь, спросила:

– Антон… Вам тоже приходится после таких… «первых помощей» очищаться? От этого… яда?

Вопрос был простым, практическим. Но для Антона он прозвучал как удар по самой незащищённой точке. Его дар, и без того перегруженный, среагировал мгновенно. Вопрос Кати сплелся с его собственным внутренним напряжением и выдернул на поверхность старый, гнилой якорь его собственной боли.

Он не ответил. Он просто замер, уперевшись ладонями в стол. Воздух в Мастерской изменился. Свет от лампы как бы затрепетал, хотя лампочка была светодиодной. Предметы на полках начали издавать еле слышный, высокий звон – они вибрировали в унисон с его внутренним состоянием.

ВИБРАЦИЯ КАТИ: Она почувствовала это физически – давление в ушах, мурашки по коже. Она обернулась и увидела, что он бледен, глаза закрыты, а по лицу стекает одна-единственная слеза. Вокруг него пространство искривилось, будто её спрашивали не через воздух, а через толщу воды.

– Антон?!

Он резко провёл рукой по лицу, смахивая предательскую влагу.

– Выйдите, – его голос был хриплым, сдавленным. – Пожалуйста. Сейчас.

Но Катя не вышла. Она сделала шаг вперёд, нарушая все границы уже во второй раз.

– Что с вами? Я… я сделала что-то не так?

– Нет! – это прозвучало почти как крик. Он открыл глаза, и в них был не профессиональный холод, а первобытный, животный страх. Тот самый страх, который он помогал извлекать у других. – Это не вы. Это… вопрос. Он попал в старую трещину. Уходите, пока я не… пока я не развалился.

Вместо того чтобы испугаться, Катя почувствовала что-то иное – тот же самый инстинкт, что заставил её сказать «нет» начальнику. Инстинкт защиты. Он помог ей в её шторме. Теперь её шторм, видимо, спровоцировал его.

– Нет, – тихо сказала она, подходя ближе. – Вы не выгоняли меня, когда я разваливалась. Я не уйду.

Он засмеялся – горьким, коротким звуком.

– Вы не понимаете. Мой «шум»… он не такой, как у вас. Он… заразный. Он может вас травмировать.

– Тогда травмируйте, – выпалила Катя, сама удивляясь своей наглости. – Я в долгу. И я… я хочу помочь. Как вы мне. Хотя бы просто быть здесь.

Их взгляды встретились. И в этот момент защита Антона дала окончательную трещину. Он больше не мог удерживать это в себе. Не перед ней. Не после того, как она показала ему самое своё уязвимое нутро.

– Хорошо, – прошептал он. – Хорошо. Садитесь. Но… не перебивайте. И если станет невмоготу – просто уйдите. Без объяснений.

Он откинулся в кресле, уставившись в потолок, и начал говорить. Его голос был ровным, монотонным.

– Мой дар… он не всегда был таким. В детстве это было просто – я слышал музыку в шуме ветра, видел цвета у голосов. Это было красиво. А потом… мне было шестнадцать. Моя сестра. Младшая. У неё была депрессия. Никто не понимал, насколько глубокая. Родители считали это подростковым бунтом. А я… я слышал её тишину. Она звучала как… чёрная, бездонная яма, которая засасывает все звуки вокруг. Я слышал, как она гаснет. Каждый день. И я ничего не мог сделать. Я пытался говорить, шутить, включать её любимую музыку. Но моя «гирлянда»… моя попытка радости… она только сильнее подчёркивала её мрак. Однажды она сказала мне: «Твоё счастье меня утомляет. Перестань».

Он замолчал, глотая ком в горле.

– Это был тот самый осколок, Катя. Только в тысячу раз острее. «Моя радость ранит тех, кого я люблю». Через неделю её не стало. Она ушла тихо, оставив меня в мире, где каждый звук моей собственной жизни стал предательством. Где смех стал визгом насилия. Где любое проявление счастья стало казаться кощунством над её памятью.

Катя сидела, не дыша. Её собственная боль («моя радость раздражает») казалась теперь детским лепетом перед этой бездной.

– Мой дар взбесился, – продолжал Антон. – Каждое чувство, моё и чужое, обрушивалось на меня с грохотом обвалов. Я сходил с ума. «Мастерская Тишины»… это не бизнес. Это мой костюм химической защиты. Я научился создавать тишину для других, потому что отчаянно хотел научиться создавать её для себя. Помогая вам «извлекать осколки»… я искал ключ к своему собственному. Ключ, чтобы простить себе то, что я остался жив. Что я могу ещё чувствовать радость. Солнечный луч на полу, вкус кофе… Это до сих пор больно. Потому что её нет, а у меня – есть.

Теперь Катя поняла. Поняла его холодность, его отстранённость, его ярость на её начальника. Он видел в ней себя. Того, кого наказали за попытку быть живым.

– И когда вы спросили про очистку… – Антон наконец посмотрел на неё. Его глаза были пустыми. – Я не очищаюсь. Я коплю. Весь этот чужой яд, всю эту боль… я пропускаю через себя, чтобы трансформировать. Но часть оседает. Глубоко. И когда вы спросили… это было как ткнуть палкой в открытую рану, полную гноя. Извините за грубую аналогию.

В комнате воцарилась тишина. Но теперь это была не тишина Мастерской, а тишина склепа, святилища, где хранилась давняя мука.

Катя встала. Не чтобы уйти. Она подошла к его полке с инструментами, нашла чистую поющую чашу и маленький кусочек чёрного обсидиана – точно такие же, какие он использовал для неё. Она принесла их и поставила на стол перед ним.

– Я не Мастер, – тихо сказала она. – И я не знаю, как это делается правильно. Но я умею слушать. И я умею быть рядом. Хотите… попробовать выбить этот осколок? Контрударом?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.